Сиповский Василий Васильевич
Родная старина

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 9.00*4  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Отечественная история в рассказах и картинах (С XVI до XVII ст.)

Родная старина

Отечественная история в рассказах и картинах

(С XVI до XVII ст.)

Сост. В. Д. Сиповский

  
   Родная старина: Отечественная история в рассказах и картинах. (С XVI до XVII ст.)/ Сост. В. Д. Сиповский.-- М.: Современник, 1993.-- (История России в рассказах для детей).
   OCR Бычков М. Н.
  

ПРЕДИСЛОВИЕ

  
   В этом выпуске так же, как в предыдущем, многие очерки и рассказы составлены преимущественно на основании источников. Главнейшими из них были летописи, собрание государственных грамот и договоров, акты исторические, архив юго-западной России, Уложение, письма царя Алексея, сочинение Котошихина и др.; из сочинений иностранных писателей: "Сказания современников о Смутном времени", "Описание Украины" Боплана; "Путешествие" Олеария, "Путешествие" Мейерберга и некоторые другие.
   Главнейшими пособиями, на основании которых составлены некоторые очерки, послужили нам -- "История России" Соловьева, "Исторические монографии" и другие сочинения Костомарова; "Быт русских царей", "Быт русских цариц" и "Опыты древностей" Забелина; "Боярская дума" и "Сказания иностранных писателей о России" Ключевского; "История Русской церкви" Макария и другие. По некоторым частным вопросам мы пользовались статьями Кавелина ("Мысли о Русской истории"), Антоновича ("Южно-русские деятели"), Иконникова ("Русская женщина в допетровскую эпоху"), Пыпина ("История славянских литератур"), Кояловича ("О церковной унии и др."), Знаменского ("Русская церковная история"), Михневича ("Исторические этюды"), Порфирьева ("История русской словесности") и мн. др.
   Что касается иллюстраций, то в примечаниях к рисункам в конце книги указаны все труды, откуда они заимствованы. Считаем нужным заметить, что одни рисунки представляют факсимиле подлинников, другие -- уменьшенное изображение их, а в некоторых случаях политипажи наши, сохраняя точность в изображении одежды, оружия и проч., представляют как бы некоторое исправление подлинника: мы не считали нужным передавать в нашей книге явную неправильность в изображении человеческой фигуры или грубое нарушение перспективы, что нередко встречается в рисунках у Олеария и у Мейерберга.
   Считаем приятным для себя долгом выразить здесь нашу искреннюю признательность А. Н. Пыпину и В. Я. Стоюнину, давшим нам возможность воспользоваться некоторыми редкими изданиями из их библиотек, что значительно облегчило нам труд по части иллюстрации книги.
   Все рисунки в тексте заимствованы нами из книг, имеющих научное значение, а две картинки, служащие украшением книги, представляют уменьшенные копии, первая (Призвание Михаила Феодоровича на царство") -- с картины профессора Шамшина, а вторая ("Шествие на осляти") -- с рисунка Шварца.
   О задаче нашего труда мы говорили подробно в предисловии к первому выпуску. Главною целью нашей было дать учащемуся юношеству такое пособие по отечественной истории, которое, дополняя и освещая факты, изложенные в общеупотребительных учебниках, давало бы по возможности более живое представление обо всем достопамятном в отечественной истории, особенно же о внутреннем строе жизни и быте наших предков, притом не в виде отрывочных эпизодов, а в связном, последовательном рассказе. При соблюдении последнего условия нам, понятно, нельзя было избежать сухих страниц, на которых говорится по большей части о внешних фактах немногим более, чем в общепринятых руководствах: опустить эти страницы значило бы нарушить связь, весьма важную в историческом изложении, а развить подробнее -- значило бы дать книге слишком уже большой объем и сделать ее менее доступною для учащихся (книга наша и так вышла значительно больше предполагаемых размеров). В некоторых случаях трудно было миновать повторений: напр., в этом выпуске, говоря о различных событиях, мы старались по возможности более обставить их бытовыми подробностями, а затем в конце книги, в бытовых очерках, под общим заглавием "Состояние Русской земли к исходу XVII ст.", в которых хотели мы обрисовать быт, нравы и обычаи нашей старины в некоторой системе, очевидно, трудно было иногда не упоминать сказанного уже ранее.
   Особенное внимание обратили мы на изложение, старались по мере сил достигнуть возможно большей простоты и чистоты языка, чтобы наша книга, хотя по содержанию и рассчитанная преимущественно на учащееся юношество, в большинстве рассказов была доступна всякому грамотному человеку.
   Достигнуты ли нами хотя сколько-нибудь намеченные цели -- судить, конечно, не нам; но мы сочтем скромный труд наш не напрасным, если он даже и в самой малой части учащейся молодежи возбудит уважение и любовь к памяти лучших деятелей родной старины, пробудит сколько-нибудь живой интерес к ней и послужит переходной ступенью от учебника к чтению вышеупомянутых почтенных научных трудов, которые дадут настоящее и полное знание пережитого и передуманного русским народом.
   Только тот может быть полезным, сознательно действующим гражданином, кто знает и любит свое отечество; а знать и любить его сколько-нибудь разумно, не ведая его прошлого, нельзя.
  

ОГЛАВЛЕНИЕ

  
   Предисловие
   I. Царь Феодор и Борис Годунов
   Царствование Феодора Ивановича. Боярские смуты. Домашняя жизнь царя. Войны и сношения с соседями. Учреждение патриаршества. Убиение царевича Димитрия. Прикрепление крестьян к земле. Избрание Бориса Годунова на престол.
   Царствование царя Бориса. Русские нравы и обычаи по рассказам иностранцев. Начало смут в царствование Бориса. Лжедимитрий I.
   II. Смутное время
   Царь Феодор Борисович. Измена Басманова и гибель Годунова.
   Царствование Лжедимитрия I. Смерть Лжедимитрия I.
   Полуцарь. Восстания против Василия. Тушинский вор. Осада Троицкой лавры. Разорение земли тушинцами. Скопин-Шуйский. Сведение с престола Василия Ивановича.
   Междуцарствие. Поляки в Москве. Московские послы под Смоленском. Патриарх Гермоген. Народное движение против поляков. Страстная неделя 1611 г. в Москве. Русское ополчение под Москвою. Взятие Смоленска поляками. Лихолетье. Минин и Пожарский. Освобождение Москвы и избрание царя.
   III. Царствование Михаила Феодоровича
   Воцарение его и венчание на царство. Очищение Русской земли от внутренних врагов. Столбовский мир. Война с Польшей и Деулинское перемирие. Патриарх Филарет и его деятельность. Вторая война с Польшей. Азовское дело. Иноземцы в России. Последние годы царствования Михаила Феодоровича.
   IV. Западная Русь в конце XVI и в начале XVII века
   Люблинская уния. Иезуиты в Литве и западной Руси. Состояние западнорусской церкви в конце XVI ст. Церковная уния. Борьба православия с унией. Петр Могила. Казаки и борьба их с турками и татарами. Казацкие думы о турецкой неволе. Казацкие восстания против Польши. Угнетение крестьян. Новые восстания казаков. Запорожская Сечь.
   V. Царствование Алексея Михайловича
   Смуты в начале царствования. Соборное уложение и судебное дело. Присоединение Малороссии. Богдан Хмельницкий. Восстание на Украине. Борьба Польши с казаками. Вторая война Хмельницкого с Польшей. Переяславская рада. Малороссия. Война с Польшей и Швецией. Смерть Хмельницкого и смуты в Малороссии. Денежные затруднения и смуты в Москве. Царь Алексей Михайлович. Возвышение Никона. Патриаршество Никона. Исправление богослужебных книг и обрядов. Разлад между царем и Никоном. Суд над Никоном. Борьба с расколом. Восстание Разина. Новые люди в Москве. Ордин-Нащокин и Матвеев. Последние годы царствования Алексея Михайловича.
   VI. Царствование Феодора Алексеевича
   Придворные дела и падение А. С. Матвеева. Внешние события. Уничтожение местничества. Церковные дела и просвещение.
   VII. Состояние русской земли к исходу XVII ст.
   Страна, деревни, села и города. Москва. Состав населения и государственный строй. Войско. Государственные доходы, промышленность и торговля. Домашний быт. (Жилище. Внутреннее убранство его. Утварь. Одежда. Пища.) Распорядок повседневной жизни. (Дневные занятия. Выезды. Прием гостей. Пиры и братчины.) Семейный быт. (Взгляд на женщину. Жена. Положение женщины. Семейные обычаи: родины и крестины, именины, сватовство и свадьба, новоселье, похороны.) Состояние образованности. (Народная поэзия. Книжная словесность. Обучение грамоте. Искусства. Умственное развитие.) Удовольствия и развлечения. (Взгляд на удовольствия. Скоморохи. Кулачные бои. Корыстные игры [зернь, тавлеи, карты и проч.].) Заключение.
   Родословные таблицы
   Примечания к рисункам.
  

I

Царь Феодор и Борис Годунов

Царствование Феодора Ивановича (1584--1598)

  

БОЯРСКИЕ СМУТЫ

  
   После смерти Ивана Васильевича начинаются боярские смуты. Наследовать престол пришлось второму сыну Грозного, Феодору. Он вовсе не походил ни на своего отца, ни на старшего брата -- был слабого здоровья, малого росту, дряблый телом, с бледным, пухлым лицом, с которого почти никогда не сходила простодушная улыбка. Ходил он тихими, неровными шагами; нравом был чрезвычайно добродушен, приветлив, кроток, но недалек умом. По склонностям своим он был более инок, чем царь: беседы с богомольцами -- странниками и монахами -- занимали его гораздо более, чем речи думных бояр; богослужение и церковные обряды были ему милее государственных дел, а церковный благовест слаще всякой музыки... Что царский трон был не по нем -- это вполне сознавал Иван Васильевич и сильно скорбел о старшем своем сыне, который больше походил на отца, чем Феодор.
   Хотя Феодору было тогда 27 лет, но у него не было ни сил, ни охоты править государством, и потому вопрос о том, какой боярский род станет у престола, являлся очень важным. В это время два княжеские рода выдвигались на первое место: князья Мстиславские, потомки Гедимина, и князья Шуйские из дома Рюрика. Представители первого рода не отличались особенными способностями; во главе рода Шуйских стоял знаменитый князь Иван Петрович, доблестный защитник Пскова, поднявший славу своего рода, сильно пострадавшего от опал Грозного. Наряду с этими знаменитыми княжескими родами стояли два старые боярские рода, породнившиеся с царским домом: Романовы-Юрьевы и Годуновы. Боярин Никита Романович Юрьев, родной дядя государя, был представителем первого рода, а боярин Борис Федорович Годунов, царский шурин, представителем второго. Царь Феодор был женат на его сестре Ирине.
   Уже в ночь после смерти царя Ивана сторонники Феодора распорядились отправить маленького Димитрия, его мать и родственников, бояр Нагих, в Углич, который был дан в удел Димитрию отцом. Скоро после этого поднялся мятеж: в народе разнесся слух, что боярин Богдан Вельский, сторонник Нагих, отравил покойного царя и хочет извести Феодора. Толпы народа ломились в Кремль и требовали выдачи царского лиходея. Вельского спасли только тем, что тотчас же выслали из Москвы.
   Сначала главным лицом при царе и правителем был Никита Романович, но недолго: он скоро заболел и умер. Тогда место его занял царский шурин. Борис Годунов был человек очень умный, честолюбивый, ловкий, изворотливый, притом чрезвычайно осторожный: задавшись какой-либо целью, он шел к ней потихоньку, как бы крадучись. Он был в числе опричников, женился на дочери Малюты Скуратова, но держался так осторожно, что не запятнал себя кровью и в то же время сумел вкрасться в доверие и милость царя -- уже одно это показывает гибкий ум Бориса. Говорят, что Годунов бросился было защищать царевича Ивана от ударов разгневанного царя и был сильно побит; зато потом, когда царь раскаялся в своем преступлении, Борис вошел в большую честь.
   Красивый собою, умный и красноречивый, царский шурин, понятно, должен был иметь важное значение при слабом Феодоре.
   31 мая происходило венчание Феодора на царство. Торжество это совершилось чрезвычайно пышно. Целую неделю продолжались пиры, веселия, народные празднества, потехи и забавы. Щедро посыпались царские милости на митрополита, духовенство, бояр и народ: уменьшены налоги, освобождены заключенные, отпущены военнопленные, несколько заслуженных сановников возведено в боярское достоинство; Ивану Петровичу Шуйскому пожалованы все доходы с города Пскова, доблестная защита которого была всем памятна; словом, никогда еще Москва не видала столько царских милостей, как при венчании на царство добродушного Феодора Ивановича. Но никто не был осыпан такими щедротами, как Борис Годунов: он получил не только высокий сан конюшего, но и титул ближнего великого боярина, наместника двух царств, Казанского и Астраханского; ему даны были громадные поместья, все луга на берегу Москвы-реки, сборы с целых областей, доходы с некоторых промыслов сверх денежного жалованья. Годунов и так был не беден, но эти новые, щедрые пожалования сделали его богатейшим человеком в России; ежегодные доходы его, говорят, достигали до ста тысяч рублей; он мог на свой счет снарядить из своих крестьян стотысячную рать. Никто из самых даже знатных бояр не мог равняться богатством с ним; царь один был богаче его. Понятно, что завистников у Годунова было не мало; не только богатство, но и высшая власть в государстве попадала в его руки, а происхождением своим он стоял ниже многих бояр. (Свой род вел он от татарского мурзы Чета, который в XIV в. поселился на Руси и принял крещение. Внук его, Иван, получил прозвище Годун, от которого и стали все потомки зваться Годуновыми.) Хотя в боярской думе Годунов не занимал первого места -- он садился обыкновенно четвертым,-- но скоро все поняли, что он -- главное лицо в государстве и высшая власть в его руках. Все делалось по его желанию. Царь во всем слушался его; в иных случаях, когда надо было, Борис действовал на царя чрез свою сестру Ирину, которую Феодор боготворил.
   Некоторым из знатных бояр невыносимо было, что Годунов, человек не особенно знатный, незаслуженный, татарского происхождения, притом еще юный, тридцатидвухлетний, орудует всеми делами в государстве. Против него составился заговор. Князья Шуйские, Воротынские, Голицыны и др. порешили извести его; уговорили князя Мстиславского, с которым он был близок, зазвать его к себе на пир и тут думали его убить. Заговор этот был открыт. Князь Иван Мстиславский схвачен и пострижен в монахи, многих разослали по разным городам, некоторых заключили в темницы. Казней не было. Шуйские вывернулись из беды -- их не тронули. Годунов сильно злобился на них; но, зная, как их любят в Москве, особенно торговый люд, он попытался даже сблизиться с ними. Митрополит хотел быть примирителем, призвал к себе Годунова и Шуйских и умолял их оставить вражду. Враги примирились, но не надолго. Когда Иван Петрович Шуйский, вышедши от митрополита, объявил своим сторонникам, толпою стоявшим у Грановитой палаты и ждавшим его, что они, Шуйские, помирились с Борисом Федоровичем, то из толпы выступили два купца и сказали:
   -- Помирились вы головами нашими: и вам пропасть от Бориса, и нам!
   В ту же ночь оба эти купца пропали без вести: были схвачены и сосланы неведомо куда. Это, конечно, возбудило у Шуйских снова вражду к Годунову. Повели на этот раз дело более тонко: составили челобитную государю, в которой просили его развестись с бездетной Ириной и вступить в новый брак, так как для блага государства нужен наследник царю. Уговорили и митрополита Дионисия подписаться и умолять царя о новом браке. Челобитную подписали, кроме бояр, именитые московские купцы. Годунову грозила опасность. Как ни любил Феодор Ирину, но мог уважить и просьбу москвичей, а особенно митрополита. Но Годунов вовремя узнал о враждебном замысле и постарался всеми силами уговорить Дионисия отстать от этой затеи: он выставил ему на вид, что дети еще могут быть у Ирины, а если их не будет, то законный наследник уже есть -- брат царя, Димитрий Углицкий. Дионисий согласился не начинать этого дела, и замысел Шуйских, таким образом, расстроился.
   После этого случая Годунов убедился, что для него опасно оставлять Шуйских в Москве: они могли еще новое что-нибудь предпринять против него. По словам летописи, по наущению Бориса подкупленные слуги Шуйских донесли на своих господ, что они задумали измену. Этого доноса было достаточно Годунову. Шуйских перехватали; людей их пытали, добивались от них новых улик против господ, но ничего не добились. Несмотря на это, Иван Петрович Шуйский был отправлен в Белоозеро и там, говорят, по приказу Годунова, удавлен. Такая же участь постигла другого Шуйского. Пострадали и многие сторонники их: одни были казнены, другие заключены в тюрьмы, третьих заслали в далекие города...
   Дионисий, видя эту жестокую расправу Годунова со своими недругами, задумал было, по старому обычаю святителей, печаловаться у царя за опальных бояр и жаловаться на насилия и неправды Годунова; но последствия были плачевны для митрополита. Годунов уверил Феодора, что Дионисий не пастырь, а волк в овечьей коже. Дионисий был свергнут и заточен в монастырь, а в митрополиты возведен Иов, ростовский архиепископ, человек вполне преданный Годунову.
   Теперь у Годунова не было соперников и сильных врагов; никто не стоял ему поперек дороги, и он стал всемогущим правителем.
  

ДОМАШНЯЯ ЖИЗНЬ ЦАРЯ

  
   Феодор Иванович совсем не вмешивался в дела правления и всецело отдавался своим склонностям. Мы имеем весьма любопытные и обстоятельные сведения о его домашней жизни. Вставал он рано, около четырех часов утра. К нему являлся тогда его духовный отец, придворный священник, с крестом, благословлял его, прикасаясь концом креста к его лбу и ланитам. Царь целовал крест. Затем вносилась в покой икона с изображением того святого, который праздновался в тот день. Икону эту ставили к прочим образам, которыми была уставлена вся комната. Пред образами, богато украшенными жемчугом и драгоценными камнями, теплились лампады и горели восковые свечи. Царь молился с четверть часа. Затем священник вносил серебряную чашу со святой водой и кропил ею сперва образа, потом царя. Святую воду ежедневно приносили свежую; ее присылали царю игумены ближних и дальних монастырей от имени того святого, в честь которого построен монастырь.
   После утренней молитвы царь посылал к царице спросить, хорошо ли она почивала, в добром ли она здоровье, а немного времени спустя сам шел здороваться с нею, и оба шли в свою домовую церковь к заутрене, которая длилась около часу. Вернувшись из церкви, царь садился в большом покое, куда приходили к нему на поклон бояре, которые были в милости при дворе. Здесь царь и бояре, если имели что сказать, беседовали между собой. Так бывало всякий день, если только здоровье царя или какие-либо случаи не мешали этому.
   Около девяти часов утра царь шел в другую церковь (в один из кремлевских соборов), к обедне, продолжавшейся около двух часов; после нее царь беседовал несколько времени с боярами и разными сановниками, затем возвращался домой и отдыхал до обеда.
   За обедом (обыкновенно в полдень) проводил царь немало времени. Каждое кушанье, отпуская на государев стол, должен был сперва отведать повар в присутствии главного дворецкого; потом дворяне-слуги (называемые ж_и_л_ь_ц_а_м_и) несли блюдо к столу; впереди шел дворецкий. У царского стола кушанье принимал крайчий, давал отведать его сперва особому для того чиновнику, а потом ставил блюдо пред государем. Число кушаний, подаваемых обыкновенно за царским столом, бывало около семидесяти; в праздники или при угощении послов блюд подавалось гораздо больше. Сперва приносились разные печенья, потом жареное и, наконец, похлебки. В царской столовой, за особым столом, ежедневно обедали некоторые из знатнейших придворных сановников и царский духовник. В стороне стоял еще стол с прекрасною и богатою посудой и большим медным чаном со льдом и снегом; здесь стояли кубки ,с напитками, которые подавались за столом. Чашу, из которой пил сам царь, в продолжение всего обеда держал особый чиновник и подносил ее по требованию царя, каждый раз приветствуя его низким поклоном. Кушанье, поданное на стол, раскладывали на несколько блюд, и царь, в знак своего благоволения, посылал их своим сановникам.
   После обеда царь ложился отдыхать и почивал обыкновенно три часа или два,-- меньше в том случае, когда ходил в баню или отправлялся смотреть на кулачный бой, любимую народную потеху. Спать после обеда было в обычае у всех русских. После отдыха царь шел к вечерне, после которой проводил обыкновенно несколько времени с царицею и тешился шутами, карлами и карлицами, которые всячески дурачились, кувыркались, пели песни. Это было самой любимой забавой Феодора. Несмотря на свою доброту, он иногда тешился и другой потехой, которая наряду с кулачными боями свидетельствовала о грубости тогдашних нравов,-- смотрел на бой с медведями.
   Бой происходил следующим образом. В круг, обнесенный стеною, ставили человека, который должен был бороться с медведем -- бежать и скрыться было некуда. Медведей ловили нарочно для этой потехи и самых крупных и лютых держали в железных клетках для боя. Когда выпускали медведя, он, став на задние лапы, с ревом и с разинутой пастью шел прямо на своего противника. Спасение последнего зависело от ловкости его. Если ему удавалось всадить в грудь медведя между двумя передними лапами рогатину и упереть другой конец ее у своих ног, то победа над зверем была одержана. Чаще всего так и случалось, потому что на бой с медведем решались выходить лишь опытные и лихие охотники. Но бывали и несчастные случаи, когда охотник давал промах; тогда лютый зверь на глазах зрителей раздирал несчастного своими когтями и зубами. Искусного бойца, одолевшего зверя, вели к царскому погребу, где вдоволь поили в честь государя. Такие потехи бывали только по праздникам.
   Иногда царь проводил время, рассматривая изделия своих мастеров золотых дел, портных, золотошвеек и пр. Царские одежды и украшения, особенно торжественные, отличались, как известно, необыкновенною роскошью и великолепием.
   Когда после ужина наступало время спать, священник читал несколько молитв, и царь молился перед сном, как и утром, около четверти часа.
   Главные придворные сановники были следующие: конюший, дворецкий, казначей, постельничий и некоторые другие. Названия этих должностей показывают их значение. Кроме этих высших придворных сановников, при особе царя находилось для услуг двести человек дворян, так называемых жильцов. Две тысячи стрельцов составляли отряд царских телохранителей; он делился на части, которые поочередно стояли на страже на царском дворе.
   В ночное время при царской спальне находился постельничий с одним или двумя лицами, особенно близкими к царю. В смежной комнате помещалось еще шесть человек из придворных, известных своею верностью. В третьем покое спали жильцы, которые должны были сменяться каждую ночь по сорока человек.
   Порядки домашней жизни царя Феодора были, конечно, те же, как и прежних государей; отличалась она лишь еще большим проявлением набожности, да не было тех шумных удовольствий, которым любил порою предаваться Грозный.
  

