Соколов Павел Степанович
Сильвио Пеллико

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Биографический очерк.
    Текст издания: журнал "Пантеонъ Литературы".

   

Біографическій очеркъ
П. Стонскаго.

Изданіе редакціи журнала "Пантеонъ Литературы"
С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Паровая Типо-Литографія Муллеръ и Богельманъ. Невскій 148.
1892.

   
   Silvio Pellico. Cantiche e poesie varie. Firenze, 1860.
   " " Dei doveri degli nomini discorso. Milano, 1881.
   " " Epistolario, raccolto e publicato per cura di
   G. Stefani. Firenze, 1856.
   " " Lette famigliari inedite, pubblicate dal sac. prof. Cel. Durando. Milano, 1879.
   "" Le mie prigioni. Milano, 1883.
   " " Tragédie. Firenze, 1859.
   Bougeault. Histoire des littératures étrangères. Paris. 1876, t: III.
   Bourdon. Silvio Pellico, übersetz yon Keinen. Luxemburg, 1880.
   Briano. Della vita e delle opere di Silvio Pellico notizia storica. Torino.
   "Silvio Pellico, Torino, 1861. (Изъ "I contemporanei italiani").
   Didier. Charles Silvio Pellico. ("Revue de deux Mondes", 1842, t. 31).
   Etienne. L. Histoire de la littérature italienne depuis les origines juqu'â nos jours. Paris, 1875.
   Klein. Geschichte d. Dramas. B. VII (Italien. Drama. B. IV.. Leipzig, 1869.
   Latour. А. Oeuvres de Silvio Pellico, traduit par А, de Latour. Paris, 1883.
   Maz z ini. De l'Italie dan ses rapports avec liberté et la civilisation moâerne. Paris, 1874, I.
   Rоux. Histoire de la littérature italienne contemporaine. Paris, 1870 Ruth. Geschichte v. Italien vom Jahre 1815 bis 1850. Heidelberg, 1867, L
   Scherr. Allgemein Geschichte der Literatur. Stuttgart. 1869,1.
   
