Скабичевский Александр Михайлович
Очерки по истории русской цензуры

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

ОЧЕРКИ ПО ИСТОРІИ РУССКОЙ ЦЕНЗУРЫ.

XIX.

   День вступленія на престолъ Александра I, 12-го марта 1801 года, былъ однимъ изъ самыхъ свѣтлыхъ Дней русской исторіи. Современники встрѣтили этотъ день съ нескрываемою, шумною радостью. По словамъ очевидцевъ, нетолько внутри домовъ, въ интимныхъ кружкахъ друзей, но при встрѣчахъ на улицахъ и площадяхъ люди незнакомые открыто поздравляли другъ друга и даже при этомъ обнимались и цѣловались въ порывахъ восторга, словно въ день Пасхи. Не прошло нѣсколькихъ дней, какъ весь Петербургъ преобразился: снова появились круглыя шляпы, фраки, панталоны, жилеты; къ концу апрѣля однобортные кафтаны и камзолы изрѣдка встрѣчались лишь на людяхъ крайне бѣдныхъ. Въ тоже время несмотря на распутицу, разлитіе рѣкъ, время самое неблагопріятное для путешествій, всѣ дороги покрылись путешественниками. "Отставные или выключенные, говоритъ Вигель въ своихъ запискахъ: -- потянулись толпами, чтобы проситься на службу, весьма многіе поскакали затѣмъ только въ Петербургъ, чтобы полюбоваться царемъ". "Много литераторовъ, говоритъ тотъ же Вигель въ другомъ мѣстѣ: -- существовало непримѣтнымъ образомъ, скрывалось по деревнямъ, какъ бы ожидая "назначеннаго часа": онъ пробилъ 12-го марта. Я былъ тогда въ Москвѣ и помню этотъ часъ: откуда что взялось? какъ будто изъ земли выросло. Все съ истиннымъ, равнымъ восторгомъ, хотя и не съ равнымъ искуствомъ, пустилось привѣтствовать и славословить Александра, все кинулось, кто къ трубамъ и лирамъ, кто къ балалайкамъ и гудкамъ, принимая одни за другіе, запѣло, запищало".
   Восторгъ современниковъ былъ вполнѣ понятенъ и естественъ. На престолъ вступалъ кроткій и мягкосердечный юноша, издавна пользовавшійся всеобщею популярностью, воспитанный при дворѣ просвѣщенной бабки, по всѣмъ правиламъ новѣйшей педагогіи, въ духѣ гуманныхъ идей XVIII вѣка свободолюбивымъ швейцарцемъ, Лагарпомъ. Изданный имъ въ первый день вступленія на царство манифестъ, открывалъ подданнымъ самыя радужныя перспективы. "Воспріемля престолъ, объявлялъ юный монархъ: -- воспріемлемъ и обязанность управлять Богомъ намъ врученный народъ по законамъ и по сердцу августѣйшей бабки нашей, императрицы Екатерины Великой".
   Правда, что подобное обѣщаніе могло быть истолковано двояко, такъ какъ царствованіе Екатерины II рѣзко раздѣляется на два періода, совершенно противоположные. Но съ одной стороны характеръ и всѣ душевныя качества Александра, съ другой -- рядъ всевозможныхъ льготъ и широкихъ реформъ, предпринятыхъ въ первый же годъ новаго царствованія -- все это обѣщало, что внукъ готовится идти по стопамъ своей бабки, какъ сочинительницы наказа, а не какъ гонительницы Новикова. Одно уже то должно было наполнить сердца современниковъ ликованіями, что первымъ дѣйствіемъ молодого монарха было освобожденіе всѣхъ, содержащихся по дѣламъ тайной экспедиціи въ крѣпостяхъ и сосланныхъ въ Сибирь или въ отдаленные города и деревни Россіи подъ надзоръ полиціи, и уничтоженіе самой тайной экспедиціи. Когда Ал. Петр. Ермоловъ, выходя изъ петропавловской крѣпости, написалъ на стѣнѣ: "свободна отъ постоя", государь, узнавши объ этомъ, сказалъ: "Желаю, чтобъ навсегда!" Какъ же было не радоваться?