ВОЙНЫ И СНОШЕНИЯ С СОСЕДЯМИ

  
   Царствование Феодора Ивановича было довольно мирным: ни царь, ни правитель войны не любили, но избегнуть ее все же не могли.
   Годунов, при его тонком, изворотливом уме, осторожном, но твердом нраве, был настоящим государственным человеком, но, на беду, слишком уж был осторожен, и потому хорошо задуманное дело иногда ему не удавалось, если для довершения его нужна была смелость и быстрая решимость.
   В 1586 году умер Стефан Баторий, непримиримый и опасный враг Москвы. В числе лиц, легко могущих попасть после него на польский престол, был Сигизмунд, сын шведского короля Иоанна, а по матери родной племянник Сигизмунда Августа, польского короля из дома Ягелла. С избранием Сигизмунда на польский престол Польша и Швеция, два постоянные врага Москвы, могли соединиться под одной властью. Годунов понимал, как это опасно для Москвы, и начал сильно хлопотать, чтобы этого не случилось: он отправил в Польшу послов, которым было наказано постараться об избрании в короли царя Феодора, а если это не удастся, то порадеть в пользу эрцгерцога австрийского Максимилиана, брата германского императора. Литовцы очень хотели царя Феодора. Слабость его и неспособность к управлению не могли считаться помехой к избранию: король в Польше был только для виду, а всеми делами орудовали вельможи и паны на сеймах. Сначала дело пошло было успешно для Феодора; но Годунов медлил, не воспользовался удобным временем: послы его были очень щедры на обещания, но денег им не было дано, чтобы ублаготворить сторонников Феодора и привлечь к нему новых доброхотов. Тянулись переговоры о вере: поляки не хотели иметь королем некатолика, а Феодор, конечно, не мог переменить своей веры. Дело не сладилось. Русским послам без денег не удалось поддержать и Максимилиана; одержали верх сторонники Сигизмунда. Он был избран и вступил на престол (1587). Русским удалось только добиться заключения перемирия на пятнадцать лет.
   Со Швецией по окончании перемирия началась война в 1590 г. Борис двинул на врагов огромную рать. Сам царь был при войске для воодушевления его. Война была удачна для русских: Ям, Иван-город и Копорье, отнятые у них при Грозном, были возвращены. Поляки не помогли шведам. По смерти шведского короля Иоанна в 1592 г. король польский Сигизмунд стал и шведским королем, но не надолго. Он был ревностный католик и сильно враждовал против лютеранства, а шведы были лютеране, и потому они его сильно невзлюбили. Этим задумал воспользоваться дядя Сигизмунда, Карл, правитель Швеции, и завладеть шведским престолом. Им обоим было тогда не до войны, и в 1595 году был заключен вечный мир России со Швецией. Ям, Иван-город, Копорье и Корела достались русским.
   Крымские татары держали в постоянной тревоге нашу южную украину. Хан Казы-Гирей лукаво заговаривал с московским правительством о союзе против Литвы, требовал щедрых подарков, и в то же время шайки татар нападали на русские села и деревни, грабили их и жгли. Это было делом обычным. Но 26 июня 1591 г. прискакали в Москву гонцы с вестью, что степь покрылась тучами ханской силы; что не менее полутораста тысяч татар быстро идет к Туле. Крымцы так внезапно очутились на Оке, что русским оставалось думать только о защите столицы. На беду, главные военные силы наши находились на севере, так как со дня на день ждали разрыва со Швецией. Годунов, однако, не упал духом, приказал всем воеводам степных крепостей с их отрядами спешить к Серпухову. Таким образом собралась значительная рать; начальство над нею было вручено князю Мстиславскому. Москва приготовилась к осаде. Быстро были построены деревянные стены вокруг предместья за Москвой-рекой, чтобы татары не могли снова сжечь столицу, как двадцать лет тому назад. Пригородные монастыри были обращены в настоящие крепости. Русское войско у самого города в поле укрепилось и ждало врага. Добродушный царь побывал в войске, милостиво ободрял воевод. Годунов в блестящих доспехах объезжал рать. Его приветствовали как главного вождя, но он предоставил высшее начальство над войском князю Мстиславскому, а сам занял второе место.
   4 июля подошли татары к Москве. Хан, обозрев с Поклонной горы местность, приказал ударить на русских. Татарская конница спустилась с высот и напала на передовой русский отряд. Загремели пушки с кремлевских стен, со стен монастырей, из укрепленного стана. Ядра и пули из ручных пищалей осыпали татар, которые поэтому принуждены были нападать врассыпную. Сломить русских им было очень трудно.
   На стенах городских, башнях, колокольнях громоздился народ, со страхом и любопытством следивший за боем. В церквах молились. Молился усердно и благочестивый царь.
   Сражение было нерешительно. Главные силы той и другой стороны еще не вступали в бой; но поле битвы было покрыто трупами, и татарских тел было гораздо больше, чем русских: пушки и ручные пищали выручили русских из беды. Годунов обращал большое внимание на военное дело: в Москве в это время иностранные и русские мастера отливали пушки, иногда даже огромных размеров (царь-пушка). Стрельцы обучались стрельбе из ручных пищалей. В русском войске были отряды иностранных опытных мушкетеров. Хотя тогдашние пушки и ружья были еще очень несовершенны, но все же вреда наносили гораздо больше, чем татарские стрелы, а своим громом пугали лошадей, и татарская конница не могла действовать как следует.
   Годунов не жалел пороху, и всю ночь гремела пальба. Татары стали спрашивать у русских пленников, что это значит, а те догадались сказать, что в Москве пальбой выражают радость, так как прибыли, вероятно, свежие войска, давно ожидаемые из Новгорода. Хан рассчитывал было взять Москву врасплох, но, встретив сильный отпор и боясь, чтобы и в самом деле к русским не подоспели главные их боевые силы, велел поспешно отступить в ту же ночь. С рассветом в Москве разнеслась радостная весть, что хан бежал. При звоне всех московских колоколов и радостных криках народа конные полки кинулись в погоню за татарами. Русские захватили большую добычу, перебили и забрали в плен множество врагов.

[]

   Щедро были награждены воеводы и почетными наградами (золотыми медалями), и другими царскими милостями; а Годунов, кроме разных дорогих подарков, получил самый почетный титул "Слуги", который давался очень редко и то за особые услуги.
   На следующий год татары снова сделали набег на рязанские, каширские и тульские земли и увели на этот раз огромное число пленных. Хотя Годунов для укрепления южной степной украины устроил целый ряд новых укреплений, засек и крепостей (Белгород, Оскол, Валуйки и др.), но оборонить длинную степную границу было все-таки очень трудно.
   Завел было Годунов переговоры с Турцией, просил султана обуздать татар; но турецкое правительство отнеслось к русским высокомерно, требовало, чтобы Москва отдала султану Астрахань и Казань, удалила с Дону казаков, сильно беспокоивших и турок, и татар, и отступилась от кахетинского царя. Кахетинский, или иверский, князь Александр незадолго пред тем обратился в Москву с мольбой к царю -- взять Кахетию под свою высокую руку и спасти от притеснений нечестивых врагов. Кахетия, которую теснили в то время с одной стороны турки, с другой -- персы, была принята в московское подданство. Понятно, что турецкий султан злобился за это на Москву, и потому переговоры кончились ничем.
   Пришлось позаботиться о союзниках на случай войны с турками; не* сколько лет с этою целью велись сношения с германским императором, велись переговоры о том же и с персидским шахом, но все попытки найти надежных союзников для борьбы с Турцией оказались бесплодными.
   Деятельные сношения с Англией не прерывались; английская королева, видимо, очень дорожила дружбою Москвы, величала Годунова своим "кровным, любительным приятелем". Для Англии была очень выгодна беспошлинная торговля с Россией. В свою очередь Годунов старался усилить торговые сношения с Западной Европой; на Белом море, по его приказу, была заложена Архангельская пристань.

[]

   На востоке дела русских шли удачно. После гибели Ермака, казалось, погибнет и его дело и полудикие татарские орды снова будут владеть богатым Сибирским краем; но Годунов понимал, как важно обладание этой страной для торговли, и посылал в Сибирь отряд за отрядом; владычество русских здесь мало-помалу упрочивалось и постройкой городов (Тобольск, Пелым, Березов, Тюмень и др.).
  

УЧРЕЖДЕНИЕ ПАТРИАРШЕСТВА

  
   Пал Царьград -- с ним пало и значение царьградского, или византийского, патриарха: он стал как бы пленником турецкого султана. Турки смотрели на христиан с презрением, всячески их теснили, грабили -- и некогда богатые христианские области на Востоке запустели. Восточные патриархи, в том числе и византийский, стали искать в Москве покровительства и денежной помощи. С Востока беспрестанно являлись сюда духовные лица, приносили царю от патриархов в дар частицы мощей и разные священные вещи и умоляли о денежной помощи. В посланиях царю ярко выставлялись бедствия и нищета христианской церкви на Востоке; русского царя величали "вторым Константином, самодержцем всего христианского мира, христианским солнцем, освещающим всю вселенную и проч.". Москву стали называть третьим Римом. С большим почтением, а иногда и подобострастием, обращались патриархи в своих письмах и к московским митрополитам, прося у них денежной помощи. С половины XV века русская церковь была уже вполне независима от византийского патриарха. Московский митрополит и по власти, и по средствам стоял несравненно выше его, и потому русскому первосвятителю титуловаться ниже его было некстати. Уже при венчании Иоанна IV на царство по тому чину, по какому цезари римские венчались папами и патриархами, чувствовалась неловкость, что обряд этот совершает митрополит, а не патриарх.
   В 1586 г., летом, в Москву прибыл антиохийский патриарх Иоаким за милостынею. В первый раз еще Москва видела патриарха в своих стенах. Встреча была устроена чрезвычайно торжественно с соблюдением всех должных обрядов. Царь Феодор, как известно, очень любил пышные обряды. Все эти торжества вызвали оживленные толки в Москве и среди близких к царю лиц о значении патриаршества, о необходимости учредить его в России. Притом и католики корили русскую церковь, что она подчиняется рабу султана. Мысль об учреждении патриаршества пришлась, конечно, по душе набожному царю. Он созвал высшее духовенство и бояр на совет и между прочим сказал им:
   -- По воле Божией на Востоке патриархи по имени только называются святителями и власти почти вовсе лишены. Наша же страна, как видите, в м_н_о_г_о_р_а_с_ш_и_р_е_н_и_е приходит, и потому хочу, если Богу угодно и писания божественные не противоречат этому, да устроится "превысочайший" престол патриаршеский в царствующем граде Москве. Думаю, это будет не во вред благочестию, но послужит к преуспеянию веры Христовой.
   Митрополит и бояре одобрили это намерение, но советовали опросить об этом всех восточных патриархов, потому что такое великое дело должно было устроиться по решению всей восточной церкви, чтобы латины и еретики не могли говорить, что патриарший престол в Москве устроен лишь по царской воле. Антиохийский патриарх, осыпанный царскими милостями, уезжая из Москвы, обещал, что предложит на соборе восточных святителей учредить патриаршество в России.
   Это дело было уже в полном ходу, уже царь был извещен, что восточные патриархи сочувствуют задуманному делу, как совершенно неожиданно пришла весть к царю, что в Москву едет византийский патриарх Иеремия.
   Встретили его еще с большею честию, чем антиохийского.
   Иеремия так описывал плачевное положение своей церкви:
   "Я приехал в Царьград; вижу -- Божия церковь (храм св. Софии) разорена и строят в ней мезгит (мечеть); все достояние разграблено, кельи обвалились. Султан стал присылать ко мне, чтобы устроить патриаршую церковь и кельи в другом месте Царьграда; а мне строить нечем, вся казна расхищена; и я челом бил султану, чтобы позволил мне идти в христианские государства для сбора милостыни на церковное строение".
   Из беседы с патриархом обнаружилось, что он приехал в Москву только за милостынею, за сбором пожертвований для обновления своей патриархии; а насчет учреждения русского патриаршества он не привез никаких решений. Тогда царю или его советникам пришло на мысль предложить Иеремии стать русским патриархом: византийский патриарх считался старшим, и переход его из Константинополя в Москву должен был возвысить ее в глазах всех восточных христиан. Затруднение было лишь в том, что царь очень любил митрополита Иова и не хотел с ним расстаться, и потому Иеремии было предложено, если он останется в России, жить не в Москве, где предполагалось оставить митрополита Иова, а во Владимире.
   -- Будет на то воля великого государя,-- отвечал Иеремия,-- чтобы мне быть в его государстве, я не отказываюсь; только быть мне во Владимире нельзя: патриархи живут всегда при государе.
   Царь на совещании об этом ответе высказал между прочим следующее:
   -- Статочное ли дело нам нашего святого, преподобного отца нашего и богомольца Иова, митрополита от Пречистой Богородицы и от великих чудотворцев, удалить, а сделать греческого закона патриарха, а он здешнего обычая и русского языка не знает, и ни о каких делах духовных нам говорить с ним без толмача нельзя.
   После довольно долгих переговоров Годунова с Иеремией тот согласился поставить в патриархи кого-либо из русских архипастырей. Царь пожелал, конечно, Иова.
   С большою пышностию был совершен 26 января 1589 года обряд постановления его в патриархи. Вместе с тем четыре владыки: новгородский, казанский, ростовский и крутицкий (в Москве) возведены были в сан митрополита; а шесть епископов получили звание архиепископов.
   Иеремия, богато одаренный, отправился в Константинополь с царской грамотой к султану.
   -- Ты бы, брат наш Мурат,-- говорилось в ней,-- патриарха Иеремию держал в своей области и беречь велел пашам своим так же, как ваши прародители патриархов держали в береженье, по старине, во всем; ты бы это сделал для нас.
   Чрез два года привезена была в Москву грамота на учреждение патриаршества, утвержденная собором восточных патриархов.
   Хотя и прежде московский митрополит на деле был главою русской церкви и не зависел от византийского патриарха, но теперь самостоятельность русской церкви признавалась всенародно всеми православными святителями; а сан патриарха в глазах всех православных высоко поднимал главу русской церкви.
   Учреждением патриаршества был доволен благочестивый царь; довольны были все повышенные духовные лица; доволен был и Борис Годунов: его благожелатель Иов теперь получал больше силы и значения, мог ему оказать при случае больше поддержки; а это было нужно дальновидному честолюбцу.
  

УБИЕНИЕ ЦАРЕВИЧА ДИМИТРИЯ

  
   Никогда еще не бывало в Московском государстве, чтобы царский родич, хотя бы и именитый боярин, достигал такой высокой чести и такого могущества, как Годунов: он был настоящим властителем государства; Феодор Иванович был царем только по имени.
   Являлись ли в Москву иноземные послы, решалось ли какое-нибудь важное дело, надо ли было бить челом о великой царской милости -- обращались не к царю, а к Борису. Когда он выезжал, народ падал пред ним ниц. Челобитчики, когда Борис обещал им доложить царю об их просьбах, случалось, говорили ему:
   -- Ты сам, наш государь-милостивец, Борис Феодорович, только слово свое скажи -- и будет!
   Эта дерзкая лесть не только проходила даром, но даже нравилась честолюбивому Борису. Мудрено ли, что у него, стоящего на небывалой еще высоте, закружилась голова и власть очень уж полюбилась ему?.. Его жена, дочь злодея Малюты, была не менее его честолюбива.
   Годунова превозносили и свои, и чужие. Неутомимой деятельности его все изумлялись: он вел беспрерывные переговоры с иноземными правительствами, искал союзников, улучшал военное дело, строил крепости, основывал новые города, заселял пустыни, улучшил суд и расправу. Одни хвалили его за скорое решение судебного дела; другие -- за оправдание бедняка в тяжбе с богачом, простолюдина с именитым боярином; третьи славили его за постройку без тяготы для жителей городских стен, гостиных дворов... Всюду разносились о нем самые благоприятные слухи. И русские послы, и иноземные, побывавшие в Москве, величали его начальным человеком в России и говорили, что никогда еще такого мудрого правления в ней не бывало. Даже коронованные особы искали дружбы Годунова.
   Большей славы и силы правителю из простых смертных нельзя достигнуть; но мысль, что все это величие крайне непрочно, что со смертью больного и бездетного царя оно рухнет, должна была удручать Годунова. В Угличе подрастал царевич Димитрий. Умри сегодня Феодор, а завтра прощай не только власть Годунова, но и свобода, а пожалуй, и самая жизнь... Нагие, царские родичи и злейшие враги его, не преминут раздавить ненавистного им временщика...
   Страшились Нагих не менее, чем Годунов, и все его сторонники; да и бояре, не любившие его, но подавшие голос в думе за удаление Димитрия с матерью его и родичами в Углич, должны были опасаться будущего, понимали, что им всем несдобровать, когда власть попадет в руки Нагих.
   Молодой царевич жил с матерью в Угличе, в небольшом мрачном дворце. Ему было уже около девяти лет. Мать и дядья его с нетерпением ожидали его совершеннолетия; носились слухи, что они призывали даже гадальщиц, чтобы узнать, долго ли жить Феодору. Рассказывали также, что царевич склонен, подобно отцу, к жестокости, любит смотреть, как убивают домашних животных; говорили, будто бы, играя раз со сверстниками, он слепил из снега несколько человеческих подобий, назвал их именами главных царских бояр и стал палкой отбивать им головы, руки, говоря, что так будет рубить бояр, когда вырастет.
   Конечно, все эти россказни могли быть выдуманы досужими людьми, вернее всего, доброхотами Годунова и врагами Нагих.
   В Углич, для надзора за земскими делами, а более всего для наблюдения над Нагими, Годунов послал вполне преданных ему людей: дьяка Ми-хайлу Битяговского с сыном Данилом и племянником Качаловым.
   15 мая 1591 года в полдень произошло в Угличе потрясающее событие. В соборной церкви ударили в набат. Народ сбежался со всех сторон, думая, что пожар. На дворцовом дворе увидели тело царевича с перерезанным горлом; над убитым вопила в отчаянии мать и кричала, что убийцы подосланы были Борисом, называла Битяговских -- отца и сына, Качалова и Волохова. Рассвирепевший народ убил их всех по указанию Нагих, умертвил и еще нескольких человек, заподозренных в согласии со злодеями.
   По рассказу летописей, преступление совершилось следующим образом.
   Царица вообще зорко смотрела за сыном, не отпускала его от себя, особенно стала беречь его от подозрительных для нее Битяговских с их товарищами, но 15 мая она замешкалась почему-то в хоромах, и мамка Волохова, участница заговора, повела царевича гулять на двор, за ней пошла кормилица. На крыльце убийцы уже поджидали свою жертву. Сын мамки, Осип Волохов, подошел к царевичу.
   -- Это у тебя, государь, новое ожерельице?-- спросил он, взявши его за руку.
   -- Нет, старое!-- отвечал ребенок и поднял голову, чтоб дать лучше рассмотреть ожерелье.
   В руках убийцы сверкнул нож, но удар оказался неверен, поранена была лишь шея, а гортань осталась цела. Злодей пустился бежать. Царевич упал. Кормилица прикрыла его собою и стала кричать. Данила Битяговский и Качалов несколькими ударами ошеломили ее, оттащили от нее ребенка и дорезали его. Тут выбежала мать и начала вопить в исступлении. На дворе никого не было, но соборный пономарь видел с колокольни все это и ударил в колокол. Народ сбежался, как сказано, и произвел свою кровавую расправу. Всех убитых и растерзанных народом было 12 человек.

