# Записки А. О. Смирновой (Из записных книжек 1826-1845 гг.). Часть II. Издание редакции журнала "Северный Вестник". Спб., 1897 г

Александра Осиповна Смирнова-Россет

Записки А. О. Смирновой (Изъ записныхъ книжекъ 1826--1845 гг.). Часть II. Изданіе редакціи журнала "Сѣверный Вѣстникъ". Спб., 1897 г. Внимательное изученіе I-го выпуска Записокъ А. О. Смирновой привело насъ къ безусловному убѣжденію въ ихъ поддѣланности. Откладывая до спеціальной статьи подробное обоснованіе нашего вывода, мы считаемъ возможнымъ подѣлиться съ читателями нѣкоторыми общими наблюденіями, иллюстрируя ихъ фактами 2-го выпуска.

Всѣ записки выдержаны въ одномъ тонѣ, несмотря на то, что относятся къ разному времени и передаютъ якобы дословно разговоры различныхъ лицъ. Съ подозрительной назойливостью Записки много разъ возвращаются къ вопросу, какимъ образомъ могли быть возстановлены и записаны разговоры многихъ лицъ въ продолженіе цѣлыхъ вечеровъ, причемъ даются не вполнѣ совпадающія указанія. Съ такою же настойчивостью подчеркивается подлинность содержанія разговоровъ.

Всѣ разговоры построены по одному шаблону: собесѣдники перебрасываются безсвязными, иногда пошловатыми фразами, въ которыхъ такъ и мелькаютъ имена авторовъ, дѣятелей, произведеній. Факты смѣняютъ другъ друга съ головокружительной быстротой, но между ними нѣтъ никакой связи: какъ будто собесѣдники поставили себѣ цѣль забрасывать другъ друга массою именъ, подозрительными парадоксами, пророческими предсказаніями будущаго, которыя такъ напоминаютъ vaticinia post eventum дровней поэзіи,-- пошловатыми сентенціями и даже сплетнями. Характерная особенность всѣхъ этихъ разговоровъ -- пестрая и нѣсколько безтолковая начитанность. Схватываются внѣшнія, совсѣмъ не существенныя черты, мысль скользитъ по поверхности; на каждомъ шагу lapsus memoriae, путаница, рѣзкіе анахронизмы. Мѣстами подозрительное накопленіе ненужныхъ мелочей. Красною нитью черезъ всѣ эти разговоры проходить нѣсколько наивное стремленіе реабилитировать А. О. Смирнову, показать русскому обществу "настоящихъ* -- императора Николая I и Пушкина, какъ будто бы никто не имѣетъ о нихъ точнаго представленія.

Есть много фактовъ искаженныхъ, еще больше -- сочиненныхъ въ угоду тенденціи или прямо безъ особой задней мысли, для усиленія правдоподобія. Мѣстами можно еще предположить ошибки памяти, но во многихъ мѣстахъ ярко сквозить не основанный ни на какихъ реальныхъ фактахъ чистый вымыселъ. Все это якобы записано подъ свѣжимъ впечатлѣніемъ, такъ что не можетъ быть и рѣчи о lapsus memoriae Смирновой-матери. Повидимому, фальсификаторъ Записокъ пользовался слѣдующими источниками: 1) личными воспоминаніями, крайне сбивчивыми и смутными, 2) собственными тенденціозными и безразличными измышленіями, 3) устными разсказами и письменными матеріалами А. О. Смирновой, сильно переработанными. Пока нѣтъ подъ руками послѣднихъ, Записки не могутъ имѣть никакого серьезнаго значенія.

Возьмемъ наудачу изъ 2-го выпуска нѣсколько фактовъ, иллюстрирующихъ пріемъ фальсификатора.

Современный событію разсказъ о смерти Пушкина упоминаетъ, впадая въ значительный анахронизмъ, о вліяніи "Товіанскаго" на Мицкевича (стр. 15). Въ разсказѣ объ исторіи Чаадаева передаются удивительныя подробности: "Гуссара (sic) Брута и Алкивіада-Чацкаго арестовали въ ихъ собственномъ домѣ за то, что они вздумали философствовать по русски, даже съ согласія цензуры" (стр. 15; сри. 16, 17). Прелесть этого мѣста еще увеличится, если вспомнить, что въ своей извѣстной эпиграммѣ на Чаадаева Пушкинъ упоминалъ Брута, Перикла и гусарскаго офицера, что Чацкаго нѣкоторые считали пасквилемъ на Чаадаева: ослабѣвшая память (конечно, не А. О. Смирновой) превратила Перикла въ Алкивіада, раздвоила личность Чаадаева, засадивъ его подъ арестъ въ собственный домъ.

Вотъ одно мѣсто изъ рѣчи умнаго и образованнаго Соболевскаго: "образованныхъ архіереевъ и монаховъ этого времени (XVII в.) можно по пальцамъ пересчитать: Симеонъ Полоцкій, Туптало, который былъ святой, Петръ Могила, Стефанъ Яворскій, который былъ совершенная противоположность тому, что называется святымъ, Ѳеофилактъ Лопатинскій -- вотъ всѣ ученые, бывшіе даже своего рода Расинами Московскаго государства: они писали религіозныя драмы" (стр. 17). Такая тирада самому И. А. Хлестакову была бы въ пору съ его Фрегатомъ Надеждой, Московскимъ Телеграфомъ и барономъ Брамбеусомъ.