   Къ сожалѣнію, современники не принимали въ разсчетъ одного очень важнаго обстоятельства. Дѣло въ томъ, что какъ бы ни были высоки душевныя качества монарха, какъ бы ни была неограниченна и направлена ко благу воля его, во всякомъ случаѣ характеръ эпохи зависитъ не отъ одной его личности, а является суммою разумѣнія и хотѣнія всѣхъ лицъ, участвующихъ въ управленіи страною. Исключеніе изъ этого закона представляютъ лишь такіе вѣковые геніи, каковъ былъ Петръ I. Вліятельная же общественная среда этого времени представляла собою очень печальную картину. Самые передовые и наиболѣе благомыслящіе изъ людей этой среды были въ тоже время очень поверхностно и плохо развиты, для того чтобы глубоко усвоивать тѣ идеи, которымъ поклонялись, и послѣдовательно, до конца проводить тѣ реформы, которыя пытались проводить въ жизнь. Все ихъ образованіе ограничивалось внѣшнимъ лоскомъ европеизма, заключавшимся въ утонченныхъ свѣтскихъ манерахъ и блестящихъ передовыхъ фразахъ самого, повидимому, гуманнаго характера, но когда отъ этихъ фразъ они переходили къ дѣлу, то выходило всегда, что они умѣли только мягко стлать, но оказывалось очень жестко спать. Наполеонъ, изрекши свое геніальное изреченіе, что стоитъ потереть русскаго человѣка, и въ каждомъ подъ европейскою политурою вы обрѣтете татарина, имѣлъ въ виду, очевидно, именно всѣхъ этихъ сладкопѣвцевъ, съ которыми ему только и приходилось встрѣчаться и имѣть дѣло изъ нашихъ соотечественниковъ. И дѣйствительно, все это были истые татары до мозга костей. Одни изъ нихъ, самые лучшіе, изломанные и обезличенные предшествовавшею реакціею, напугавшіе въ одно и тоже время ужасами разомъ двухъ терроровъ -- краснаго во Франціи и бѣлаго въ отечествѣ -- представляли изъ себя людей крайне слабодушныхъ, безвольныхъ и трусливыхъ, только о томъ и помышлявшихъ, какъ бы проплыть между Сциллою и Харибдою: страхъ возвращенія мрачныхъ предшествовавшихъ годовъ наполнялъ ихъ помыслы мечтами о благихъ и широкихъ реформахъ, а когда они принимались за осуществленіе этихъ реформъ, то съуживали ихъ до крайняго минимума изъ опасенія какъ бы не вышло чего-нибудь въ родѣ того, что произошло въ Парижѣ. Другіе же ревностные сподвижники Шешковскаго и Тунанскаго, только на время прикинулись гуманными либералами, но въ тоже время продолжали скрывать въ себѣ свои хищные и кровожадные инстинкты и скрипѣли зубами, смотря на то, что дѣлалось вокругъ нихъ и выжидая, что придетъ праздникъ и на ихъ дворъ -- и праздникъ не замедлилъ придти. Молодое же поколѣніе, выступившее на общественное поприще къ 20-мъ годамъ текущаго столѣтія, съ новыми идеями, стремленіями и инымъ нравственнымъ закаломъ, въ это время бѣгало еще въ курточкахъ и рубашечкахъ по родительскимъ сералямъ. И вотъ эпоха, на которую всѣ смотрѣли, какъ на зарю новой жизни, какъ на воскресеніе изъ мертвыхъ, только и подарила намъ, что нѣсколько университетовъ, да и тѣ потомъ такъ обкарнала, исказила, что довела до полнаго ничтожества. Во всемъ же остальномъ эпоха эта оказалась жалкимъ пустоцвѣтомъ, эпохою самаго коварнаго тартюфства, въ которую всѣ предпринимаемыя реформы мало того, что сводились къ нулю, но произвели рядъ отрицательныхъ величинъ, налегшихъ на страну новымъ гнетомъ, при чемъ сначала подъ маскою доброжелательства и гуманности скрывалась черствая и ледяная жестокость, а затѣмъ подъ личиною фанатическаго ханжества проявилось чисто азіатское звѣрство.
   Но нигдѣ этотъ пустоцвѣтный, тартюфскій характеръ эпохи не отразился съ такою полнотою, какъ на законахъ о печати и цензурной практикѣ этого времени, поражающихъ своими пертурбаціями весьма поучительнаго характера.