[]

   Тело Димитрия было положено в гроб и вынесено в соборную церковь. К царю немедленно был послан гонец с ужасным известием. Гонца сначала привели к Годунову, тот велел взять у него грамоту, написал другую, где говорилось, что Димитрий сам зарезался в припадке падучей болезни.
   Феодор Иванович долго и неутешно плакал по брату. Наряжено было следствие по этому делу. Князь Василий Иванович Шуйский, окольничий Клешнин и крутицкий митрополит Геласий должны были в Угличе на месте расследовать все, как было, и донести царю. Последние двое были сторонники Годунова, а Шуйский был его врагом. Очевидно, Годунов рассчитывал, что осторожный Шуйский не осмелился в чем-либо обвинить его, а между тем у всех недоброхотов правителя назначение Шуйского зажимало рты: никто не мог сказать, что следствие велось только друзьями Годунова.
   Следствие ведено было крайне недобросовестно; оно направлено было, казалось, к тому, чтобы скрыть преступление: внимательного осмотра тела не было сделано; показаний с людей, убивших Битяговского и его соумышленников, снято не было; царицу тоже не спрашивали. Больше всего значения было придано показаниям нескольких сомнительных лиц, утверждавших, будто царевич зарезался сам в припадке падучей болезни.
   Следственное дело было дано на обсуждение патриарха и духовенства. Патриарх признал следствие верным, и решено было на том, что царевичу Димитрию смерть учинилась Божиим судом, а Михайло Нагой государевых приказных людей: Битяговских, Качалова и др. велел побить напрасно...
   Годунов сослал всех Нагих в отдаленные города в заключение; царица Мария была насильно пострижена под именем Марфы и заключена в монастырь. Угличане подверглись опале. Обвиненных в убийстве Битяговского и товарищей его предали смертной казни. Некоторым за "неподобные речи" отрезали языки; множество народу было сослано в Сибирь; им населили вновь основанный город Пелым. Сложилось в народе предание, что Годунов из Углича сослал в Сибирь даже и тот колокол, в который били в набат в час смерти царевича. В Тобольске до сих пор показывают этот колокол.
   Нагие пострадали, но всенародная молва произнесла свой приговор над Годуновым. Убеждение, что он сгубил царевича, окрепло в народе -- и тот самый народ, который не озлобился на Грозного за его лютые бесчисленные казни, никогда уже не мог, несмотря на все благодеяния и милости, простить честолюбцу гибели последней отрасли царского дома, мученической смерти невинного ребенка.
   Виновен ли Годунов в убийстве Димитрия, как гласила народная молва, или нет -- это дело темное. Ходили слухи, будто убийцы, терзаемые народом, перед смертью повинились, что они подосланы Годуновым; но едва ли он, при его уме и осторожности, мог решиться на такое грубое и опасное преступление. Вернее предположить, что доброхоты Годунова, понимая, какая беда грозит и ему, и им при воцарении Димитрия, сами додумались до преступления.
   Смертию царевича положение Годунова упрочивалось. Едва ли уже тогда он мечтал о царском троне: для него важно было уж и то, что он избавился от страшных для него Нагих. Теперь, со смертью бездетного царя, он мог надеяться, что власть перейдет к царице, а он при ней останется по-прежнему всемогущим правителем.
   Вскоре после смерти царевича в Москве вспыхнул сильный пожар, испепеливший значительную часть города. Годунов стал немедля раздавать пособия погорельцам, целые улицы отстраивал на свой счет. Небывалая щедрость, однако, не привлекла к нему народа; ходили даже недобрые слухи, будто Годунов тайно приказал своим людям поджечь Москву, чтобы отвлечь внимание москвичей от убийства царевича и выказать себя народным благодетелем.
   В 1592 году у царя Феодора родилась дочь Феодосия. Велика была радость царя и царицы; радовался или, по крайней мере, показывал вид радости и Годунов. Именем царя он освобождал узников, раздавал щедрую милостыню, но народ не верил искренности его, и когда, несколько месяцев спустя, ребенок скончался, в народе пошли ходить нелепые толки, что Годунов извел маленькую царевну.
   Он очевидно становился жертвой беспощадной людской молвы.
  

ПРИКРЕПЛЕНИЕ КРЕСТЬЯН К ЗЕМЛЕ

  
   Самым важным делом Годунова в царствование Феодора было прикрепление крестьян к земле. Оно привело к очень печальным последствиям.
   Огромная Русская земля с ее полями, лугами, лесами, реками и озерами была открыта в древности, при начале государства, для всех: селись, где любо, и промышляй, чем хочешь. Селились особняком, одним двором, селились и обществом, селом или городом. Сельчане и горожане в старину не различались меж собой,-- одинаково занимались земледелием и другими промыслами. Земли было вдоволь. Если она оскудевала где-либо, то поселенцы приглядывали себе другое удобное место и выселялись туда. При огромных пространствах гулящей, свободной земли прочной оседлости не было. Каждый по мере сил и способностей мог занять себе участок, возделать его и обратить в свою собственность; владение землею долго называлось п_о_с_и_л_ь_е_м. По старинному выражению, все то пространство земли становилось собственностью человека, "куда его топор, коса и соха ходили".
   Кто мог, сам очищал землю для себя, обращал ее в пашню, обзаводился хозяйством и становился полным владельцем своего участка, имел право передать его по наследству, как вотчину, продать, подарить. Те, кому не под силу было самим справиться, обзавестись своим отдельным хозяйством, сообща с другими, т. е. общиной, приспособлялись к земле. Каждый член общины пользовался отдельным участком земли, но настоящим владельцем ее считалась только вся община.
   Таким образом, издавна явились на Руси земли владельческие -- в_о_т_ч_и_н_н_ы_е и о_б_щ_и_н_н_ы_е, кроме д_и_к_и_х, гулящих, т. е. никем не занятых земель.
   Для того, чтобы обработать дикую, непочатую почву и обратить ее в собственность, нужно много и силы, и охоты, да и средства необходимы, земледельческие орудия, лошадь... Понятно, что многим не под силу было это, и они приставали или к общинам, или шли к богатым владельцам, получали от них участки земли и средства для обработки их и возделывали землю на известных условиях, напр., за половину сбора с полей (исполовники), а не то шли в закупы: в наймиты, в батраки, т. е. становились вольнонаемными рабочими. Иные по несчастию, за неоплатные долги, попадали в кабалу, становились холопами, предпочитали спокойное и сытое житье подневольного слуги, раба, тревожной жизни свободного бедняка. Таким образом, само собою население стало распадаться на I) зажиточных людей, лучших мужей (вотчинников, домовладельцев), 2) меньших, или черных, людей, крестьян, мужиков (живших на вотчинной или на общинной земле) и 3) холопов, кабальных людей.
   Князья, бояре, духовенство, монастыри, купцы, крестьяне могли делаться поземельными владельцами. Крестьяне хотя и назывались черными людьми, но были вполне свободны, могли жить, где хотели; могли обращаться в купцов, в духовных лиц и пр.
   Все должны были так или иначе служить государству: дружинники и бояре служили лично, составляли дружину или двор князя, ходили на войну, управляли волостями и пр.; купцы платили большие пошлины; с крестьян собиралась дань, сначала небольшая, на содержание княжей дружины. Иногда князья давали своим дружинникам вместо жалованья свои заселенные земли в п_о_м_е_с_т_и_е, т. е. не в полное владение, а в пользование: помещики-дружинники собирали дань с поместья своего в свою пользу.
   В удельное время, при постоянных переходах князей с их дружинами из удела в удел, раздача поместий производилась, вероятно, не в больших размерах; да и земля мало цены имела в глазах бродячей дружины; но с того времени, как северные князья прочнее водворяются в своих уделах, населенная земля и поместья получают больше цены. Князья хлопочут о том, чтобы населить свои земли, усилить крестьянство. Увеличивается население на севере, усиливаются и разные промыслы, и владеть землею близ городов, на реках, на торговых путях становится делом выгодным. Но собравшееся и окрепшее Московское государство вступает в постоянную и упорную борьбу с западными и восточными соседями. Для войны нужны деньги, нужны люди. Крестьянские подати и разные повинности, и без того тяжелые с татарских времен, становятся еще тяжелее. Мелких поместий раздается служилым людям все больше и больше. Число служилых людей быстро растет. Завоевание обширных новгородских и псковских земель дало возможность Ивану III и Василию III целыми тысячами и_с_п_о_м_е_щ_а_т_ь, т. е. наделять поместьями служилых людей (боярских детей), причем они обязывались по первому же призыву являться в назначенное место "конны, людны и оружны". Но исправно нести свои обязанности служилые люди могут только в том случае, если их поместья дают им средства, если доходы с поместий достаточны; а это зависело от того, довольно ли было крестьян на их земле.
   Трудно было крестьянину XVI века "тянуть тягло", т. е. платить разные подати и отбывать повинности. Он не только уплачивал дань, но должен был еще со всякого промысла уплачивать известную долю, давать кормы наместникам и волостелям и другим начальным людям. Сверх того, крестьяне должны были поставлять лошадей государевым гонцам (ям), поставлять подводы и выполнять много других мелких повинностей.
   Раскладка податей и повинностей производилась следующим образом. Земля делилась на участки, или сохи. Сохи заключали в себе от 1200 четвертей до 400 (по теперешнему счету от 1800 до 600 десятин); следовательно, сохи были неодинаковы по величине: сохи дворцовые, вотчинные и монастырские были больше, чем поместные и общинные. С малых сох взималось столько же податей, сколько с больших, а на большом пространстве было обыкновенно больше и крестьян; стало быть, "тянуть тягло" крестьянину на большой сохе было легче, чем на малой. (Напр., в корм наместнику полагалось с каждой сохи полоть мяса, десять хлебов, бочка овса и воз сена. С большой сохи это все должны были доставить, положим, 300 крестьян, а с малой 150; очевидно, последним эта повинность была вдвое тяжелее; то же должно сказать и относительно прочих платежей и повинностей.)
   Время от времени составлялись писцовые книги, в которые заносилось, сколько за вотчинником, помещиком или за общиной числится доходной земли, и сообразно этому определялось, сколько сборов с нее должно идти в казну и сколько вооруженных людей в случае войны должен выставить владелец.
   Но черные люди, или крестьяне, свободно могли переходить с одних мест на другие. Понятно, что выгоднее всего было им селиться на больших сохах вотчинных земель или монастырских, а рабочие руки всюду были нужны, и потому крестьян везде охотно принимали. Бывали случаи, что землевладельцы у своих соседей даже силою захватывали крестьян и сажали их на своих землях. Чем тяжелее становились повинности, тем более усиливалось движение крестьян с общинных земель и с мелкопоместных. Сильные пожары, истреблявшие крестьянские хозяйства, набеги татар, моровые поветрия, убавлявшие число рабочих, тоже заставляли крестьян разбегаться. Целые области иногда пустели: нередко встречались покинутые деревни... Убыль людей в каком-либо участке при сборе податей не бралась в расчет до составления новых писцовых книг, а все подати и повинности, лежавшие на участке, невмоготу было поднять на себя крестьянам, оставшимся в нем в небольшом числе, -- они тоже разбегались. Многие переходили в холопы, другие шли в батраки, третьи уходили в степи и становились казаками.
   Всю силу свою государство брало из земли: она давала главные денежные средства правительству, она кормила и сотни тысяч служилых людей, составлявших главную его силу; а нет крестьян на земле -- она теряет всякую цену: убавляются доходы государства, служилые люди -- помещики -- не могут править службу, как следует, при сборе войска являются с плохим оружием, не приводят с собою должного числа воинов, даже и вовсе не являются, приходится отмечать их в "нетях".
   Правительству приходилось ради своей же пользы позаботиться о том, чтобы облегчить и улучшить участь черных людей. Царь Иван и его советники старались видимо поддержать общинное устройство крестьян; в общине, где друг друга поддерживают, один другого выручает, всем легче живется. Заботился царь и о том, чтобы приказные люди не обижали крестьян, позволял им самим управляться, выбирать себе общиной старост, целовальников и других излюбленных людей, которые вершили бы дела "беспосульно и безволокитно" (т. е. без взяток и без замедления).
   Но подати и повинности не сбавлялись; войны тяжелые и обременительные продолжались, и крестьянам становилось все труднее тянуть тягло.
   Переходы крестьян из мелкопоместных и общинных земель в земли более льготные, боярские и монастырские, продолжались. К концу XVI века крестьян, поземельных собственников, уже не было. Не под силу было им тянуть тягло на своей земле, да и обид от приказных людей и от сборщиков податей приходилось терпеть немало, а на боярской земле жилось крестьянину за боярином как за каменной стеной. Вот почему вольные крестьяне шли в закупы к богатым владельцам, а не то просто в батраки и холопы, а те, которым воля была дорога, уходили в степные украины в казаки. С присоединением к московским владениям Поволжья и Сибири открылись новые обширные страны для выселения. Правительству пришлось позаботиться о том, чтобы не уходила рабочая сила из-под тягла; уменьшалась эта сила в государстве, падали и доходы его, слабело и войско. Служилые люди, мелкие помещики, беспрестанно бьют челом, что богатые землевладельцы переманивают крестьян у них и этим разоряют их вконец; что службу государеву править им невмочь; жалуются и на то, что им "тоще-та" и оттого, что крестьяне уходят от них на монастырские льготные земли.
   Правительство, испомещая служилых людей, давая им вместо жалованья земли, должно было озаботиться, чтобы дать им и постоянного работника: иначе им невмочь было править свою службу. Вот главная причина прикрепления крестьян к земле.
   В Литовской Руси гораздо раньше старались уничтожить переманку крестьян большими льготами от одного землевладельца к другому. Здесь запрещено было под страхом наказания сманивать крестьян новыми льготами. Московское правительство думало тоже сделать нечто подобное. Еще при Грозном было поставлено, чтобы монастыри не приобретали без особого разрешения земли; отменены так называемые "тарханные грамоты", которыми давались монастырским землям очень важные льготы, сильно привлекавшие крестьян. Но скоро тарханы были возобновлены. Годунов искал опоры духовенства, и потому ему не было расчета обижать монастыри; а между тем необходимо было подумать о выгодах служилых людей.
   Уже раньше постепенно ограничивалась свобода крестьянских выходов. Определено было, что крестьяне могут переходить от одного помещика к другому около осеннего Юрьева дня, когда уже были все сельские работы покончены и счеты между помещиком и крестьянином сведены. Наконец, около 1592 года, был издан от имени царя указ, по которому от крестьян отнималось право выхода; они обязывались оставаться на той земле, где застал их указ. И раньше тяжело жилось крестьянину, но все же он знал, что наступит желанный Юрьев день и можно будет поискать нового места, уйти от господина, с которым тяжело живется. Теперь же этот желанный день от крестьянина отнимался и уход его с места становился уже преступлением. Крестьяне не делались холопами или рабами помещика; они прикреплялись только к земле, но волю все же теряли и попадали более, чем прежде, под власть помещиков.
   Кроме тяглых крестьян, были в каждом селе нетяглые люди, т. е. не приписанные к тяглу по писцовым книгам. Это были взрослые сыновья при отцах, братья при братьях, племянники при дядьях и проч., называли их обыкновенно захребетниками и подсуседниками. Они были людьми вполне свободными, вольными работниками. Чрез пять лет, в 1598 г., вышел указ, по которому вольные слуги, прослужившие у господина полгода, становились его холопами. Таким путем хотело правительство и этих вольных людей прикрепить, но уже не к земле, а к господину, которому и отдавались они в полную власть.

[]

   Этими мерами Годунов рассчитывал упрочить доходы государства и военные силы его. Прикрепление крестьян к земле и закабаление вольных людей были очень выгодны для служилых мелкопоместных людей, так как от них обыкновенно и уходили рабочие силы к богатым владельцам, которые теперь лишались возможности сманивать людей. Но главная военная сила государства составлялась из сотен тысяч служилых боярских детей, а не из сотен богатых и знатных бояр, и Годунов выгоды последних смело приносил в жертву первым. Он не предвидел, конечно, к каким ужасным последствиям приведут эти меры. Ему лично они были выгодны, так как он приобретал теперь новую опору в служилых людях, составлявших главную военную силу в государстве.
   Но уже самому Годунову пришлось увидеть и вредные следствия прикрепления крестьян. Законное право уходить с места у них было отнято, они стали делать это незаконно. Побеги крестьян и розыски беглых страшно тяготили и помещиков, и правительство. Судам, тяжбам, сыскам и насилиям не было счету... Число нищих и бродяг из беглых крестьян все росло и росло. Разбои и воровство усилились. Чем больше крестьян было в бегах, тем труднее было тянуть тягло оставшимся.
   Тяжело жилось русскому простолюдину и раньше, а после закрепощения стало еще тяжелее. "Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!" -- до сих пор еще говорит наш теперь уже свободный простолюдин, когда над ним стрясется какая-либо нежданная беда: сильно, видно, врезалась в народную память отмена Юрьева дня.
   Неприглядна была и с внешней стороны жизнь крестьянина: по большей части тесная курная избенка служила ему жилищем. Одевался простой народ в ту пору почти так же, как и теперь: те же были тулуп, зипун (сермяга) и меховая шапка в холодную пору, а летом одна рубаха. Кожаная обувь была у более зажиточных; бедняки носили лапти. Простолюдины, жившие при городах (посадские), обыкновенно бывали зажиточнее; они и жили попросторнее, и одежду шили понаряднее, не из таких грубых тканей, как бедняки.

[]

  

-----

  