   
   Непопулярность въ Россіи итальянской литературы -- несомнѣнный фактъ: констатированіемъ его у насъ начинаются обыкновенно статьи и статейки, касающіяся того, или другаго періода изъ жизни этой литературы" У большей части даже нашей интеллигенціи объ этой литературѣ только смутныя представленія, да и тѣ связаны съ именами Данте, Боккачіо, Петрарка и под., относятся къ давно минувшимъ временамъ époque de la renais, sance, имѣющимъ для насъ уже болѣе историческое значеніе, новѣйшая же литература, болѣе близкая къ намъ не только по времени, но и по духу, оказывается буквально terra incognita. Въ то время, какъ мы завалены произведеніями, напр., французскихъ и нѣмецкихъ писателей, начиная съ первокласныхъ и, къ сожалѣнію, до площадныхъ включительно, произведенія итальянской литературы составляютъ въ своемъ родѣ библіографическую рѣдкость. Такимъ образомъ, съ литературой однихъ націй мы чрезчуръ много знакомы, если можно такъ выразиться, а съ литературой другихъ слишкомъ мало, чтобы не сказать -- совсѣмъ не знакомы. Отношеніе нашего общества къ итальянской литературѣ и степень знакомства съ нею до извѣстной мѣры можно поставить въ параллель съ отношеніемъ къ русской литературѣ Запада, по крайней мѣрѣ до недавняго времени. Нечего и говорить о несправедливости такого отношенія въ обоихъ случаяхъ. На Западѣ хоть какимъ нибудь оправданіемъ его можетъ служить малое знакомство съ Россіей вообще, намъ же, какъ видно изъ сейчасъ только сказаннаго, нельзя согласиться и на это. А между тѣмъ, не говоря уже о временахъ давно минувшихъ, итальянская литературная жизнь первой половины настоящаго столѣтія била полнымъ ключомъ въ тактъ съ пульсомъ національнаго чувства. Разбитая, полузадавленная желѣзной рукой иноземныхъ властителей, Италія, эта "страна мертвыхъ", не переставала жить внутреннею, подспудною жизнью, она не задохнулась подъ иноземнымъ ярмомъ, собралась, наконецъ, съ силами и разбила его. Невыносимо тяжелая жизнь подъ иноземными репрессіями, противъ которыхъ реагировало національное чувство, оказалось благотворною для литературы, которую будила во имя свободы: одна изъ самыхъ печальныхъ, въ политическомъ отношеніи, эпохъ итальянской жизни, оказывается блестящею въ области литературы, -- въ сферѣ послѣдней она производитъ на свѣтъ новое направленіе -- романтизмъ. Послѣдній, выступая во имя національной свободы на борьбу ^противъ духовнаго рабства въ политической, религіозной и литературной областяхъ, ставя своею задачей развитіе, перевоспитаній народа, чтобы объединить его и сдѣлать независимымъ, словомъ, поднимая знамя національной независимости, сталкивается съ господствовавшимъ до того времени классицизмомъ.
   Завязывается продолжительная борьба, и въ эпоху политической подавленности и безжизненности въ литературѣ наступаетъ самое оживленное движеніе. И въ настоящее время итальянская литература богата выдающимися произведеніями многихъ молодыхъ авторовъ, неизвѣстныхъ у насъ даже по именамъ. Ренато Фучини, Коломба, Верга, Луиджи Канна и многіе другіе положили начало разработкѣ богатой народной жизни, полной разнообразія уже вслѣдствіе самаго раздробленія страны на мелкія, совершенно самостоятельныя части. Поэтому, незнакомство