   Такъ мы видимъ, что первыя правительственныя распоряженія по этой части вполнѣ носятъ характеръ новыхъ вѣяній, обѣщаютъ самую широкую свободу печати, отмѣняя всѣ тѣ тяжкія постановленія, какія были сдѣланы въ концѣ царствованія Екатерины и при Павлѣ I. Не прошло и трехъ недѣль повступленіи на престолъ, Александръ успѣлъ уже издать слѣдующаго рода указъ 31-го марта 1801 г., безъ сомнѣнія наполнившій восторженныя сердца россійскихъ гражданъ, и особенно писателей и ученыхъ, еще большимъ восторгомъ:
   "Простирая попеченія Наши на пользу вѣрноподданныхъ Нашихъ и желая доставить имъ всѣ возможные способы къ распространенію полезныхъ наукъ и художествъ, Повелѣваемъ учиненное указомъ 18-го апрѣля 1800 года запрещеніе на впускъ всякаго рода книгъ и музыки отмѣнить, равномѣрно запечатанныя, по повеленію, іюня 5-го дня 1800 года послѣдовавшему, частныя типографіи распечатать, дозволяя, какъ провозъ иностранныхъ книгъ, журналовъ и прочихъ сочиненій, такъ и печатаніе оныхъ внутри Государства, по точнымъ правиламъ, въ указѣ отъ 16-го сентября 1796 года постановленнымъ" {Сборн. постан. и распор. по цензурѣ, стр. 65.}.
   Правда, что этотъ указъ имѣлъ значеніе чисто отрицательное, какъ лишь отмѣненіе излишнихъ строгостей предшествовавшаго царствованія, но отнюдь не заключалъ въ себѣ какихъ-либо новыхъ положительныхъ постановленій относительно печати, но у нѣкоторыхъ изъ восторженныхъ современниковъ до того въ ту пору закружилась голова, что они вообразили, будто этимъ указомъ совершенно отмѣняется всякая цензура и установляется безграничная свобода печати. И вотъ одинъ изъ такихъ легковѣрныхъ оптимистовъ поспѣшилъ издать книгу подъ заглавіемъ "философъ горы Алаунской, или мысли при кончинѣ Государя Императора Павла Перваго и при вступленіи на престолъ Александра Перваго", не представивъ своего сочиненія на одобреніе цензуры, не означивъ на заглавномъ листѣ типографіи, въ которой оно было напечатано, однимъ словомъ обойдя всѣ цензурныя правила. Но правительство не замедлило осадить слишкомъ ужь увлекшагося смѣльчака. Мы не знаемъ, была ли книга арестована и что послѣдовало съ авторомъ ея, но петербургская цензура не упустила изъ виду этого нарушенія установленныхъ законовъ и сдѣлала докладъ по начальству, результатомъ котораго былъ именной указъ 14-го іюня 1801 г., подтверждавшій, "дабы въ предупрежденіе всякаго злоупотребленія, отъ самовольнаго печатанія книгъ произойтить могущаго, содержатели всѣхъ типографій, какъ казенныхъ, такъ и частныхъ, никакихъ книгъ, подлежащихъ разсмотрѣнію цензуръ, безъ одобренія одной изъ никъ не печатали, подъ опасеніемъ въ противномъ случаѣ строгаго по законамъ взысканія; при токъ на всѣхъ сочиненіяхъ, которыя будутъ печататься по одобреніямъ цензуръ, повременно означать на заглавныхъ листахъ годъ, No какой типографіи и по одобренію которой цензуры печатано" {Ibid, стр. 67.}.