Вотъ Пушкинъ въ несвойственной ему роли прорицателя: "послѣ освобожденія крестьянъ у насъ будутъ гласные процессы, присяжные, большая свобода печати, реформа въ общественномъ воспитаніи и въ народныхъ школахъ также. Все это придетъ свыше, и это и будетъ эволюція" (стр. 18).

При жизни Пушкина Лермонтовъ могъ быть извѣстенъ только какъ авторъ Хаджи Абрека, съ Смирновой онъ сближается, повидимому, только въ 1840 г., съ Пушкинымъ былъ совсѣмъ незнакомъ, или знакомъ очень мало, между тѣмъ Записки до 1837 г. даютъ о немъ такія, наприм., свѣдѣнія: "онъ (Лермонтовъ) подражаетъ Байрону и Шиллеру, даже написалъ какъ-то нѣмецкіе стихи" (стр. 25); "единственное, что можетъ его спасти -- это его преклоненіе передъ Пушкинымъ " (стр. 26), что совершенно невѣрно передаетъ сложныя отношенія Лермонтова къ Пушкину до 1837 г.; "Жуковскій просилъ меня взять его въ руки, пожурить, а Пушкинъ говорилъ: "еслибъ его сослать въ деревню, это принесло бы ему такую же пользу, какъ и мнѣ" (стр. 26); "Вяземскій говаривалъ мнѣ: "Какая разница между нимъ и Пушкинымъ въ тѣ же года" (стр. 27).

Брать Смирновой называетъ Лермонтова (правда, въ шутку) "самымъ глупымъ" человѣкомъ въ Петербургѣ", Лермонтовъ говорить пошлости и плоскости, а Пушкинъ отзывается о немъ такъ: "бѣдный мальчикъ, и я чувствовалъ, какъ онъ, когда писалъ въ лицеѣ сонеты Дафнѣ, а въ Одессѣ и Кишиневѣ -- баллады лунѣ" (стр. 27). Вотъ слова Joseph's Россетъ Лермонтову: "у тебя много таланта, но ты безтолковъ, не сознаешь этого. Честное слово, еслибъ я былъ на твоемъ мѣстѣ, то творилъ бы chef-d'oeuvre'ы. Ты же вздыхаешь, горюешь, стонешь, а въ сущности ты -- счастливѣйшій человѣкъ въ мірѣ" (стр. 29).

Сама А. О. Смирнова совѣтовала Лермонтову (стр. 35) читать Шекспира, передавъ ему то, что сказалъ Пушкинъ объ этомъ великомъ поэтѣ: "онъ создалъ цѣлое человѣчество". И прибавила: "Чтобъ описывать людей, нужно ихъ изучать". Мнѣніе Пушкина его поразило: онъ даже меня поблагодарилъ". Послѣ чтенія Демона въ присутствіи Мятлева и Вяземскаго, она сказала, что у Лермонтова "встрѣчаются такія же чудныя строфы, какъ у Пушкина". "Когда я ему объ этомъ сказала,-- прибавляютъ Записки,-- онъ покраснѣлъ, поцѣловалъ мнѣ руку; при воспоминаніи о нашемъ бѣдномъ Искрѣ у него на глаза навернулись слезы".

Дальше оказывается, что Молитва, "Вѣтка Палестины" были внушены Лермонтову княжною S.: она прочла Лермонтову Ave Maria и онъ тотчасъ написалъ стихи (стр. 41).

На стр. 42 великому поэту приписаны невѣроятныя пошлости, а на стр. 43 приведенъ невозможный отвѣтъ на предложеніе великаго князя Михаила Павловича оставить военную службу: "я люблю эту службу и предпочитаю ее всякой другой!"

Мы не привели и сотой части той лжи, которою переполненъ весь отдѣлъ о Лермонтовѣ и которая единодушно опровергается свидѣтельствомъ самого поэта, его современниковъ, устными разсказами, письменными источниками. Кто не знаетъ, какъ тяготился военной службой передъ своею смертью Лермонтовъ, но никакъ не могъ вырваться изъ нея? Кто не знаетъ, какъ относились къ нему въ высшихъ сферахъ? Не безъизвѣстно также, что до 1837 г. Лермонтова почти никто не зналъ. Желаніе отмѣтить прозорливость А. О. Смирновой и Пушкина и сумбурные осадки разновременныхъ слуховъ о Лермонтовѣ -- вотъ, кажется, источникъ этого страннаго разсказа.

Мы могли бы безъ конца продолжать выписки и сопоставленія, но, въ виду недостатка мѣста, ограничимся Двумя фактами, довольно пикантными. По словамъ Записокъ, Государь еще при жизни Крылова вздумалъ воздвигнуть памятникъ великому баснописцу въ Лѣтнемъ саду (стр. 53). По словамъ издательницы Записокъ, г-жи О. Смирновой, она хорошо помнитъ, какъ Крыловъ, для назиданія дѣтей, читалъ басню Котъ Васька. Въ Запискахъ своей матери она же нашла замѣтку о Крыловѣ и Котѣ Васькѣ. Повидимому, замѣна Котъ и поваръ -- Котомъ Васькой, общая матери и дочери, объясняется наслѣдственностью. Во всядрмъ случаѣ стоитъ. обратить вниманіе на это трогательное совпаденіе родственныхъ lapsus memoriae...

Г. Мережковскій трижды "провѣщился", что русское общество не доросло до Записокъ Смирновой, что онѣ составляютъ эпоху и т. д. Нельзя не поздравить декадентствующаго поэта съ его счастливымъ открытіемъ...


"Русская Мысль", кн.X, 1897