ИЗБРАНИЕ БОРИСА ГОДУНОВА НА ПРЕСТОЛ

  
   Великая печаль, по словам летописи, была в Москве 6 января 1598 года: "Последний цвет Русской земли отходил от очей всех",-- умирал царь Фео-дор.
   Патриарх и бояре были при нем.
   -- Кому сие царство и нас сирых приказываешь и свою царицу?-- спросил у царя патриарх.
   -- В сем моем царстве и в вас волен Бог, наш Создатель, как Ему угодно, так и будет, а с царицею моею Бог волен, как ей жить, и о том у нас уложено,-- отвечал умирающий.
   В час утра 7 января его не стало.
   Одно лицо теперь оставалось на престоле -- вдова покойного государя, Ирина. Ей спешили присягнуть думные бояре, чтобы избежать междуцарствия.
   Утром, когда разнесся по городу слух о кончине царя, москвичи сильно горевали, горько оплакивали его. Добродушного и набожного царя, по словам летописи, народ высоко чтил и любил.
   В 9-й день по кончине Феодора Ирина изъявила желание постричься. Напрасно челом били ей и умоляли ее святители, бояре и народ не оставлять царства: она была непреклонна, не вняла народным мольбам и постриглась под именем Александры. За сестрой удалился в Новодевичий монастырь и Борис. Теперь во главе государства остался патриарх. Ему принадлежал и первый голос при избрании государя на осиротелый престол.
   Когда узнали об отречении Ирины, духовенство и бояре не знали, что делать. Государственный дьяк Василий Щелкалов вышел к народу, наполнявшему Кремль, и требовал присяги на имя боярской думы.
   -- Не знаем ни князей, ни бояр, знаем только царицу!-- кричал народ в ответ.
   Когда же дьяк сказал народу, что уже нет царицы Ирины, а есть инокиня Александра, то в народе раздались крики:
   -- Да здравствует Борис Феодорович!
   Среди московской черни было немало доброхотов щедрого Годунова.
   Всем собором пошли в Новодевичий монастырь. Патриарх от имени народа молил инокиню Александру благословить брата на царство, а Бориса -- принять скипетр.
   -- Мне и на ум никогда не приходило,-- отвечал Годунов,-- о царстве, как мне и помыслить о такой высоте?!
   По-видимому, самая мысль о престоле пугала Годунова, и он, казалось, решительно отказывается от него, но при этом все-таки прибавлял: "А если работа моя где пригодится, то с боярами радеть и промышлять я рад не только по-прежнему, но и свыше".
   Эти слова показывали, что он не боится власти и царских трудов, к которым привык, а страшит его лишь высота царского сана...
   Между тем государством управлял патриарх с боярской думой; указы писались от имени "царицы Александры". Патриарх неоднократно упрашивал Годунова и наедине вступить на престол. Уже начинались от безначалия неурядицы. В народе разносилась страшная весть о том, будто крымский хан собирается нагрянуть на Москву.
   Патриарх созвал в столицу собор из выборных людей; всего собралось 474 человека: тут были духовные лица, бояре, служилые люди, купцы и горожане. Большею частию выбраны были, по старанию друзей Годунова, его доброхоты. 17 февраля открылся собор. Патриарх, рассказав о пострижении царицы и об отказе Бориса, предложил собору решить вопрос: "Кому на великом преславном государстве государем быть?" Но, не дожидаясь ответа, продолжал:
   -- А у меня, Иова-патриарха, и у митрополитов, и архиепископов, и епископов, и у архимандритов, и у игуменов, и у всего священного вселенского собора, и у бояр, и у дворян, и у приказных, и у служилых всяких людей, и у гостей (купцов), и у всех православных крестьян, которые были на Москве,-- мысль и совет единодушный, что нам мимо Бориса Феодоровича иного государя никого не искати и не хотети.
   После этих слов собору оставалось только беспрекословно согласиться с патриархом.
   20 февраля, после молебствия о том, чтобы Господь даровал православному христианству царя Бориса Феодоровича, патриарх снова с духовенством, боярами и народом отправился в монастырь, и опять слезно просили Годунова принять царскую власть.
   От Годунова последовал снова решительный отказ. Все были в недоумении и скорби великой.
   По совету патриарха, решено было, совершив торжественные молебствия Пречистой Богородице в Успенском соборе, а также по всем церквам и монастырям, идти в Новодевичий монастырь всенародно с иконами и крестами. А с духовенством патриарх тайно приговорил, в случае нового отказа со стороны Годунова, отлучить его от церкви, а самим снять с себя святительские саны, одеться в простые монашеские рясы и запретить по всем церквам службы.
   21 февраля крестный ход с чудотворными образами Пречистой Богородицы Владимирской, Богородицы Донской и другими святыми иконами двинулся к Новодевичьей обители. Когда процессия подходила к монастырю, навстречу ей была вынесена чудотворная икона Смоленской Богоматери. Следом вышел и Борис Феодорович. Дошедши до образа Владимирской Богородицы, он воскликнул;
   -- О милосердная царице, мати Христа Бога нашего! Почто толикий подвиг сотворила еси?.. Пречистая Богородица, помолися обо мне и помилуй мя!
   При этом он пал на землю и долго орошал ее слезами. Затем, проливая слезы, обратился к патриарху и спросил, зачем он воздвиг святые иконы. Святитель благословил Бориса Феодоровича крестом и сквозь слезы сказал ему:
   -- Богородица с Предвечным младенцем возлюбила тебя... Устыдись пришествия Ея, покорись воле Божией и ослушанием не наведи на себя праведного гнева Господня!..
   Годунов молчал и плакал.
   Отслужена была обедня. Прямо из церкви в полном облачении патриарх и все духовенство с крестами и образами пошли в келью к царице, били ей челом, долго молили ее со слезами. Народ толпился на дворе. Некоторые из доброхотов Годунова стояли у окон кельи и подавали народу знаки руками, когда кричать, а иные пристава слишком уже усердствовали в пользу Годунова и "пхали людей в шею", заставляя их плакать и вопить.
   Царица долго была в недоумении, как поступить. Наконец, обратилась к Борису и сама стала увещевать его.
   -- Это Божие дело,-- говорила она, а не человеческое: как будет воля Божия, так и сотвори!
   Тогда Борис с видом глубокой скорби и со слезами воскликнул:
   -- Господи Боже, Царь царствующих и Господь господствующих! Если Тебе то угодно, да будет святая воля Твоя!
   Иов, святители и бояре пали на землю и со слезами радости благодарили Бога, а когда было объявлено народу о согласии Бориса Феодоровича, то долго не умолкали радостные крики...
   "Богоизбранный царь", как величал Бориса патриарх, побывал во всех кремлевских соборах, кланялся святыне, затем провел весь пост и всю Пасху в монастыре с сестрою.
   Первым делом царя было дать приказ собираться ратным силам в Серпухов для отпора крымскому хану (слухи о его намерении вторгнуться в русские владения росли и волновали народ). Сам Борис уехал к войску. Большая рать была собрана под Серпуховом. Щедрость нового царя была безгранична: воевод и знатных людей дарили дорогими парчами, бархатами и шелковыми тканями, воинов -- деньгами. В течение шести недель войску давались великолепные пиры под шатрами на серебряной посуде; никогда еще такой благодати воинам не приходилось видать. Убедились они тут воочию, что служить Борису выгодно. Вскоре явились от хана послы с дарами царю: хан желал быть с ним в мире и дружбе.
   Так Борису Феодоровичу и не довелось показать свою военную доблесть, но богатство и щедрость свою он показал и сердца служилых людей себе покорил. Радовались они, "чаяли и впредь себе от царя такого жалованья".
   Когда Борис Феодорович возвращался в Москву, его торжественно встречал патриарх с духовенством и народом. В своей приветственной речи Иов сказал Борису:
   -- Подвиг великий сотворил ты: освободил христианский род от пленения... Услышав о скором твоем ополчении, недруг крымский устрашился и прислал к тебе челом бить...
   Таким образом, Борис являлся в глазах народа избавителем русской земли от татарского погрома. Торжественное венчание на царство Борис отложил до 1 сентября -- дня сладких надежд и добрых желаний (в те времена новый год начинался с 1 сентября).
   Венчание на царство было совершено патриархом в Успенском соборе очень пышно. По окончании обряда царь громогласно при всем народе, наполнявшем собор, воскликнул, обратившись к патриарху:
   -- Отче, великий патриарх, Бог свидетель тому, что никто в моем царстве не будет нищ и беден.
   Затем, взявшись за ворот своей рубахи, прибавил:
   -- И сию последнюю разделю со всеми!
   Велика, видно, была радость царя Бориса, если давал он такие обещания!.. Три дня продолжались народные празднества и придворные пиры. Награды без конца сыпались на царских приближенных. Щедротам царя, казалось, не было ни меры, ни конца...
   Твердо, крепко сел на престол этот "богоизбранный" царь. Сослужили ему свою службу и патриарх, и духовенство, и служилые люди, облагодетельствованные им. Все дело было обделано очень ловко. Не принял Борис царского венца от патриарха и бояр, а выждал решения земского собора, на котором устами своих излюбленных людей весь русский народ избрал его, своего правителя, на царство. Но и тут он не хотел брать царского венца, долго и упорно отказывался, и если взял наконец, то лишь по Божьему изволению, по настоянию патриарха, по мольбам духовенства, выборных людей и московского народа. Словно против воли принимал на себя Борис бремя царской власти, но еще до венчания на царство сослужил великую царскую службу своему отечеству -- спас его от вражьей силы; еще до венчания показал он служилым людям, что и службы от них требовать и жаловать по-царски за эту службу сумеет, что если не по крови, то по нраву, по широкой размашистой щедрости ему место на русском царском престоле. Борису в эту пору было сорок семь лет, но он еще был полон жизни и сил. Высокий ростом, плотный, плечистый, круглолицый, с черными волосами и бородой -- он имел внушительный вид и царскую осанку; речь его была очень мягка, порою даже льстива, но глаза внушали страх и повиновение.
   И умом, и наружным видом, и тороватостью -- всем взял Борис, и, казалось бы, лучшего царя и не надо было; но в народе упорно держалась молва, что он сгубил последнюю отрасль царского дома, добиваясь престола. Крепко сел он теперь на этот престол -- окрепла и злая молва... Цареубийцу видел народ в Борисе, и никакими щедротами не мог он купить народной любви. Невыносима была и многим знатным боярам мысль, что Годунов, человек незнатный родом, да вдобавок потомок мурзы Чета, природного татарина,-- царь, а им, потомкам Рюрика и Гедимина, приходится преклоняться пред ним. Князья Шуйские, Вельские, Голицыны могли считать себя по своей родовитости более достойными, чем Годунов, занять престол, но более всего на него имел прав в глазах народа Федор Никитич Романов. Народ особенно любил Романовых: они не запятнали себя никаким дурным делом, в опричине никакого участия не принимали, а добродетельная Анастасия, которую считали ангелом-хранителем царя, направлявшим его на все доброе, была памятна народу. При вступлении Бориса на престол во главе рода Романовых стоял Федор Никитич, племянник царицы Анастасии и двоюродный брат царя Феодора. Не было в Москве в то время другого такого красавца и щеголя, как Федор Никитич! Им любовались все, когда он ехал на коне... Красота его и щеголеватость вошли даже в поговорку. Когда хотели похвалить молодцеватую наружность или изящество одежды какого-нибудь щеголя, то говорили ему: "Ты совершенно Федор Никитич!"
   Но не одной красотой привлекал к себе Федор Никитич: он был очень умен от природы, со всеми приветлив и любезен, любознателен и, что представляло, тогда большую редкость, был начитан и знал даже немного по-латыни. Народная любовь к Романову была, конечно, известна Борису, а также и неприязнь многих к себе, и ему, достигшему желанной царской высоты, все-таки было кого бояться, было кому завидовать...
  

Царствование царя Бориса (1598--1604)

  
   Сильно хлопотал Борис в первые два года своего царствования о том, чтобы привязать к себе народ, закрепить его любовь за собой и родом своим. При вступлении своем на престол он освободил сельский люд на один год от всяких податей; торговым людям дал право два года торговать безданно-беспошлинно; служилым людям было выдано сразу двойное жалованье за год. Разным краям даны были льготы. Громадное состояние Бориса давало ему возможность изумлять всех своею тороватостью. Знал он, как русский народ чтит нищелюбие, и щедро помогал нищим и калекам; ни один бедняк, подавший ему челобитную, не уходил от него с пустыми руками. Вдов, сирот и нищих он кормил, одевал, оделял деньгами. Крестьяне были несколько облегчены: определено, сколько они должны платить землевладельцу и сколько работать на него. Борис даже позволил крестьянам временно переходить, но только от мелких помещиков к мелким же, а не к богатым. Старался он противодействовать пьянству, которое было сильно распространено в народе, приказывал закрывать кабаки. Ни один царь еще, казалось, не заботился так о благоденствии народа, как Борис.
   В первый год своего царствования он был обрадован известием из Сибири. Воевода Воейков на реке Оби разбил окончательно Кучума, который после поражения бежал и скоро погиб. Сибирский край был окончательно закреплен за Россией постройкой новых городов и открыт для мирной промышленности.
   Много заботился Борис о том, чтобы охранить южные окраины государства от набегов крымцев. По приказу царя здесь построен был целый ряд новых крепостей, засек. Сами татары догадывались, что Борис хочет как бы задушить их, выдвигая свои укрепления все дальше и дальше на юг и восток. Зорко сторожили русские по границам своих степных недругов, чтобы вовремя дать весть о движении их. Об этих сторожах находим любопытные известия у одного иностранца, бывшего в русской службе (Маржерета). Стража была расставлена повсюду, где могли бы пройти орды татар. По степи росли одинокие дубы. При таких дубах на расстоянии 8, 10 и более верст становились сторожа -- по два ратника у каждого дерева: один сторожил, сидя на верхушке дуба, другой подле дерева кормил оседланных коней. Лишь только сидевший на дереве замечал в степной дали облака пыли, поднимаемые обыкновенно татарской конницей, немедленно один из двух стражей скакал во весь опор на быстром коне к другому дереву, еще издали знаками и криками указывал сторожу, с какой стороны грозит опасность; тогда от этого дерева таким же способом давалась весть к следующему доходила до ближайших крепостей и, наконец, до Москвы. Вторые сторожа, оставшиеся при деревьях, выждав несколько времени и приглядевшись внимательнее к тому, что творилось в степи, садились на коней и передавали уже более определенные вести тем же способом, как их товарищи. Таким образом, при помощи этого живого телеграфа старались предупредить опасность, принять военные меры, собрать ратную силу, чтобы вовремя встретить врага. Каждую весну русские выжигали в степи траву, чтобы татары не могли найти корма для своих лошадей.
   Благодаря всем этим мерам, все Труднее и труднее становилось крымцам делать внезапные разбойничьи набеги, и хан, бывший в то время не в ладах с турецким султаном, присмирел, даже заискивал у Бориса. Ханские послы, ездившие к нему в Серпухов и видевшие огромные ратные силы царя во всем их блеске, своими рассказами, конечно, тоже содействовали миролюбию хана.
   Но за Кавказом наши дела были плохи. Кахетинский князь Александр хотя и признавал себя слугою Бориса, но в то же время заискивал милости у персидского шаха, а сын Александра принял магометанство, перешел на сторону Персии и даже убил своего отца. Рано еще было русским думать о Закавказье, с которым и сношения поддерживать было тогда еще трудно, и русский отряд (около 7000 человек) погиб без пользы для дела в борьбе с турками и туземными горными племенами.
   На западе Борис хотел добиться того же, о чем мечтал Грозный,-- стать твердой ногой на Балтийском побережье. Русская вывозная торговля сильно упала с потерей Нарвы. Балтийские берега были необходимы для России, и царь это вполне сознавал и не спускал глаз с Ливонии. В это время шли раздоры между польским королем Сигизмундом и его дядей Карлом, отнявшим у него Швецию. Будь на месте Бориса государь смелый, решительный, Ливония не миновала бы его рук, стоило лишь вступить в тесный союз с Карлом, искавшим русской помощи, и общими силами ударить на Польшу. Но Борис не любил решительных действий, не охотник был до войны, рассчитывал больше выгадать хитростью да изворотливостью -- думал от Швеции добыть Нарву, а от Польши Ливонию или часть ее, угрожая шведскому королю союзом с Польшей, а польскому -- союзом со Швецией. Не надеясь завладеть сам желанным краем, он думал по примеру Ивана Грозного посадить там своего подручника. С этой целью Борис вызвал в Москву племянника шведского короля, принца Густава, думая сделать его королем Ливонии и выдать за него свою дочь Ксению, но все эти замыслы кончились ничем; удалось только с Польшей заключить перемирие на 20 лет. Ливонии Борис не добыл и с Густавом, который не захотел принять православия, разошелся, дав ему в удел разоренный Углич.
   Сильно хотелось Борису породниться с каким-нибудь королевским домом. Когда не уладилось дело с Густавом, царь стал приискивать другого жениха своей дочери между иностранными принцами. Жениха нашли в Дании: брат короля, принц Иоанн, согласился ехать в Москву, породниться с царем и сделаться удельным князем.
   С великим торжеством приняли юного принца в Москве.
   На торжественном обеде в Грановитой палате царь сидел на раззолоченном троне, за серебряным столом, под висящею над ним короною. С одной стороны его сидел царевич Феодор, с другой -- принц Иоанн как член царской семьи. За богатым угощением последовали дорогие подарки: Борис и Феодор сняли с себя алмазные цепи и возложили на шею принца, царедворцы поднесли ему два золотых ковша, украшенных яхонтами, несколько серебряных сосудов и драгоценных тканей и мехов. Красивый и приветливый принц скоро стал общим любимцем. Он, несмотря на свою юность, вел себя очень благоразумно, выказывал желание учиться русскому языку и принять православие. Лучшего жениха трудно было бы и желать для Ксении, которая слыла тоже и красавицей, и разумницей.
   Любопытно современное описание ее красоты: "Царевна Ксения,-- говорит современник,-- "зельною красотой лепа", бела, "млечною белостию об-лияна" и лицом румяна; очи у нее большие, блестящие, особенно красивые, когда сверкают в них слезы жалости; брови союзные (сросшиеся); телом она изобильна (полна), ростом не высока и не низка; черные волосы ее "аки трубы" лежат по плечам". Но не красотой только привлекала к себе Ксения; по свидетельству того же современника, она была чудного разума, в книжном деле искусна и любила пение, особенно духовное.
   Но браку Ксении с Иоанном не суждено было состояться. Принц внезапно заболел жестокой горячкой. Царские врачи употребляли все усилия спасти его. Государь обещал им не слыханные еще награды и милости... Но чрез несколько дней, к ужасному горю его, датский принц скончался.
   Несмотря на семейные неудачи и горести, Борис деятельно занимался правительственными делами, сносился с Западом: с Англией, Германией, Италией, сильно хлопотал о том, чтобы добыть в русскую службу разных опытных мастеров. Никогда прежде не было столько иностранцев на службе московской, как при Борисе. Никогда они и не были в такой чести и милости, как при нем. Он понимал цену знания и просвещения, задумал было даже вызвать из-за границы ученых людей, основать школы, где бы иностранцы учили русских не только разным наукам, а также и языкам иностранным; но духовные лица восстали против этого. Они говорили, что Русская земля, несмотря на свою обширность, едина по вере, нравам и языку; если же настанет разноязычие, то поселится раздор и прежнее согласие исчезнет. Как ни странно было это мнение, осторожный царь, не желая идти прямо наперекор духовенству, отказался от своего намерения, но задумал другим путем понемногу освоить русских с западным просвещением. Раньше был обычай посылать русских молодых людей в Константинополь учиться греческому языку; теперь же Борис послал по нескольку человек в Англию, Францию и Германию. Но как будто в оправдание слов духовенства, предостерегавшего русских людей от западного соблазна, посланные за границу молодые люди так обжились там, так им полюбились тамошние порядки, что только один вернулся в отечество, остальные же променяли родину на чужбину.
   "Как царь Борис любил и жаловал иноземцев", видно, например, из рассказа о приеме ливонцев, искавших спасения в России от преследований поляков, занявших Ливонию.
   Когда ливонцы, по приказу царя, прибыли в Москву, им отвели отличное помещение в боярских домах, неподалеку от дворца, в изобилии снабдили всем нужным для хозяйства: дровами, рыбою, мясом, маслом, вином, пивом, медом, хлебом и пр. Сверх того, при каждом доме был пристав для разных покупок.
   Назначен был день представления ливонцев царю. Многие из них стали) было отказываться от этой чести, извиняясь тем, что не смеют предстать | пред его величеством в бедной своей одежде; но царь велел им сказать, что] он их хочет видеть, а не платье, и что их наделят всем нужным. Они явились во дворец. Царь сидел с сыном в приемной палате. Его окружали; князья и бояре в роскошных парчовых одеждах, украшенные золотыми цепями и дорогими каменьями. Потолок, стены и пол были обиты дорогим": турецкими коврами. Немцев подводили к государю по старшинству лет, сначала старых, а под конец молодых. Царь сказал им чрез переводчика:
   -- Поздравляю вас, чужеземцы, с прибытием в мое государство; радуюсь благополучию вашего путешествия. Меня трогает несчастие, которое принудило вас покинуть родину и имущество. Вы получите втрое больше того, что потеряли в своем отечестве. Вас, дворяне, делаю князьями; вас, граждане,-- боярами. Одарю вас землею, слугами, работниками; одену в бархат, шелк и золото; наполню пустые кошельки ваши деньгами; буду для вас не царем и господином, а истинным отцом; вы будете не подданные, а дети мои; никто, кроме меня, не станет судить и рядить ваших споров; дарую вам свободу в обрядах богослужения; присягните только пред Богом по вере вашей не изменять ни мне, ни сыну моему, не уходить тайно к туркам, татарам, персам, шведам, полякам, не скрывать, если узнаете какой-либо против меня замысел, не посягать на мою жизнь ни ядом, ни чародейством; тогда получите такую награду, что о ней будет говорить вся Римская империя!
   Один из ливонцев произнес в ответ царю от имени всех немцев краткую речь, в которой благодарил его и клялся, что все они будут до гроба верны отцу своему, государю всероссийскому.
   -- Молите Бога, немцы, о моем здоровье,-- отвечал царь,-- пока я жив, вы не будете ни в чем нуждаться!-- И, указав на жемчужное ожерелье свое, промолвил: -- И этим поделюсь с вами.
   Затем царь допустил их к своей руке; целовали они руку и царевичу. Царь пригласил их к обеду. Пожилые и знатнейшие из немцев заняли места так, что царь их всех мог хорошо видеть. Прислуживали всем бояре. На столе, покрытом скатертью, находился белый вкусный хлеб и соль в серебряных солонках. Пир начался тем, что сразу, в один принос, было подано столько блюд, что весь обширный стол был заставлен; носили кушанья до самого вечера. Много было всякого рода пива, меду и вин заморских. Царь, отведав с поданного ему блюда, сказал:
   -- Приглашаю вас, любезные немцы, на мою царскую хлеб-соль.
   Также приветствовал царь немцев, выпивая вино. Бояре старались напоить гостей допьяна, но те, видимо, воздержались, зная от приставов, что царь любит трезвость.
   Заметив, что гости стесняются, царь засмеялся и спросил, почему они не веселятся и не пьют за здоровье друг друга, как это у них водится. Те ответили, что не смеют предаваться шумному веселью пред лицом царя.
   -- Я вас потчую как хозяин,-- сказал царь.-- Веселитесь, как хотите, не опасайтесь нарекания, пейте за мое здоровье! Лошади готовы; когда настанет время, вас отвезут невредимо.
   Сказав это, государь встал и пошел к царице, а боярам поручил так употчевать гостей, чтобы они забыли все житейские горести и печали. Царская воля была исполнена, и немцы не помнили даже, как и домой добрались. Так принимал и честил иноземцев Борис, по достоверному рассказу одного иностранца (Буссау), который мог все это слышать от очевидцев. Осыпанные царскими милостями, щедро наделенные деньгами, землей и крестьянами, немцы становились самыми преданными слугами царя. Из них он составил довольно сильный отряд телохранителей.
   Осторожный Борис все более и более недоверчиво начинал смотреть на бояр: до ведома его, конечно, стали доходить разные враждебные слухи, и он, несмотря на свой большой ум, не только боялся, чтобы его самого и близких ему лиц не извели отравой, но сильно опасался и волшебства. Сохранилась любопытная запись, по которой присягавший должен был между прочим клясться: "Мне над государем своим, царем, и над царицею и над их детьми в еде, питье и платье и ни в чем другом лиха никакого не учинить, зелья лихого и коренья не давать и не велеть никому давать; людей своих с ведовством, со всяким лихим зельем и кореньем не посылать, ведунов и ведуний не добывать на государское лихо; также государя царя, царицу и детей их на следу никаким ведовским мечтанием не испортить, ведовством по ветру лиха не посылать и следу не вынимать".
   Не о себе только заботился Борис -- в сыне своем Феодоре он души не чаял, и самой задушевной мечтой его было закрепить за своим наследником престол; присягали все не только царю, но и царевичу. В грамотах и указах говорилось: "Великий государь царь и сын его, великий государь царевич, пожаловали и пр.". Ни один государь русский раньше не заботился так о воспитании и обучении детей своих, как царь Борис.
  

