# Из записных книжек 1826-1845 гг

Александра Осиповна Смирнова-Россет

## ЗАПИСКИ А. С. СМИРНОВОЙ.


(Неизданные историческіе документы).


Изъ записныхъ книжекъ 1826--1845 гг.


У Карамзиныхъ опять говорили о романтикахъ. Съ возвращенія Тургенева мы всецѣло предаемся французской литературѣ. Всевѣдующій и всезнающій человѣкъ привезъ съ собой поэмы, драмы, романы, всѣ новинки, и каждый курьеръ привозитъ ему все, что только появляется въ Парижѣ.-- Пушкинъ сказалъ, что въ концѣ концовъ романтическая школа выродится въ извѣстную моду и въ кружковщину, а всякая мода и всякая кружковщина ему ненавистны. Кажется, уже существуютъ подражанія Дюма, и Пушкинъ говорилъ, что подражанія эти будутъ плохими мелодрамами. У Дюма есть сценическій талантъ; онъ умѣетъ придать жизненность и правдивость самымъ неправдоподобнымъ положеніямъ; это особенное дарованіе; онъ умѣетъ писать для сцены, а подражатели его будутъ давать du faux Dumas; ихъ комбинаціи будутъ лишены всякаго правдоподобія, и у нихъ не будетъ его воображенія. Пушкинъ сказалъ еще, что послѣдователи великихъ поэтовъ стремятся обыкновенно подражать ихъ стиху, ихъ тону; они слишкомъ заняты формой, между тѣмъ какъ въ поэзіи форма, не содержащая мыслей и чувствъ, есть ничто иное, какъ упражненіе парнасцевъ. Мы видѣли это на парнасцахъ эпохи Понсара. Онъ прибавилъ: "Можно подражать стихамъ такого гиганта, какъ Гёте, или стихамъ такого гиганта, какъ Байронъ; но дѣло въ томъ, чтобы думать и чувствовать такъ, какъ думали и чувствовали они. Было много поэтовъ, писавшихъ терцеты, подобно Данте, и такихъ, которые подражали сонетамъ Петрарки, но ихъ старанія не шли дальше подражанія стиху". Одинъ изъ секретарей англійскаго посольства одолжилъ Пушкину сочиненія Шелли, сообщивъ ему, что другъ Байрона писалъ очень быстро; можно было подумать, что онъ спѣшилъ, предчувствуя кончину. Пушкина привела въ восхищеніе маленькая вещица Шелли, озаглавленная Озимандія, въ которой онъ выразилъ въ немногихъ строкахъ цѣлое ученіе о славѣ и могуществѣ восточныхъ деспотовъ, и которая могла-бы служить сюжетомъ для превосходной картины: пустыня, колоссальная, изувѣченная голова, полузарытыя въ песокъ ноги, и надпись:


"Я Озимандія, царь-царей!.."


Пушкинъ прибавилъ въ заключеніе: "И это все, что осталось отъ этого деспота Востока; впрочемъ, всѣ они были на глиняныхъ ногахъ,-- объ этомъ упоминается и въ библіи". Онъ сказалъ, что предпочитаетъ мелкія произведенія Шелли большимъ, за исключеніемъ, впрочемъ, "Не тронь меня", стихи котораго просто совершенство, и "Адонапса". Онъ сказалъ мнѣ: "Прочтите только это; вы любите цвѣты, и "Не тронь меня" вамъ понравится, точно такъ-же, какъ и Адонаисъ. Это совсѣмъ греческая вещь". Но Пушкинъ предпочитаетъ и большія и маленькія произведенія Байрона произведеніямъ Шелли, у котораго онъ не находитъ достаточно страсти и жизни; это поэтъ съ замѣчательнымъ воображеніемъ, поэтъ-мечтатель особенно въ описаніяхъ; но, какъ мыслитель, онъ не достигаетъ высоты Байрона и Гёте; онъ часто писалъ въ состояніи экстаза, недостаточно сосредоточивалъ свою мысль; онъ разработывалъ одинъ сюжетъ, кромѣ обожанія природы. Англичанинъ говорилъ Пушкину, что Шелли преклонялся передъ Байрономъ и признавалъ въ немъ генія. Шелли былъ очень кротокъ, очень добръ; это было чистое любящее сердце, что нѣсколько противорѣчитъ возмущеннымъ строкамъ освобожденнаго Прометея. Пушкинъ находитъ, что въ Прометеѣ и въ возстаніи Ислама есть длинноты и довольно утомительныя повторенія. Когда Шелли писалъ королеву "Мабъ", онъ былъ очень молодъ и былъ атеистомъ и радикаломъ. Радикализмъ молодого поэта былъ, впрочемъ, вполнѣ отвлеченнаго характера. Его идеи о любви заимствованы у Платона,-- онѣ очень возвышенны, но не выражаютъ дѣйствительно существующаго человѣчества съ его страстями; онъ создалъ опоэтизированное человѣчество, которое онъ провидѣлъ въ будущемъ, въ иномъ мірѣ. Онъ не понималъ того, что страданіе есть Божіе опредѣленіе, что оно возвышаетъ и очищаетъ; онъ видѣлъ въ немъ неумолимый рокъ, постановленіе безжалостнаго и деспотическаго существа. Я спросила:

-- Королева Мабъ, это фея воображенія Ромео и Джульетты?

-- Да, дона Соль, но совсѣмъ другая; въ этой королевѣ "Мабъ" я нашелъ, къ великому моему удивленію, одну фразу изъ "Руинъ" Вольнея, и когда я сказалъ объ этомъ моему англичанину, онъ засмѣялся и отвѣчалъ: "Онъ только что прочелъ "Руины", и Вольней сдѣлалъ на него сильное впечатлѣніе; у него преимущественно Шелли и научился атеизму. Но позже онъ снова сдѣлался спиритуалистомъ, а атеизмъ былъ только юношеской фазой развитія. Въ возстаніи Ислама онъ описалъ женщину, весьма идеальную, но вполнѣ символическую; въ этомъ произведеніи есть превосходное и страшное описаніе чумы и голода, представляющее контрастъ съ нѣжностью нѣкоторыхъ пѣсенъ; часть эта очень хороша. Аласторъ гораздо ниже Манфреда. Прометей написанъ съ хорами и діалогами, дѣйствующія лица символичны; есть тамъ земля, фуріи, силы природы. Но нельзя читать Шелли такъ долго и непрерывно, какъ можно читать Байрона,-- его повторенія на одну и ту-же тему монотонны".

Я спросила: "Прометей Шелли, есть ли это Прометей грековъ?"

-- Да; онъ взялъ его у Эсхила, котораго онъ читалъ столько же, какъ и Софокла. Но Шелли сдѣлалъ изъ него Мессію, Спасителя человѣчества, которое онъ избавить, возставъ противъ Юпитера, подъ именемъ котораго онъ разумѣлъ Бога. Я не признаю, чтобы возмущеніе противъ Бога могло освободить насъ отъ нашихъ жизненныхъ золъ; это софизмъ, это архи-лживо, возмущеніе противъ Бога только ожесточаетъ людей. Шелли сомнѣвался въ Провидѣніи, онъ смѣшиваетъ Бога съ политическимъ деспотизмомъ, между тѣмъ какъ это двѣ вещи, не имѣющія ничего общаго; тиранія отнюдь не основана на волѣ Бога, любви и справедливости. Во всякомъ случаѣ, когда Прометей принимаетъ свое страданіе, казнь за свою непокорность и отказывается покориться Юпитеру изъ любви къ человѣчеству, воображая, что онъ будетъ побѣдителемъ въ борьбѣ съ Провидѣніемъ,-- онъ дѣлаетъ это, бросая вызовъ Богу; а это софизмъ, потому что страданіе, принимаемое съ непокорнымъ духомъ, никого не освобождаетъ. Это все равно, что сказать, что Богъ,-- который есть любовь,-- терзаетъ человѣчество для того, чтобъ наслаждаться его страданіями. Все это совершенно ложно. Данте, Шекспиръ, Мильтонъ, Гёте, Байронъ никогда не провѣдывали такого чудовищнаго софизма. На мой взглядъ мысль Шелли не достигла еще окончательной зрѣлости; онъ очень метафизиченъ, но въ его идеяхъ нѣсколько различныхъ философій, которыя подчасъ противорѣчатъ тому безконечному обожанію красотъ природы, которое было его единой религіей; но онъ не видѣлъ въ ней любви Создателя, котораго онъ изображалъ врагомъ, давящимъ свое мыслящее твореніе. Впрочемъ, одинъ англичанинъ говорилъ мнѣ,-- и это поклонникъ его поэзіи,-- что Шелли писалъ своего Прометея слишкомъ спѣшно, въ періодъ сильнаго нравственнаго смятенія и меланхоліи; подъ конецъ онъ даже подвергался галлюцинаціямъ. У него были минуты ужаса, чувство страха доходило у него до припадковъ безумія; онъ разъ страшно напугалъ въ Женевѣ свою жену и Байрона: онъ казался обезумѣвшимъ отъ ужаса передъ чѣмъ-то невидимымъ. Жуковскій тоже слышалъ объ этомъ отъ одного англичанина въ Веймарѣ, а также, что въ самыя послѣднія недѣли своей жизни Шелли былъ преслѣдуемъ видѣніями, и ночью онъ даже вскакивалъ, чтобы слѣдовать за призракомъ, въ которомъ онъ узнавалъ себя, своего двойника. Жуковскому разсказывали, что Шелли употреблялъ много опіуму, и даже гашиша; онъ страдалъ желудочными разстройствами и думалъ найти въ этомъ облегченіе; но оно только усилило его болѣзнь; онъ почти ничего не ѣлъ, а его вегетаріанскій режимъ причинилъ ему много вреда; подъ конецъ онъ не могъ пить другой воды, кромѣ воды Пизы; онъ былъ всегда очень подвиженъ и очень дѣятеленъ со времени своего брака съ дочерью Годвина, котораго упрекаютъ въ томъ, что онъ научилъ Шелли употребленію опіума, которое и его довело до сумасшествія. Шелли постоянно путешествовалъ; онъ не могъ долго оставаться на одномъ мѣстѣ. Англичанинъ прибавлялъ: "Кто знаетъ? Можетъ быть, онъ умеръ во-время для своей славы; послѣ Адонаиса ему уже немного оставалось сказать". Въ Лондонѣ было цѣлое общество употребителей опіума -- Кольриджъ, Мотюренъ, Годвинъ, Лэмбъ и де-Кинсэ, который, вѣроятно, имѣлъ особую организацію, не поддающуюся дѣйствію наркотика; Кольриджъ почувствовалъ, что сходитъ съ ума и во-время отсталъ. Трое остальныхъ умерли сумасшедшими. Байронъ тоже попробовалъ прибѣгнуть къ опіуму изъ-за своей больной ноги, но очень скоро его бросилъ; изъ всего этого общества Байронъ былъ самымъ здоровымъ умомъ и величайшимъ мыслителемъ и геніемъ -- таково мнѣніе Гёте о Байронѣ.