съ новѣйшей итальянской литературой не оправдывается существомъ дѣла. Не касаясь причинъ этого прискорбнаго явленія, такъ какъ это не входитъ въ нашу задачу, мы ограничиваемся констатированіемъ его. Правда, въ послѣднее время все чаще и чаще начинаютъ встрѣчаться произведенія итальянской литературы (напр. Сальваторе Фарина "Любовь все видитъ", Джіованни Верда "Джузеппе Ева", Спб. 1881, его-же "Побѣжденные" {Переведенъ 1-й томъ изъ предполагаемой Верга цѣлой серіи романовъ подъ общимъ заглавіемъ "I vinti" ("Побѣжденные").} изданія "Библіотеки европейскихъ писателей и мыслителей" "Разговоры" Леопарди, изд. ред. "Пантеона Литературы" и пр.) и въ нашей періодической печати статьи посвященныя ей (напр. Чуйко, "Леопарди" ("Наблюдатель", 1885 г., NoNo 5--6), Н.Колосова, "Александръ Манцони" ("Русская Мысль" 1884 г., NoNo 8--9). Какъ ни мало сдѣлано, хотѣлось-бы видѣть въ этомъ знаменіе лучшаго недалекаго будущаго, видѣть выраженіе поворота въ нашемъ интеллектуальномъ сознаніи въ сторону иного отношенія къ итальянской литературѣ, а не чисто случайное явленіе. Будемъ желать этого и надѣяться въ интересахъ умственнаго развитія русскаго общества, такъ увлекающагося произведеніями натуралистовъ французской школы. А пока... пока оставимъ въ сторонѣ этотъ вопросъ, его рѣшитъ будущее, намъ гадать здѣсь нечего, перейдемъ къ Сильвіо Пеллико, набросать обликъ котораго составляетъ задачу нашего очерка..
   Сильвіо Пеллико неизвѣстенъ русской публикѣ. Въ 40-хъ годахъ, когда его имя было на устахъ всего цивилизованнаго міра, два его сочиненія: "Le mie prigioni" {Пеллико, "Мои темницы". Перев., пополненный краткой біографіей автора. I--II. Спб. 1836 г.}, надѣлавшее въ свое время такого шуму, и "Dei doveri degli noinini discorso" {Пеллико, "Объ обязанностяхъ человѣка" Одесса, 1836 г., пер. Хрусталева. Его-же: "Объ обязанностяхъ человѣка", наставленіе юношѣ. Спб. 1836.}, были переведены и на русскій языкъ. Другихъ его сочиненій, сколько намъ извѣстно, на русскомъ языкѣ не существуетъ. И такъ, переведена была лишь незначительная часть оставшихся послѣ него сочиненій. Въ 1886 г., въ приложеніи къ "Историческому Вѣстнику", съ апрѣля печатался чей-то переводъ, съ рисунками, опять-таки однихъ только "Prigioni". На этотъ разъ переводчикъ даже не "пополнилъ" своего перевода, какъ его упомянутый предшественникъ (пер. Спб., 1836), никакой біографіей. Представьте, читаетъ этотъ новый переводъ человѣкъ, даже и довольно образованный, и не понимаетъ, о какомъ заключеніи въ тюрьму говоритъ авторъ, за что? тѣмъ болѣе, что самъ авторъ этого не касается: въ самомъ началѣ своихъ "Prigioni", упомянувши о многочисленныхъ допросахъ, которымъ онъ подвергался послѣ своего ареста, онъ говоритъ: "Но объ этомъ я не скажу ни слова. Подобно влюбленному, отвергнутому своей возлюбленной и рѣшившемуся съ достоинствомъ перенести неудачу, я оставляю политику въ сторонѣ и буду говорить о другомъ" (с. I, ср. с. XXII). Мы не говоримъ уже о неизбѣжно возникающихъ въ головѣ всякаго вопросахъ, что это за Сильвіо Пеллико, что онъ сдѣлалъ и т. п. Если въ 40-хъ годахъ о немъ говорили всѣ и во всей Европѣ, то теперь этого сказать нельзя. Выходитъ, кой-что перевели и сдали въ архивъ...
   

