Смирнова-Россет Александра Осиповна
Из записных книжек 1825-1845 г

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Литературные вечера у Карамзиных.- Полетика и Пушкин об английском общественном строе.- Пушкин и Жуковский о состоянии русской литературы и о том, что называется литературой.- Пушкин о народности в литературе и о литературе Греции.- Пушкин об английской, французской, немецкой и итальянской литературе.- Жуковский о Лессинге. Гете, Шиллере и немецких романтиках, Пушкин о Дон-Кихоте, о романах Вальтер-Скота и Дюма.- Пушкин о религиозности народа, о значении религиозного чувства, об атеизме, о Локке, о Юме, о Библии.

   

ЗАПИСКИ А. С. СМИРНОВОЙ.

(Неизданные историческіе документы).

Изъ записныхъ книжекъ 1825--1845 г.

Литературные вечера у Карамзиныхъ.-- Полетика и Пушкинъ объ англійскомъ общественномъ строѣ.-- Пушкинъ и Жуковскій о состояніи русской литературы и о томъ, что называется литературой.-- Пушкинъ о народности въ литературѣ и о литературѣ Греціи.-- Пушкинъ объ англійской, французской, нѣмецкой и итальянской литературѣ.-- Жуковскій о Лессингѣ. Гете, Шиллерѣ и нѣмецкихъ романтикахъ, Пушкинъ о Донъ-Кихотѣ, о романахъ Вальтеръ-Скота и Дюма.-- Пушкинъ о религіозности народа, о значеніи религіознаго чувства, объ атеизмѣ, о Локкѣ, о Юмѣ, о Библіи.

   Вчера вечеромъ Императрица чувствовала себя очень усталой,-- и было отъ чего: мы провели четыре часа въ Смольномъ, а ѣхать туда -- цѣлое путешествіе {Смольный монастырь находится очень далеко отъ Зимняго дворца. Таврическій дворецъ въ томъ же кварталѣ, гдѣ и Смольный институтъ; съ тѣхъ поръ это мѣсто застроилось и заселилось; тогда же оно было мало обитаемо. Прим. О. С.}. Такъ какъ Кавосъ рекомендовалъ новаго учителя пѣнія, то надо было послушать пѣніе, чтобы судить объ успѣхахъ. У смолянокъ есть прекрасные голоса, особенно два контральто; онѣ спѣли два дуэта Галуппи. На мѣщанской половинѣ есть прекрасное сопрано, которое исполнило кантану Перголезе. Императрица обошла весь домъ, прошла даже на вдовью половину, гдѣ пили чаи, когда мы явились. Старухи были въ восторгѣ отъ посѣщенія; уходя, Е. В. сказала, что пришлетъ имъ цибикъ хорошаго, душистаго чая. Мы посѣтили оба лазарета, привезли лакомства больнымъ: винограду, апельсиновъ, варенья, вина, которое поручили одной изъ вдовъ, бульдегомму, дѣвичьей кожи, пастилы и придворныхъ бисквитовъ. Каждый разъ какъ мы ѣдемъ въ институты, мы веземъ цѣлый возъ лакомствъ.
   Третьяго дня мы были въ Екатерининскомъ институтѣ, а послѣзавтра поѣдемъ въ Патріотическій. Такъ какъ мы любимъ ѣздить въ нашъ институтъ, то Императрица беретъ насъ съ собою даже когда мы и не дежурныя; прежде и Любинька ѣздила въ Смольный. Послѣ замужества она свезла туда своего мужа, чтобы представить его Начальницѣ. Суворову показали классы, гдѣ Любинька часто сидѣла безъ фартука, такъ какъ она была очень лѣнивая. Суворовъ замѣтилъ, что когда онъ проходилъ, институтки шептались между собой; онъ попросилъ Любиньку узнать, о чемъ онѣ говорили. Одна изъ нихъ призналась: "Какое счастье, что онъ не похожъ на своего дѣда: онъ былъ такъ некрасивъ; мой дѣдушка служилъ подъ его начальствомъ и у него былъ его портретъ -- настоящее пугало". Суворова очень разсмѣшило, что его знаменитый дѣдъ былъ пугаломъ. Любинька была очень элегантна; она надѣла шаль и самую красивую шляпу съ розовыми перьями {Въ то время для свадебныхъ визитовъ молодая" надѣвала шаль; дѣвушки не носили ни шляпъ съ перьями, ни шалей, ни брилліантовъ. Это было еще время святой кисеи.}; институтки кричали ей: "очаровательная, божественная!" Суворовъ, конечно, сейчасъ же сталъ шутить; онъ поклонился воспитанницамъ и сказалъ: "Дѣйствительно моя жена очаровательна". Институтки покраснѣли, а Суворовъ веселился отъ души.