Разговоръ этотъ заинтересовалъ меня и я попросила разъясненій на счетъ опіума и арабскаго гашиша; употребленіе опіума особенно распространено у китайцевъ {Это было новостью въ Россіи, особенно для женщинъ. Мы и не подозрѣвали, что русскіе хлысты, какъ свѣтскіе люди, такъ и простые, употребляли эти наркотическія средства, сверхъ белладоны и чемерицы, передъ своими обрядами и неистовыми скаканьями. }.

Пушкинъ сказалъ, что стихи, которые дѣлаютъ впечатлѣніе на душу, на сердце и умъ, запечатлѣваются въ памяти, дѣйствуя сразу на всѣ наши способности; таковы стихи Данте, Гёте, Шекспира, Байрона и въ гораздо слабѣйшей степени стихи большихъ произведеній Шелли. Такое дѣйствіе стиховъ Пушкинъ считаетъ свидѣтельствомъ ихъ абсолютнаго совершенства. Онъ думаетъ, что у Шелли былъ по преимуществу талантъ драматическаго писателя, и находитъ "Беатрису Ченчи" самой прекрасной изъ англійскихъ трагедій послѣ Гамлета, Макбета, Лира, Антонія и Клеопатры и даже превосходящей достоинствами "Смерть Цезаря" и Отелло. Онъ считаетъ эту вещь шедевромъ Шелли, а трагическій и жестокій элементъ нѣкоторыхъ ея сценъ не ниже классическаго греческаго; видно, что Шелли постоянно читалъ Софокла, Еврипида и Эсхила.

Онъ прибавилъ: "Я прочелъ три раза монологъ Беатрисы; ея мачиха, Лукреція, почти не говоритъ, такъ что все это монологъ, даже когда она обращается къ убійцамъ; и я сейчасъ же запомнилъ его наизусть. Отъ него встаютъ на головѣ дыбомъ волоса. Я очень желалъ-бы видѣть портретъ этой дѣвушки; говорятъ, онъ такъ хорошъ; лицо ея такъ чисто, такъ кротко. Но она убила своего отца, это несомнѣнно. Она ни отъ чего не отреклась, она ни въ чемъ не созналась; это сильная и гордая душа римлянки, съ восхитительными моментами, въ которые она является только бѣднымъ ребенкомъ въ отчаяніи. Мои англичанинъ говорилъ мнѣ, что Шелли прочелъ въ одной изъ римскихъ хроникъ весь процессъ этихъ Ченчи. Это была страшная эпоха".-- Я спросила: "за что она убила своего отца?" Пушкинъ отвѣтилъ: "Когда вы будете замужемъ, я разскажу вамъ сюжетъ этой трагедіи. Онъ слишкомъ ужасенъ; никогда я не взялся-бы за него. Старый Ченчи представляетъ нѣчто сатанинское, отвратительное. Въ послѣдней сценѣ есть замѣчательно правдивое мѣсто, которое одновременно трогаетъ и приводитъ въ трепетъ; когда за Беатрисой приходятъ, чтобъ вести ее съ Лукреціей на эшафотъ, она испытываетъ отчаянный страхъ, который высказываетъ съ почти ребяческой простотой; признаюсь, что, когда я читалъ эту сцену въ первый разъ, слезы выступили у меня на глаза, а мнѣ не такъ-то легко расчувствоваться; такую сильную жалость вызываетъ ея молодость и ея невинность, не смотря на ея преступленіе. Потомъ она успокаивается, она даетъ своей мачихѣ поднять себѣ волосы, цѣлуетъ ее и смиренно поворачивается къ пришедшимъ за нею, говоря, что она готова. Послѣднее слово ея замѣчательно: "Да, хорошо, очень хорошо". Слова эти кажутся загадочными. Что хорошо? ея пытка, или то, что она все время отрекалась? Или то, что она сдѣлала, то, въ чемъ она не созналась, но отъ чего и не отреклась? Шелли поступилъ-бы лучше, еслибъ писалъ трагедіи такого рода, вмѣсто того, чтобы заниматься Прометеемъ; можетъ быть, онъ сдѣлался-бы вторымъ Шекспиромъ". Онъ сказалъ затѣмъ, что сюжетъ этотъ тягостнѣе, чѣмъ греческій сюжетъ "Мирры" Альфіери, и что онъ предпочитаетъ Медею, что это единственная трагедія Альфіери, которая его трогаетъ, не смотря на красоту и достоинство стиховъ другихъ его трагедій; онъ находитъ ихъ холодными и риторическими, за исключеніемъ, впрочемъ, Мирры. "Но прекрасные стихи не составляютъ еще прекрасной трагедіи. Не стихи сдѣлали Шекспира великимъ". Онъ снова вернулся къ Ченчи и сказалъ: "Нуженъ былъ огромный талантъ Шелли для того, чтобы сдѣлать эту ужасную трагедію такой патетической, и при этомъ въ ней нѣтъ ничего сентиментальнаго, ничего романтическаго, видно, что это фактъ изъ дѣйствительной жизни. Вальтеръ Скоттъ не даромъ говорилъ, что нѣтъ ничего болѣе драматичнаго, чѣмъ жизнь. Да, въ Шелли были задатки второго Шекспира; онъ былъ его большимъ поклонникомъ; англичанинъ говорилъ мнѣ. что онъ особенно восторгался Бурей",-- Тургеневъ говорилъ затѣмъ, что у Виктора Гюго невѣроятное воображеніе, но что онъ недостаточно сосредоточивается. Пушкинъ улыбнулся: "Ты думаешь, что вмѣсто Пегаса онъ можетъ умчаться на Гиппогрифѣ, это возможно. Ему слѣдовало-бы читать Корнеля, потому что онъ пародируетъ Шекспира. Во всякомъ случаѣ онъ, подобно Вольтеру, измѣняетъ своей собственной теоріи драматическаго искусства. Предисловіе къ "Кромвелю" {Надо вспомнить, что предисловіе къ Кромвелю считалось тогда скрижалями романтическаго театра, съ тѣхъ поръ, что изучили Шекспира въ переводѣ Гизо и его предисловіи и прочли то, что написалъ о театрѣ Ремюза до Стендаля; русскіе писатели того времени были очень заняты этимъ и разбирали драматическія произведенія на основаніи теоріи знаменитаго предисловія.} кажется мнѣ противорѣчіемъ самой трагедіи; впрочемъ, это не трагедіи, это драмы. Шекспиръ писалъ и трагедіи, и драмы, и комедіи, и безъ всякаго предисловія. Чтобы преподать какую-нибудь драматическую теорію, надо показать ее на сценѣ, это логичнѣе, чѣмъ возвѣщать: "Я сдѣлаю то-то". Помнишь-ли, Тургеневъ, что проповѣдывалъ Вольтеръ относительно драматическаго искусства"?-- "Какъ же, помню", и онъ привелъ длинную фразу, которая не показалась мнѣ достаточно интересной для того, чтобы ее записывать.

"Ты находишь, что "Меропа" и "Магометъ" слѣдуютъ этой теоріи? Или "Заира"? У Вольтера есть слова, бьющія на эффектъ: "L'amitié d'un grand homme est un bienfait;des dieux"... "Zaïre, vous pleurez!"... Впрочемъ, и въ дѣйствительности, нѣчто подобное было сказано Людовику XIV: "Sire, vous m'aimez, vous pleurez, vous êtes roi et je pars"... Смыслъ почти тотъ-же. Но надо признаться, что этотъ турокъ (Орозманъ) выражается, какъ французъ XVIII столѣтія. Расинъ гораздо естественнѣе, по крайней мѣрѣ, греки его не исключительно французы и француженки великаго вѣка. Надо отдать и ему, и Корнелю эту справедливость; никогда придворная дама Анны Австрійской не проклинала-бы въ тѣхъ же выраженіяхъ, какъ Корнель.

Я заговорила о "Скупомъ Рыцарѣ", котораго Пушкинъ читалъ мнѣ. Я нахожу этого скупого лицомъ трагедіи по всему, что онъ говоритъ о золотѣ, о совѣсти, которая вызываетъ мертвыхъ изъ ихъ гробовъ. Въ этомъ скупомъ есть что-то дьявольское, когда онъ говоритъ о своемъ могуществѣ.

Пушкинъ отвѣтилъ мнѣ: "Золото есть даръ Сатаны людямъ, потому что любовь къ золоту была источникомъ большаго количества преступленій, чѣмъ всякая другая страсть. Маммонъ былъ самый низкій и презрѣнный изъ демоновъ. Онъ ниже Вельзевула, Веліала, Молоха, Астарота, Вельеегора, Ахитофела, всѣхъ слугъ Люцифера. Но послѣдній опаснѣе всѣхъ, потому что, по сказанію, одинъ онъ прекрасенъ. Онъ соблазнительнѣе и слѣдовательно тоньше всѣхъ".