   Вслѣдъ затѣмъ 9-го февраля 1802 года былъ изданъ указъ, еще болѣе либеральный и рѣшительный, чѣмъ указъ 31-го марта 1801 года. "По уваженію внѣшнихъ обстоятельствъ, гласилъ этотъ указъ:-- хотя и признано было въ 1796 году нужнымъ существовавшія до того времени правила на пропускъ книгъ иностранныхъ и учрежденіе типографій внутреннихъ перемѣнить, и вслѣдствіе того установить особыя цензуры, подчинить строгому ихъ разсмотрѣнію всѣ сочиненія, какъ извнѣ привозимыя, такъ и внутри Имперіи издаваемыя, съ уничтоженіемъ и существовавшихъ дотолѣ вольныхъ типографій; но какъ съ одной стороны важныя обстоятельства, къ мѣрѣ сей правительство побудившія, прешли, и нынѣ уже не существуютъ, а съ другой -- пятилѣтній опытъ доказалъ, что средство сіе было я весьма недостаточно къ достиженію предполагаемой имъ цѣли; то по уваженіямъ симъ и признали Мы справедливымъ, освободивъ сію часть отъ препонъ, по времени cодѣлавшихся излишними и безполезными, возвратить ее въ прежнее положеніе, и вслѣдствіе того повелѣваемъ: 1) пропускъ книгъ иностранныхъ постановитъ, какъ было сіе до 1796 г., на точномъ основаніи тарифа 1782 года, 2) типографіи и внутренній порядокъ изданія книгъ въ Имперіи учредить на правилахъ, въ указѣ 1783 года генваря 15-го дня изображенныхъ, силою коихъ повелѣло: Типографій не различать отъ прочихъ фабрикъ и рукодѣлій, а потому и дозволяется каждому по волѣ заводить оныя во всѣхъ городахъ Россійской Имперіи, давая только знать о таковомъ заведеніи Управѣ Благочинія того города, гдѣ кто типографію имѣть хочетъ... Сіе распоряженіе Мы считаемъ нужнымъ дополнять тѣмъ, чтобы отнынѣ разсматриваніе книгъ, внутри Имперіи тисненію предаваемыхъ въ вольныхъ типографіяхъ, возложено было не на Управы Благочинія, но на самихъ Гражданскихъ Губернаторовъ, которые имѣютъ къ сему употребить Директоровъ народныхъ училищъ... въ типографіяхъ-же, при ученыхъ обществахъ какъ-то: при Академіяхъ, Университетахъ, Корпусахъ и прочихъ казенныхъ мѣстахъ существующихъ, Цензура издаваемыхъ книгъ возлагается на попеченіе и отчетъ тѣхъ самыхъ мѣстъ и начальниковъ". Наконецъ, § 4-й этого указа предписываетъ: "Цензуры всякаго рода въ городахъ и при портахъ учрежденныя, яко ненужныя, упразднить, а чиновниковъ, какъ духовныхъ, такъ и гражданскихъ, въ нихъ состоящихъ, первыхъ обратить въ свое начальство, а послѣднихъ, если другихъ должностей они не имѣютъ, опредѣлить по способностямъ ихъ къ другимъ дѣламъ по усмотрѣнію Правительствующаго Сената" {Ibid, стр. 72--74.}.
   Такимъ образомъ указъ этотъ, возвращаясь къ 1783 году, идетъ еще дальше по пути либерализма: онъ устраняетъ литературу отъ власти полиціи. Теперь книги, отпечатанныя въ вольныхъ типографіяхъ, должны были прочитывать не какіе-либо полуграматные подъячіе управъ благочинія, а директора народныхъ училищъ, люди, предполагавшіеся образованными и компетентными.
   Однакоже, какъ ни либераленъ казался этотъ указъ, но въ продолженіи его краткаго времени существованія, успѣли таки быть совершены нѣсколько конфискацій книгъ. Такъ мы видимъ, что одновременно съ тѣмъ, какъ въ высшихъ сферахъ, въ знаменитомъ "comité du salut public" обсуждался, между прочимъ, вопросъ объ освобожденіи крестьянъ, баронъ Унгернъ-Штерибергъ издалъ книгу: "Ist die von einigen des Adels projectirte Einführung der Freiheit unter dem Bauerstande in Livland dem Staatsrechte Russlands conform?" Книга эта была арестована, экземпляры ея сожжены и автору ея было объявлено "негодованіе Его Величества за столь дерзновенный поступокъ" {Истор. свѣд. о цензурѣ и Россія, стр. 9.}. Въ то же время военный губернаторъ, Беклешовъ, пріостановилъ продажу сочиненія: "Abrégé de l'histoire de Russie", которое, по разсмотрѣніи цензурою, было признанно "содержащимъ множество погрѣшностей", а потому запрещено. Московскій же военный губернаторъ графъ Салтыковъ конфисковалъ сочиненіе "Кумъ Матвѣй", переведенное съ французскаго и дозволенное для продажи московскимъ гражданскимъ губернаторомъ, а книгопродавцевъ, у которыхъ оно продавалось, арестовалъ, и это арестованіе книгопродавцевъ, напомнившее времена губернаторства князя Прозоровскаго и новиковскаго процесса, произошло опять-таки какъ-разъ въ то самое время, когда въ "le comité du salut public" обсуждался вопросъ о введеніи въ Россіи habeas corpus. На этотъ разъ правительство не одобрило распоряженія гр. Салтыкова: арестованныхъ книгопродавцевъ государь велѣлъ освободить, а министръ внутреннихъ дѣлъ гр. Кочубей, увѣдомилъ о томъ одного изъ нихъ вѣжливымъ письмомъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ, убытки, понесенные распоряженіемъ гр. Салтыкова, были вознаграждены изъ суммъ кабинета {Ibid, стр. 9--10.}.