-----

  

РУССКИЕ НРАВЫ И ОБЫЧАИ ПО РАССКАЗАМ ИНОСТРАНЦЕВ

  
   С конца XVI столетия быстро растет число иностранцев в Москве. Чаще и чаще наезжают западные посольства и купцы, все больше и больше иноземных лекарей, разных мастеров и особенно военных людей поступает на царскую службу. Необыкновенная щедрость Годунова и его любовь к иностранцам, конечно, должны были их особенно сильно привлекать в Москву. По просьбе немцев он позволил им в подмосковной Немецкой слободе выстроить лютеранскую церковь, чего прежде не допускалось.

[]

   С тех пор как русские ближе стали сходиться и знакомиться с иностранцами, прежние нравы и обычаи, по крайней мере при дворе и в боярской среде, стали несколько изменяться; начали некоторые из русских по примеру немцев брить себе бороды; русская женщина, которую держали взаперти, стала со времен Бориса дышать несколько свободнее. Когда царица прогуливалась, то за ее каретою, не боясь нарекания, следовало несколько придворных женщин верхом на конях. Чаще, чем прежде, стали являться хозяйки дома в среде гостей-мужчин. Приветливость и вежливость в обращении стали заметнее. "Русские,-- говорит один иноземный писатель (Маржерет),-- очень просты в обхождении и всякому говорят "ты"; а прежде были еще проще. Если им приходилось слышать что-либо сомнительное или несправедливое, то они говорили, без всяких учтивых обиняков, прямо, наотрез: "Ты лжешь". Так говорил даже слуга своему господину. Сам Иоанн Васильевич, названный мучителем, не гневался за подобные грубости. Но теперь, познакомившись с иноземцами, русские отвыкают от прежней грубости в разговоре". Странным казалось французу Маржерету, воспитанному на рыцарских понятиях, что русские в случае личных оскорблений обходились без дуэлей (поединков). "Русские,-- говорит он,-- вовсе не терпели поединков... Оскорбленный словами или другим образом ведается судом, который и определяет виновному наказание. Оно обыкновенно зависит от воли обиженного: иногда виновного секут батожьем (батоги -- прутья толщиною в палец); иногда с< обидчика берут взыскание в пользу оскорбленного".

[]

   Любопытные сведения о домашней жизни и некоторых обычаях русских находим у другого писателя (англичанина Флетчера). "Русские по большей части,-- пишет он,-- высокого росту, полны; дородство они считают красотою, стараются отпускать окладистые бороды. По большей части они вялы и малодеятельны. Это, надо полагать, зависит частию от сурового климата, зимнего холода, порождающего сонливость, частию же от пищи, которая состоит преимущественно из разных овощей и кореньев: луку, чесноку, капусты. Они едят их и безо всего, и с другими кушаньями.
   Приступая к еде, русские обыкновенно выпивают чарку водки (называемой русским вином), затем до конца обеда ничего не пьют. Если наготовлено много разного кушанья, то подают сперва печенья (жареного употребляют мало), а потом похлебки. После обеда пьют вдоволь; при каждом глотке целуются друг с другом. Затем все отправляются на скамьи спать. Главный напиток русских мед, а люди победнее довольствуются квасом.
   Тяжелая пища могла бы сильно повредить здоровью русских, но они ходят два или три раза в неделю в баню, которая служит им вместо всяких лекарств. Все русские топят печи и так нагревают дома, что непривычному иностранцу это сначала не понравится. Сильный жар внутри домов и стужа на дворе действуют вредно на кожу: она темнеет и сморщивается; особенно это заметно у женщин, которые занимаются топкою бань и печей и часто парятся.

[]

   Русский человек, привыкнув к обеим крайностям, и к жару, и к стуже, может выносить их гораздо легче, чем иностранцы. Нередко можно видеть, как русские зимой выбегают из бань нагие в мыле, с разгоряченным телом, от которого идет пар, и кидаются в реку или окачиваются холодной водою, даже и в сильный мороз. Делают они это для укрепления тела.
   Одеваются русские следующим образом. Бояре на голову надевают тафью, небольшую шапочку, которая закрывает немного поболее маковки и большей частью богато вышита шелком и золотом и украшена жемчугом и драгоценными камнями. Волосы на голове стригут обыкновенно плотно, за исключением тех случаев, когда бывают в опале у царя и выражают печаль: тогда отращивают себе длинные волосы до плеч, закрывая ими лицо как можно уродливее. Сверх тафьи носят большую шапку из меха черно-бурой лисицы, с большой тульей, которая возвышается из меховой опушки.
   На голую шею надевают часто ожерелье из жемчуга и драгоценных камней, шириною в три-четыре пальца.
   Сверх рубахи, изукрашенной шитьем (потому что летом дома поверх нее они обыкновенно ничего не носят), надевается зипун, или легкая шелковая одежда, длиною до колен, которая застегивается спереди, потом -- кафтан или узкое застегнутое платье с кушаком. Кафтаны шьются обыкновенно из золотой парчи и спускаются до колен или до лодыжек. Сверх кафтана надевают распашное платье из дорогой шелковой материи, подбитое мехом и обшитое золотым галуном; оно называется ф_е_р_я_з_ь_ю. Другая верхняя одежда из камлота или подобной материи -- это о_х_а_б_е_н_ь, род плаща, весьма длинный, с длинными рукавами и воротником, украшенный каменьями и жемчугом. (Под рукавами охабней делались прорехи для рук, а рукава откидывались назад.) Особый вид охабней -- о_д_н_о_р_я_д_к_а, отличающаяся от первого тем, что шьется без воротника; она обыкновенно бывает из тонкого сукна или камлота. Сапоги делаются из сафьяна и вышиваются жемчугом. Нижнее платье, вправленное в высокие голенища сапог, шьется часто из парчи. Со двора бояре и боярские дети обыкновенно выезжают верхом.

[]

   Боярские дети или дворяне одеваются точно так же, как бояре, употребляя лишь иные, более дешевые материи на одежду, но кафтан или нижнее платье и у них бывает иногда из золотой парчи, а прочее платье суконное или шелковое.

[]

   Благородные женщины (боярские жены) носят на голове тафтяную повязку (обыкновенно красную), а сверх нее шлык белого цвета. Сверх того надевают шапку (в виде головного убора, из золотой парчи), называемую шапкою земскою, с богатою меховою опушкою, с жемчугом и каменьями, но с недавнего времени перестали унизывать шапки жемчугом, потому что жены дьяков и купцов стали подражать им. В ушах носят большие серьги в два дюйма и более, золотые, с драгоценными камнями. Летом часто надевают покрывало из тонкого белого полотна или батиста, завязываемое у подбородка. Покрывало унизывалось жемчугом. Когда выезжают со двора в дождливую погоду, то надевают белые шляпы с цветными завязками (шляпы земские). На шее носят ожерелье пальца в четыре шириною, украшенное жемчугом и драгоценными камнями. Верхняя одежда широкая, называемая о_п_а_ш_н_е_м, обыкновенно красная, с пышными и полными рукавами, висящими до земли, застегивается спереди большими золотыми пуговицами величиною с грецкий орех. Сверху к ней пришит большой широкий воротник из дорогого меха, висящий почти до половины спины. Под о_п_а_ш_н_е_м носят другую одежду, называемую л_е_т_н_и_к_о_м, шитую спереди без разреза, с большими широкими рукавами, под нею же -- ф_е_р_я_з_ь з_е_м_с_к_у_ю, которая, подобно мужской, свободна и застегивается спереди до самых ног. На руках носят запястья шириною пальца в два из жемчуга и дорогих каменьев. На ноги надевают сапожки из белой, желтой, голубой или другой цветной кожи, вышитые жемчугом. Такова нарядная одежда знатных русских женщин. Платье простых дворянских жен отличается только материей, но покрой один и тот же.
   Женщины, по общепринятому обычаю, белятся и румянятся, притом так много, что каждый может заметить. Этим они вредят своей коже".

[]

   Как ни богаты были наряды бояр и знатных людей на Руси, но царская одежда, конечно, была несравненно богаче и пышнее; на нее шли самые дорогие златотканые материи, привозимые с Востока и из Византии. Кроме того, царские одежды обильно украшались драгоценными камнями и унизывались жемчугом. Особенно при торжественных приемах иноземных послов, когда наши цари являлись во всем своем величии, в золотых, сверкающих драгоценными камнями шапках, в бармах, со скипетром и державою в руках,-- великолепие царской одежды поражало иноземцев.
   Необычайным, чисто восточным великолепием отличалось и убранство царских верховых коней: богато убранное седло, бархатный чепрак, вышитый золотом, сбруя, украшенная серебряными бляхами, серебряные, позолоченные цепи вместо узды, даже на ногах серебряные браслеты,-- все это невольно поражало и тешило глаз.
   "Что касается простолюдинов, то они одеваются очень просто и бедно. Мужчины ходят в о_д_н_о_р_я_д_к_е, широком и длинном платье из грубого белого или серого сукна; опоясываются кушаком. Под этой одеждой носят шубы (овчинные тулупы), шапки меховые, на ногах высокие сапоги или лапти. Так одеваются зимою. Летом обыкновенно ничего не надевают, кроме рубах нижних и сапог. Женщины, когда хотят принарядиться, надевают красное или синее платье сверху (опашень) и под ним шубу, а летом только две рубахи -- одну на другую. На головах носят шапки (кокошники) из какой-нибудь цветной материи, но большею частию простые повязки. Без серег серебряных или из другого металла и без креста на шее нельзя встретить ни одной русской женщины и девушки".
   Как ни враждебно смотрят некоторые иноземные писатели (особенно Флетчер) на русский народ, как ни корят его за грубость и невежество, но все же и они должны были признать, что он обладает хорошими умственными способностями, не имея, однако, тех средств, какие есть у других народов для развития своих дарований воспитанием и наукою.
   Иностранцев удивляют безграничная преданность русского народа церкви и царю, сильная набожность, терпение и необычайная выносливость. Эти свойства и дали русскому народу силы вынести все невзгоды и погромы внешние и внутренние, справиться с врагами, спасти свою церковь и свое государство...
  

-----

  

НАЧАЛО СМУТ В ЦАРСТВОВАНИЕ БОРИСА

  
   Казалось, золотая пора настала для Русской земли с воцарением Бориса. "Наружностью и умом он всех людей превосходил,-- по словам современника,-- много устроил в Русском государстве похвальных вещей... Был он светлодушен, милостив и нищелюбив". Но скоро все изменилось... Могуч и умен был Борис, но знал он, что у него много недоброхотов, особенно между боярами; вечная боязнь и мелкая подозрительность волновали его душу. Жить и царствовать подольше, видимо, ему очень хотелось. Несколько иноземных врачей было постоянно при нем. Верная немецкая дружина, осыпанная царскими милостями, окружала его. Мы видели, как присягою старался он оградить себя и свою семью от всякой опасности; придумал он даже особую молитву "о своем здравии" и приказал громогласно читать ее всюду на пирах, когда пили за здоровие его. Ни один пир не должен был проходить без заздравной чаши за царя и без этой молитвы. Охранить себя от всякой опасности, утвердить на престоле свой род и упрочить за ним любовь народа -- вот что стало главною целью его жизни...
   В 1600 году начали носиться темные слухи, будто царевич Димитрий не убит, а спасен близкими людьми; будто вместо него погиб другой, схожий с ним ребенок... Дошел этот слух, конечно, и до Бориса и должен был страшно поразить его: все заветные мечты его разбивались об ужасное для него имя Димитрия! Что делать, если действительно царевич спасся от убийц? Борис не мог быть непоколебимо уверен, что этого не могло случиться: ведь сам он своими глазами не видел тела Димитрия. Если сын Грозного жив, то ему, Борису, придется сойти с престола, на котором, казалось, так твердо и просто уселся он, придется проститься с властью, с которой он сжился, которую мечтал передать сыну своему, без которой ему и жизнь не в жизнь! Если и нет царевича Димитрия в живых, а нашелся дерзкий самозванец, то и он Борису -- враг очень опасный. Взволновать народ было тогда нетрудно: недовольных запрещением юрьевского выхода и кабалою у помещиков было множество; врагов у Бориса и сверху, в среде бояр, и снизу, в среде простого люда, было довольно; молва, что Борис подсылал убийц в Углич, еще не заглохла в народе, и явись смелый и ловкий обманщик да назовись Царевичем Димитрием, будто бы счастливо ускользнувшим от рук убийц, и в народе могли подняться великие смуты. Понял Борис, что ему готовится тяжкий удар! Надо было спасаться. Но кто враг, где он, и существует ли он на самом деле, или он создан лишь враждебной молвой,-- ничего этого Борис не знал. Положение его было крайне затруднительно: ему надо было искать неведомого врага своего, не обнаруживая, кого именно он ищет, не показывая и виду, что он разыскивает опасного для него соперника на верховную власть, настоящего или мнимого Димитрия-царевича. Покажи он явно, что ему страшно это имя, и враги не замедлят воспользоваться этим и создадут самозванца, если его еще нет. Надо было казаться спокойным и тайно выследить опасность. Борис знал, что вражда к нему особенно сильна в среде бояр. Над ними надо было ему усилить тайный надзор. Начались подкупы слуг и доносы...

[]

   Первый пострадал Богдан Вельский: его, как человека близкого к царевичу Димитрию, Борис всегда опасался. При начале своего царствования он удалил этого боярина из Москвы, послал его в украинские степи строить город Царев-Борисов. Вельский, устроив крепкий город, зажил в нем на широкую ногу, на свой счет снарядил войско, жаловал и ублажал всячески ратных людей.
   -- Царь Борис -- в Москве царь, а я -- царь в Цареве-Борисове!-- пошутил Вельский как-то не в добрый час.
   Об этом донесено было Борису. Он и придрался к этому случаю, когда стали ходить слухи о спасении царевича Димитрия. Вельского привезли в Москву. Царь предал его поруганию, велел, говорят, своему иноземцу-врачу выщипать у Вельского его густую и красивую бороду, которою тот очень гордился. Он был сослан и заключен в тюрьму. Посланы были в ссылку и некоторые друзья и сослуживцы его.
   Затем пострадали бояре Романовы. Эти бояре, племянники царицы Анастасии, родичи царя Феодора, и притом любимцы народа, имевшие во всяком случае более прав на престол, чем Борис, всегда казались ему очень опасными. Устранить их с пути он считал необходимым, но придраться к ним было трудно. Наконец, нашелся один из холопов, готовый за деньги клеветать на своего господина, одного из Романовых -- Александра Никитина. Этот холоп донес, что его господин замышляет извести царя зельем. Сделан был обыск в доме Александра Никитича, и в кладовой нашли мешок с какими-то корешками, подложенный раньше самим доносчиком. Это сочли вполне достаточной уликою для осуждения Александра Никитича и его родичей. Так рассказывает об этом деле летописец. Так ли было дело или иначе, но несомненно то, что Романовых истязали при розыске, осудили как изменников, и царь приказал разослать всех братьев по разным отдаленным местам. Старшего и самого, даровитого, Федора Никитича, постригли в монахи под именем Филаретами сослали в Антониев-Сийский монастырь; жену его, Ксению Ивановну, урожденную Шестову, тоже постригли под именем Марфы. Только двое из Романовых, Филарет и Иван Никитич, пережили свое несчастие; остальные же трое (Александр, Михаил и Василий) умерли от лишений и жестокости приставов, наблюдавших за узниками. Пристава эти должны были зорко следить за ними и доносить, если что узнают от них; но ничего важного для Бориса пристава дознаться не могли; о Филарете доносили только то, что он жаловался на недругов своих, бояр, погубивших его, да сокрушался по своей семье.
   -- Милые мои дети!-- говорил он.-- Маленькие бедные остаются! Кто их будет кормить и поить? А жена моя бедная жива ли? Где она? Чаю, туда ее замчали, что и слух не зайдет! Мне-то уж что надобно... То мне и лихо, что жена и дети: как вспомнишь их, так словно кто рогатиною в сердце кольнет!..
   Нашлись добрые люди, которые тайком приносили вести Филарету о его семье, жене и двух детях: сыне Михаиле и дочке, живших в ссылке с теткой на Белоозере. Не предчувствовали тогда сердобольные вестовщики, какая блестящая участь предстоит этой семье, разрозненные члены которой при жизни друг друга казались уже осиротелыми!..
   Пострадали в эту пору и другие боярские семьи: Пушкины были сосланы в Сибирь; дьяк Щелкалов, призывавший народ по смерти царя Феодора к присяге боярской думе, был сослан. Подозрительность Бориса разыгрывалась все сильнее и сильнее... Димитрий не находился. Донесли Борису только о слухах, что враги его, скрывающие Димитрия, намереваются препроводить его в Польшу. По западной границе была, по приказу Бориса, немедленно расставлена стража; велено было всех желающих переехать чрез рубеж задерживать и доносить о них. Все знали, по словам одного иноземного писателя, что ищут каких-то важных государственных преступников, но никому не объявляли, кого именно... (Много "тесноты и обид" тогда испытал народ, много было захвачено и перемучено людей, ни в чем не виновных, а тот, кого искал Борис, не находился! Доносчиков и разведчиков становилось все больше и больше: за доносы и даже за клеветы щедро награждали, и эта язва росла не по дням, а по часам. "Настала у Бориса в царстве великая смута,-- читаем в летописи,-- доносили и попы, и дьяконы, и чернецы, и проскурницы, жены -- на мужей, дети -- на отцов, отцы -- на детей". За доносами следовали пытки, лишение имущества, ссылки.
   В то время как доносчики кишмя кишели в Москве, новые тяжкие бедствия постигли наше отечество: голод и моровое поветрие. В продолжение трех лет, начиная с 1601 года, были неурожаи. Всю весну и лето 1601 г. шли проливные дожди, тепла было мало, хлеб не мог вызревать, а с 15 августа ударил на него сильный утренний мороз. Во многих местах не собрали с полей ни зерна. Хлеб страшно поднялся в цене (она дошла в Москве до пяти рублей за четверть). Народ стал голодать. Многие мелкие землевладельцы, не видя возможности прокармливать многочисленную дворню, прогоняли на все четыре стороны от себя своих холопов, которые увеличивали толпы голодных нищих. В следующем году опять неурожай! Тогда настала такая беда, какой не ведали, по словам современника, ни деды, ни прадеды. Черный люд и бедняки стали мереть с голоду. Царь велел открыть свои житницы, продавать хлеб по дешевой цене, а беднякам раздавать деньги. Хлеб и другие припасы со дня на день дорожали. Милосердию царя, казалось, не было меры, а казне его -- конца. Ежедневно раздавалась милостыня, по свидетельству очевидцев-иностранцев, десятки тысяч рублей. На беду, между раздающими деньги было много бессовестных людей, которые находили возможность утягивать гроши у нищих, умирающих с голоду: при раздаче милостыни являлись одетые в лохмотья родичи раздающих, приятели их и близкие люди и получали подаяние, а настоящие нищие, калеки, немощные и дотолпиться не могли... Несчастные ели сено, солому, собак, кошек, мышей, падаль и пр. Целыми сотнями ежедневно умирал по улицам голодный и бесприютный люд... Царь учредил стражу, которая должна была собирать по улицам и хоронить тела умерших.
   Около месяца шла раздача милостыни. Наконец Борис увидел, что цель не достигается, что нищих скопляется в столице все больше и больше, усиливается и смертность. Надо было опасаться и заразы, и народного мятежа.
   Раздача денег была прекращена как раз в ту пору, как со всех сторон, по всем дорогам, шли в Москву толпы голодающих. Несчастные тысячами умирали на пути. Все дороги близ Москвы были усеяны телами умерших. Стали ходить ужасные слухи, будто иные, обезумевшие от голода, пожирали человеческое мясо... Начался страшный мор (холера). В одной Москве, говорят, погибло несколько сот тысяч народа!..
   Наконец Борис взялся за более разумные меры. Послано было разыскивать по разным областям, нет ли где хлебных запасов. В некоторых южных областях, не пострадавших от неурожаев, нашлись склады хлеба. Его привозили в Москву и продавали за половинную цену, а бедным, сиротам, вдовам и немцам раздавали даром. Отыскивали бессовестных злоумышленников, которые скрывали у себя запасы хлеба, чтобы продать его, когда цена его еще возрастет; у таких хлеб отбирали и продавали по дешевой цене. Наконец, чтобы дать бедному рабочему люду заработок и предупредить насколько можно усиление нищенства в Москве, царь задумал соорудить разные большие постройки. В Кремле, где стояли хоромы Грозного, построены были новые большие каменные палаты. В это же время сооружена была высокая колокольня Ивана Великого.