Александръ Тургеневъ, слушавшій его, спросилъ: "Съ какихъ это поръ ты занялся изученіемъ этой чертовщины? Намѣренъ ты прочесть донѣ Соль курсъ демонологіи?"

Всѣ разсмѣялись, а Пушкинъ отвѣтилъ: "Она читала Сенъ-Марса, а въ главѣ о бѣсноватыхъ есть полный списокъ этихъ господъ; но Люциферъ не чета имъ, и поэтому ему трудно противустоять, что и доказала Элоа, соблазненная его красотой и его софизмами. Опасность этого демона заключается въ двухъ вещахъ,-- въ томъ, что онъ овладѣваетъ нами посредствомъ софизмовъ мысли и софизмовъ сердца".

Я спросила, почему Пушкинъ заставляетъ своего Мефистофеля говорить, что ему необходимо постоянно быть въ дѣйствіи, такъ что, когда Фаустъ хочетъ его прогнать, онъ долженъ дать ему какое-нибудь дѣло.

Вяземскій отвѣчалъ мнѣ: "Потому что Лукавый очень дѣятеленъ, что бы ни говорили о томъ, что лѣнь есть мать пороковъ. Можетъ быть, это и справедливо относительно людей, но относительно Сатаны совершенно напротивъ. Еслибъ Сатана оставался въ бездѣйствіи, то и не было-бы Сатаны. Хотите знать почему"? Я сказала: "Хочу знать почему"?

Пушкинъ улыбнулся: "Потому что зло вообще очень дѣятельно, таковъ-же, слѣдовательно, и духъ зла. Зло есть покатый склонъ, а вы знаете, какъ легко скользить по покатому склону, сохраняя при этомъ иллюзію, что находишься въ бездѣйствіи. Главное въ томъ, чтобъ не допустить себя скользить, чтобъ бороться съ этою склонностью, вмѣсто того, чтобы дѣлать обратное". Помолчавъ, онъ прибавилъ: "человѣкъ есть постоянно дѣятельное и дѣйствующее существо; стремленіе дѣлать, творить что-нибудь -- это божественное свойство. Ангелы обладали этимъ свойствомъ и падшій Люциферъ сохранилъ его. Но человѣкъ властенъ въ выборѣ между добромъ и зломъ; Люциферъ не можетъ уже творить добраго, онъ связанъ необходимостью, вынуждающей его дѣлать злое; въ этомъ часть его наказанія; онъ не можетъ уже подняться изъ пропастей тьмы кромѣшной; народъ нашъ называетъ преступниковъ кромѣшниками; въ сущности, они сыны тьмы, темнаго ада; какой у насъ чудный языкъ! Гордость Люцифера должна страдать отъ этого ограниченія областью злого, я такъ думаю, по крайней мѣрѣ,-- и оттого онъ и ненавидитъ чистыхъ духовъ, другихъ ангеловъ. Особенно онъ ненавидитъ человѣчество, одаренное властью выбора между добромъ и зломъ. Онъ искушаетъ человѣка изъ ненависти къ этому смертному, который тѣмъ не менѣе можетъ подняться къ свѣту, изъ ненависти къ существу, могущему умереть отъ ничтожнѣйшей причины и которое все-же свободнѣе его, его, который былъ ангеломъ, денницей. Такъ я объясняю себѣ Злого Духаискусителя. И Байронъ, усердно читавшій Библію, такъ-же понималъ его; его сатана грандіознѣе сатаны Мильтона; онъ и ближе къ библейскому, по моему мнѣнію".

Тургеневъ сказалъ ему: "Я вижу, что у тебя самыя правовѣрныя воззрѣнія насчетъ лукаваго?"

Пушкинъ возразилъ очень живо: "А кто-же тебѣ сказалъ, что я неправовѣрный? Но суть не въ этомъ. Суть въ нашей душѣ, въ нашей совѣсти и въ обаяніи зла. Это обаяніе было-бы необъяснимо, еслибъ зло не было одарено прекрасной и пріятной внѣшностью. Я вѣрю Библіи во всемъ, что касается сатаны; въ стихахъ о падшемъ духѣ, прекрасномъ и коварномъ, заключается великая философская истина. Безобразіе никого не искусило, и насъ оно не очаровываетъ".

"Въ легендахъ злой духъ всегда пользуется личиной красоты, когда искушаетъ святыхъ и монаховъ, мужчинъ или женщинъ".

Жуковскій прибавилъ: "Я видѣлъ въ Германіи старую картину, на которой зміи былъ изображенъ съ прекраснымъ человѣческимъ лицомъ и крылышками, какъ у херувима, голубыми крылышками за ушами".

Тогда я сказала: "Но въ средніе вѣка дьявола всегда изображали въ ужасномъ, отвратительномъ видѣ".

-- Они были неправы, переряживая его сатиромъ,-- отвѣчалъ мнѣ Пушкинъ,-- надо было запугать людей, потому что еслибъ онъ былъ прекрасенъ, его не боялись и не остерегались-бы. Тѣмъ не менѣе и его уродливость не мѣшала колдуньямъ поклоняться ему,-- что тоже свидѣтельствуетъ о развращенности человѣчества, которое подчасъ преклоняется предъ всевозможными уродливостями, возводя ихъ въ красоты, особенно нравственныя уродливости. Обожали вѣдь даже Марата.


-----


Говорили на-дняхъ о Сперанскомъ, не въ гостиной, потому что Е. А. Карамзина сохраняетъ о немъ добрую память за то, что съ нимъ былъ хорошъ ея мужъ, который, впрочемъ, не раздѣлялъ его идей. Пушкинъ назвалъ графа Сперанскаго поповичемъ, превратившимся въ лютеранскаго пастора. А Полетика сказалъ на это: "Это законникъ, начавшій свое поприще семинаристомъ. Семинаристъ былъ напичканъ идеями протестантовъ, а законникъ -- идеями мартинистовъ, и это отозвалось на его сводѣ законовъ. Полетика сказалъ, что Чаадаевъ, этотъ Брутъ-Периклъ, превращается во французскаго эмигранта или въ русскаго Vicaire Savoyard графа Жозефа де Местра, на что Пушкинъ замѣтилъ: "Онъ честный и порядочный человѣкъ и я его очень люблю. Но это Алкивіадъ, находящій счастье въ удовлетвореніи своего честолюбія. Быть можетъ это еще счастье, что честолюбіе можетъ ублаготворить сорокалѣтняго человѣка. Можно позавидовать ему". Полетика сказалъ: "У Чаадаева есть что-то удовлетворенное даже въ лицѣ". Пушкинъ отвѣчалъ:. "Видъ у него самодовольный, но въ сущности онъ не таковъ; только онъ видитъ въ Москвѣ такое множество лицъ менѣе образованныхъ и менѣе начитанныхъ, чѣмъ онъ самъ, что это даетъ ему тонъ учителя, такъ какъ онъ знаетъ въ сто разъ больше, чѣмъ тѣ, кого онъ постоянно видитъ. Въ этомъ отношеніи онъ немножко Чацкій, онъ путешествовалъ въ то время, какъ другіе не двигались съ мѣста; онъ путешествовалъ больше другихъ и въ области книгъ. Ужъ конечно не Телескопъ, не Телеграфъ и не Московскія Обозрѣнія могутъ служить ему литературнымъ развлеченіемъ. У него есть нѣсколько друзей и когда Тургеневъ бываетъ въ Москвѣ, онъ доволенъ. Желалъ-бы я знать, чего ради онъ водворился на берегахъ Москвы и Яузы"?

Полетика отвѣчалъ: "Быть первымъ въ деревнѣ вмѣсто того, чтобы быть вторымъ въ Римѣ -- не это-ли причина? Въ Петербургѣ онъ не былъ-бы единственнымъ салоннымъ ораторомъ. Въ Москвѣ, во всѣ времена, существовалъ свой патентованный ораторъ"...


-----


... Пушкинъ, какъ и Байронъ, очень любитъ книгу Іова и восхищался разъ славянскимъ текстомъ (дѣйствительно прекраснымъ), въ присутствіи одной дамы, которую это коробило и которая сказала ему: "Вы говорите о слогѣ. Признаюсь, я нахожу это недостойнымъ православнаго. Не это важно въ Писаніи, и по моему -- кощунство смѣть (sic) говорить о слогѣ".

Поэтъ Глинка, мистическій поэтъ, котораго Пушкинъ прозвалъ справедливымъ Аристидомъ, видя, что Пушкинъ улыбнулся, вмѣшался въ разговоръ. "Вы находите это кощунственнымъ", сказалъ онъ,-- "не вижу -- почему? Вы точно кальвинисты, у которыхъ церкви красивы. Вы предпочли-бы, чтобъ книги Священнаго Писанія были дурно написаны? Когда авторъ ихъ вдохновенный человѣкъ, какъ Моисей, неизвѣстный авторъ книги Іова, Давидъ, Соломонъ, Пророки, Евангелисты, Апостолъ Павелъ,-- можно сказать, что они краснорѣчивы. Люди со вкусомъ могутъ признавать это и искать въ нихъ вдохновенья. Развѣ не поэма первыя главы Луки {Много лѣтъ спустя, Глинка, уже совсѣмъ состарѣвшійся, вмѣстѣ со своей старой сестрой Авдотьей Павловной, издавшей мистическую поэму о слезахъ Христа надъ гробомъ Лазаря, былъ у моей матери наканунѣ Благовѣщенія. Приходскій священникъ пришелъ отслужить всенощную у нея на дому, такъ какъ мать моя, серьезно больная, лежала въ постели. За всенощной этой читаютъ Евангеліе отъ Луки. Стоя въ ногахъ кровати моей матери, старый Глинка слушалъ чтеніе, знаками выражая свое восхищеніе; наконецъ онъ наклонился къ моей матери и прошепталъ: "Что за поэма, дорогая моя, это дивно! Помните Пушкина и г-жу С.?" Сестра Глинки сердито посмотрѣла на него (братъ и сестра обожали другъ друга), онъ замолчалъ и, прижавъ руку къ сердцу, прошепталъ только: "Божественная поэзія!" Я должна сказать, что всѣ старые люди того времени, которыхъ я знала, были оригинальны и каждый на свой ладъ. Графъ Алексѣй Толстой былъ уже во второмъ поколѣніи представителемъ этой природной, самобытной оригинальности при полномъ отсутствіи тщеславія и писательскаго самолюбія. Онъ былъ всегда счастливъ, восхищаясь другими, и говорилъ съ полнымъ чистосердечіемъ: "Какъ меня радуетъ то, что я вижу такъ много русскихъ талантовъ!" Прим. О. С.}. Спросите-ка поэта, что онъ объ этомъ думаетъ"?