   Такъ какъ Е. В. отпустила насъ раньше десяти часовъ, то мы съ Жуковскимъ отправились къ Карамзинымъ. Уже изъ столовой мы услыхали шумный говоръ въ гостиной, а когда мы входили, Екатерина Андреевна {М-me Карамзина всегда говорила по-французски и въ ея салонѣ общій разговоръ велся на французскомъ языкѣ, хотя мужчины между собою и говорили по-русски, особенно со времени Николая Павловича.} говорила:
   -- Ради Бога, потише! Мы, бѣдныя невѣжды, тоже хотимъ послушать, а вы кричите всѣ разомъ, нельзя разобрать ни слова!
   -- Они всѣ охрипли,-- обратилась ко мнѣ Catherine.
   Ея мужъ, всегда тихій, сказалъ:
   -- Только не я, я рта не раскрылъ.
   -- Потому что я говорила за двоихъ,-- отвѣтила она.
   -- Не смѣю спорить,-- сказалъ онъ.
   Жуковскій спросилъ о предметѣ ихъ спора и Мещерскій сказалъ:
   -- Хомяковъ пріѣхалъ изъ Москвы нарочно для того, чтобы проповѣдывать противъ реформъ Петра Великаго.
   Раздался общій взрывъ смѣха.
   Я для скорости записываю имя каждаго собесѣдника:
   Полетика {Бывшій дипломатъ; онъ былъ въ Лондонѣ во время смерти Павла I. Онъ постоянно посѣщалъ салонъ Карамзиныхъ и былъ очень уважаемъ за умъ и прямоту; онъ былъ очень ученый. Прим. О. С.}. Катерина Андреевна права, что призываетъ насъ къ порядку. Мы кричали точно глухіе. Надо брать въ примѣръ Джонъ-буля: въ парламентѣ всѣ говорятъ по очереди и понимаютъ другъ друга.
   Хомяковъ не любитъ Англію; онъ сказалъ ему: "II въ парламентѣ также горячатся... "
   Полетика. Иногда. Но они спорятъ и. главнымъ образомъ обсуждаютъ. Только выборы, происходящіе на площадяхъ, шумны. Въ кандидатовъ бросаютъ мертвыхъ кошекъ, печеныя яблоки, гнилыя яйца; благородные избиратели выражаютъ свои чувства галдѣніемъ. Вечеромъ послѣ выборовъ -- всѣ хрипятъ и всѣ пьяны; съ утра уже всѣ подъ хмѣлькомъ.
   Пушкинъ. Не смотря на эти незначительныя явленія -- въ самой системѣ есть практическія преимущества. Англичане очень независимы и сдѣлаются еще независимѣе, не прибѣгая къ разрушенію всего строя. Впрочемъ эта система зародилась на ихъ островѣ и создана для ихъ характеровъ и ихъ нравовъ.
   Хомяковъ. А пьянство и кулаки тоже входятъ въ систему и тоже полезны?
   Полетика. Нѣтъ. Но они существуютъ не у нихъ однихъ. У насъ тоже есть и кулачные бои и кабаки. Всякій народъ проявляетъ себя по своему. Если-же и благородные избиратели допускаютъ подкупъ, то это отъ того, что большинство никогда не состоитъ изъ святыхъ. Но у этого народа много здраваго смысла и уваженія къ закону. Они не бѣгали, какъ французы, за призракомъ равенства, а французы, не смотря на революцію, гораздо менѣе свободны и независимы, чѣмъ они. Народъ въ массѣ вездѣ невѣжественъ и легко возбуждается. Но у англичанъ есть извѣстное политическое воспитаніе въ силу того, что они издавна принимаютъ участіе въ дѣлахъ. Они родятся съ наклонностью къ общественной жизни; у нихъ гражданское чувство развито гораздо больше, чѣмъ гдѣ-бы то ни было.