[]

   Все эти меры и заботы царя не могли остановить общего бедствия: слишком уж велико было оно!.. Всех голодающих не под силу было прокормить царю, всех обиженных не мог он защитить. Во время голода господа выгоняли от себя целыми толпами холопов, которых не могли содержать. Этот бесприютный бродячий люд вместе с беглыми крестьянами уходил в
   Северскую украину (нынешние Черниговская, Курская и Орловская губернии). Сюда скоплялось все больше и больше недовольного, озлобленного люда, отбившегося от мирного труда. От разбойничьих шаек не было проезду не только в глухих местах, но и по большим дорогам, даже и под самою Москвой. Атаман одной многочисленной разбойничьей шайки Хлопка Косолап задумал даже сделать дерзкий набег на столицу. Пришлось выслать против разбойников целое войско, и под Москвой произошло настоящее сражение. Разбойники бились отчаянно; царский воевода пал в сражении, но все же воины осилили; полумертвый Хлопка был схвачен; разбойников, думавших бежать снова на украину, ловили и вешали... Но в Северской украине их было множество, и любой дерзкий проходимец мог навербовать себе здесь целые полчища лихих людей, готовых ради корысти на всякое дело. Среди этого бесшабашного, гулящего люда уже ходила молва о том, что в Польше явился царевич Димитрий, который намерен воевать за свое отцовское наследие с Борисом.
  

ЛЖЕДИМИТРИЙ I

  
   В то время, когда русский народ волновался темными слухами о том, что царевич Димитрий жив, а Борис учреждал по западной границе заставы и принимал все меры, чтобы изловить своего страшного врага, не выпустив его из русских пределов, в Польше вдруг обнаружился тот, кого так долго и тщетно искал Борис.
   Около 1601 года в Киеве явился молодой монах-странник. Он рассказывал о себе, что он вышел из московской земли. Из Киева этот странник пробрался на Волынь; здесь в городе Гаще несколько времени, говорят, он учился в школе, набрался кое-каких поверхностных знаний, затем побывал на Запорожье, где среди казаков скоро освоился с военным искусством, сделался лихим наездником, так что по удали и ловкости не уступал истым запорожцам. Потом этот удалец попал на службу к князю Адаму Вишневецкому, который, подобно всем знатным магнатам литовским и польским, держал у себя многочисленный двор. Мелкие литовские и польские дворяне, или шляхтичи, охотно шли на службу к богатым вельможам, составляли при них отряды телохранителей или несли разные домашние должности. Широкая разгульная жизнь польской богатой знати и безумная расточительность собирала около них обыкновенно множество люда, охочего до веселой, беззаботной жизни. А Вишневецкий, владелец громадных поместий в южной Руси, был еще молод; пиры, разгул, удалые потехи были по душе причудливому пану, а деньгам он и счету не знал: понятно, что около него толпилось множество разгульных и удалых людей. В среду их попал и наш московский выходец: видно, хотелось изведать и ему все утехи богатой жизни... Был он еще очень молод, лет двадцати с небольшим. Неказист был он с виду: худощавый, небольшого роста, со смуглым лицом, с приплюснутым носом и бородавками на лбу и носу, он не мог похвалиться наружностью; но голубые глаза его смотрели умно, часто задумчиво; голос его был приятен; говорил он складно, по временам даже и красно, с увлечением; а в удали и лихом наездничестве не многим уступал... Поступив на службу к Вишневецкому, он скоро сильно занемог или притворился больным, слег в постель и, готовясь к смерти, попросил к себе священника. Больного исповедали.
   -- Если я умру,-- сказал он священнику,-- похороните меня, как хоронят царских детей.
   Изумленный священник стал спрашивать, что значат эти слова.
   -- Теперь я не скажу тебе,-- отвечал больной,-- а по смерти моей возьми у меня из-под постели бумаги и узнаешь, кто я таков, но и тогда знай только сам, другим не рассказывай.
   Священник не вытерпел и рассказал о таинственном слуге Вишневецкому. у того сильно разыгралось любопытство, и он сам стал расспрашивать больного, но слуга молчал. Тогда достали бумагу из-под постели, прочли и были поражены изумлением: из бумаги узнали, что пред ними -- сын Грозного, Димитрий, которого считали все погибшим от рук убийц!..
   Приложены были все усилия и попечения, чтобы вылечить его, и он скоро выздоровел.
   Вишневецкий считал своею обязанностью оказать ему всевозможное содействие: самолюбию тщеславного пана очень льстило, что между его слугами был русский царевич и что он, Вишневецкий, может ему помочь занять московский престол. Королю дали знать о Димитрии. Этот Димитрий рассказывал о себе, что от убийц, подосланных Борисом, он ускользнул благодаря своему пестуну, который подменил его другим мальчиком, схожим с ним, а его воспитывали в неизвестности и потом удалили в монастырь, чтобы вернее сберечь от Бориса.
   Красноречивый юноша так живо, так задушевно рассказывал о своих бедствиях, о своем скитальчестве и приключениях, что возбуждал во всех любопытство и сочувствие к своей судьбе. Скоро он стал любопытной новинкой в Литве. Адам Вишневецкий повез его сперва к своему брату, воеводе Константину Вишневецкому. Король потребовал, чтобы царевича привезли к нему в Краков. Константин Вишневецкий отправился с ним к королю; на пути заехал к тестю своему Юрию Мнишеку, сандомирскому воеводе. Это был человек безнравственный, очень ловкий, разжившийся разными нечестными способами и в то же время крайне тщеславный; он был в восторге, узнавши, какого гостя привез к нему зять.
   Самборский замок Юрия Мнишека наполнился гостями; со всех сторон съезжались они, званые и незваные, знатные и незнатные: многим хотелось взглянуть на царевича. Широко раскрывалась для всех дверь Самборского замка: тщеславному Мнишеку лестно было всем показать, какой гость у него. Поляки умели тогда и веселиться, и гостей принимать: пир шел по нескольку дней; изысканные кушанья услаждали прихотливый панский вкус; старое венгерское лилось рекой, туманило головы и развязывало языки. Шумная беседа, смех и веселая болтовня не прерывались. Гремела музыка. После обеда начинался пляс. Дамы и девицы, роскошно наряженные, украшали пир; но никто не поражал так гостей в Самборе красой и нарядом, как дочь старого Мнишека -- Марина.
   Кроме танцев, великое удовольствие гостям доставляла охота. Это была любимая потеха польской знати: тут можно было щегольнуть и богатством охотничьих нарядов, похвастать своими конями, собаками, соколами... тут можно было показать и свою силу, и молодечество. Не только мужчины, но и молодые женщины, и девицы выказывали свою удаль и ловкость на охотах. Вихрем несясь на коне, в роскошном полумужском наряде, с развевающимися кудрями, польские панны и пани могли на охоте не менее нравиться, чем во время танцев. И тут Марина выделялась своей красотой и ловкостью. Мудрено ли, что юному царевичу сильно полюбилась и Марина, и польские шумные пиры, и безграничное веселье?..
   Радовался старый Мнишек, что царевичу приглянулась его дочь: честолюбивая мечта породниться с ним уже волновала тщеславного пана.
   Но не одни Мнишеки, отец и дочь, имели виды на царевича; старались его опутать своими сетями и иезуиты. Монашеский орден (община) иезуитов был учрежден в 1540 г. с целью всеми силами, правдами и неправдами, бороться с противниками папы, возвращать снова под его власть отбившихся от него еретиков, обращать в христианство язычников и подчинять их папе. Всех, не признававших над собой власти его, в том числе и православных, католики считали еретиками.
   В то время, когда явился царевич в Польше, здесь в большой силе были иезуиты; сам король следовал во всем советам их. Теперь представлялся им удобный случай утвердиться в России; стоило только прибрать к рукам русского царевича, обратить его в католичество; а там, когда он вступит на отцовский престол, думали они, можно будет с его помощью и русскую церковь мало-помалу подчинить папе. Расчеты иезуитов были, казалось, совершенно верны. Понимал вполне и Димитрий, что без иезуитов ему не удастся ничего достигнуть, и только по их совету и по благословению папы король решится помогать ему, только стороннику их отдаст свою руку прекрасная Марина, истая католичка. Для Димитрия было даже опасно возбудить неудовольствие католического духовенства: король, бывший в руках иезуитов, легко мог не только отказать в помощи ему, но даже выдать его Борису. Все это заставило Димитрия искать покровительства католического духовенства; даже есть известие, будто он тайком принял католичество. Во всяком случае, он должен был дать обещание подчинить восточную православную церковь папе.
   После этого устроено было свидание царевича с королем Сигизмундом. Димитрий рассказал ему свою историю, выставил на вид опасность, какая и до сих пор грозит ему от Бориса, и просил помощи. Король, конечно, понял, что можно извлечь большие выгоды при этом случае: можно будет, оказав помощь русскому царевичу, в случае его удачи уладить раз навсегда с ним всякие споры о границах и несогласия, а в случае неудачи все же внести смуту в Русскую землю и ослабить ее. Дело было выгодно, с какой стороны ни посмотри на него; но все же король не мог решиться открыто помогать Димитрию. Вопрос о войне мог быть разрешен лишь на сейме; король оказал только негласную помощь: дал Димитрию порядочное ежегодное содержание (40 тысяч злотых) и позволил набирать себе воинов из вольных шляхтичей. Пришлось Димитрию довольствоваться и этим.
   Мнишек привез торжественно царевича к себе в Самбор и стал для него собирать войско из шляхты. Царевич предложил Марине руку. Предложение его было принято, но свадьба была отложена до его воцарения.
   Мнишек навербовал для Димитрия до 1600 человек всякого сброда, падкого до наживы. С этим отрядом, казалось бы, не стоило и дела начинать; но Димитрий и его помощники понимали, что главная сила его в России. И действительно, еще до перехода его чрез границу, к нему уже стали являться московские беглецы, искать службы и милости у "истинного царевича"; затем донские казаки откликнулись на призыв его... Из Самбора он писал грамоты к московскому народу: они шли в Россию в мешках с хлебом. Народ волновался. Слухи о царевиче и призывных грамотах быстро разлетались по Русской земле.
   Когда верные слухи о появлении в Польше Димитрия дошли до Бориса, он прямо объявил в думе, что это -- дело бояр, что они выставили самозванца. Против него принимались разные меры. Отправлены были грамоты к королю, вельможам и пр. с заявлением, что называющий себя царевичем Димитрием -- самозванец; что на самом деле он -- беглый монах Гришка Отрепьев. В Москве патриарх и кн. Василий Иванович Шуйский убеждали простой народ не верить россказням о царевиче. Гришку Отрепьева стали проклинать по церквам; но это мало действовало на народ.
   -- Пусть проклинают Гришку,-- говорили в народе,-- царевичу до Гришки никакого дела нет!
   Кто был отважный искатель престола, шедший во главе горсти всякого сброда отнимать корону у Бориса,-- это до сих пор дело темное.
   Некоторые думают, что явившийся в Польше царевич Димитрий был дерзкий самозванец, и полагают, что на самом деле это был беглый инок Гришка Отрепьев, родом из мелких дворян; скорее можно предположить, что бояре, враги Бориса, убедили какого-нибудь безродного, но честолюбивого и предприимчивого юношу в том, что он -- царевич Димитрий, а тот с полной верой в правоту своего дела шел на Бориса. С другой стороны, несомненно, что истинный царевич Димитрий был убит в Угличе и соперник Бориса был Лжедимитрий, хотя сам и не сознавал этого.
   16 октября 1604 г. Лжедимитрий с небольшим своим отрядом перешел Днепр и вступил в русские пределы. Борису он послал письмо, которым извещал его о своем спасении, требовал, чтобы он добровольно оставил престол и удалился в монастырь, и за то обнадеживал его своим милосердием к нему и к семейству его и забвением его злого умысла.
   Вместе с тем тайно разосланы были грамоты воеводам, дьякам, гостям и черным людям. В грамотах говорилось о чудесном спасении царевича при Божией помощи от злодейского умысла Годунова. Затем находим здесь такое призвание:
   "Вспомните наше прирожение (происхождение), православную христианскую истинную веру и крестное целование, на чем вы целовали крест отцу нашему, блаженной памяти государю, и великому царю, и великому князю всея Руси, и нам, детям его,-- хотеть во всем добра; отложитесь ныне от изменника Бориса Годунова к нам и впредь служите, прямите и добра хотите нам, государю своему прироженному, как отцу нашему, а я стану вас жаловать по своему царскому милосердному обычаю и буду вас в чести держать, ибо мы хотим учинить все православное христианство в тишине и покое и благоденственном житии".
   Первый город в московской земле, который пришлось взять Лжедимитрию, был Моравск. Грамоты подняли здесь мятеж: жители и ратные люди кричали, что они не хотят знать Бориса, а желают служить законному государю, Димитрию Ивановичу. Воеводы стали было противиться народному желанию; их связали, а Димитрию было послано заявить, что город сдается ему по доброй воле.
   Затем взят был Чернигов после незначительной перестрелки с казаками. Села и деревни в Северском краю с радостью подчинились Лжедимитрию. Жители не только не разбегались, когда приближалось его войско, но выходили навстречу, с умилением глядели на своего царя, чудесно спасенного Богом, громко кричали ему "многая лета!".
   11 ноября отряд Лжедимитрия подошел к Новгород-Северску. Здесь впервые он встретил отпор. Воеводой в городе был умный, храбрый и хорошо знавший ратное дело Петр Федорович Басманов; он сумел забрать в свои руки и знатных людей, и простых; напрасно пытались убедить его сдаться; напрасны были и все попытки силою взять город. Поляки подъезжали к стенам, убеждали осажденных сдаться, грозили истребить и старых, и малых, если они будут еще противиться.
   -- Убирайтесь,-- кричал им со стены Басманов,-- у нас государь царь и великий князь всея Руси Борис Феодорович в Москве; а ваш Димитрий -- вор и изменник!
   Пушки у Басманова были хорошие, пушкари стреляли из них довольно метко и перебили да перекалечили немало народу. Поляки, охочие более до грабежа и разгула, чем до упорной войны, утомились долгой осадой и уже начали роптать. Между тем как Новгород- Северск стойко держался, другие города сами добровольно переходили в подданство Лжедимитрию, которого считали своим законным государем.
   19 ноября пришла к нему весть, что Путивль сдается со всем своим уездом и путивляне связали своих воевод, не хотевших изменить Борису. 24 ноября прискакал гонец из Рыльска с радостною вестью, что там признали Димитрия царем.
   Не прошло и нескольких часов, как новая радость: целая Комарницкая волость сдалась с городом Севском, а воеводы схвачены. Чрез неделю Курск признал Димитрия; на другой день сдались Кромы; затем Белгород. Войско Лжедимитрия росло с каждым днем; оно уже доходило до 15 тысяч: русские служилые люди Северской области и казаки охотно шли на службу к щедрому царевичу... Но Новгород-Северск упорно держался, благодаря Басманову. На выручку осажденным послана была рать под начальством князя Мстиславского, самого знатного из бояр, но плохого вождя. На беду для Бориса, уже и среди ратных людей замечалась "шалость", начинали и здесь поговаривать о том, что Димитрий -- настоящий царевич.
   Несмотря на то что рать, присланная царем, втрое превосходила отряд Лжедимитрия, он немедля начал бой и разбил Мстиславского: у русских, по выражению современника, "не было рук" для битвы с тем, кого они считали своим законным государем. На помощь раненому Мстиславскому был послан Василий Иванович Шуйский, который незадолго пред тем, в угоду Борису, в Москве пред всем народом свидетельствовал о смерти настоящего царевича Димитрия... Отважный Лжедимитрий напал снова на царское войско 21 января 1605 года при Добрыничах, недалеко от города Севска, но, несмотря на всю свою храбрость, понес полное поражение. Его отряд сильно пострадал от пушек, которых было много у Шуйского. Положение Лжедимитрия было очень плохо. Поляки еще под Новгород-Северском убедились, что дело не обойдется без упорной борьбы, стали роптать и требовать жалованья. Лжедимитрий не мог удовлетворить их; поднялся мятеж, и многие поляки ушли от него. Теперь же, после поражения, казалось, затея Лжедимитрия кончится печально для него. Он заперся в Путивле и подумывал было бежать в Польшу; но в это время ему явилась помога: на службу к нему пришли четыре тысячи донских казаков. Царские воеводы действовали вяло -- упустили удобный случай окончательно уничтожить противника и дали ему возможность снова окрепнуть. Царь был недоволен своими воеводами; они не могли взять даже небольшой крепости Кромы, где заперлись донские казаки со своим атаманом Корелою: видно было, что бояре ведут дело нехотя, "норовя окаянному Гришке", как говорили современники. Но все-таки дела Лжедимитрия были плохи: в Польше начинали уже остывать к его предприятию; еще одна-две неудачи, и он бы погиб. Но теперь более хлопотали о его деле русские, враги Бориса, перешедшие на сторону Лжедимитрия. Да и как им было не хлопотать?-- кончись неудачей его затея, и они из приближенных слуг царя обращались в жалких беглецов, и вместо богатых и великих милостей на долю их выпадало бездомное скитальчество, бедность и презрение. К счастию Лжедимитрия, в царском войске было немало тайных доброхотов его, а воеводы, видимо, не хотели воспользоваться всеми своими силами, щадили его, а между тем в царском войске начались болезни, наконец, открылась сильная смертность.
   Борис с каждым днем все больше и больше опускался... Ему доносили тайно, что в войске "шатость". На верность своих воевод он положиться не мог... Зловещие предчувствия томили его. Он даже обращался к ворожеям и гадателям. Те делали ему двусмысленные и мрачные предсказания, и душевная тревога его становилась еще сильнее... По целым дням сидел он запершись, а сына посылал по церквам молиться. Говорят, что раз царь призвал к себе Басманова, в порыве отчаяния целовал пред ним крест, заверяя, что называющий себя Димитрием не истинный царевич, а обманщик, Умолял Басманова добыть злодея, обещал даже, по словам одного современника, выдать свою дочь за Басманова, дать за нее в приданое Казань, Астрахань, Сибирь, лишь бы только тот избавил его от страшного соперника. Басманов, конечно, всячески старался уверить царя в своей преданности и готовности ему служить, но в то же время умного и честолюбивого воеводу брало раздумье: чем больше Борис выказывал страха пред Лжедимитрием, тем в глазах Басманова сильнее выигрывал последний. С каждым днем могущество царя падало. Уверенность в своих силах и способность к борьбе у него с каждым днем слабели.
   Борис понял, что на воевод и на войско плоха надежда, и решился злодейством покончить со своим соперником -- подослал к нему в Путивль трех монахов с зельем, чтобы извести его; но умысел был открыт. Это, конечно, должно было в глазах всех сильно повредить Борису...
   Но 13 апреля не стало его.
   В этот день он встал здоровым, казался бодрым и веселым, за столом ел охотно и много... После обеда он взошел на вышку, с которой часто любовался Москвою. Вдруг он спустился оттуда и сказал, что ему дурно и что он чувствует сильное колотье... Бросились за врачом. До прихода его царю стало хуже. Приближенные заговорили с ним о том, как быть царству...
   -- Как Богу угодно и земству!-- проговорил царь.
   Тут у него вдруг хлынула кровь из носа и из ушей, и он упал без чувств. Прибежали патриарх и духовенство, едва успели приобщить умирающего; кое-как, наскоро, совершили над полумертвым обряд пострижения и нарекли его Боголепом. Около трех часов пополудни царь скончался.
   Скоропостижная смерть его поразила всех. Народу объявили о ней только на следующий день. По Москве стала ходить молва, будто Борис сам отравил себя ядом в припадке угрызений совести и отчаяния. Слух об отраве пошел от врачей-немцев, лечивших царя: лицо мертвого, изуродованное предсмертными судорогами и почернелое, казалось, подтверждало этот слух.
  