-- Дѣйствительно, отвѣчалъ Пушкинъ, есть поэмы безъ риѳмъ, и есть много стиховъ безъ поэзіи {Какъ-то мать моя говорила съ Пушкинымъ о путешествіяхъ и объ однообразіи русской природы. Онъ воскликнулъ: "Некрасивыхъ пейзажей нѣтъ! Жизнь есть вездѣ, даже подъ снѣгомъ и среди самой убогой природы. Некрасивыми могутъ быть только города и хуже всѣхъ ихъ Новоржевъ, ближайшій городъ къ Михайловскому". Прим. О. С.}.

Вчера вечеромъ у Карамзиныхъ велся очень интересный историческій споръ. Какъ всегда, спорящіе очень горячились. Спорили: Полетика, Блудовъ, Одоевскій, Вяземскій, Пушкинъ, Хомяковъ, Дашковъ, Титовъ, Шевыревъ, пріѣхавшій съ Кошелевымъ изъ Москвы. Говорили объ исторіи Россіи. Пушкинъ отозвался съ большой похвалой объ обоихъ Владимірахъ, объ Ярославѣ, о Св. Александрѣ Невскомъ; потомъ стали говорить о трехъ Царяхъ, о мудромъ Иванѣ III. Пушкинъ сказалъ: "Онъ былъ страшнѣе своего внука. Женщины падали въ обморокъ при видѣ его; и при этомъ онъ былъ подъ башмакомъ у своей гречанки". Мятлевъ, кбторый не можетъ обойтись безъ шутки, прибавилъ: "никто не герой для своей жены". Хомяковъ сталъ оплакивать Новгородское Вѣче, а Пушкинъ объявилъ, что уничтоженіе его было роковымъ и неизбѣжнымъ явленіемъ, что Россію нужно было объединить во что-бы то ни стало; конечно, это объединеніе было достигнуто грубымъ насиліемъ и деспотическими мѣрами, но вѣдь времена были варварскія. Затѣмъ стали обсуждать разводъ Василія III и Полетика сказалъ: "Въ первый разъ бракъ правителя разсматривался здѣсь, какъ государственный вопросъ обезпеченія прямого престолонаслѣдія". Хомяковъ замѣтилъ: "Уже Иванъ III вступилъ въ бракъ по политическому разсчету". Одоевскій сказалъ, что прекрасная литвинка, Елена Глинская, была женщина съ замыслами, но что она дурно воспитала своего сына и что Иванъ IV обнаружилъ преждевременное развитіе, совершивъ государственный переворотъ, четырнадцати лѣтъ. Хомяковъ очень критиковалъ его правленіе, на что Шевыревъ замѣтилъ, что положеніе его было трудное и эпоха была ужасная. Пушкинъ сказалъ: "Я желалъ-бы вывести его въ трагедіи. Что за любопытный характеръ! Причудливый, ипохондрикъ, набожный, даже вѣрующій, но пуще всего боящійся дьявола и ада, умный, проницательный, понимающій развращенность нравовъ своего времени, сознающій дикость своей варварской страны, до фанатизма убѣжденный въ своемъ правѣ, подпадающій, какъ чарамъ, вліянію Годунова, страстный, развратный, внезапно дѣлающійся аскетомъ, покинутый измѣнившимъ ему Курбскимъ, другомъ, который давно понялъ его, но подъ конецъ не могъ не оставить его,-- странная душа, исполненная противорѣчіи! Онъ начинаетъ съ Сильверста и Адашева. Онъ любитъ свою жену, теряетъ ее. За ней слѣдуетъ пять другихъ и фаворитка низкаго разбора, во время связи съ которой онъ не смѣетъ входить въ церковь. Онъ убиваетъ, топитъ, пытаетъ людей, молится объ упокоеніи своихъ жертвъ и доходитъ до того, что убиваетъ епископа и собственнаго сына. Что за типъ! Шекспиръ сдѣлалъ-бы chef d'oeuvre изъ этого характера, изъ этого человѣка, въ которомъ восточный деспотизмъ достигъ гиперболическихъ размѣровъ, дошелъ до какого-то бреда".

Дашковъ сказалъ: "Вы смотрите на него съ литературной точки зрѣнія". Пушкинъ улыбнулся: "Историкъ долженъ быть философомъ и критикомъ, но долженъ обладать въ нѣкоторой мѣрѣ и воображеніемъ. Вообще, у нихъ бываютъ предразсудки. Карамзину ставятъ въ упрекъ то, что онъ далъ двухъ Ивановъ: Ивана VIII тома и Ивана IX тома; но вѣдь въ немъ и было два совершенно различныхъ человѣка. Иванъ Сильвестра и Адашева не Иванъ Малюты Скуратова и Басманова. Конечно, въ немъ были уже дурные задатки, но самовластіе, варварство эпохи, обстоятельства развили въ немъ то, что Адашевъ и оба епископа, безъ сомнѣнія, искоренили и исправили-бы въ немъ". Блудовъ спросилъ: "Отчего вы написали Бориса, а не Ивана IV?" -- "Оттого, что тотъ былъ мнѣ яснѣе. Это личность весьма интересная. Къ тому-же тема давала мнѣ два типа: выскочки и авантюриста; да и Марина очаровала и соблазнила меня".

Полетика замѣтилъ:

-- Интересно, что сдѣлалъ-бы съ Россіей Дмитрій, если-бъ ему удалось удержаться на царствѣ?

Вяземскій сказалъ:

-- Петръ Великій тогда не существовалъ-бы, можетъ быть.

-- Какъ царь, да,-- возразилъ Титовъ,-- но онъ былъ-бы первымъ министромъ.

Всѣ засмѣялись, а Пушкинъ спросилъ:

-- Вы думаете, что Дмитрій раньше Петра сбрилъ-бы намъ бороды?-- Бритва не составляетъ еще всей цивилизаціи,-- замѣтилъ Титовъ.-- Количество потребляемаго въ странѣ мыла служитъ мѣриломъ ея цивилизаціи,-- сказалъ Полетика.

Пушкинъ вернулся къ Петру Великому: "Онъ долженъ былъ родиться царемъ, потому что судьба Россіи должна была совершиться. Я вѣрю въ отмѣченныхъ и предназначенныхъ людей".

Хомяковъ сталъ нападать на Петра, и мнѣнія раздѣлились. Вяземскій, Полетика, Дашковъ и Блудовъ были за Петра. Остальные относились съ неодобреніемъ къ нѣкоторымъ изъ его мѣръ. Хомяковъ критиковалъ все. Поднялся перекрестный огонь фразъ, словъ, такъ что въ концѣ концовъ невозможно было понять что-нибудь. Дашковъ говорилъ: "Онъ учредилъ апелляціонный судъ".-- Хомяковъ возражалъ: "Онъ судилъ по личному произволу". Вяземскій кричалъ: "Онъ далъ намъ новый языкъ для новыхъ понятій".-- "И не всѣ изъ нихъ были полезны", говорилъ Титовъ, "многія были даже пагубны".-- "Въ этомъ ужъ виноваты тѣ, которые перенимали глупости вмѣсто того, чтобы усваивать полезное", говорилъ Полетика.

Е. А. Карамзина попросила ихъ успокоиться, говоря: "Мы тоже хотимъ слушать; это какая-то ссора, а не споръ". Они притихли, и Пушкинъ сказалъ: "Во всякомъ случаѣ одинъ Петръ понялъ то, что нужно было Россіи въ ту эпоху. Онъ подумалъ о ея будущемъ и о политической роли, которую она призвана сыграть въ исторіи". Хомяковъ отвѣчалъ: "Ты приписываешь ему мысли, которыхъ у него не было".

-- Какія же?.. Надѣюсь, что всѣ его дѣянія свидѣтельствуютъ о мысляхъ, которыми онъ руководствовался,-- и онъ прибавилъ съ ироніей -- Ты назовешь мнѣ, можетъ быть тѣхъ изъ его предковъ, у которыхъ были. геніальныя идеи? Я готовъ воздать должное великимъ князьямъ, особенно двумъ Владимірамъ, Ярославу и Александру Невскому, моему патрону,-- но остальные!.. Они собирались прогнать татаръ; это было необходимо и вынужденно; это бросается въ глаза. Они затѣвали торговлю съ иностранными державами; но въ которую изъ этихъ идеальныхъ эпохъ пожелалъ-бы ты жить? При Дмитріѣ Донскомъ, при Шемякѣ, Иванѣ Калитѣ, Василіѣ Темномъ, при Иванѣ III, Василіѣ III, Иванѣ IV? Чье же царствованіе ты предпочелъ-бы?.."

Мятлевъ возвысилъ голосъ: "Я знаю, что онъ предпочелъ-бы эпоху Новгородскаго вѣча. Онъ оплакиваетъ колоколъ и посадника. Они были прелестны въ Новгородѣ и во Псковѣ; они звали поляковъ и шведовъ на Москву, если не грызлись между собою".

-- Это дѣлалось вездѣ, сказалъ Хомяковъ, на Западѣ тоже.

-- Да, но тамъ никто и не оплакиваетъ этихъ блаженныхъ временъ,-- возразилъ Полетика.

Хомяковъ воскликнулъ: "Петръ только ломалъ; онъ разрушилъ все наше прошлое, хорошее вмѣстѣ съ дурнымъ".