   Но не такъ милостиво было поступлено съ московскимъ книгопродавцемъ Риссомъ, который, за продажу запрещенныхъ книгъ, былъ высланъ за-границу, и вслѣдъ затѣмъ 1-го мая 1802 года былъ изданъ именной указъ слѣдующаго рода:
   "По случаю открывшагося злоупотребительнаго торга иностранными книгами, запрещенными, соблазнительными и противными законамъ Божіимъ и Гражданскимъ, книгопродавцемъ Московскимъ Риссомъ, который подвергнулъ себя за то высылкѣ заграницу, и желая отвратить подобный жребій отъ прочихъ книгопродавцевъ, еслибы кто изъ нихъ, побуждаемый алчностью къ корысти, вздумалъ выписывать изъ чужихъ краевъ запрещенныя книги и продолжать оными законопротивную торговлю, повелѣваю вамъ собрать къ себѣ всѣхъ книгопродавцевъ и внушить имъ мѣру Моего снисхожденія, подтвердить наистрожайше, чтобъ никто изъ нихъ ни тайно, ни явно отнюдь не дерзали производить далѣе сего рода торговлю и выписывать впредь непозволенныя въ продажѣ книги, обязавъ ихъ вновь подписками съ тѣмъ, что въ случаѣ нарушенія оныхъ, безъ всякой уже пощады, подпадутъ подъ наказаніе, неповинующимся Гражданской власти законами установленное. За дѣйствительнымъ чего исполненіемъ полиція долженствуетъ имѣть бдительное наблюденіе" {Сб. пост. и расп. по цензурѣ, стр. 78.}.
   Одновременно со всѣмъ этимъ бывшій адъюнктъ московскаго университета, Баккаревичъ, обратился къ правительству съ проэктомъ обширнаго періодическаго изданія подъ заглавіемъ "Правительственный журналъ". "Въ семъ журналѣ, писалъ Баккаревичъ въ своемъ проектѣ: -- помѣщаемы будутъ всѣ государственные акты и бумаги, каковыя только благоразуміе правительства почтетъ за благо обнародывать, какъ-то: Высочайшіе манифесты, рескрипты, журналы всѣхъ Высочайшихъ путешествій, бывшихъ или имѣющихъ быть; всѣ новыя узаконенія и уставы, если они не слишкомъ обширны; реляціи министровъ и полководцевъ, описанія военныхъ экспедицій, сраженій и побѣдъ, и разные трактаты съ иностранными дворами; примѣчательнѣйшія письма къ Императорскому Величеству или къ знаменитымъ государственнымъ особамъ; голоса и мнѣнія, какъ гг. сенаторовъ, такъ и другихъ верховныхъ чиновниковъ относительно къ важнымъ дѣламъ; примѣчательнѣйшія тяжбы; достопамятнѣйшія уголовныя дѣла, рѣшенныя или въ правительствующемъ сенатѣ, или въ палатахъ, или въ другихъ присутственныхъ мѣстахъ, съ ^оказаніемъ ихъ теченія и производства. Далѣе помѣщены будутъ краткія описанія жизни и дѣяній великихъ россійскихъ патріотовъ и героевъ, прославившихъ или спасшихъ отечество. Помѣщаемы будутъ всѣ новые одобренные проэкты, писанные яснымъ и чистымъ слогомъ; всѣ новыя полезныя открытія, въ какомъ бы то родѣ ни было. Всѣ основательныя разсужденія относительно къ общественной пользѣ: о законодательствѣ, напримѣръ, о земледѣліи, торговлѣ, пчеловодствѣ, о воспитаніи юношества; также всякія патріотическія мысли, всякія характеристическія черты россійскаго народа, всякіе примѣры добродѣтели; словомъ, это будетъ хранилище всѣхъ домашнихъ, такъ сказать, важнѣйшихъ государственныхъ происшествій".