I.
До тюремъ.

Quan іо alla gloria umana, discerne, che poco significa.
Sia, о non sia célébré il mio nome, che importa? Tutte le lodi,
che mi si danno, non impediscono che infiniti
nomini oscuri non possano esse migliori di me.
Silvio Pellico, Lettera al G. Briane.

   Автобіографія Сильвіо Пеллико, написанная имъ послѣ освобожденія изъ Шпильберга, не напечатана,-- поэтому о первыхъ годахъ его жизни у насъ очень скудныя свѣдѣнія.
   Сильвіо Пеллико родился, 24 іюня 1788 г., въ городкѣ Салуццо, въ Пьемонтѣ, гдѣ его отецъ Онорато Пеллико занималъ должность въ почтамтѣ {Очень многіе біографы, напр. Герлихъ въ предисловіи къ нѣмецкому переводу "Le mie prigioni", называютъ Пеллико графомъ. Пеллико не былъ графомъ. Въ 1853 г. Фр. Крюгеръ, получивъ отъ редакціи "Conversat-Lexicon" Брокгауза приглашеніе написать статью о Сильвіо Пеллико для этого "Лексикона", отправился къ Сильвіо Пеллико и личное свиданіе съ нимъ описалъ въ своей книгѣ "Esquisses italiennes" подъ заглавіемъ: "Une visite chez Silvio Pellico" Послѣ С. П. прислалъ Крюгеру нѣкоторыя поправки къ біографическимъ даннымъ, въ ряду ихъ первое мѣсто занимаетъ,-- что С. П.-- не графъ (Epistplario' Append, letter., р. р. 465--466).}. О своихъ родителяхъ онъ съ любовью вспоминаетъ во многихъ своихъ произведеніяхъ. Онорато Пеллико не отличался особенною достаточностью, какъ можно видѣть изъ слѣдующихъ словъ самого Сильвіо въ "Prigioni": "я родился отъ самыхъ нѣжныхъ родителей въ той средѣ, которую нельзя назвать ни богатой, ни бѣдной: стоя на одинаковомъ разстояніи отъ той и другой, я хорошо познакомился съ ними обѣими" (С. L.). Въ 1832 г., посвящая своимъ родителямъ 3 новыхъ своихъ трагедіи: "Gismonda da Mendrisio", "Leoniero da Dertona" и "Erodiade", онъ заявляетъ, что считаетъ для себя величайшимъ счастьемъ, что онъ ихъ сынъ. Въ его памяти неизгладимы тѣ дни, въ которые отецъ началъ заниматься обученіемъ дѣтей, показывать имъ искусство стихосложенія, съ первыхъ минутъ сознательной жизни полагая въ нихъ сѣмена нравственности, внѣдряя въ нихъ мысль, что образованіе одного ума безполезно, что только сочетаніе умственнаго развитія съ сердечнымъ, съ любовью къ прекрасному, стоящему въ гармоніи съ добродѣтелью, имѣетъ огромное значеніе ("Tragédie", р. 208).
   Его отецъ, человѣкъ монархическихъ убѣжденій, сторонникъ Савойскаго дома, обладалъ теплымъ сердцемъ и былъ самъ поэтомъ: въ Туринѣ онъ опубликовалъ нѣсколько своихъ лучшихъ произведеній. Видя въ 10-лѣтнемъ сынѣ проблески поэтическаго дарованія, онъ съ удовольствіемъ говаривалъ: "У Сильвіо болѣзнь отца, онъ пойдетъ!" Его мать, Марія, урожденная Турнье, изъ Шамбери, была недюжинной женщиной. Не получивъ систематическаго образованія она, по характеристикѣ сына, отличалась острымъ, проницательнымъ умомъ и замѣчательною памятью. Ея образованіе ограничилось немногими книгами, въ томъ числѣ евангеліемъ, которое она умѣла привести въ согласіе съ разумомъ. Не обладая цвѣтистымъ краснорѣчіемъ, она говорила энергично, основательно и симпатично. По своему характеру, сложившемуся подъ вліяніемъ тяжелыхъ испытаній въ жизни, она отличалась набожностью, но была чужда лицемѣрія и ханжества {Capitolo aggiunto alle "Mie prigioni", V.}. Она сама вскормила своихъ дѣтей и вмѣстѣ съ молокомъ влила въ нихъ всѣ лучшія стороны своей души. Ея безграничной любви онъ обязанъ сохраненіемъ своей жизни. Никогда онъ не отличался здоровьемъ со дней дѣтства до могилы. О своемъ дѣтствѣ онъ такъ говоритъ самъ въ "Le Chiese":
   