-- Разрушаютъ только то, что само по себѣ колеблется.

Хомяковъ повторилъ: "Онъ разрушилъ все, что было хорошаго... "

Пушкинъ перебилъ его: "Хорошее? Въ чемъ ты его видишь? Я вижу еще хорошее въ такихъ князьяхъ, какъ Владиміръ, который окрестилъ насъ, какъ Ярославъ, который далъ намъ законы, какъ Владиміръ Мономахъ, пытавшійся привить намъ просвѣщеніе, какъ Александръ Невскій съ его чудеснымъ девизомъ. Я отдаю справедливость тремъ объединителямъ Россіи, даже и Годунову (не смотря на то, что онъ навязалъ намъ рабовладѣльчество), но согласись, что и при нихъ всѣхъ мы оставались варварами".

Хомяковъ отвѣчалъ: "Ты говоришь, что Иванъ IV былъ деспотомъ, что Иванъ III ужасенъ и я соглашаюсь съ этимъ; но вѣдь и Петръ Великій пролилъ много крови, и Петръ былъ деспотомъ".

-- Пушкинъ отвѣтилъ: совершенно вѣрно, но онъ не былъ своенравенъ, не былъ тираномъ, а главное не былъ лицемѣромъ. Сознаюсь, что онъ былъ немного горячъ и быстръ, уступаю тебѣ еще и то, что онъ былъ великимъ и геніальнымъ революціонеромъ; но онъ и созидалъ. Иванъ Ш объединялъ Россію, свои часы просвѣтленія, и онъ какъ и Василій III; у Ивана IV были кое-что сдѣлалъ Казань. Но онъ раззорилъ, опустошилъ страну для Россіи; онъ взялъ когда онъ умеръ, въ Россіи оставалось только три человѣка: такъ какъ Курбскій перешелъ на сторону польскаго короля. Иванъ Шуйскій, неподкупный человѣкъ, и солдатъ, единственный изъ свойственниковъ царя, котораго тотъ не посмѣлъ убить, Романъ Захарьинъ-Юрьевъ, уже старый, и Борисъ Годуновъ, который, надо сказать правду, все же поднялъ утраченное значеніе Россіи. Согласись съ тѣмъ, что если ты самъ что-нибудь знаешь, то ты обязанъ этимъ Петру Великому".

Хомяковъ сказалъ на это: "Онъ задавилъ національную гордость, національное чувство".

-- Какое это?-- спросилъ Пушкинъ. "Ты не убѣдишь меня въ томъ, что Петръ не былъ патріотомъ. Я нахожу его голландское платье матроса не менѣе русскимъ, чѣмъ восточные костюмы и азіатскія привычки Ивана IV, или чѣмъ византійскій этикетъ старой Москвы. Я, по крайней мѣрѣ, не вижу въ нихъ ничего русскаго, ничего славянскаго. Къ тому-же не мы одни -- Славяне. Я повторяю: Петръ былъ революціонеромъ. Всѣ Романовы ломали что-нибудь. Первый изъ нихъ уничтожилъ свой Уговоръ {Актъ, подписанный до помазанія на царство (интересныя подробности объ избраніи находятся въ архивѣ Шереметьева, изд. Барсуковымъ).}; второй, миролюбивый Алексѣй, изгналъ своего любимаго патріарха, нанеся этимъ ударъ духовенству; третій, неосмысленный глупецъ, съ слабой волей, вмѣстѣ съ своей дорогой сестрицей Софьей фактически уничтожилъ боярскую думу, которая впрочемъ немногаго и стоила и сама разрушалась; да и немного отъ нея оставили Иванъ IV и Борисъ Годуновъ. Четвертый Романовъ сбрилъ намъ бороды и послалъ насъ въ школу, и онъ былъ совершенно правъ, строго взыскивая съ тѣхъ, кто предпочиталъ бить баклуши".

Послѣдовалъ всеобщій взрывъ смѣха, а Хомяковъ сказалъ: "Онъ убилъ своего сына, заточилъ въ монастырь свою жену и женился на маркитанткѣ".

Пушкинъ отвѣчалъ на это: "Сынъ его измѣнилъ Россіи; это былъ негодяй. Жена его тоже была негодной женщиной, предавшей своего любовника Глѣбова, а маркитантка спасла при Прутѣ русскую армію и ей мы обязаны оканчаніемъ Петербургской академіи. Я не говорю, что она безупречна, но утверждаю, что Алексѣй и Дуня Лопухина не стоили Екатерины Скавронской".

Доложили о французскомъ министрѣ, и разговоръ былъ прерванъ къ крайнему моему сожалѣнію.


(Продолженіе слѣдуетъ).


## Extraits des carnets de souvenirs d'Alexandrine Smirnoff née de Rosset d. 1828 à 1845.


On a reparlé des romantiques chez les Karamzine. Depuis le retour de Tourguéneff on est dans la littérature franèaise. L'homme de tout savoir et toute science а rapporté des poèmes, des drames, des romans, toutes les nouveautés et chaque courrier lui apporte tout ce qui parait à Paris. Pouschkine disait que l'école romantique finira par être un genre et une clique et il а les cliques et les genres en horreur. Il parait qu'on imite déjà les drames d'А. Dumas et il disait que ce seront bientôt de mauvais mélodrames, car Dumas а du talent pour la scène, il donne même un air de vérité et de vie à des situations tout à fait invraisemblables, c'est un don, et il sait écrire pour la scène,-- ses imitateurs feront du faux Dumas; leurs combinaisons n'auront plus la plus petite vraisemblance et ils n'auront pas son imagination. Il disait ensuite que les disciples des grands poètes cherchent à imiter leur vers, leur ton, ils sont trop occupés de la forme et en poésie la forme sans idées et sentiments n'est qu'un exercice de Parnassiens. Ceci s'est vu lors des Parnassiens du temps de Ponsard. Il а ajouté: "on peut imiter les vers d'un géant comme Goethe, ou les vers d'un géant comme Byron, mais il s'agit de penser et de sentir comme eux. Il y a eu beaucoup de poètes qui ont écrit en terzetti comme Dante et qui ont imité les sonnets de Pétrarque, mais leur éffort s'est arreté aux vers seuls. Un des sécrétaires anglais avait prêté Shelley à Pouschkine, 11 lui avait dit que l'ami de Byron écrivait très vite, on aurait pu croire qu'il se hatait préssentant sa fin. Pouschkine disait qu'une des plus petites pièces de Shelley intitulée Azimandias lui а paru merveilleux, qu'il y a concentré en si peu de lignes toute une doctrine sur la gloire et la puissance des despotes de l'Orient et qu'on pourrait faire un tableau magnifique sur ce poème: le désert, la tête colossale et mutilée, les deux pieds à moitié enterrés dans le sable et l'inscription:

"No suis Azymandias, roi des rois!"

Et il а conclu: "Et voilà tout ce qui est resté de ce despote oriental, du reste ils avaient tous des pieds d'argile -- c'est dans la Bible déjà". Il disait qu'il admire les poèmes lyriques de Shelley plus que les grandes oeuvres, excepté la "Plante sensitive" dont les vers sont exquis, et "Adonaïs". Il m'a dit: "Lisez cela seulement, puisque vous aimez les fleurs, la "Plante sensitive" vous charmera et aussi "Adonaïs", qui est tellement grec". Mais il préfère Byron, les grands et le petits poèmes, à Shelley, qui n'а pas assez de passion et de vie humaine dans ses oeuvres; c'est un poète imaginatif, un rêveur admirable, surtout dans les descriptions, mais comme penseur il n'est pas à la hauteur de Byron et Goethe, il а écrit souvent en état d'extase, ne concentrait pas assez за pensée, il n'a traité qu'wn seul sujet au fond, outre l'adoration de la nature. L'anglais lui а dit que Shelley s'inclinait devant Byron et lui reconnaissait du génie. Il était très doux, très bon, c'était un coeur pur et aimant, cela semblait jurer avec les strophes révoltées de "Prométhée délivré" surtout. Pouschkine trouve des longueurs dans "Prométhée" et la révolte d'Islam et des redites assez fatiguantes. Quand Shelley а écrit "Queen Mab" il était très jeune, athée et radical, un radicalisme de jeune poète et tout à fait abstrait. Ses idées sur l'amour sont celles de Platon, très élevées, mais sans rapport avec l'humanité qui éxiste et les passions; il а créé une humanité, poétique qu'il voyait dans l'avenir, dans un autre monde. Il n'а pas compris que la souffrance est dans les décrets de Dieu et qu'elle élève et purifie, il у voyait un Destin implacable, les décrets d'un être despotique et sans pitié. J'ai demandé:

"Queen Mab, c'est la fée de l'imagination de Roméo et Juliette?"

"Oui, Donna Sol, mais toute autre; dans cette Queen Mab j'ai trouvé, à ma grande surprise, une phrase des "Ruines" de Volney, et quand je l'ai dit à mon anglais, il а ri et répondu: "Il venait de lire les "Ruines", Volney Га beaucoup impréssionné, son athéisme lui vient de Volney surtout. Mais il est redevenu spiritualiste ensuite, c'était une phase de jeunesse seulement. Dans la "Révolte d'Islam" il а décrit une femme très idéale, mais tout à fait symbolique; dans ce poème il y a une description superbe et terrible de la peste et la famine, ce qui contraste avec la douceur de certains chants, cette partie est belle. L'Alastor est très inférieur à Manfred. "Promethée" est en choeurs et dialogues, les personnages sont symboliques, il y a la terre, les Furies, les forces de la nature, le Demigeorgon. Mais on ne peut pas lire Shelley longtemps et de suite comme on peut lire Byron, car il y a de la monotonie dans les rédites sur le même thème". J'ai demandé si c'est le Prométhée des Grecs?