[]

II

Смутное время

Царь Феодор Борисович

  

ИЗМЕНА БАСМАНОВА И ГИБЕЛЬ ГОДУНОВА

  
   В тяжелую пору пришлось вступить на престол юному сыну Бориса. Жители Москвы по призыву патриарха спокойно присягнули Феодору Борисовичу и его матери, причем клялись: "к вору, который называется князем Димитрием Углицким, не приставать, с ним и с его советниками не ссылаться ни на какое лихо" и т. д.
   Новому царю было всего шестнадцать лет. Здоровый, белолицый, румяный, красивый, с черными глазами, юноша царь мог нравиться всем своей наружностью. Способный от природы, умный, начитанный, он мог бы стать замечательным государем; но был он сыном того, кто, по взгляду народа, пытался сгубить царскую отрасль, кто незаконно захватил престол, кто еще почти накануне своей смерти подсылал снова убийц и кого так нежданно поразил Божий суд. А в то же время в Путивле находился тот, кого считали законным наследником престола, тот, кого чудесно хранил Божественный Промысел от злодейских покушений и всех военных сил Бориса. Так верили очень многие в народе, и вера эта все росла и росла. В войске уже зрела измена... Несчастному Феодору Борисовичу несдобровать было среди таких обстоятельств. Новое правительство послало начальствовать над войском вместо прежних вождей -- Басманова; на него, казалось, Годуновы могли вполне положиться: он был возвышен Борисом и осыпан его милостями, а знание ратного дела, мужество и способности настоящего вождя он выказал при обороне Новгород-Северска. Басманов прибыл в стан. Немного времени нужно было ему, чтобы заметить в войске общую шаткость умов и склонность к Димитрию. Когда стали приводить ратных людей к присяге Феодору, то нашлось много воинов, не хотевших целовать ему крест. Недолго думал Басманов, как ему быть. Честолюбие и личные выгоды заговорили в нем сильнее совести; понял он, что дни Годуновых сочтены, что служить им значит подвергать себя напрасной опасности, что свои же воины могут его связанного выдать Лжедимитрию,-- сообразил все это Басманов и решился изменить сыну своего благодетеля -- отправил к Димитрию письмо с извинением, что так долго служил Борису.
   "Я,-- писал Басманов,-- никогда не был изменником и не хочу разорения своей земле... Теперь всемогущий Промысел открыл многое: притом сам ближний Бориса, Семен Никитич Годунов, сознался мне, что ты -- истинный царевич. Теперь вижу я, что Бог покарал нас и мучительством Борисовым, и боярским нестроением, и бедствиями Борисова царствования за то, что Борис не по праву держал престол, когда был истинный наследник. Отныне я готов служить тебе, как подобает!"
   7 мая было объявлено всему войску, что Димитрий истинный царь. Полки, уже раньше подготовленные к переходу на сторону Димитрия, без сопротивления провозгласили его государем; немного нашлось таких, которые не согласились нарушить крестное целование Феодору Борисовичу; они бежали в Москву с двумя воеводами, кн. Ростовским и кн. Телятевским.
   14 мая явился в Путивль князь Иван Голицын с выборными лицами от всех полков молить государя о прощении за то, что они "по неведению стояли против него, своего прироженного государя".
   Димитрий принял выборных очень приветливо, ласково ободрял их и вполне прощал за их невольную вину, службу Борису по неведению. Лаской и приветом Димитрий обворожил своих новых слуг. Особенно радушно отнесся он к Басманову, когда тот явился к нему с повинной. Басманов, увидев, что Димитрий высоко ценит его преданность и ум, всем сердцем привязался к новому своему государю и стал ближайшим его советником. Часть войска, перешедшего на сторону Димитрия, была распущена по домам, а другая часть должна была оставаться под оружием, пока не покорится Москва. Теперь движение Димитрия на Москву походило на торжественный въезд победителя: когда он подъезжал к городу Орлу, воеводы, духовенство, народ и часть войска встретили его с хлебом и солью, с образами; со всех колоколен радостно трезвонили.
   -- Буди здрав, царь Димитрий Иванович!-- отовсюду слышались неумолкаемые радостные клики.
   Из Орла Димитрий отправился в Тулу. На пути всюду в деревнях и селах встречали его радостно, с хлебом и солью. На Оке явились к нему выборные от всей рязанской земли, били ему челом и выражали полную готовность жертвовать ему, своему государю, жизнью и имуществом.
   В Москве между тем скоро по смерти царя начались в народе волнения -- народ требовал возвращения сосланных Борисом людей, а более всего матери Димитрия. Объяви всенародно инокиня Марфа (Мария Нагая), что ее сына нет в живых -- Годуновы были бы спасены, но они, конечно, были вполне уверены, что Марфа, пострадав от Бориса и питая непримиримую вражду ко всем им, не скажет этого. В угоду москвичам, воротили из ссылки князя Ивана Михайловича Воротынского. Василий Иванович Шуйский снова громогласно уверял народ, что Димитрия-царевича нет на свете, а называющий себя этим именем -- беглый монах, расстрига. Слова Шуйского, которого в Москве уважали, на время, казалось, уняли волнение народа, но все-таки многие требовали, чтобы привезли в Москву мать Димитрия, чтобы она порешила это дело...
   Около половины мая появились в Москве ратные люди из-под Кром, не пожелавшие изменить Феодору Борисовичу; прибыли, наконец, и князья Ростовский и Телятевский. Весть о переходе всего войска на сторону Димитрия была смертным приговором несчастному Феодору Борисовичу.
   Годуновы были ошеломлены этой вестью, растерялись, не знали, что и делать; приказывали только ловить, пытать и казнить опасных для себя вестовщиков и распространителей Димитриевых грамот. Народ, пред тем волновавшийся и шумевший, казалось, притих; но это было зловещее затишье пред бурей.. 31 мая по распоряжению правительства стали втаскивать на стены пушки -- готовились, как видно, к обороне столицы; но ратные люди работали вяло, неохотно, а в толпе, глазевшей на них, многие посмеивались... Более дальновидные люди чуяли беду от московской черни и торопились припрятать свои драгоценности и деньги по монастырям.
   1 июня явились под Москвою, в Красном Селе, послы Димитрия -- Пушкин и Плещеев -- с грамотой к москвичам. Красносельцы, по большей части богатые купцы и ремесленники, не любили Годуновых и радушно приняли послов. Ударили в колокол; сбежалась толпа. Прочтена была грамота Димитрия. Толпа громкими криками приветствовала посланцев.
   -- В город, в город!-- раздавались голоса, и громадная толпа, окружив послов, двинулась с ними в Москву, остановилась на Красной площади. Звоном колоколов и тут созвали народ. Он бежал со всех сторон на площадь, и скоро она так наполнилась людьми, что протиснуться сквозь толпу не было никакой возможности.
   Вышедшие из Кремля бояре, дьяки и стрельцы ничего поделать не могли.
   -- Что за сборище и мятеж? -- громко говорили они народу.-- Хватайте воровских посланцев и ведите их в Кремль, пусть там они покажут, с чем приехали!
   В ответ на это поднялись неистовые крики народа; он требовал, чтобы посланцы прочли с Лобного места грамоту. Один из них стал читать ее. На площади водворилась тишина.
   Грамота была обращена к боярам, дьякам, торговым людям и ко всему народу.
   "Вы думали,-- говорилось между прочим в ней,-- что мы убиты изменниками, и когда разнесся слух по всему государству русскому, что по милости Бога мы идем на православный престол родителей наших, вы, бояре, воеводы и всякие служебные люди, по неведению стояли против нас, великого государя. Я, государь христианский, по своему милосердному обычаю гнева на вас за то не держу, ибо вы так учинили по неведению и от страха..."
   Далее в грамоте говорилось, что Димитрий идет с большим войском, что русские города бьют ему челом. Затем напоминалось о жестокости и несправедливости Бориса и давались обещания всяких благ и льгот. В конце грамоты была и угроза: "А недобьете челом нашему царскому величеству и не пошлете просить милости, то дадите ответ в день праведного суда, и не избыть вам от Божия суда и от нашей царской руки".
   Когда грамота была прочтена, поднялись в толпе шумный говор, крики и споры. Одни кричали: "Будь здрав, Димитрий Иванович!"; другие стояли за Годуновых, недоумевая, настоящий ли царевич тот, кто прислал к ним грамоту, или самозванец.
   Из толпы раздались крики:
   -- Шуйского, Шуйского! Он разыскивал, когда царевича не стало. Пусть скажет теперь по правде, точно ли царевича похоронили в Угличе!..
   Шуйский взошел на Лобное место. Воцарилась мертвая тишина. Народ, казалось, замер в ожидании, что скажет боярин. В его руках была теперь судьба Годуновых.
   -- Борис послал убить Димитрия-царевича,-- раздался голос Шуйского,-- но царевича спасли, а вместо него погребен попов сын!
   Понял ли лукавый Шуйский, что спасти Годуновых уже нельзя, думал ли, отдавая их в жертву народной ярости, спасти себя и свои выгоды, услужить Лжедимитрию,-- во всяком случае, слова его были приговором для несчастной семьи Годунова.
   -- Долой Годуновых!-- заревела толпа.-- Всех их и доброхотов их искоренить! Бейте, рубите их!.. Здрав буди, Димитрий Иванович!
   Толпа хлынула в Кремль, ворвалась во дворец. Защищать Годуновых было некому. Стрельцы, стоявшие на страже у дворца, отступились при виде громадной бушующей толпы. Феодор кинулся в тронную палату и сел на, престол. Понадеялся, видно, он, что народ не осмелится наложить рук на своего царя, когда увидит его во всем величии на троне. Трепещущая царица и царевна Ксения стояли с иконами в руках, словно со щитами, против ярости народной.
   Но Феодор Борисович был уже в глазах народа не царь, а "изменник Федька", не по праву севший на престол. Несчастного Годунова стащили с престола. Царица в отчаянии, забыв о своем царском сане, рыдала и униженно молила всех не губить ее детей. Народ и не хотел их смерти. Годуновых отвезли из царского дворца в дом, где жил Борис, когда он был еще боярином. К дому приставили стражу. Расходившаяся чернь уже не знала удержу и предалась грабежу и разгулу. Царский дворец был опустошен: все в нем ломали, портили, грабили, говоря, что Борис осквернил его. Пострадали в эту пору и все люди, близкие к семье Годуновых: дома их разбивали, имущество грабили, челядь разгоняли... Бросились толпы черни и на жилища немецких лекарей, которых особенно жаловал Борис Годунов. Вмиг были расхищены пожитки и богатства, которые копили эти иноземцы в течение многих лет, пользуясь щедротами царя. Толпы кидались на дома, выламывали двери, замки, расхищали деньги, утварь, платье, уводили лошадей и скот. Особенно радовалась чернь, когда добиралась до погребов, где хранились многолетние меды и заморские вина. Выбивали в бочках дно и черпали вино или мед, кто чем мог, горстями, шапками, даже сапогами. До глубокой ночи шел страшный грабеж и неистовый разгул. Хотя народ "душ не губил", т. е. не убивал никого, но многих людей, считавшихся раньше богатыми, пустил по миру...
   3 июня поехали в Тулу к Димитрию выборные от Москвы -- князья Воротынский и Телятевский, с повинной грамотой от всей столицы. Москвичи просили прощения у царя, приглашали его на престол, заявляли о своем верноподданстве и извещали, что Годуновых уже нет на престоле.
   В Москву явились от имени царя для предварительных распоряжений князья Голицын и Мосальский. Патриарх Иов был лишен сана и сослан в Старицкий монастырь. Родичи царя Бориса и близкие люди были разосланы по разным отдаленным местам в заточение. Затем, желая угодить новому царю, совершили зверскую расправу над несчастными Годуновыми. Царицу Марию удавили веревкой. Феодор Борисович, обладая большой силой, долго боролся с убийцами, но и с ним покончили так же, как с матерью его. Народу было объявлено, что Годуновы, мать и сын, со страху сами отравились. Царевна Ксения осталась в живых, чтобы испытать безотрадную участь. Ее потом постригли в монахини. Не оставили в покое даже и тела царя Бориса -- вырыли из могилы в Архангельском соборе, положили в простой гроб и похоронили вместе с женою и сыном в бедном Варсонофьевском монастыре.
  

Царствование Лжедимитрия I (1605--1606)

  
   Еще находясь в Туле, Лжедимитрий начал управлять государством. Первой его заботой было прекратить смуту и мятежи, которые тогда повсюду кипели, особенно в народе, против помещиков и властей. В грамоте своей, разосланной по всему государству, новый царь строго наказывал, "чтобы не было в людях шатости, убийства и грабежа", а кто в чем обижен, обращались бы к нему; приказано было также позаботиться о казне, собирать подати без всякой отсрочки и поблажки. Новый царь заботился и о том, чтобы поддержать торговлю с англичанами, велел вернуть английского посла, который в это время уже уехал в Архангельск с грамотою от Бориса, и обещал ему свою дружбу к Англии и новые торговые выгоды для ее купцов в России.
   20 июня новый царь торжественно вступал в Москву. Ярко сияло солнце. Улицы, заборы, крыши, колокольни, башни были полны народом. Разноцветные, пестрые праздничные одежды и уборы придавали веселый вид толпе.
   Прежде всего показались конные польские отряды в блестящих латах, среди них ехали трубачи и барабанщики, затем выступали рядами стрельцы по два в ряд, далее следовали раззолоченные царские кареты, в каждую было запряжено по шести прекрасных лошадей. За каретами ехали верхами бояре и дворяне в праздничных, богатых кафтанах; их воротники, вышитые золотом и унизанные жемчугом, сверкали на солнце. За ними шла московская военная музыка; накры и бубны оглушительно гремели. За служилыми людьми несли церковные хоругви, а потом шло духовенство с образами, крестами и Евангелием, блистая своими ризами. Наконец, за духовенством показался тот, кого Москва встречала как своего законного и желанного царя. Он ехал медленно на превосходном белом коне. Царская одежда его поражала своим блеском; на шее было драгоценное ожерелье. При виде царя народ падал ниц. Со всех сторон раздавались громкие крики:
   -- Вот он, наш батюшка кормилец!
   -- Здравствуй, отец наш, государь всероссийский! Даруй тебе Боже многие лета!
   -- Солнышко ты наше! взошло ты над землей Русской!
   Так кричал народ; а царь, обращаясь то в ту, то в другую сторону, говорил:
   -- Боже, храни мой народ! Молитесь Богу за меня, мой верный и любезный народ!
   Когда царь вступил на Москворецкий мост, вдруг поднялся такой страшный вихрь, что всадники едва усидели на конях; пыль взвилась столбом, и на несколько мгновений ничего не стало видно. Суеверные люди крестились и говорили, что это дурной знак...
   Медленно подвигалась процессия вперед. Наконец, въехали в Китай-город, и пред глазами всех открылся Кремль. Царь заплакал, снял шапку с головы, перекрестился и громко воскликнул:
   -- Господи Боже, благодарю Тебя! Ты сохранил меня и сподобил узреть град отцов моих и народ мой возлюбленный.
   Слезы текли по щекам царя от умиления, плакал и народ. Радостно гудели колокола кремлевских церквей.
   Царь подъехал к Лобному месту. Здесь духовенство ждало его с образами. Запели певчие, но в эту минуту, как на грех, польские музыканты заиграли на трубах, застучали в литавры и заглушили церковное пение. Очень это оскорбило народ. Не понравилось также некоторым, что царь прикладывался к образам и крестам как-то иначе, чем истые москвичи. Возмущался православный люд и тем, что вслед за царем входили в Успенский и Архангельский соборы "поганые католики и люторы" и стояли там неблагочинно, не знаменовались крестом, не преклонялись пред иконами. Но все умилились, когда царь припал ко гробу Грозного и проливал обильные слезы; у всех, видевших это, должно было, казалось бы, исчезнуть всякое сомнение в том, сын ли Грозного новый царь: так плакать, как он, мог только сын у гроба своего отца.
   После посещения церквей Димитрий вступил во дворец, и здесь его поздравляли бояре и сановники с новосельем.
   Но, видно, доброхоты его чувствовали, что в Москве не совсем-то ладно; видно, понадобилось бороться со слухами, враждебными для царя. Богдан Вельский, бывший дядька царевича Димитрия, возвращенный из ссылки еще Феодором Борисовичем, вышел к народу и с Лобного места произнес речь, славил Бога за спасение государя, убеждал народ верно служить новому царю, истинному сыну Ивана Васильевича. В удостоверение своих слов Вельский снял с груди крест и целовал его пред всем народом.
   -- Берегите и чтите своего государя!-- воскликнул Вельский.
   -- Бог да сохранит царя-государя и погубит всех врагов его!-- закричал народ в ответ.
   В Москве тогда, говорят, ходил слух, что Богдан Вельский, удаленный от двора при Феодоре Ивановиче, смекнул, что царевичу Димитрию грозит беда от Годунова, вошел в тайные сношения с матерью царевича, и маленького Димитрия скрыли, а вместо него поставили очень похожего на него ребенка, сына священника,-- таким образом народная молва объясняла спасение Димитрия.
   В первые же дни после своего воцарения новый царь стал переделывать придворные порядки на польский лад: вместо прежних придворных сановников явились великий дворецкий, оружничий, мечник и проч.; боярскую думу царь назвал "сенатом". В сан патриарха возведен был грек Игнатий, рязанский архиепископ; это был человек угодливый, не привязанный к русской старине и потому не противник разных перемен в церковном строе. Такой патриарх был по душе Димитрию...
   Поляки, приближенные царя, советовали ему поспешить с коронацией; они утверждали, что только после торжественного венчания он в глазах народа станет настоящим государем, помазанником Божиим; но он откладывал венчание до приезда матери, за которою послал бояр.
   Еще до приезда ее обнаружилось, что у царя есть очень сильные враги. Василий Иванович Шуйский, погубивший Феодора Борисовича, рассчитал, что с гибелью Димитрия откроется ему самому доступ к престолу. Знал очень хорошо Шуйский, что настоящий царевич Димитрий убит, и ясно видел, что тот, кто его именем взошел на трон, беспрестанно оскорбляет русское народное чувство своим пристрастием ко всему польскому. Лукавый боярин и задумал прежде всего исподволь раздуть в народе вражду к Димитрию, а затем, когда приспеет удобная пора, изобличить его... Люди, преданные Шуйскому, должны были распространять в народе молву, что вступивший на престол не сын царя Ивана, а Гришка Отрепьев; что он отступник от православной церкви, изменил православию и подослан Сигизмундом, чтобы вместо православия утвердить на Руси католичество, поработить и церковь, и народ Польше...
   Но заговор Шуйского открылся. Царь назначил суд для разбора дела. Суд, в котором сам царь не принимал никакого участия, осудил Шуйского на смертную казнь.
   Красная площадь наполнилась народом, когда должна была совершиться казнь именитого боярина. Многие его жалели. Вывели осужденного на площадь. Здесь была приготовлена плаха, в которую воткнут был топор. Подле стоял палач. Вокруг плотными рядами стояли стрельцы; за ними -- сплошная толпа народа. Басманов велел читать приговор.
   Вероломный боярин решился, по крайней мере, умереть мужественно, с достоинством; он твердо подошел к плахе, перекрестился и сказал, обратившись к народу: "Умираю за веру и за правду!"
   Палач снял с него кафтан и хотел было снять и рубаху, польстившись на унизанный жемчугом ворот, но Шуйский не позволил снять сорочку -- сказал, что в ней хочет Богу душу отдать.
   В то самое время, как палач готовился поразить свою жертву, из Кремля вдруг показался вестник, скакавший во весь опор к месту казни. Он объявил, что царь не желает проливать крови даже важных преступников, дарует осужденному жизнь, заменяет смертную казнь ссылкою в Вятку.
   -- Вот какого милосердого государя даровал нам Господь Бог,-- воскликнул при этом Басманов, обратившись к народу,-- своего изменника, который на жизнь его посягал, и того милует!
   Толпа громкими криками желала здравия и многолетия милостивому государю. "Кто же может так поступать,-- говорили в народе,-- кроме истинного царевича?"
   18 июля происходила встреча царя с матерью; он выехал к ней в Тайнинское; чуть не вся Москва толпами повалила за царем. Царицу везли в карете. Димитрий подъехал к ней верхом, и она остановилась. Царь соскочил с коня и кинулся к карете; сын и мать бросились в объятия друг другу и зарыдали. С четверть часа длилось это трогательное зрелище. Многие в народе плакали от умиления.
   С трезвоном во все колокола, с громкими радостными кликами встретила Москва царицу, мать своего государя. Всякие сомнения теперь должны были рассеяться: всем казалось, что так встретить могла только истинная мать свое родное детище после долгой разлуки.
   30 июля было совершено чрезвычайно торжественно царское венчание в Успенском соборе. Весь путь от дворца к церкви был устлан красной материей; поверх нее положен был богатый персидский ковер. Царь в роскошном златотканом одеянии, унизанном жемчугом и драгоценными камнями, явился в собор в сопровождении множества бояр, блиставших тоже своими праздничными нарядами. По совершении обряда венчания и по окончании обедни царь, предшествуемый рындами и окруженный боярами, ходил по устланному пути в Архангельский собор поклониться гробам отцов и праотцев своих. Окольничие осыпали царя золотыми монетами, которые нарочно были начеканены для этого случая.
   Общее торжество было ознаменовано царскими милостями. (Люди, сосланные при Борисе, один за другим возвращались из ссылки; вернулись в Москву Нагие; возвращены были Романовы, оставшиеся в живых; даже кости трех братьев, умерших в заточении, по приказу царя были перевезены в Москву. Филарет (Феодор Никитич), вернувшись из заточения в Сийском монастыре, был возведен в сан ростовского архиепископа. Бывшей супруге его, инокине Марфе, были возвращены вотчины, и она с сыном Михаилом поселилась в Ипатьевском монастыре, близ Костромы. Другому из Романовых, Ивану Никитичу, был пожалован сан думного боярина.
   Ревностно принялся царь за свои дела. Дня не проходило, чтобы он не присутствовал в боярском совете, где бояре, или "сенаторы", как прозвал он их, докладывали ему государственные дела и подавали свои мнения о них. Случалось, что дела, которые казались боярам запутанными и решить которые они затруднялись, царь тотчас же, без особого труда, объяснял и решал. Сильно дивились бояре сметливости и быстроте ума своего юного царя. Нередко он указывал сановникам на их невежество, но делал это мягко, ласково, стараясь не обидеть их; обещал дозволить им посещать западные земли, чтобы они могли познакомиться сколько-нибудь с западным просвещением. Два раза в неделю, по средам и субботам, он принимал на дворцовом крыльце просителей: всякий бедняк и простолюдин мог прийти к нему и подать челобитную, жалобу или просьбу. Строго было предписано царем по всем приказам решать дела скоро и без всяких посулов.
   При всяком случае старался царь выказать свою доброту; он говорил: -- Есть два способа царствовать -- милосердием и щедростью или суровостью и казнями. Я избрал первый способ; я дал Богу обет не проливать крови подданных моих и исполню его!
   Всем служилым людям было удвоено содержание, помещикам увеличены поместья; приказным людям тоже удвоено жалованье и строго запрещено брать взятки. Чтобы при сборе податей не творилось неправды, было дано право самим общинам доставлять свои подати в казну.