   Lunghe 1'infanzia mia tenner vicende
   D'infermità e mestizia. А me d'intorno
   Giubilavano vispi e saltanti
   E di bellezza angelica festosi,
   I pargoletti di qu'giorni, ed io,
   Nato robusto al par di lor, caduto
   In rio languor videami, ed in secreti
   Indicibile spasmi; e spesse volte
   Morte ponea sovra il mio crin l'artiglio,
   Ma per gioco ponealo, e mi sdegnava.
   Cost che pur ne'di quando menegro
   Io strascinava il corpicciuolo, e lieta
   La voce uscià dalle mie smorte labbra,
   Tra ifloridi compagni, ascosamente
   Spesso mie brevi gioie interrompea
   La pietà dimia frai, misera l`orza;
   Ed impeti frequenti allor d'angoscia
   Il petto mi premean, sicch'io fuggiva
   А nasconder mie lagrime solinghe;
   E quei che mi scopriano indi piagenle
   Per ignoia cagion. mi dicean pazzo.
   
   ("Въ дѣтствѣ долго удручали меня слабость и скорбь. Вокругъ меня рѣзвились мои живые и веселые сверстники, ангельской красоты, а я, рожденный такимъ-же крѣпкимъ, какъ они, томился въ какомъ-то разслабленіи и въ невыразимыхъ спазмахъ. Часто смерть клала свою руку на мою голову, но въ шутку, -- она меня презирала. Когда, чувствуя себя менѣе больнымъ, я устало тащилъ свое тѣло среди моихъ цвѣтущихъ товарищей, и веселый крикъ слеталъ съ моихъ блѣдныхъ губъ, часто моя короткая радость прерывалась сожалѣніемъ о моемъ слабосиліи, и тогда мое сердце давила скорбь, такъ что я убѣгалъ, чтобы скрыть слезы, а видѣвшіе меня плачущимъ безъ видимой причины, называли меня дурачкомъ").
   Немного лучше стало его здоровье и съ годами,-- прочитывая его письма одно за другимъ, мы постоянно встрѣчаемся съ замѣтками объ нездоровьѣ (напр., см., письмо къ Фосколо отъ 25/I 1816 г. {Epistolario, р. 4.}, къ нему-же отъ 6/IV 1816 г. {Ibid., р. 7.}, 10/IV {Ibid., р. 9.}, 20/VI {Ibid., р. 9.} того-же года; въ 1820 г. кровотеченіе, по словамъ доктора, могло быть смертельнымъ (письмо къ Терезѣ Маркіонни отъ 7/VI 1820 {Ibid., р. 20.}, недаромъ онъ восклицаетъ при этомъ: "Что за печальная жизнь моя!") письма -- къ Больино отъ 8/VIII 1831 {Ibid., р. 65.}, къ маркизу де-Вассье отъ 28/X 1831 г. {Ibid. р. 78.}, Ла-Туру отъ 30/III 1837 {Ibid., р. 144.} и 7/XI 1837 {Ibid., р. 159.}, графу Порро отъ 20/XI 1838 {Ibid., р. 185.} и 7/X 1839 {Ibid., р. 195.}, Викостъ 8/VI,1840 г. {Ibid., р. 202.}, Карлоттѣ Маркіонни {Ibid., р. 267.}, Виктору де-ла Каноргъ отъ 24/VII 1853 {Ibid., р. 398.} и др.). Не даромъ у него еще въ дѣтствѣ при одной болѣзни вырвалось восклицаніе, часто повторявшееся имъ впослѣдствіи: "Лучшимъ днемъ моей жизни будетъ день моей смерти!" Это болѣзненное сложеніе неизбѣжно должно было отразиться на общемъ настроеніи его духа, отсюда мы видимъ въ Сильвіо преждевременную серьезность, сосредоточенность, съ окраской меланхоліи, никогда не покидавшей нашего поэта и во всю послѣдующую пору жизни. Страданія его въ дѣтствѣ иногда были такъ велики, что однажды вечеромъ знакомый мальчикъ лѣтъ 7--8, наклонившись надъ своимъ больнымъ товарищемъ, сказалъ ему таинственно: "А знаешь, Сильвіо, вѣдь Бога нѣтъ; еслибы Онъ существовалъ, не допустилъ-бы тебя такъ страдать!" Не разъ въ Шпильбергѣ отчаяніе шептало ему на ухо тѣ-же самыя слова и сказавшій ихъ нѣкогда ребенокъ, принималъ въ его воображеніи тысячи фантастическихъ формъ. Но мысль о Богѣ всякій разъ являлась въ его сознаніи при воспоминаніи о матери; она спасла его отъ увлеченія этими словами,. съ первыхъ дней жизни развивъ въ немъ религіозное чувство. Еще дитятею, онъ искалъ утѣшенія въ храмѣ, и чувствовалъ себя въ немъ особенно пріятно. Впослѣдствіи онъ посвятилъ нѣсколько теплыхъ строфъ Салуццкому храму (Le chiese).