"Oui, il l'a pris à Eschyle qu'il a lu autant qu'il lisait Sophocle. Mais Shelley en а fait un Méssie sauveur de l'Humanité, qu'il sauvera en tenant tête à Jupiter, sous ce nom il entendait Dieu. Moi je n'admets pas que la révolte contre Dieu puisse nous libérer de nos maux dans la vie, c'est un sophisme, c'est archi-faux, la révolte contre Dieu aigrit l'homme. Shelley а douté de la Providence, il confond Dieu avec le despotisme politique, deux choses qui n'ont rien de commun, car la tyrannie n'est nullement selon le désir d'un Dieu d'Amour et de Justice. En tous cas si Prométhée accepte la souffrance, prix de sa révolte, et refuse de se soumettre à Jupiter par amour pour l'Humanité, же figurant que c'est lui qui vainquera le Destin, il le fait au moyen d'un défi lancé à Dieu et c'est un sophisme, parceque la souffrance acceptée dans un esprit de révolte ne libère personne. Ce serait dire que Dieu -- qui est Amour -- tourmente l'Humanité pour jouir de ses douleurs. Tout cela est archifaux. Dante, Shakespeare, Milton, Goethe, Byron n'ont jamais prêché ce sophisme formidable. A mon avis la pensée de Shelley n'avait pas atteint toute sa maturité encore; il est très métaphisique, mais dans ses idées il y a plusieurs philosophies qui se contredisent parfois avec cette immense adoration qu'il eut pour les beautés de la nature, qui était sa seule religion, il n'у voyait pas l'amour d'un Créateur dont il а fait un ennemi qui écrase sa créature pensante. D'ailleurs un des anglais me disant, et c'est un admirateur de за. poésie, que Shelley а écrit son "Prométhée" trop vite, dans une époque de grande agitation morale et de mélancolie, même il voyait des visions à la fin. Il avait eu des accès de grande horreur, car la terreur allait chez lui jusqu'à des accès de frénésie; il а beaucoup éffrayé за femme et Byron une fois à Genève, car il semblait égaré d'horreur par la terreur de Pinvisible. Joukowsky l'а aussi entendu d'un anglais à Weimar, et que toutes les dernières semaines de la vie de Shelley il voyait des vision le soir, même la nuit il se levait pour suivre un fantôme, dans lequel il se reconnaissait, il voyait son double. On а raconté à Joukowsky que Shelley prenait beaucoup d'opium, de hachich même, il souffrait de douleurs d'entrailles et croyait que cela le soulagerait et cela l'а rendu plus malade; il ne mangeait presque rien et son régime végétarien lui а fait du mal; il ne pouvait plus à la fin boire d'autre eau que celle de Pise; de tout temps il а été très actif, très remuant, depuis son mariage avec la fille de Godwin, qu'on а accusé d'avoir enseigné à Shelley à manger de l'opium et qui, lui même en est devenu fou. Shelley а sans cesse voyagé, il ne tenait plus longtemps dans le même endroit. L'anglais disait: "qui sait, peut être qu'il est mort à temps pour sa gloire, il n'avait plus grand-chose à dire après "Adonaïs". Il у avait toute une coterie de mangeurs d'opium à Londres: Coleridge, Moturin, Godwin, Lamb et surtout de-Quincey, qui doit être organisé d'une faèon particulière, car il résiste au narcotique; Coleridge а senti qu'il perdrait l'esprit et а cessé à temps. Les trois autres sont tous morts fous. Byron l'а éssayé pour son pied malade et l'а abandonné très vite; de toute cette coterie c'était le plus sain d'esprit, car le plus grand penseur et génie -- c'était l'opinion de Goethe sur Byron.

Cette conversation m'intéressait et j'ai demandé des explications sur l'opium et le hachich, qui est arabe; l'opium est fumé {C'étaient choses nouvelles en liussie surtout pour les femmes, et on ne se doutait pas que les Flagellants russes, gens du monde et rustres, prenaient ces narcotiques outre la Belladonne et l'Hellébore, avant leurs rîtes et leurs danses frénétiques.} par les chinois surtout. Pouschkine disait ensuite que les vers qui impréssionnent à la fois l'âme, le coeur, l'esprit, se gravent dans la mémoire faisant appel à toutes nos facultés: ce sont ceux de Dante, Goethe, Shakespeare, Byron, bien moins ceux des grands poèmes de Shelley. Pour lui c'est le signe de la perfection absolue. Il croit que Shelley avait surtout un talent de dramaturge et il trouve que "Beatrice Cenci" est lapins belle tragédie anglaise après "Hamlet", "Macbeth", "Lear", "Antoine et Cléopâtre" et même plus belle que "La mort de César" et "Otello". Il у voit le chef-d'oeuvre de Shelley et l'élément tragique et cruél même des oeuvres grecques dans quelques scènes; on voit bien qu'il a lu Sophocle, Euripide et Eschyle sans cesse.

Il disait: "J'ai relu trois fois le monologue de Béatrice, car Lucrezia, за belle-mère n'а pas grand chose à dire, c'est un monologue et même quand elle parle aux assassins; je l'ai su par coeur aussitôt. Il fait dresser les cheveux sur la tête. No voudrais bien voir le portrait de cette adolescente, on le dit si beau, une figure si pure, si douce. Mais elle а tué son père, ceci est hors de doute. Elle n'a rien nié, elle n'а rien avoué, c'est une âme de romaine, forte et fière, avec des moments exquis, où elle n'est qu'une pauvre enfant désespérée. Mon anglais m'а dit que Shelley а lu dans une chronique romaine tout le procès de ces Cenci. C'était une terrible époque.-- "J'ai demandé pourquoi elle а tué son père?" -- Pouschkine m'a répondu: "Quand vous serez mariée je vous dirai le sujet de la tragédie. 11 est trop atroce, jamais je ne l'aurais choisi. Le vieux Cenci est satanique, hideux. Il y a dans la dernière scène un passage d'une vérité qui attendrit et fait frémir à la fois, quand on vient la chércher pour la conduire à Péchaffaud avec Lucrezia, elle а un moment de terreur désespérée qu'elle exprime avec une simplicité presqu'enfantine; j'avoue qu'en lisant cette scène la première fois, j'ai eu les larmes aux yeux et je ne m'attendris pas facilement; c'est sa jeunesse et son innocence, malgré son crime, qui sont si pitoyables. Ensuite elle se calme, elle fait relever ses cheveux par sa belle mère, l'embrasse et puis-humblement elle se tourne vers ceux qui sont venus la chercher et leur dit qu'elle est prête. Son dernier mot est sublime: "Oui, c'est bien, c'est très bien". Ces mots semblent énigmatiques: Qu'est-ce qui est bien? son supplice, ou bien d'avoir nié tout le temps? ou bien d'avoir fait ce qu'elle а fait et de n'avoir ni avoué, ni nié? Shelley aurait mieux fait d'écrire des tragédies de ce genre que de faire son Promethée; il serait devenu le second Shakespeare peut-être". Il a dit ensuite que le sujet est plus pénible que celui de la "Myrrha" d'Alfieri, qui est grecque, et qu'il préfère la "Medéa", que c'est même la seule tragédie d'Alfieri qui le touche, malgré la beauté des vers dans les autres; il les trouve parfois trop déclamatoires et froides, pas la "Myrrha" du reste. Mais de beaux vers ne suffisent pas pour faire de belles tragédies. Ce ne sont pas seulement les vers de Shakespeare qui le font si grand". Il а recommencé à parler de la "Cenci" en disant: "Il a fallu l'immense talent de Shelley pour rendre cette tragédie terrible si pathétique aussi et il n'y a rien de romantique, de romanesque, on voit que c'est un fait de la vie réelle. Walter Scott avait bien raison de dire que rien n'est aussi dramatique que la vie. Oui, Shelley а eu en lui l'étoffe d'un second Shakespeare, il Га du reste beaucoup aimé, l'anglais me disait qu'il admirait surtout "La Tempête"".-- Tourguéneff disait ensuite que V. Hugo а une imagination extraordinaire, mais qu'il ne se concentre pas assez. Pouschkine а souri: "Tu crois qu'au lieu de Pégase il enfourchera parfois l'Hippogriffe, c'est possible. Il devrait lire Corneille surtout, car il parodie Shakespeare. En tous cas il est aussi peu fidèle que Voltaire à за théorie sur le théâtre. La préface {Il faut se rappeler que la préface de Cromwell étant regardée alors comme les tables d'airain du théâtre romantique, depuis qu'on avait étudié Shakespeare dans la trad. de М-r Guizot et sa préface et aussi ce que М-r C. de Rémusat avait publié sur le théâtre avant Stendahl, les écrivains russes du temps s'en sont occupés et ont critiqué les oeuvres d'après et en les comparant à la doctrine de la préface de l'auteur.} de "Cromwell" me semble contraire à la tragédie elle même, du reste ce ne sont pas des tragédies, ce sont des drames. Shakespeare а fait des tragédies, des drames, des comédies et sans aucune préface. Pour enseigner une doctrine dramatique il faut la faire voir sur la scène, c'est plus logique que d'annoncer: "No ferai ceci". Te souviens-tu de ce que Voltaire а prêché sur l'art dramatique, Tourguéneff?" "Eh bien, oui, je m'en souviens". Et il a cité une longue phrase qui ne m'а pas assez intéressée pour l'inscrire.

"Trouves-tu que "Mérope" et "Mahomet" soient selon cette doctrine? ou "Zaïre"? Il y a des mots à effet chez Voltaire: L'amitié d'un grand homme est un bienfait des dieux!.. "Zaïre, vous pleurez!.." Du reste un mot de même genre а été dit en réalité à Louis XIV: "Sire, vous m'aimez, vous pleurez, vous êtes roi et je pars..." C'est à peu près le même sens. Mais avouons que ce turc parle comme un franèais du XVIII s. Racine est beaucoup plus vrai, du moins ses grées ne sont pas seulement des franèais et de franèaises du grand siècle. C'est une justice à lui rendre, comme à Corneille, car jamais une Dame de la cour d'Anne d'Autriche n'aurait maudit comme Corneille".