   Вяземскій. Матусевичъ {Секретарь посольства въ Лондонѣ при кн. Ливенѣ. Позже онъ былъ министромъ въ Швеціи. Онъ былъ очень уменъ.} разсказывалъ мнѣ какъ-то, что Питта обвиняли въ пьянствѣ.
   Полетика. Это клевета. Онъ родился такимъ слабымъ, что его только и поддерживали портвейномъ,-- единственное вино, которое онъ пилъ. Послѣдніе годы жизни онъ сталъ пить больше, но его голова всегда была ясна. Я зналъ его. Онъ уже четырнадцати лѣтъ поступилъ въ университетъ, двадцати пяти -- былъ первымъ министромъ, двадцать лѣтъ управлялъ страной и умеръ сорока семи. Пьяница не могъ-бы сдѣлать ничего подобнаго. Это былъ человѣкъ безусловной честности и великій гражданинъ.
   Пушкинъ. Прекрасный образецъ патріота. Маженнисъ {Маженнисъ былъ однимъ изъ секретарей англійскаго посольства. Пушкинъ часто видался съ нимъ и очень уважалъ его. Прим. О. С.} говорилъ мнѣ, что онъ былъ совершенно равнодушенъ и къ почестямъ и къ деньгамъ. Это былъ настоящій государственный человѣкъ.
   Вяземскій. Матусевичъ разсказывалъ мнѣ, что и Фоксъ и Шериданъ очень много пили.
   Полстика. Это правда. Фоксъ былъ игрокъ и человѣкъ очень распущенный. Ни въ немъ, ни въ Шериданѣ, ни въ Бёркѣ, который былъ такъ краснорѣчивъ,-- не было правительственныхъ способностей Вильяма Питта. Это историческій фактъ; Питтъ самый замѣчательный человѣкъ своей эпохи, а въ своихъ экономическихъ идеяхъ гораздо выше своего знаменитаго отца, хотя лордъ Чатамъ былъ тоже великимъ государственнымъ человѣкомъ.
   Полетика. Люди какъ Чатамъ и Питтъ очень рѣдки. Про нихъ можно сказать, что одна сторона ихъ краснорѣчія заключалась въ самомъ ихъ характерѣ.
   Пушкинъ А что вы думаете о знаменитомъ министрѣ Болингброкѣ?
   Полетика. Это человѣкъ способный, мыслитель и писатель. Его обвинили въ измѣнѣ только потому, что онъ отправился во Францію повидать Стюартовъ. Въ этомъ обвиненіи много партійнаго пристрастія и религіозныхъ причинъ: англичане признали королемъ голландца, который согласился царствовать съ ограниченной властью, а у Болингброка были иные взгляды на королевскую власть. Тогда не существовало религіозной свободы, а Болингброкъ, при своемъ широкомъ умѣ, допускалъ ее; онъ написалъ "Опытъ религіозной философіи". Въ Англіи между политическими дѣятелями всегда были писатели. Кромѣ Бэкона были Шефтсбёри и Болингброкъ,-- это самые извѣстные. Со времени Генриха VIII у англичанъ было много очень любопытныхъ политическихъ процессовъ и много замѣчательныхъ головъ было отрублено. Канцлера Кларендона обвинили въ государственной измѣнѣ, точно также какъ и Болингброка, и даже Мальборо сидѣлъ одно время въ темницѣ. Питтъ -- хотя и былъ тори, но былъ очень либераленъ. Его оособенно интересовалъ экономическій вопросъ, а это главный вопросъ въ Англіи.
   Вяземскій. Адамъ Смитъ и общественное богатство...
   Полетика. Да, Адамъ Смитъ. Питтъ оставилъ ученика -- Каннинга и другого, помоложе,-- Роберта Пиля; у него взгляды государственнаго человѣка какъ и у Каннинга, какъ и у Грея; но никогда имъ не быть ни Чатамами ни Питтами.
   Вяземскій. Мнѣ говорили, что Питтъ относился очень недовѣрчиво къ Таллейрану. Происходило-ли это отъ патріотизма или торизма или изъ христіанскихъ взглядовъ, такъ какъ Таллейранъ былъ разстриженнымъ епископомъ?
   Полетика. Питтъ никогда не уважалъ проныръ и политическія плутни; онъ самъ былъ такой безкорыстный. Въ Лондонѣ говорили, что Таллейрана можно было подкупить. Лордъ Гренвиллъ также не довѣрялъ ему. Англичане не хотѣли подкупать этого эмиссара. Въ Англіи дипломатъ ничего не добьется пронырствомъ, ему необходимо заставить уважатьсебя,-- тогда онъ будетъ имѣть успѣхъ; необходимо быть прямымъ, тогда съ нимъ будутъ считаться и почитать его, и это завоевываетъ англичанъ скорѣе всякихъ тонкостей и уловокъ.