   Дѣтство и отрочество Сильвіо Пеллико провелъ не въ одномъ Салуццо; Онорато приходилось мѣнять мѣстожительство. Изъ Салуццо онъ переѣхалъ въ Пинероло. Что заставило его покинуть Салуццо, мы не знаемъ. Ни въ произведеніяхъ, ни въ письмахъ Сильвіи Пеллико нѣтъ ни одного намека на причину этого переѣзда. Біографы обходятъ этотъ вопросъ молчаніемъ. Бріано, стоявшій въ близкихъ отношеніяхъ къ Сильвіо, говоритъ очень темно, -- что "ударъ судьбы, который еще болѣе укрѣпилъ благородный характеръ матери Пеллико, заставилъ эту достопочтенную семью оставить Салуццо и переселиться въ Пинероло" {Briano, Silvio Pellico, р. 10.}. Впрочемъ, для насъ не важны мотивы, вызвавшіе перемѣну мѣста жительства, намъ достаточно отмѣтить ее. Пинероло -- первое мѣсто заключенія трагической "желѣзной маски". Въ длинныя, безсонныя ночи въ Шпильбергѣ, когда въ памяти Пеллико вставала счастливая пора беззаботнаго дѣтства, холмы Пинероло съ таинственнымъ узникомъ не разъ рисовались предъ его утомленными глазами. Кто могъ предсказать ему, когда онъ съ напряженнымъ вниманіемъ, затаивъ дыханіе, слушалъ на колѣняхъ у матери эту легенду, что и онъ нѣкогда, подобно этому незнакомцу, надолго будетъ погребенъ въ крѣпости, вдали отъ своихъ, вдали отъ родины, подъ холоднымъ, пасмурнымъ небомъ Моравіи?" -- здѣсь Онорато устроилъ было шелкопрядильню, но неудачно. Въ Пинероло Сильвіо жилъ недолго, но несомнѣнно, что эта мѣстность болѣе всѣхъ другихъ, въ которыхъ онъ бывалъ въ жизни, оставила образовъ въ его душѣ, болѣе всѣхъ другихъ вызвали къ творчеству его фантазію. Здѣсь, на берегахъ бурливой Кіузоне, онъ задумалъ "Tancreda" и набросалъ общіе штрихи своего величественнаго Эвдо. Здѣсь сказались первые проблески его поэтическаго таланта. Патеру Манавеллѣ, его первому послѣ отца учителю, часто приходилось дѣлать своему питомцу выговоры за то, что онъ, вмѣсто того, чтобы сидѣть за латинской грамматикой, бѣжалъ къ Кіузоне и далеко ходилъ по берегу, любуясь ея волнами: сказывалась поэтическая натура,-- дѣтская фантазія влекла его отъ будничной обстановки жизни съ латинской грамматикой и патеромъ Манавеллой во главѣ, на просторъ, въ неизвѣстныя ему мѣста,-- онъ рвался на свободу, бѣжалъ къ рѣкѣ, гдѣ, чудилось ему, была своя жизнь, гдѣ шумящія, плещущіяся о берегъ волны, казалось ему, вели межд собою оживленную бесѣду на непонятномъ для него языкѣ. Отецъ самъ поэтъ, дѣлалъ ему въ присутствіи учителя мягкіе выговоры, но въ душѣ радовался. Поэтическая натура Сильвіо сказалась въ его любви къ театру. Вмѣстѣ съ старшимъ братомъ Луиджи, сдѣлавшимся впослѣдствіи выдающимся комическимъ поэтомъ, онъ устроилъ нѣчто въ родѣ театра, на сценѣ котораго они и розыгрывали пьесы, сочиненныя отцомъ.
   Между тѣмъ Пинероло пришлось перемѣнить на Туринъ, въ виду разразившейся революціи. Въ Туринѣ увлеченіе Сильвіо театромъ продолжалось. Въ это время воображеніемъ общества безраздѣльно завладѣлъ Оссіанъ; Чезаротти своимъ блестящимъ переводомъ проложилъ варварамъ дорогу въ Италію: это было въ своемъ родѣ новымъ нашествіемъ сѣвера на югъ. Сильвіо (ему было въ это время 10 лѣтъ), прочитавъ Оссіана въ переводѣ Чезаротти, увлекся имъ и самъ написалъ трагедію, сюжетъ и персонажъ которой взяты имъ изъ міра Оссіана. Театральныя представленія продолжались. Маленькая Пинерольская труппа въ Туринѣ увеличилась, въ нее, между прочимъ, поступило нѣсколько дѣвочекъ, изъ нихъ особенно была мила Карлотина. Сильвіо почувствовалъ къ ней любовь. И эта первая любовь была несчастной: Карлотина неожиданно сошла въ могилу 14 лѣтъ. Такъ рано онъ испыталъ, что значитъ потерять любимое существо. Бріано передаетъ, что Сильвіо ни разу не говорилъ съ нимъ объ этомъ весьма важномъ событіи въ его жизни. Только разъ, когда Бріано позднею ночью послѣ пріятельскаго ужина провожалъ его домой, противъ однихъ воротъ въ улицѣ della' Providenza онъ на минуту остановился и воскликнулъ: "Какія воспоминанія поднимаются у меня при этомъ видѣ, это цѣлая исторія -- пріятная и вмѣстѣ раздирающая сердце!" Бріано счелъ неудобнымъ предложить ему вопросъ объ этой любви, чтобы не коснуться больного мѣста, а самъ Сильвіо впалъ въ глубокое раздумье и молчаніе {Briano, Silvio Pellico, р. р. 11--12.}. Въ "Le passioni" онъ приподнимаетъ завѣсу съ этой тайной части своей жизни:
   