J'ai parlé du "Skoupoï Ritzar" alors, qu'il m'avait lu. No le trouve tragique cet avare par tout ce qu'il dit de l'or, de la conscience qui fait sortir les morts du tombeau. Cet avare est presque diabolique quand il parle de sa puissance.

Pouschkine m'а répondu: "L'or est le don de satan aux hommes, car l'amour de l'or а fait commettre plus de crimes que toutes les autres passions, Mammon étant le plus bas et le plus vile des démons. Plus bas que le Belzébulh, le Bélial, le Moloch, le Asthoroth, le Bélphégor, le Achitophel, toute la cour de Lucifer. Mais lui est le plus dangereux, car c'est le seul dont il est dit qu'il fut beau. C'est le plus séduisant et le plus subtile par conséquent".

Aussitôt Alexandre Tourguéneff, qui l'а entendu, lui а lancé: "Depuis quand as-tu étudié autant la canaille d'en bas? Es-tu pour faire un cour de démonologie à Donna Sol?"

Il a y eu un éclat de rire et Pouschkine а riposté: "Elle а lu CinqMars et dans le chapitre des Possédés il y a toute la liste de cette canaille; mais Lucifer n'est pas canaille et c'est pourquoi il est difficile de lui résister, témoin ELoa qui а été séduite par sa beauté et ses sophismes. Le danger du personnage est dans deux faits -- c'est qu'il nous prend par les sophismes de la pensée et par ceux du coeur".

J'ai demandé pourquoi il fait dire à son Méphistophéles qu'il doit toujours agir quand Faust veut le renvoyer, il doit lui donner de l'occupation.

Wiasemsky m'а répondu: "Parceque le malin est très actif, quoiqu'on dise que la paresse soit la mère de tous les vices. C'est peut-être vrai pour les hommes, mais pour satan c'est le contraire, s'il restait inactif il n'у aurait plus de satan. Voulez-vous savoir pourquoi?" J'ai dit: "Oui, je veux savoir pourquoi".

Pouschkine a souri: "Parceque le mal est si actif en général et l'esprit du mal par conséquent. Le mal est une pente et vous savez que l'on glisse sur les pentes. On а même l'illusion qu'on n'agit pas. Mais le tout est de ne pas se laisser aller sur les pentes, d'agir en résistant, au lieu d'agir en sens contraire". Au bout d'une pause il a repris: "L'homme est un être actif et agissant toujours, c'est un attribut divin -- le désir d'agir, de créer quelque chose; les anges ont eu cet attribut et Lucifer déchu l'а conservé. Seulement l'homme а le choix du bien et du mal, Lucifer n'a plus le pouvoir d'agir en bien, il est limité par la nécessité de faire le mal, c'est une partie de sa punition, il ne peut plus remonter des abîmes de la tmà kromeschnaja; notre peuple appelle les criminels kromeschniky, au fond ce sont les fils de l'obscurité, des ténèbres infernales; quelle admirable langue nous avons! L'orgueil de Lucifer doit souffrir d'être limité dans le mal, du moins je le crois, et c'est' pourquoi il haït les Esprits purs, les autres anges. Il haït surtout l'Humanité qui а la liberté du choix entre le bien et le mal. Il la tente par haine de cet être mortel qui pourtant peut monter vers la lumière, cet être qu'un rien peut tuer et qui est plus libre que lui, qui fut un ange, le fils du matin. C'est ainsi que je m'explique l'Esprit du mal, l'Esprit tentateur. Et Byron qui а beaucoup lu la Bible l'a vu ainsi; son Satan est plus grandiose que celui de Milton, je dirais même qu'il est plus Biblique".

Tourguéneff lui a dit: "Tu es donc tout à fait orthodoxe au sujet du Malin?"

Pouschkine а riposté un peu vivement: "Et qu'est-ce qui t'а fait croire que je suis hétérodoxe? Mais il ne s'agit pas de cela. Il s'agit de nos âmes, nos consciences et de l'attrait du mal. Cet attrait serait inexplicable si le mal n'avait de faux dehors de beauté et d'agrément. No crois à la Bible dans tout ce qu'il y a sur Satan, il y a une grande vérité philosophique dans les vers sur l'esprit déchu, si beau et si subtile. La laideur n'а tenté personne, ni nous ne sommes-pas séduits par elle".

"Dans les légendes l'esprit du mal parait toujours beau quand il tente les Saints et les religieux, hommes et femmes".

Joukowsky а ajouté: "J'ai vu un vieux tableau en Allemagne sur lequel le serpent avait un visage humain très beau et des ailes derrière les oreilles comme un chérubin, des ailes bleues".

J'ai dit alors: "Mais au moyen âge le diable est toujours horrible et effrayant".

"On а eu tort de le déguiser en satyre, m'а répondu Pouschkine, on а voulu faire peur aux gens, parceque s'il avait été beau on ne s'en serait pas défié. Cependant cette laideur horrible n'empéchait pas les sorcières de l'adorer,-- ceci est encore une preuve de la perversité de l'Humanité, qui parfois se prosterne devant toutes les laideurs possibles et les déguise en beautés, les laideurs morales surtout. On а même adoré Marat".


------


On а parlé de Speransky l'autre jour, pas au salon, parce que М-me Karamzine а un bon souvenir pour lui à cause de son mari, qui était très bien avec Speransky, sans partager toutes ses idées. Pouschkine a appelé le C-te Spéransky un popovitch devenu pasteur luthérien. Et Polétika a répondu: "un légiste qui a débuté en séminariste; le séminariste а été imbu d'idées protestantes et le légiste d'idées martinistes, et le code s'en ressent". Polétika disait que Tchadaéff, le Brutus-Pericles, же transforme en émigré franèais, ou plutôt en Vicaire savoyard russe du C-te Joseph de Maistre. А quoi Pouschkine а répondu: "C'est un galant homme et je l'aime beaucoup, mais c'est Alcibiade, heureux, à force de vanité. C'est peut-être heureux que la vanité puisse faire le bonheur d'un homme qui est près de la quarantaine, il est fort à envier". Polétika а dit alors: "Tchadaéff a quelque chose de suffisant même dans за physionomie". Pouschkine a répondu: "L'air suffisant, mais il ne l'est pas au fond, seulement il voit tant de personnes moins cultivées et moins lettrées que lui à Moscou, qu'il est devenu quelque peu pédagogue, et il en sait cent fois plus que ceux qu'il voit sans cesse. Il est un peu comme Tchatsky, il а voyagé et les autres ne sont même pas partis, et il а plus voyagé dans les livres aussi. Ce n'est pas le "Téléscope",le "Télégraphe", les revûes moscovites qui peuvent lui offrir des ressources littéraires. Il y a quelques amis et quand Tourguéneff est à Moscou il est content; je me demande pourquoi il est allé vivre sur les bords de la Moskva et la Jaousa".

Polétika а répondu: "Le premier dans un village plutôt que le second à Rome, voilà la raison peut-être? Il ne serait pas le seul causeur à Pétersbourg. A Moscou ils ont eu de tout temps un causeur attitré".


------


Pouschkine avait comme Byron un goût très vif pour le livre de Job et s'extasiait sur le texte slavon (très beau en éffet), devant une dame. Elle en fut scandalisée et lui dit: "Vous parlez du style, je vous avoue que je ne trouve pas que ce soit orthodoxe, il y a autre chose dans les Ecritures, c'est profane d'oser (sic) parler du style".

Le poète Glinka, un mystique poète, que Pouschkine avait appelé Aristide le Juste, vit sourire Pouschkine et s'interposa: "Profane, Madame, dit-il, je n'y vois rien de pareil, vous êtes comme les Calvinistes qui font des églises laides. Préféreriez-vous que les Ecritures soient des livres mal écrits? Quand l'auteur est un inspiré comme Moïse, l'auteur inconnu de Job, David, Solomon, les prophètes, les évangélistes, St.-Paul, il est permis de dire qu'ils sont éloquents, et il est permis à des gens de goût de le reconnaître, d'y chercher leur inspiration. Les premiers chapitres de St.-Luc ne sont-ils pas un poème? {Bien des années après Glinka déjà âgé et sa vieille soeur Avdotia Pawlovna, qui а publié un poème mystique sur les pleurs de Nosus devant la tombe de Lazare, étaient chez ma mère la veille de l'Annonciation. Le prêtre de la paroisse vint dire les vêpres chez elle, ma mère fort malade, était alitée alors. On lit à ces vêpres l'Evangile de St.-Luc. Debout au pied du lit de ma mère le vieux Glinka écoutait et lui fesait des signes d'admiration, enfin il se pencha vers elle et murmura: "quel poème, chère amie, il est sublime, vous souvenez-vous de Pouschkine et М-me S.". М-elle Glinka jeta un régard courroucé à son frère (ces deux vieux s'adoraient), il se tut et appuyant la main sur son coeur il murmura: "poésie divine!" No dois dire ici que tous ceux que j'ai connus encore de cette époque, les vieux, furent tous originaux, chacun à за faèoîi. Le comte Alexis Tolstoy de la seconde génération eut cette originalité naturelle, spontanée, et l'absence complète de tinte vanité d'ésprit, de tout amour propre d'écrivain, toujours heureux de pouvoir admirer les autres et il No disait avec une espèce de candeur: "cela me rend si heureux de voir tant de talents russes!"} Demandez au poète ce qu'il en pense".