   Пока они говорили, я сосчитала всѣхъ, кто составлялъ парламентъ: здѣсь были еще: Крыловъ, Владиміръ Одоевскій и Александръ Тургеневъ. Я сказала Пушкину: "Васъ, какъ греческихъ мудрецовъ -- семеро".
   -- We are seven,-- отвѣтилъ онъ;-- пять арзамасцевъ, одинъ меломанъ -- потомокъ Рюрика {Одоевскій.} и одинъ московскій славянинъ -- вашъ поклонникъ "Дѣва-роза" {"Дѣва-роза" -- названіе первой поэмы, которую Хомяковъ посвятилъ моей матери.}. Мы будемъ сейчасъ бесѣдовать о всеобщей литературѣ.
   Московскій славянинъ сказалъ:
   -- Главнымъ образомъ о нашей.
   Пушкинъ. О нашей? А ты развѣ находишь, что у насъ уже есть полная литература? Что ты называешь этимъ именемъ?
   Хомяковъ. Ломоносова, Державина, фонъ-Визина, Карамзина, Жуковскаго, Крылова, Батюшкова, Грибоѣдова... наконецъ -- тебя...
   Пушкинъ (смѣясь). Очень благодаренъ!.. И меня также? Но это еще не составляетъ полной литературы. Я называю это другимъ именемъ: это горсточка писателей, въ которыхъ я признаю геній, талантъ... Ломоносовъ былъ даже научный геній, онъ -- нашъ первый университетъ...
   Хомяковъ прервалъ Пушкина:
   -- Это отлично сказано... Одобряю... Продолжай.
   Пушкинъ. У прочихъ былъ талантъ. Грибоѣдовъ сталъ-бы нашимъ Мольеромъ, но его цѣль была гораздо возвышеннѣе, гораздо патріотичнѣе, чѣмъ у Мольера. Карамзинъ былъ творцомъ; онъ открылъ намъ смыслъ нашего прошлаго. Ты знаешь мое мнѣніе о фонъ-Визинѣ, о Крыловѣ, о Рылѣевѣ, о Батюшковѣ, котораго я такъ много училъ наизусть, о Жуковскомъ -- моемъ учителѣ.
   Жуковскій что-то проворчалъ, а Александръ Тургеневъ сказалъ:
   -- Онъ такъ скроменъ, что покраснѣлъ... Пушкинъ! пощади его скромность.
   Всѣ засмѣялись, а Пушкинъ продолжалъ:
   -- "Горе отъ ума" -- безподобно; смерть Грибоѣдова -- несчастье для нашей литературы. Фонъ-Визинъ -- русскій Мольеръ, но онъ слишкомъ мало написалъ также какъ Крыловъ, этотъ лѣнтяй, который пишетъ по одной баснѣ въ годъ
   Соболевскій. Крыловъ покраснѣлъ-бы, еслибъ не былъ въ хорошей компаніи лѣнтяя фонъ-Визина.
   Крыловъ. Вмѣсто присутствующихъ будемъ лучше говорить о Батюшковѣ и о Рылѣевѣ.
   Пушкинъ. Увы! Они умерли для русскаго Парнаса {Батюшковъ тогда уже былъ сумасшедшій; Рылѣевъ погибъ на эшафотѣ въ 1826 году. Прим. О. С.}.
   Наступило молчаніе. Жуковскій прервалъ его:
   -- Пушкинъ правъ.
   Хомяковъ. Въ чемъ онъ правъ, объясните.
   Жуковскій. Литература только тогда можетъ назваться полной, когда въ ней есть не только талантливые или геніальные поэты, но и романисты, и драматурги, лирики, философы, критики, ораторы, историки, проповѣдники. Я даже скажу, что въ каждомъ родѣ литературы нужны кромѣ первостепенныхъ писателей -- второстепенные и третьестепенные. Въ полной литературѣ должны быть представлены всѣ музы: всѣ искусства составляютъ одинъ циклъ. Литература какого-нибудь народа подобна лѣсу, состоящему изъ высокихъ и низкихъ деревьевъ, изъ кустарниковъ, изъ растеній, цвѣтовъ и самыхъ разнообразныхъ мховъ.