             Alla memoria
   Del me passaito aggiungesi indivisa
   Di palpiti d'amor soave istoria,
   Quando un'egregia m'infiamma in guisa
   Ch'io per lei sola ambia pietate e gloria,
   Ch'io sempre in lei tenea l'anima fisa,
   Clio d'un sorriso per farmi degno
   Sempre agognava ingentilir l'ingegno.
   E se pio talor fui, pregio egli è stato
   Di quella generosa animatrice.
   Era ad essa straniero il forsennato
   Foco d'amor che mi rendea infelice,
   Ma compatia mie pene, ma elevato
   Volea il mio spirto, e lo volea felice;
   Ed-allora che più insano io le parea,
   S'affanava, guarrivami e piangea.
   
   ("Съ воспоминаніемъ о прошедшемъ у меня неразрывно связана пріятная исторія любви. Я такъ пылалъ страстью, что для нея одной стремился къ славѣ и былъ сострадательнымъ, что постоянно * носилъ e е въ душѣ, что постоянно старался облагородить умъ, чтобы заслужить ея улыбку. И если я былъ такимъ мягкимъ, то благодаря этой благородной вдохновительницѣ. Къ ней горѣлъ безумною любовью одинъ иностранецъ, это сдѣлало меня несчастнымъ, но она сочувствовала моему горю, она хотѣла возвысить мой духъ и видѣть меня счастливымъ, и когда я казался ей болѣе безумнымъ, она тревожилась за меня, упрекала меня и плакала").
   Сильвіо не переставалъ любить ее уже и умершую, какъ ни должны были новыя чувства охладить первый жаръ. Ея меланхоличная, милая фигурка часто навѣщала его и въ Шпильбергѣ, и подолгу бесѣдовала съ нимъ. Былъ день въ году, который онъ среди непрерывныхъ тюремныхъ страданій считалъ днемъ еще болѣе несчастнымъ -- это день смерти его милой Карлотины: въ этотъ день онъ проливалъ горькія слезы.
   На-ряду съ этими тяжелыми уроками личной жизни шли своимъ чередомъ уроки политической жизни. Въ Туринѣ установилось демократическое правленіе. Онорато часто ходилъ на общія народныя собранія и всегда съ обоими своими сыновьями: здѣсь они могли видѣть народныя страсти во всей ихъ наготѣ. Онъ требовалъ, чтобы они записывали все, что видѣли и слышали, и потомъ ему разсказывали. Несмотря на молодые годы, Сильвіо получалъ сильныя впечатлѣнія: на этихъ собраніяхъ онъ изучилъ прошлое Италіи. Ему было 15, лѣтъ и жажда любви, науки и славы томила его, какъ онъ самъ говоритъ въ "Le passioni".
   
   Sete d'amor, sete di studî, e sete
   D'innahar sopro il volg-o il nome mio,
   Gran tempo mi rapian son no e quiete...
   
   (Жажда любви и занятій, и страстное желаніе подняться надъ общимъ уровнемъ долго не давали мнѣ сна. и покоя...) Въ такомъ настроеніи онъ покинулъ родной очагъ и отправился въ Ліонъ къ Рюбо, кузену своей матери {А не замужней сестрѣ, какъ передаютъ нѣкоторые біографы; никакой замужней сестры въ Ліонѣ у него не было. (Epistolar., Append, letter., р. 466).}, человѣку богатому и, какъ онъ самъ говоритъ, достойнѣйшему своего богатства. ("Le m. prig." с. L). Онъ ѣхалъ, какъ передаетъ Герлихъ съ его собственныхъ словъ {Klein, Geschichte Dramas, B. VII, p. 441.}, съ колеблющимся намѣреніемъ залиться торговлей, но не имѣлъ къ лей ни малѣйшей склонности и занимался исключительно и насколько могъ расширеніемъ своихъ познаній. 4 года въ Ліонѣ были, можно сказать, лучшею порою въ его жизни. Со всѣмъ пыломъ молодой, жаждущей знанія души онъ берется за изученіе французской литературы, она его увлекаетъ, онъ готовъ, кажется, уже забыть Италію для Франціи, Альфіери для Расина. Новое общество, новыя книги едва не поколебали въ сердцѣ Сильвіо той чистой вѣры, какую насадила въ немъ мать съ дѣтства. Между прочимъ онъ встрѣтился съ однимъ монахомъ, сложившимъ съ себя санъ и вращавшимся съ того времени въ свѣтскомъ обществѣ. Это былъ человѣкъ съ тонкими, изысканными манерами, острымъ умомъ, краснорѣчивый, многознавшій, ѣдко острившій и говорившій всегда съ апломбомъ. Но Сильвіо скоро понялъ его и сталъ относиться къ нему холодно ("Le Chiese"). Впрочемъ, жизнь здѣсь не прошла безслѣдно для его убѣжденій,-- если онъ и не доходилъ до отрицанія, презрѣнія къ алтарямъ отцовъ, однако подчасъ на него находило раздумье, относиться-ли къ нимъ по прежнему, какъ во дни невиннаго дѣтства, или же отвернуться отъ нихъ и признать одинъ законъ, одно божество -- свою волю? Увѣренность въ своихъ силахъ склоняла его къ послѣднему, но невѣдомая сила влекла его къ алтарямъ, и онъ часто, отбросивъ въ сторону гордыя книги, бѣжалъ изъ общества безбожниковъ въ базилику, гдѣ покоятся кости первыхъ апостоловъ Галліи. Здѣсь онъ оплакивалъ:
   