-- "En effet, répondit Pouschkine, il y a des poèmes sans rimes et beaucoup de vers sans poésie!" {Ma mère parlait une fois à Pouschkine de voyages et de la monotonie des paysages russes. Il s'écria: "il n'y a pas de paysages laids, la vie est partout, même sous la neige et sous la nature la plus pauvre. Il n'y a que des villes laides et la pire est Novorjeiï, ma voisine à Mihaïlowskoé" O. S.}


-----


Hier soir chez les Karamzine il y a eu une discussien historique très intéressante. Comme toujours on s'est beaucoup échauffé. Les causeurs étaient: Polétika, Bloudoff, Odoèwsky, Wiasemskoy, Pouschkine, Khomiakoff, Daschkoff, Titoff, Schévyreff qui est arrivé avec Koschéleff de Moscou. On а parlé d'histoire de Russie, Pouschkine а fait un grand éloge des deux Wladimir, de Jaroslaw, de S-te Alexandre Newskoy et enfin on а parlé des trois Tzars. Du sage Iwan III Pouschkine disait: "Plus terrible que son petit-fils, sa vue fesait évanouir les femmes, mais il а été sous la pantoufle de la Bysantine". Miatleff qui doit toujours plaisanter, а ajouté: "Parce que nul n'est héros pour sa femme". Khomiakoff а regretté le vetché de Novgorod, Pouschkine а déclaré que c'était fatal et indispensable et qu'il fallait unifier la Russie, coûte que coûte, que certes c'était à coups de poings, avec des mesures despotiques, parce que les temps étaient barbares. Après cela on a discuté le divorce de Wassily III, et Polétika a dit: "C'est la première fois que le mariage du Tzar a été traité comme une question d'êtat pour assurer la succession directe". Khomiakoff a ajouté: "Déjà Iwan III а fait un mariage politique". Odoèwsky а dit qu'Eléna Glinskaja, la belle Littuanienne, avait des idées, mais qu'elle а mal élevé son fils et qu'Iwan IV était précoce, parce qu'il а fait un coup d'étât à 14 ans. Khomiakoff а beaucoup critiqué son régne, Schévyreff а dit que ses difficultés étaient énormes et l'époque terrible. Pouschkine а dit ensuite: "No voudrais faire une tragédie sur lui. Le caractère est si curieux: fantâsque, hypocondre, dévot, même croyant, mais surtout ayant peur du diable et de l'enfer, de l'esprit très voyant en ce qui regarde la dépravation du temps, sentant que le pays est barbare, convaincu de son droit jusqu'au fanatisme, fasciné par Godounoff, passionné, dépravé, ascétique subitement, trahi par son ami Kourbsky, qui l'а compris longtemps et enfin а dû le quitter. Voila une âme étrange et pleine de contradictions. Il débute avec Silvestre et Adascheff, il aime sa femme la perd il en épouse 5 autres, il а une Pompadour de bas étage et n'ose pas entrer à l'église pendant sa liaison; il tue, noie, torture et prie pour ses victimes, il finit par tuer un evêque et son fils. Quel type! Schakespeare eut fait un chef-d'oeûvre de cet homme, dans lequel le despotisme oriental est arrivé à des proportions hyperboliques, jusqu'au délire même". Daschkoff lui а dit: "Vous le regardez du point de vûe littéraire". Pouschkine а souri: "Un historien doit être philosophe, critique et avoir aussi un peu d'imagination. En général ils ont des préjugés. On reproche à Karamzine d'avoir fait deux Iwan celui du VIII et du IX vol: mais il а été deux hommes. Celui d'Adacheff et Silvestre n'est pas celui de Maliouta Skouratoff et Basmanoff. Il en avait certes les germes, mais le système, la barbarie, les circonstances parfois, ont dévéloppé ce qu'Adascheff et les deux Evêques auraient sans doute corrigé en lui".

Bloudoff а demandé: "Pourquoi avez-vous fait Boris au lieu de Iwan IV?" Pouschkine а répondu: "Parceque je le voyais mieux, d'ailleurs le personnage est bien curieux, et cela me donnait deux types, le parvenu et l'aventurier, et Marina m'а fascinée et séduit".

Polétika а continué: "On se demande ce que Dmitry aurait fait de la Russie s'il était resté tzar?"

Wiasemsky а répondu: "Pierre le Grand n'aurait pas existé peut-être". Titoff а dit alors: "Pas comme tzar, mais peut-être comme premier ministre". 11 у а eu un rire général et Pouschkine а repris: "Vous croyez que Dmitry nous auraient rasés avant Pierre le Grand?" -- "Le rasoir n'est pas toute la civilisation", а riposté Titoff.

-- "La quantité de savon qu'on use dans un pays est un symptôme de civilisation", а dit Polétika. Pouschkine а recommencé: "Il devait naître sur le trône parce que la destinée de la Russie devait s'accomplir, je crois aux hommes providentiels". Khomiakoff а attaqué Pierre le Grand et les avis étaient très partagés. Wiasemsky, Polétika, Daschkoff et Bloudoff. pour Pierre le Grand; les autres blamant certaines mesures. Khomiakoff critiquant presque tout. C'était un feu croisé de phrases, de mots, de sorte qu'il était impossible de s'entendre enfin. Daschkoff disait: "Il a institué la cour d'appel". Khomiakoff ripostait: "Il a jugé arbitrairement".

Wiasemsky grognait: "Il nous a donné une langue nouvelle, pour des idées nouvelles". Titoff répondait: "Pas toutes utiles et même souvent nuisibles".

-- "C'est la faute de ceux qui ont pris les sottises au lieu des choses utiles", а dit Polétika.

М-me Karamzine а demandé un peu de calme en disant: "Nous voulons entendre, c'est une dispute au lieu d'une discussion". Ils se sont calmés et Pouschkine а eu la parole: "En tous cas c'est le seul qui ait eu l'idée d'une mission pour la Russie de son temps, il а songé à son avenir, au rôle qu'elle est appelée à remplir dans l'histoire". Khomiakoff а répondu: "Tu lui prêtes des idées".

-- "Par exêmple! No crois que tous ses actes le prouvent". Et il а ajouté ironiquement. "Veux-tu me dire lequel des ancêtres а eu des idées géniales? J'admire des grands knêzes, surtout les deux Wladimir, Jaroslaw et Alexandre Newsky, mon grand patron, mais les autres? Ils voulaient chasser les tatars, c'était une nécessité qui s'imposait et elle sautait aux yeux. Ils ont pensé au commerce avec l'étranger, mais à quelle époqueidéale aurais tu souhaité vivre, est-ce du temps de Dmitry Donskoy, Chémiaka de Riazan, Iwan Kalita, Wassily Temnoy, Iwan III, Basile III, Iwan IV. Quelle date choisis-tu?" Miatleff а élevé la voix: "No sais l'époque, celle du.vetché de Nowgorod, Khomiakoff pleure le kolokol et les Possadnik. Ils étaient charmants à Nowgorod et Pskoff, ils appelaient les polonais et les suédois contre Moscou, quand ils ne se chamaillaient pas entre eux".

-- "On l'а fait partout, а dit Khomiakoff, à l'occident aussi".

-- "Mais personne n'y pleure sur ce temps délicieux", a dit Polétika: Khomiakoff s'est écrié: "Pierre a tout brisé, tout le passé le bon et le mauvais à la fois".-- "On ne brise que les choses qui branlent", Khomiakoff a répété: "Il а brisé ce qui était Вотъ. Pouschkine l'а interrompu: "Le bon, ou le vois-tu? No vois du bon dans des grands knêzes, comme Wladimir qui nous а baptisés, Jaroslaw qui nous а donné un code, Wladimir Monômaque, qui а cherché à nous civiliser, Alexandre Nevsky qui а une devise superbe. No rends justice aux trois unificateurs, même à Godounoff, malgré le servage qu'il nous а imposé; mais tu m'avoueras que nous étions restés des barbares pourtant", Khomiakoff lui а riposté: "Tu dis que Iwan IV était un despote et Iwan III un terrible, je ladinetsy mais Pierre le Grand a versé du sang aussi, il était despotique", Pouschkine а répondu: "Parfaitement, mais il n'était ni fantasque, ni tyrannique, et il n'était pas hypocrite. No l'admets, il а été un peu vite, je te concede une chose, c'était un grand révolutionaire de génie, mais il а édifié; Iwan III a unifié comme Basile III; Iwan IV а eu des heures lucides, il а laissé certaines choses au pays, il a pris Kazan; mais il a ruiné le pays, à за mort il n'у avait plus que trois hommes: Kourbsky, passé au roi de Pologne, I. Schouïsky, un homme intègre et un soldat, son beau-frère, le seul qu'il n'а pas osé tuer, R. Zacharyin-Jourieff déjà vieux, et Boris Godounoffr qui а certes relevé alors le prestige perdu. Tu m'avoueras que si tu sais quelque chose c'est à Pierre le Grand que tu le dois". Khomiakoff а répondu: "Le sentiment national a été écrasé par lui",

-- "Lequel?" а demandé Pouschkine, "tu ne m'assureras pas que Pierre le Grand n'était pas patriote, son costume de pilote hollandais me semble tout aussi russe, que les costumes orientaux et les habitudes asiatiques d'Iwan IV, ou l'étiquette Byzantine de Moscou. `No n'у vois rien de si russe, ni de très slave; D'abord nous ne sommes pas les seuls slaves. No le répété, il а été un grand révolutionaire. Tous les Romanoff ont brisé quelque chose: le premier а déjà brisé son ougovor, le second le pacifique, а exilé son cher Patriarche et а brisé le clergé par là; le troisième, un imbécile sans volonté, avec sa chère soeur Sofia, а détruit la douma défait, elle ne valait pas cher du reste et s'en allait en morceaux, d'àilleurs Iwan IV n'en a pas laissé grand chose et Boris. Le quatrième Romanoff nous а rasés et nous а envoyés à l'école et il a eu mille fois raison de mettre en pénitence ceux qui voulaient faire l'école buissonnière". Il y a eu un éclat de rire général, Khomiakoff а dit ensuite: "II а tué son fils, enfermé за femme et épousé une cantinière". Pouschkine а riposté: "Son fils а trahi la Russie, c'était un misérable, за femme était une drolesse, qui а même trahi son amant Gléboff et la cantinière а sauvé l'armée russe sur le Pruth, elle а achevé de fonder l'Académie а Pétersbourg. No n'approuve pas tout, mais je constate qu'Aléxis et Douma Lapouhine £valaient moins que Catherine Skawronsky!" On а annoncé le ministre de France et la conversation a été interrompue, â mon grand regret.


(A suivre).


"Сѣверный Вѣстникъ", No 11, 1893