   Catherine М. И даже грибовъ?
   Жуковскій. Даже и грибовъ, если они не ядовиты. Десятокъ деревьевъ -- ель, дубъ, береза, рябина, липа, или даже тридцать деревьевъ -- составляютъ только группу деревьевъ, рощицу среди равнины.
   Пушкинъ. Прекрасно объяснено и опредѣлено. Мы, значитъ, букетъ, рощица среди степи, а не лѣсъ.
   Catherine М. А между тѣмъ встрѣчаются уже и ядовитые грибы: вашъ врагъ Ѳадей и его близкій другъ.
   Всѣ разсмѣялись. Хомяковъ опять заговорилъ:
   -- Пушкинъ, ты забылъ почвенную литературу, литературу родной земли, славянскую, самую русскую -- народную словесность.
   Пушкинъ. "Дремучій боръ"? Нѣтъ, я совсѣмъ не забылъ ее. Но этотъ стволъ, этотъ корень -- только одно изъ развѣтвленій, только почва, на которой выростаетъ литература. Ты самъ пишешь не какъ баянъ, ты написалъ своего "Ермака" не слогомъ "Слова о полку Игоревѣ", или "Мамаева побоища". Значитъ эта литература не можетъ составлять и не составляетъ всей литературы.
   Хомяковъ. Однако въ Греціи...
   Пушкинъ перебилъ его:
   -- Въ Греціи были очень различные періоды, и послѣ Гезіода и даже Гомера нельзя было сказать, что существуетъ полная литература. Ты забываешь, что у грековъ было много музъ. Въ Греціи прежде всего танцевали и пѣли, потомъ появились рапсоды, какъ наши баяны и какъ барды. Это была почва, корень, стволъ, на которомъ взросла литература. Они можетъ быть писали меньше, чѣмъ мы, и даже навѣрное меньше; это и отличаетъ ихъ отъ насъ, современныхъ людей. Мы иногда слишкомъ литературны.
   Хомяковъ. Въ какомъ смыслѣ?
   Пушкинъ. Въ томъ смыслѣ, что мы только писатели, что мы живемъ внѣ всякихъ человѣческихъ и общихъ интересовъ. Древніе уже позже установили свои правила относительно красоты, искусства, краснорѣчія, но я прошу тебя замѣтить, что отъ Гезіода до Гомера, до Сафо, до Теокрита, Пиндара, Анакреона, Эврипида, Софокла, Аристофана, Эсхила -- ихъ литература развивалась постепенно, естественнымъ ходомъ человѣческаго развитія. И это была счастливая эпоха, когда именно мало занимались литературой, а просто жили -- и жизнь создавала произведенія, отражавшія ее. Въ то же время родились музы -- всѣ въ одинъ день вмѣстѣ со своимъ регентомъ Аполлономъ. Только онѣ прежде всего стали плясать и пѣть, что народъ вездѣ дѣлаетъ и до сихъ поръ. Онѣ дали своимъ танцамъ и пѣснямъ извѣстный ритмъ, дали извѣстный размѣръ и тѣмъ стихамъ, которые онѣ пѣли. Это явилось само собою. Онѣ разнообразили этотъ размѣръ и начали говорить стихи вмѣсто того, чтобы ихъ пѣть, и рифма родилась совершенно естественно изъ музыкальной мелодіи. Рифма даже замѣнила музыку, какъ только начали декламировать стихи. Вотъ вамъ -- греческая почва, священный лѣсъ грековъ. Онъ сталъ священнымъ лѣсомъ для всѣхъ народовъ, для насъ также, но деревья и растенія видоизмѣняются сообразно съ почвой и климатомъ. И у нихъ почва была драгоцѣнна только тѣмъ, что она произвела -- только своимъ плодородіемъ. Сама по себѣ почва -- ничто, она можетъ быть и каменистой Аравіей и Аркадіей
   Полетика. Этотъ Пушкинъ -- какое-то чудо! Онъ поразителенъ. Онъ думаетъ столько же, сколько поетъ и танцуетъ.
   Общій взрывъ смѣха надъ этимъ удивительнымъ чудомъ. М-me Карамзина сказала Хомякову.
   -- Вы забываете, что Пушкинъ написалъ "Руслана и Людмилу" и еще нѣсколько совершенно русскихъ вещей.