   Далѣе Баккаревичъ изъяснялъ, что изданіе это должно сдѣлаться архивомъ необходимыхъ для отечественной исторіи матеріаловъ: "Родится, писалъ онъ:-- россійскій Тацитъ, россійскій Робертсонъ и найдетъ въ семъ обширномъ хранилищѣ богатый запасъ драгоцѣнныхъ матеріаловъ", недостатокъ которыхъ, по мнѣнію Баккаревича и составляетъ существенную причину невозможности написать исторію Россіи; поэтому онъ полагалъ предоставить редактору этого изданія званіе "исторіографа Россійской Имперіи". Всѣ матеріалы, долженствовавшіе войти въ этотъ журналъ, по проэкту Баккаревича, обязаны были сообщать въ редакцію министры и главноуправляющіе вѣдомствами".
   Проэктъ свой Баккаревичъ представилъ сначала H. Н. Новосильцеву, котораго онъ предполагалъ поставить во главѣ изданія, а затѣмъ, черезъ Новосильцева, проэктъ былъ представленъ министру народнаго просвѣщенія гр. Завадовскому. Но гр. Завадовскій не одобрилъ проэкта Баккаревича. Въ докладѣ своемъ государю, онъ представилъ, что въ замышляемое изданіе должны войти "такія статьи, которыя едва ли можно позволить издавать въ свѣтъ частному человѣку", каковы: манифесты, рескрипты, которые, будучи напечатаны неисправно, могутъ подать поводъ къ недоразумѣніямъ. Кромѣ того, министръ полагалъ, что слишкомъ трудно найти людей, довольно способныхъ и просвѣщенныхъ, для составленія редакціи подобнаго изданія, и что, наконецъ, еслибы такіе люди и нашлись, то потребовали бы слишкомъ большого содержанія, а при этомъ и самое изданіе едва ли могло бы окупиться".
   И такимъ образомъ проэктъ былъ отвергнутъ. Этотъ фактъ можетъ служить прототипомъ всѣхъ предпринимавшихся въ то время преобразованій. Въ основѣ вы видите широкій, блистательно-либеральный планъ полной правительственной гласности. Планъ этотъ задумывается не безъ участія Н. Новосильцева, члена comité du salut public, и, слѣдовательно, самого высшаго правительства. Но потомъ находятся тысяча препятствій, и такихъ, притомъ, мелочныхъ, какъ типографскія опечатки, могущія искажать смыслъ манифестовъ, дѣло откладывается въ долгій ящикъ, и въ концѣ-концовъ гора родитъ мышь, въ видѣ "Сѣверной Почты", которая издавалась съ 1810 года при почтовомъ департаментѣ, подъ редакціею товарища министра внутреннихъ дѣлъ О. П. Козодавдова, и была самымъ зауряднымъ и безцвѣтнымъ казеннымъ изданіемъ {Ист. св. о цен. въ Рос., стр. 7--8.}.
   

XX.

   Та же судьба послѣдовала и съ законами о печати. Началось дѣло, какъ мы видѣли, указомъ 2-го февраля 1802 года, который ввелъ цензурныя постановленія, во всякомъ случаѣ либеральнѣйшія, чѣмъ всѣ когда-либо существовавшія. Но имъ суждено было просуществовать всего два года. Въ томъ же 1802 году, когда былъ изданъ вышеупомянутый указъ, было учреждено вмѣстѣ съ прочими министерствами и министерство народнаго просвѣщенія, къ вѣдомству котораго была причислена существовавшая съ 1782 года "Комиссія для образованія училищъ". Комиссія эта была теперь преобразована и перенаименована въ "Главное правленіе училищъ", и ей было вмѣнено первымъ дѣломъ озаботиться объ открытіи и преобразованіи университетовъ, среднихъ и низшихъ училищъ, вмѣстѣ съ тѣмъ и объ организаціи цензуры.
   Во главѣ министерства народнаго просвѣщенія стоялъ въ это время тотъ самый графъ Петръ Васильевичъ Завадовскій, который провалилъ проэктъ Баккаревича. Родомъ малороссъ, Черниговской губерніи, стародубскаго уѣзда, сынъ казака, воспитанникъ іезуитской школы и кіевской академіи, онъ былъ однимъ изъ образованнѣйшихъ и передовыхъ людей въ лучшіе годы екатерининской эпохи, но теперь ему было уже 64 года, и какого бы уваженія ни заслуживали тѣ педагогическія реформы, какія были совершены во время его правленія министерствомъ, какъ бы ни было почтенно одно уже то, что онъ не былъ поборникомъ реакціи и на долю его выпало считаться самымъ либеральнымъ министромъ народнаго просвѣщенія въ царствованіе Александра I, во всякомъ случаѣ, онъ далеко не стоялъ въ уровнѣ современныхъ требованій и не могъ постигнуть всей широты реформъ, задуманныхъ правительствомъ въ первые годы по вступленіи на престолъ Александра, и поэтому невольно былъ однимъ изъ тѣхъ тормазовъ, которые сводили задуманныя реформы къ крайнему минимуму, если не къ нулю. Такимъ, по крайней мѣрѣ, тормазомъ проявилъ онъ себя по отношенію къ законамъ печати.