   Le natié abbandonate Itale sponde,
   E il focolar lontano, ove la maere
   Ed il padre e i fratelli erano assisi,
   E piaasi in un mie tenebre, miei dubbi,
   Mie passioni ed il perduto Iddio!
   
   (родные берега покинутой Италіи и далекій очагъ, у котораго мать, отецъ и братья, проливалъ слезы о своемъ невѣдѣніи, своихъ сомнѣніяхъ, страданіяхъ и потерянномъ Богѣ. "£е Chiese").
   Въ общемъ, жизнь въ Ліонѣ имѣла огромное значеніе въ развитіи Пеллико; у него остались отъ нея такія пріятныя и живыя впечатлѣнія, что онъ чрезъ 30 лѣтъ писалъ:
   
   Dov'e mia g-ioventu? Dove i b е at!
   А а ni d'amor, del Rodano appo l'onde? ("Le passioni").
   
   ("Гдѣ моя юность? Гдѣ счастливые годы любви у водъ Роны?").
   Въ этихъ стихахъ есть намекъ на любовь, другой намекъ можно находить въ "Le rimembranze," которыя онъ влагаетъ въ уста измышленнаго имъ Салуццскаго трубадура:
   
   Niun saprà mai la istoria
   De'miei segreti affanni...
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Non voi stesse, о rodanie
   Care, ma fаtа lionde,
   Ove l'Àrar con tacite
   Bacio vi si confonde,
   Côme al mio confondeasi un aliro cor (Epist., append, let, p. 462).
   
   ("Никто не узнаетъ исторіи моей тайной скорби... ни вы сами, дорогія, но роковыя воды Роны, гдѣ она сливается въ нѣмомъ поцѣлуѣ съ Араромъ, какъ съ моимъ сердцемъ слилось другое")
   Это была вторая и снова несчастная любовь Сильвіо къ женщинѣ, которой онъ посвятилъ позже нѣсколько стиховъ. Но эта любовь имѣла могучее дѣйствіе на Пеллико, она возбуждала его умъ, и такъ нетерпѣливо ждавшій уже случая въ первый разъ выступить въ свѣтъ. Но полнаго раскрытія его духовныхъ силъ она не дала, нуженъ былъ другой магическій крестъ, который возжегъ тлѣвшую искру въ душѣ поэта.
   Эту искру въ душѣ Сильвіо воспламенилъ Фосколо, страстный, пламенный пѣвецъ свободы. Увлеченный въ вихрѣ свѣтской жизни, Пеллико получилъ "I sepolcri" Фосколо. Грозныя истины и безнадежная, безысходная скорбь, вылившіяся въ мрачныхъ, жалобныхъ звукахъ этого творенія возымѣла на Сильвіо магическое дѣйствіе. Они разбудили въ немъ любовь къ надолго покинутой милой Италіи, страдающей подъ французскимъ владычествомъ, возбудили тоску по родинѣ, овладѣвшую всѣмъ существомъ поэта. Онъ читалъ и перечитывалъ эту поэму, думалъ надъ нею и передумывалъ. Все стало ему не мило, подъ вліяніемъ охватившей его тоски; Италія овладѣваетъ всею его душей, теперь впервые какъ бы открываются его глаза и французскій языкъ ему кажется грубымъ, и французское небо не такимъ голубымъ и чисто прозрачнымъ, какъ Итальянское. Всѣ удивляются такой неожиданной перемѣнѣ въ поэтѣ, спрашиваютъ о причинѣ ея, и онъ указываетъ: беретъ магическую книгу поэта, живущаго по ту сторону Альпъ, и импровизируетъ переводъ нѣкоторыхъ отрывков