   Пушкинъ возразилъ:
   -- А онъ желаетъ, чтобы я написалъ эпическую поэму безъ рифмъ въ тридцати шести пѣсняхъ, славянскимъ слогомъ десятаго вѣка.
   Когда смѣхъ замолкъ, заговорилъ Жуковскій:
   -- Мы будемъ говорить о всеобщей литературѣ. Полетика. И о древней также, объ учителяхъ.
   Пушкинъ. Объ ихъ всемірномъ вліяніи на современныхъ писателей или скорѣе на весь міръ со времени христіанства, на весь міръ, у котораго есть постоянно развивающаяся литература.
   Хомяковъ. На насъ древніе имѣли незначительное вліяніе.
   Пушкинъ. Такъ ты думаешь, что византійцы, то есть греки и латиняне, ничего не дали Россіи -- если даже почвенная словесность и иная? Ты ошибаешься. Къ намъ проникло множество языческихъ легендъ. Во всѣхъ европейскихъ государствахъ почвой были легенды -- напр. легенды друидовъ у кельтовъ, и, точно также какъ и на востокѣ, и въ Греціи, эта литература является сначала религіозной, а затѣмъ уже становится эпической. У скандинавовъ, у готтовъ, у англо-саксонцевъ, у славянъ, у иберійцевъ, у тевтоновъ -- у всѣхъ ихъ основа одна и та же, у всѣхъ этихъ народовъ были или барды, или скальды, или баяны. Эта-то общая почва вмѣстѣ съ религіей и создали поэзію, какъ напр. въ Греціи.
   Полетика. Вмѣстѣ и съ историческими событіями: изъ нихъ вышла эпическая поэзія. Латиняне -- это греки, этруски, финикіяне, троянцы, смѣшанные съ грубымъ народомъ Лаціума. И даже у нихъ Греція всегда господствовала.
   Хомяковъ. Вы, значитъ, предполагаете, что всѣ народы подражаютъ?
   Пушкинъ. Они заимствуютъ и сочетаютъ, болѣе или менѣе удачно, свою почву съ почвой другихъ народовъ.
   Хомяковъ. Слѣдовательно, ты отрицаешь нашу оригинальность.
   Пушкинъ. Нисколько. Оригинальность лежитъ въ родной почвѣ и въ пріемахъ сліянія ея съ чужою почвою. Вотъ въ чемъ настоящая оригинальность. Это какъ относительно христіанства. Оно іудейскаго происхожденія, такъ какъ заложено въ Библіи, безъ которой Новый Завѣтъ не имѣлъ бы исторической основы. Ты не можешь этого отрицать.
   Полетика. Вотъ, Хомяковъ, вы и побѣждены!
   Хомяковъ. Въ насъ больше евангельской братской любви, чѣмъ на Западѣ.
   Пушкинъ. Можетъ быть; я не мѣрялъ количество братской любви ни въ Россіи, ни на Западѣ, но знаю, что тамъ явились основатели братскихъ общинъ, которыхъ у насъ нѣтъ. А они были бы намъ полезны.
   А. Тургеневъ. Я думалъ, что будутъ говорить о литературѣ, а говорятъ о богословіи.
   Пушкинъ. Вернемся къ музамъ!
   А. Тургеневъ. Пушкинъ! Какая, по твоему мнѣнію, разница между французскою литературою и англійской?
   Пушкинъ. Она бросается въ глаза. Гуманизмъ сдѣлалъ французовъ язычниками и они взяли отъ древнихъ ихъ худшіе недостатки -- особенно отъ латинянъ, временъ ихъ упадка, и отъ нѣкоторыхъ грековъ. Непристойность средневѣковыхъ людей была только въ грубости, свойственной ихъ эпохѣ, довольно варварской въ смыслѣ нравовъ; они были неприличны, какъ нѣкоторые англійскіе писатели, какъ неприличенъ Мольеръ. Но со времени Рабелэ, который въ своей gauloiserie доходитъ до послѣдней степени неприличія,-- французы усвоили себѣ такіе пріемы, которые попираютъ всякое приличіе не только въ словахъ, но и по существу. Англичане стали гуманистами гораздо раньше французовъ. Маженнисъ говорилъ мнѣ, что король саксовъ Альфредъ былъ поэтомъ и самъ переводилъ и приказывалъ переводить произведенія древнихъ Не смотря на это англійская литература осталась христіанской. Одно время въ ней появилось языческое направленіе, когда они -- во времена Карла II -- стали подражать французамъ. Но это продолжалось недолго. Маженнисъ далъ мнѣ очень любопытную книгу Мильтона -- его юношеское произведеніе, совершенно греческое, ибо онъ былъ великій гуманистъ.