   Что касается до Главнаго правленія училищъ, которому суждено было во все время царствованія Александра играть совершенно такую же роль по отношенію къ прессѣ, какую нынѣ занимаетъ Главное правленіе по дѣламъ печати, то первыми членами его, при учрежденіи этого вѣдомства, были, во-первыхъ, ближайшіе друзья государя, Строгановъ, Новосильцевъ, Чарторижскій, и затѣмъ, какъ спеціалисты по различнымъ научнымъ и педагогическимъ вопросамъ -- Янковичъ-де-Миріево, Мартыновъ, Румовскій, Озерецковскій, Фусъ. Выработка проэкта новаго цензурнаго устава была поручена академикамъ Озерецковскому и Фусу.
   Указомъ 1802 года предварительная цензура, господствовавшая въ царствованіе Павла, была, какъ мы видѣли, уничтожена: книги просматривались цензорами уже по напечатаніи ихъ. Правда, по старой памяти иногда авторы представляли на разсмотрѣніе и рукописи. Такъ въ 1802 г., черезъ полгода по изданіи вышеупомянутаго указа, нѣкто Августъ Видманъ представилъ министру народнаго просвѣщенія рукопись, жалуясь, что петербургская цензура не дозволила ее напечатать подъ предлогомъ, что "ему не слѣдуетъ писать о таковыхъ матеріалахъ и что сіе принадлежитъ однимъ знатнымъ особамъ", и прося о дозволеніи ее напечатать. Такъ H. Н. Новосильцевъ препровождалъ къ гр. Занадовскому сообщенную ему рукопись: "Троянъ и Александръ", прося "приказать разсмотрѣть оную цензурѣ для одобренія къ напечатанію" {Ист. св. о ц. въ Р., стр. 9.}. Но это была добрая воля авторовъ или происходило отъ незнанія ими существующихъ законовъ, которые вовсе не обязывали, чтобы рукописи подвергались цензурѣ до ихъ напечатанія. Передовые умы въ эту эпоху сознательно стояли за полную свободу печати. Такъ въ то время, когда Главное правленіе училищъ занималось обработкою цензурнаго устава, и въ обществѣ возлагались самыя свѣтлыя надежды на правленіе, въ это вѣдомство была прислана, между прочимъ, пространная записка неизвѣстнаго автора, доказывавшая необходимость и своевременность освобожденія печатнаго слова отъ всякаго рода цензуры. Обращаясь къ членамъ правленія, авторъ говоритъ:
   "Истинные сыны отечества ждутъ уничтоженія цензуры, какъ послѣдняго оплота, удерживавшаго ходъ просвѣщенія тяжкими оковами и связывающаго истину рабскими узами. Свобода писать въ настоящемъ философическомъ вѣкѣ не можетъ казаться путемъ къ развращенію и вреду государства. Цензура нужна была въ прошедшихъ столѣтіяхъ, нужна была фанатизму невѣжества, покрывавшему Европу густымъ мракомъ, когда варварскіе законы государственные, догматы невѣжествомъ искаженной вѣры и деспотизмъ самый безчеловѣчный утѣсняли свободу людей, и когда мыслить было преступленіе... Словесность наша всегда была подъ гнетомъ цензуры. Ото лѣтъ какъ она составляетъ отдѣлъ въ исторіи ума человѣческаго и его произведеній. Мы имѣемъ много хорошихъ поэтовъ, много прозаиковъ: видимъ на нашемъ языкѣ сочиненія математическія, физическія и другія, но философіи -- нѣтъ и слѣда! Можетъ быть, скажутъ, что у насъ есть переводы философскихъ твореній. Это правда, но всѣ наши переводы содержатъ только отрывки своихъ подлинниковъ: рука цензора умѣла убить ихъ духъ... Разные толки объ истинѣ не столько опасны, сколько заблужденія невѣжества... Нѣкоторые утверждаютъ, что французская революція, причинившая столько бѣдъ Франціи и цѣлой Европѣ, есть слѣдствіе литературныхъ произведеній. Несправедливо обвиняютъ Руссо, Вольтера, Реналя и другихъ писателей. Не они, а Робеспьеръ, Маратъ и