   Полетика. Я полагаю, что вы говорите о драмѣ Маска Комуса, которую играли передъ королемъ Карломъ и Маріей Генріэттой.
   Пушкинъ. Да. Я совсѣмъ не зналъ этой лирической драмы; Маженнисъ объяснилъ мнѣ, что нимфа Сабрина это рѣка Севернъ: эта драма -- аллегорія, очень интересная, потому что Мильтонъ тогда только что вышелъ изъ университета и не былъ ни пуританиномъ, ни республиканцемъ. Этотъ Комусъ, апоѳеозъ чистоты, представляетъ памфлетъ противъ чувственности. Впрочемъ, и Спенсеръ написалъ одно прекрасное произведеніе, гдѣ геропня -- Уна, дѣвственница украшающая льва, а вѣдь это было во времена, когда нравы не были очень чисты и строги.
   А. Тургеневъ. Ты забываешь великій вѣкъ во Франціи.
   Пушкинъ. Я не забываю ничего; я помню Расина и Корнеля, точно также какъ помню Port Royal, Фенелона, Боссюэта, Жана Баптиста Руссо и Малерба. Но вѣдь если есть Великій Киръ, то есть и Скарронъ, и сказки Лафонтена и я даже нахожу, что грубость лучше, чѣмъ изящная непристойность. Въ XVIII вѣкѣ становились все болѣе и болѣе язычниками; даже англичане, подражавшіе французамъ и такъ восхищавшіеся ими, стали изящными язычниками; впрочемъ ихъ не много. Романисты, какъ Фильдингъ и др., иногда неприличны, но нисколько не развратны.
   Жуковскій. Греки также не стѣсняются въ грубыхъ выраженіяхъ.
   Пушкинъ. Въ сатирическомъ театрѣ. Но они не дошли до такихъ тонкостей, какъ латиняне; вѣдь развращенность подъ видомъ изящной утонченности является обыкновенно съ упадкомъ поэзіи. Миѳологія наполнена очень двусмысленными вещами, и французы -- хотя и христіане -- взяли ихъ отъ древнихъ.
   А. Тургеневъ. Не надо забывать и французскихъ моралистовъ.
   Пушкинъ. Они скорѣе стоики, чѣмъ христіане. И ихъ книги нравственныхъ изреченій совершенно не-христіанскія; развѣ Ларошфуко, Шамфоръ и Ривароль -- христіане? У Вовенарга и Ла-Брюйера здравые взгляды, но замѣтьте: никто изъ нихъ -- за исключеніемъ проповѣдниковъ -- не упоминаетъ о Богѣ въ своихъ моральныхъ трактатахъ. Это совершенная противуположность англійскимъ деистамъ, не смотря на то, что у нихъ были даже писатели атеисты. Во Франціи, послѣ XVII вѣка, религіозный элементъ совершенно исчезаетъ изъ произведеній изящной словесности. Онъ появляется снова только съ Шатобріаномъ, который ставитъ въ заголовкѣ книги слово "христіанство" {Le génie du christianisme.} -- хотя онъ главнымъ образомъ пораженъ эстетическими красотами католицизма, и Ламартиномъ, который въ заглавіи поэтическаго произведенія употребляетъ слово "религіозныя" {Harmonies politiques et religieuses. Прим. ред.} Но во Франціи не было Мильтона. Герои французскихъ трагедій не христіане (кромѣ Поліевкта). Я не считаю язычниками ни Расина, ни Корнеля, но они вмѣстѣ съ нѣкоторыми философами, прозаиками и ораторами составляютъ такое рѣдкое явленіе въ прошломъ вѣкѣ, что о нихъ и говорить не стоитъ. Гораціи, самымъ своимъ жестокимъ патріотизмомъ, естественнымъ образомъ -- язычники и латиняне. Камилла умѣетъ ненавидѣть, какъ настоящая язычница. Впрочемъ наши страсти всегда будутъ анти-христіанскими. Прощеніе явилось вмѣстѣ съ христіанствомъ именно потому, что оно такъ человѣчно.
   M-me Карамзина. Браво, Пушкинъ!
   Пушкинъ. Merci. Кротость христіанина совсѣмъ не такая, какъ у язычника, который прощалъ изъ великодушія, душевнаго благородства и величія, но никоимъ образомъ не изъ состраданія или доброты. Они не знали радости прощенія и смиренія, которыя божественно-человѣчны.
   М-me Карамзина. Еще разъ браво!
   Пушкинъ. Собственно говоря, Расинъ, Корнель, Паскаль, Боссюэтъ, Фенелонъ не составляютъ всего "великаго столѣтія". Что-же касается до XVII вѣка, то если ты считаешь Жанъ-Жака религіознымъ на томъ основаніи, что онъ объ этомъ говоритъ, то это доказываетъ только, что ты еще не понялъ, до чего онъ фальшивъ во всемъ.
   А. Тургеневъ. Въ сущности ты правъ.
   Полетика. Что вы думаете о "Поліевктѣ"?
   Пушкинъ. Полина, въ діалогѣ, гдѣ они перебрасываются короткими фразами, говоритъ не только какъ язычница, но какъ женщина, которая любитъ своего мужа. Если въ Поліевктѣ есть борьба любви человѣческой съ любовью божественной, то есть также и борьба мужчины съ женщиной. Поліевктъ любитъ Полину, но и она также влюблена въ него. Этотъ оттѣнокъ очень хорошо очерченъ Корнелемъ. Вообще Корнель блестящъ въ тѣхъ сценахъ, гдѣ каждый отстаиваетъ себя; именно въ Гораціяхъ есть подобная любопытная сцена, но она нисколько не трогаетъ.
   А. Тургеневъ. Почему это?
   Пушкинъ. Ты мнѣ задаешь тотъ-же вопросъ, что и Катенинъ: почему? Потому что страсть, которая трогаетъ, не разсуждаетъ, она краснорѣчива отсутствіемъ разсужденія, и тѣмъ, что Паскаль назвалъ "доводами сердца".
   Вяземскій. Le coeur a des raisons, que la raison n'a pas.
   Пушкинъ повернулся ко мнѣ и сказалъ:
   -- Что вы дѣлаете? рисуете наши карикатуры?
   Я. Я записываю ваши слова. Вы говорите по очереди и всѣхъ васъ слышно.
   Пушкинъ опять расхохотался и сказалъ мнѣ:
   -- Протоколъ литературнаго засѣданія. Вы позволите мнѣ прочитать его? Я отвѣтила:
   -- Да; продолжайте.
   Жуковскій. Итакъ, по твоему, англійская литература, не смотря на гуманизмъ, осталась христіанскою?
   Пушкинъ. Да, съ одной стороны -- положительно. И ихъ деисты не проникнуты язычествомъ. Ты согласенъ съ этимъ?
   Жуковскій. Совершенно.
   Полетика. Потому что они всегда читали Библію. Реформація не измѣнила этого.
   Жуковскій. Точно также и въ Германіи.
   А. Тургеневъ. А Италія?
   Пушкинъ. Она впала въ язычество, что и было причиной ея упадка въ XVII и въ особенности въ XVIII столѣтіи. Ихъ великіе, ихъ настоящіе поэты -- христіане и даже ни одна литература не дала въ этомъ родѣ ничего, подобнаго Данте, Петраркѣ, Тассу, у котораго выражена самая сущность христіанскаго рыцарства. Аріосто не такой язычникъ какъ говорятъ; у него, какъ и у Боккачіо, больше вліянія почвенной литературы, эпической легенды,-- любовной и даже народной,-- чѣмъ греческаго и латинскаго язычества. Впрочемъ онъ писалъ классическимъ слогомъ. Боккачіо взялъ всего "Декамерона" изъ народныхъ разсказовъ, перепутанныхъ со старыми сказками. Онъ интересенъ, потому что въ немъ гораздо больше, чѣмъ у другихъ, видны слѣды преданій и древнихъ нравовъ христіанской Италіи. Его поэма скорѣе можетъ быть названа романомъ.
   А. Тургеневъ. Ты находишь его безнравственнымъ?
   Пушкинъ. Нисколько, потому что онъ разсказываетъ то, что было, но не превозноситъ эти нравы. У Аріосто такъ много ироніи, что это дѣлаетъ его нравственнымъ. Иронія -- вещь здоро