имъ подобные произвели и питали революцію. Безъ писателей Франція бы пала и сдѣлалась жертвою раздраженія внутреннихъ и внѣшнихъ партій. Писатели одушевили истинныхъ гражданъ, указали имъ цѣль, къ которой должно стремиться. Итакъ, писатели нетолько не произвели революціи, но въ революціи спасли Францію, показавъ исходъ изъ лабиринта всеобщаго волненія. Если Сена послужила могилою для цѣлыхъ семействъ, бросавшихся въ нее отъ голода; если улицы Парижа наполнены были день и ночь грабителями и убійцами; если кредитъ окончательно упалъ и во всемъ былъ страшный недостатокъ, то писатели въ этомъ отнюдь не повинны. Если я спокоенъ и счастливъ, говори мнѣ философъ, что угодно, я не пожертвую своимъ настоящимъ благосостояніемъ для неизвѣстнаго будущаго: такъ думаетъ народъ. И такъ, писатели спасли Францію отъ революціи, писатели одушевили героевъ и величайшаго изъ нихъ, Бонапарте, устроить благоденствіе народа и успокоить волненіе. Слѣдственно, истины, изглагаемыя печатнымъ слогомъ, полезны, и свободный ходъ къ нимъ не долженъ быть заграждаемъ" {Матер. для ист. просв. въ Р., въ цар. имп. Ал. I. М. Сухомлинова статья 3, гл. I, стр. 18.}.
   Само высшее правительство въ лицѣ одного изъ наиболѣе вліятельныхъ членовъ главнаго правленія училищъ, попечителя С.-Петербургскаго округа, H. Н. Новосильцева, было склонно къ освобожденію печати отъ предварительной цензуры. Такъ мы видимъ, что H. Н. Новосильцевъ указалъ Главному правленію, какъ на образецъ, на постановленія о печати, изданныя датскимъ правительствомъ, въ самое либеральное время правленія короля Христіана VII (1766--1808), когда во главѣ правительства стоялъ горячій приверженецъ новыхъ идей, графъ Струензе. Правда, постановленія эти успѣли уже значительно исказиться въ эпоху реакціи, послѣдовавшей въ Даніи послѣ паденія Струензе, и въ томъ видѣ, въ какомъ Новосильцевъ предложилъ ихъ правленію, они представляли собою чисто драконовскій характеръ. Съ особенною строгостью преслѣдовали они анонимныя сочиненія, признавая ихъ вопіющимъ зломъ, безнравственнымъ орудіемъ для оскорбленія священнѣйшихъ правъ гражданъ, и въ силу этого обязывали, чтобы на заглавномъ листѣ каждой книги, непремѣнно были выставлены имена автора, издателя и типографщика съ подробнымъ обозначеніемъ ихъ званій, а также, чтобы были обозначены городъ и годъ изданія; точно также и въ періодическихъ изданіяхъ, обязательно было обозначеніе издателя, редактора, типографщика и автора каждой отдѣльной статьи. Нарушеніе этого закона влекло за собою конфискацію книги и штрафъ въ 200 талеровъ въ пользу бѣдныхъ. Еще болѣе тяжкими карами грозило это постановленіе за прямыя злоупотребленія печати. Такъ напримѣръ, за кощунство и оскорбленіе религіи, исповѣдуемой иновѣрцами, виновный подвергается тюремному заключенію на время отъ 4--14 дней, на хлѣбѣ и водѣ. Такому-же наказанію подлежалъ и тотъ, кто позволялъ себѣ насмѣшки надъ государственными учрежденіями или разбиралъ ихъ безъ соблюденія должнаго приличія въ выраженіяхъ или-же выпускалъ книгу, соблазнительную для благонравія. За ложное извѣстіе о намѣреніяхъ и распоряженіяхъ правительства, равно какъ за пренебрежительные отзывы о дружественныхъ державахъ и представленія въ ложномъ и оскорбительномъ свѣтѣ дѣйствій ихъ государей, виновные подвергались работѣ въ смирительномъ домѣ отъ трехъ мѣсяцевъ до трехъ лѣтъ. За порицаніе монархическаго правленія вообще, распространеніе невыгодныхъ и оскорбительныхъ слуховъ