[]

   Старался царь облегчить и участь крестьян. Хотя прикрепления их к земле он не решился отменить, но постановил, что помещики, которые не заботятся о своих крестьянах, не помогают им во время голода, теряют свои права над ними. Потомственные кабалы были отменены: холоп был холопом только у того помещика, к которому шел по своей воле в кабалу, но не переходил по наследству к его потомкам и со смертью его становился вольным человеком. Всем предоставлено было свободно заниматься промыслами и торговлей.
   Царь, казалось, всей душой хотел блага своей земле; но все, что делалось им, было так ново, неожиданно, все творилось так поспешно, что многие бояре и сановники начинали смотреть на своего государя недоверчиво и самую быстроту его распоряжений приписывать его молодости и легкомыслию.
   Но особенно не по душе русским сановитым людям были образ жизни, нрав и привычки молодого царя. Русские люди после сытного обеда обыкновенно спали, а Димитрий, пообедавши, ходил пешком по городу, заходил в разные мастерские, запросто говорил со встречными. Да и на коне ездил он не так, как прежние цари; тем всегда подводили коней испытанных, смирных, подставляли скамьи под ноги, подсаживали под руки, а Димитрий любил ездить на ретивых конях. Подведут дикого скакуна ему, он сам мигом вскочит на него и несется вихрем, словно лихой наездник-казак. Любил он охоту, но и тут держал себя не по-царски: прежние цари только смотрели на бой со зверями, а Димитрий сам, лично, словно простой охотник, выходил на медведя и ловко справлялся с лютым зверем.
   Простота в обращении и молодечество Димитрия, по взгляду бояр, унижали царское достоинство; еще больше возмущало их, что он не блюдет древних обычаев и обрядов, которые чтились всем православным людом; притом иногда царь откровенно высказывал не только мирянам, но и духовным лицам мысли, которые пугали благочестивых людей.
   -- У нас,-- говорил он,-- только одни обряды, а смысл их укрыт. Вы поститесь, поклоняетесь мощам, почитаете иконы, но никакого понятия не имеете о сущности веры, считаете себя самым праведным народом в мире, а живете совсем не по-христиански, мало любите друг друга, мало расположены творить добро. Зачем вы иноверцев презираете? Что же такое латинская, лютеранская вера?-- все такие же христианские, как и греческая. И они веруют во Христа.
   Эти речи, хоть была в них и доля правды, были слишком смелы в устах юного Димитрия, были и слишком легкомысленны: переделать понятия своих собеседников, которые выросли и состарились в известных убеждениях и привычках, он не мог, но огорчал их сильно, особенно духовных лиц. Монахов он сильно не любил и вовсе не скрывал этого, даже говорил, что думает от монастырей отобрать имения на ратное дело, на борьбу с врагами христиан -- турками.
   Мысль о войне с турками, об изгнании их из Византии, была его заветною мечтою. Ратное дело очень его занимало; он старался улучшить русские военные силы, поставить их на европейскую ногу, беспрестанно устраивал смотры и учения, сам в них принимал деятельное участие. Но он, конечно, понимал, что одному ему не под силу вытеснить турок, и мечтал совершить это в союзе с европейскими государями. Папа и иезуиты очень могли помочь ему в этом деле,-- вот почему старался он ладить с ними, хотя вовсе не намерен был исполнять тех щедрых обещаний, какие надавал иезуитам и польскому королю, когда был еще далек от трона. Ласка и приязнь, какие постоянно царь выказывал к иноземцам и иноверцам, сильно смущали приближенных к нему русских бояр и особенно духовенство. Русские никогда не теснили иноверцев, и не веротерпимость царя раздражала их, а то, что он очень уж был равнодушен к православию и приравнивал его к "латинской и лютерской вере". Невольно у многих благочестивых людей закрадывалось в душу сомнение, уж не отрекся ли царь от православия, уж не еретик ли он. И раньше ходили слухи, что он обратился в латинство; теперь этим слухам стали давать больше веры.
   Домашняя жизнь царя стала подвергаться сильному осуждению. Пред началом обеда он не молился иконам; во все время стола гремела веселая музыка; ел он кушанье, которое не употреблялось православными -- телятину; после обеда не умывал рук; не ходил в положенные дни в баню,-- все это в глазах благочестивых бояр ясно показывало, что царю не дороги русские обычаи, что он не русский человек. Пристрастие Димитрия к иноземцам и иноземным обычаям очень уж сильно било в глаза.
   Чинная и однообразная жизнь русских царей была вовсе не по душе живому и веселому Димитрию -- охотнику до шумных пиров на польский лад. Общество веселых собеседников, поляков и других иноземцев ему гораздо больше нравилось, чем общество неразговорчивых, чинных бояр... Недовольство усилилось до крайней степени, когда после долгих сборов и приготовлений наконец прибыл в Москву Мнишек с дочерью своей, невестой царя. С ним приехали Вишневецкие и много других знатных польских панов со своими многочисленными дворами, шляхтой и челядью; всех гостей насчитывали до двух тысяч человек. Все это был народ разгульный и буйный. Начались роскошные пиры и празднества. 8 мая Марина была коронована, а потом совершено было бракосочетание. Пиршествам, шумному веселью и разгулу не было конца. Царь, казалось, забыл все, отдался весь удовольствиям, веселью, разным потехам и затеям; музыка и пляс почти не прекращались во дворце; сам царь не уступал в ловкости лучшим польским танцорам...
   Хвастливые и разгульные шляхтичи да буйная челядь польских магнатов вели себя крайне нагло, бесчинствовали в пьяном виде, вламывались в дома, всячески оскорбляли москвичей, творили всякие насилия.
   -- Вся ваша казна перейдет к нам в руки!-- хвастались русским некоторые из шляхтичей, которых царь приглашал к себе на службу.
   -- Что ваш царь,-- кричали другие,-- мы дали царя Москве!
   Благочестивых москвичей больше всего возмущало то, что в Кремле среди соборов и святыни, где обыкновенно раздавались благовест и церковное пение, шел теперь разгул, пляс и гремела польская музыка. "Крик, вопль, говор неподобный,-- восклицает летописец,-- о, как огнь не сойдет с неба и не попалит сих окаянных!"
   В то самое время, как царь веселился и пировал, против него уже зрел заговор.
  

СМЕРТЬ ЛЖЕДИМИТРИЯ I

  
   Никак не мог примириться Василий Иванович Шуйский, мечтавший о царской власти, с мыслью, что власть эта не у него в руках. Он, именитый боярин, ведший свое начало от Рюрика, принужден был склонять свою гордую голову пред Борисом, потомком татарского мурзы, а теперь, на склоне дней,-- и того хуже -- пришлось преклоняться пред неведомым, безродным пришельцем, попавшим на престол благодаря слепому случаю.
   В ночь с 12 на 13 мая Василий Иванович Шуйский собрал к себе в дом своих приверженцев, торговых и служилых людей, раздраженных наглостью и насилиями поляков. Решено было обозначить дома, где они проживали, и затем на следующий день, в субботу, рано утром ударить в набат и крикнуть народу, что ляхи хотят погубить царя,-- а тем временем как чернь будет чинить расправу с поляками, пользуясь общей суматохой, убить Димитрия и его приближенных. Простой народ в Москве любил Димитрия, и потому заговорщикам надо было отвести глаза народа от царя.
   15 мая Басманову было донесено о том, что затевается какой-то заговор. Басманов доложил царю.
   -- Я и слышать не хочу об этом!-- сказал Димитрий.-- Я не терплю; доносчиков и наказывать буду их самих.
   На следующий день воины-немцы известили царя, что в городе творится что-то недоброе. Царь снова с непонятным легкомыслием не придал этому большого значения, не думал о предосторожностях и продолжал беспечно веселиться.
   Ранним утром 17 мая, по приказу Шуйского, были открыты тюрьмы и розданы преступникам топоры и мечи.
   В три часа утра, когда царь и все польские гости покоились глубоким, сном и не успели еще проспаться от вчерашнего похмелья, вдруг раздался набат во всех церквах. Тысячи людей, схватив дубины, ружья, сабли, копья, кто что мог, устремились ко дворцу.
   -- Литва собирается погубить царя!-- кричали народу.-- Бейте Литву!
   Народ кинулся отыскивать поляков по разным домам и беспощадно бить их.
   Тем временем кн. Шуйский с крестом в одной руке и с мечом в другой въехал в Кремль (ворота кремлевские не были даже заперты). За Шуйским следовала большая толпа заговорщиков, вооруженных топорами, бердышами, рогатинами и ружьями.
   Набат разбудил царя. Он послал Басманова разведать, что это значит. Сначала думали, что пожар. Но скоро раздались в Кремле неистовые крики; двор наполнился вооруженными людьми.

[]

   -- Выдай самозванца!-- раздался грозный крик бушующей толпы, когда показался Басманов на крыльце.
   Сомневаться в мятеже нельзя было. Басманов бросился назад, приказал копьеносцам никого ни под каким видом не впускать во дворец, а сам в отчаянии кинулся к царю, рвал на себе волосы.
   -- Беда, государь,-- закричал он,-- требуют головы твоей! Димитрий думал было обуздать мятежников -- выхватил у одного из немцев, стоявших на страже во дворце, меч, вышел в переднюю и, грозя мечом бушующей толпе, кричал: "Я вам не Борис!"
   В ответ раздались ружейные выстрелы, направленные в него. Он поспешил удалиться. Басманов попробовал было усовестить бояр, руководивших мятежом, но один из них -- Татищев -- выругал его и ударил ножом. Басманов упал мертвый.
   Димитрий думал спастись во внутреннем дворе, где стояли стрельцы на страже; он хотел спуститься с высоты в несколько сажен из окна по стропилам, но сорвался, упал, сильно расшибся и вывихнул себе ногу.
   Стрельцы привели в чувство царя и окружили его.
   Пришедши в себя, Димитрий умолял их отнести его на Красную площадь к народу; за это он сулил им все имения мятежных бояр. Стрельцы обступили царя и думали было оборонять его, но мятежники пригрозили им, что перебьют в Стрелецкой слободе их жен и детей, и стрельцы, после недолгого сопротивления, уступили. Несчастного Димитрия потащили во дворец.

[]

   -- Латинских попов привел, нечестивую польку взял в жены, казну московскую полякам раздавал!-- приговаривали мятежники, тащившие Димитрия.
   Дикая толпа заговорщиков забыла всякое человеческое чувство, издевалась и ругалась над несчастным. Толкали его, дергали, били... Кафтан с него сорвали, нарядили его в какое-то рубище...
   -- Поглядите-ка на царя! У меня такой царь на конюшне!-- сказал со смехом один.
   -- Дал бы я ему себя знать!-- говорил другой. Третий ударил его по лицу и закричал:
   -- Говори, кто ты, кто твой отец и откуда ты родом?
   Измученный Димитрий едва мог проговорить в ответ несколько слов. Он утверждал, что он -- сын Иоанна, предлагал спросить о том его мать и просил, чтобы его вынесли к народу на Лобное место.
   -- Царица Марфа сейчас сказала, что это не сын ее!-- крикнул один из бояр.
   -- Винится ли злодей?-- кричали в нетерпении со двора.
   -- Винится!-- отвечали из дворца.
   -- Бей, руби его!-- завопила толпа.
   -- Вот я благословлю этого польского свистуна!-- крикнул один из мятежников и застрелил Димитрия.
   Нашлись и такие, что рубили и кололи бездушное тело мечами.
   Толпа заговорщиков, убивши Басманова и царя, избила до сотни музыкантов и песенников, живших в Кремле, близ царского дворца. В это время толпы разъяренного народа свирепствовали в Китай-городе и других частях Москвы, истребляя без милосердия "ненавистных ляхов". Несчастные поляки вскакивали с постелей, прятались в погреба, зарывались в солому, даже в мусор... Но тщетно искали они спасения!-- москвитяне их находили и убивали кольями, каменьями, рубили саблями... Народная злоба не знала границ. С 3 часов утра до 11 шла дикая, бесчеловечная расправа. Ужас этого побоища, говорит очевидец, нельзя изобразить словами. Шесть часов сряду гремел набат без умолку, раздавались ружейные выстрелы, сабельные удары, топот коней, отчаянные вопли избиваемых и крики остервенившейся черни: "Секи, руби поляков!" Казалось, ярость и злоба заглушили всякое человеческое чувство: ни слезы, ни мольбы несчастных не спасали их. Некоторые в отчаянии решались защищаться в домах с оружием в руках. Народ притащил даже пушки, чтобы разгромить дома, где заперлись польские послы и царицыны родичи с вооруженными людьми. Не спаслись бы, конечно, и они, но Шуйский с товарищами избавил их от народной ярости, спасли бояре и Марину -- ее отвезли из дворца к отцу.
   Изуродованный труп Лжедимитрия потащили веревками из Кремля. У Вознесенского монастыря остановились, вызвали инокиню Марфу и требовали, чтобы она пред всем народом объявила, ее ли сын убит. Та отреклась, сказала, что истинный сын ее, царевич Димитрий, убит в Угличе; винилась, что она страха ради признала сыном самозванца... Тогда тело его выволокли на Красную площадь и положили на стол, а у ног его на скамье кинули труп Басманова. Один боярин бросил на тело Лжедимитрия маску, волынку, а в рот воткнул дудку.
   -- Долго мы тешили тебя, обманщик,-- сказал он,-- теперь ты нас позабавь!..
   Три дня грубая толпа издевалась над трупом Лжедимитрия.
   Но на третью ночь суеверных людей обуял страх. Пронесся слух, будто около трупа стал показываться какой-то таинственный свет, который исчезал, когда подходили часовые... На следующее утро бояре распорядились отвезти труп за Серпуховские ворота, в Божий дом (так называлось кладбище, где хоронили умерших, подобранных на улицах). Но и тут разные видения пугали суеверных людей. Стали говорить в народе, что Лжедимитрий был необыкновенный человек, что ему сам дьявол помогал морочить людей, что он -- чернокнижник и чародей и проч. Наконец труп его вырыли, сожгли, пепел смешали с порохом, зарядили этой смесью пушку и выстрелили в сторону, откуда въехал в Москву Лжедимитрий.
   Так завершилась необыкновенная судьба этого загадочного человека!..
  

Полуцарь

  
   Москва по смерти Лжедимитрия осталась без царя. Законного наследника престола опять не было: приходилось выбирать царя из бояр. По знатности рода и по уму виднее всех в их среде были Василий Иванович Шуйский и Василий Васильевич Голицын. У обоих было много сторонников; но последние события особенно выдвинули Шуйского: он первый из бояр изобличил Лжедимитрия, он стоял во главе заговора и с крестом и мечом в руках привел народ против "злого еретика", спасая православие и народ от ляхов. Это все вменялось ему в большую заслугу, по крайней мере, его многочисленными сторонниками, смотревшими на дело его глазами. Людям, совершившим последний переворот, конечно, более всего хотелось, чтобы на престоле был их вождь.
   Бояре хотели созвать выборных из всех концов Русской земли, чтобы всею землею выбрать государя, но Шуйский и сторонники его этого вовсе не желали: Шуйский не мог рассчитывать, что на земском соборе выберут царем его, а не другого боярина. Восстание против Лжедимитрия и убиение его было делом только одних московских приверженцев Шуйского. В самой Москве далеко не все одобряли последние действия его, а чернь московская приставшая к мятежу, думала, что дело идет только об истреблении ненавистных поляков. Шуйский и его сторонники понимали, что мало вероятности, чтобы на земском соборе выбрали его, и потому решились действовав поскорее -- ковать железо, пока оно горячо.
   19 мая в 6 часов утра на Красной площади толпились купцы, разносчики ремесленники,-- все были в ожидании... Из Кремля вышли бояре, придворные сановники, духовенство и предложили прежде избрать патриарха (вместо свергнутого Игнатия, сторонника Лжедимитрия) с тем, чтобы он стоял во главе временного правления и созвал выборных людей для избрания царя. Сторонники Шуйского, в большом числе собравшиеся на площади, понимали, что это для их вождя опасно: могли случайно выбрать в патриархи противника Шуйского. Из толпы раздались крики, что царь нужнее патриарха, а царем должен быть Василий Иванович Шуйский. Противоречить этому никто не несмел. Таким образом, Василий Иванович был избран не всенародным собранием, даже не всею Москвою, а только своими сторонниками.
   Василий Иванович немедленно пошел в Успенский собор и целовал крести на том, что ему, "не осудя истинным судом с боярами своими", никого ни казнить смертью, вотчин, дворов и имения у братьев, жены и детей преступника не отбирать, если они ни в чем не виновны, ложных доносов не слушать, а разбирать всякое дело как можно обстоятельнее, лживых доносчиков казнить, смотря по их клевете. Эта присяга сильно поразила многих. По словам летописца, некоторые бояре и люди отговаривали Шуйского, чтобы в том креста не целовал, потому что "того (чтобы бояре ограничивали царскую власть) в Московском государстве не повелось", но он не послушался.
   Немедленно по всем русским городам была разослана грамота, с обещанием, что "п_о п_р_и_г_о_в_о_р_у в_с_е_х л_ю_д_е_й" Московской государства, и духовных, и светских, избран на престол князь Василий Иванович Шуйский. Грамота извещала о гибели "Гришки Отрепьева, который назвался Димитрием, овладел царством с бесовской помощью, и всех люди прельстил чернокнижием, и замышлял с папой и поляками попрать православную веру". Вместе с этой грамотой рассылалась и грамота от имени царицы Марфы. Здесь она каялась в том, что признала вора (Гришку Отрепьева) сыном страха ради, испугавшись угроз.
   С недоумением слушали чтение царской грамоты русские люди, жители городов и областей. Давно ли их оповещали, что Годунов свергнут истинным царем Димитрием; теперь же уверяют, что этот самый Димитрий был обманщик, злодей и еретик; объявляют, что он погиб за свое злодейство, но как именно погиб -- не объясняют. Говорится в грамоте, что новый царь избран "по приговору всех людей Московского государства", а между тем в каждом городе жители хорошо знали, что от них выборных людей для избрания царя в Москве не было; стало быть, в грамоте есть заведомая ложь... Все это приводило к одному заключению, что в Москве творится что-то неладное, порождало полное недоверие к московскому правительству и общую тревогу в умах. Все с жадностью прислушивались к разным вестям и слухам, которые волновали народ, и в то же время никто не знал, чему и кому верить. Наступило настоящее Смутное время...
   Не только в областях, но и в Москве было много недовольных. Народу было совсем не по душе, что власть была больше в руках бояр, чем царя; в Шуйском видели не настоящего царя, а "полуцаря" или "боярского царя", который без согласия боярской думы ничего не смеет делать. Некоторые из бояр были недовольны, потому что им самим хотелось быть на престоле, другие имели старые счеты с Шуйским. Не в добрый час взял царский скипетр честолюбивый боярин! Его положение при начале царствования было, пожалуй, хуже, чем Бориса Годунова в конце. Борис опирался на целое сословие служилых людей: патриарх держал также всегда его сторону. Василию Ивановичу Шуйскому не было опоры ни в ком: ни в боярах, ни в народе, ни в служилых людях. Невзрачный, малорослый старик (ему было за 50 лет), с больными, подслеповатыми глазами, он даже и внешним видом своим не напоминал прежних царей. Он обладал хитрым и изворотливым умом, но способностей настоящего правителя не имел; не понял он даже того, что в пору общей смуты и тревоги нужна сильная власть и действия быстрые и решительные, что "полуцарю", окруженному недоброжелателями, в такое время не усидеть на престоле. В довершение всего он был расчетлив до крайности, до скупости, тогда как в Москве привыкли к щедрости Годунова и расточительности Лжедимитрия. Мудрено ли после этого, что число сторонников Василия не увеличивалось и служилые люди не выказывали большой ревности к царской службе?
   Еще 17 мая, в день гибели Лжедимитрия, один из приверженцев его, Молчанов, успел скрыться из дворца и бежать из Москвы в Литву, распуская по дороге слухи, что он -- царь Димитрий, спасающийся от убийц. В областях, отдаленных от Москвы, ему могли легко поверить; в самой Москве носились слухи, что погиб не Димитрий: маска, надетая на лицо убитого, могла подать повод к этим толкам.
   Василий Иванович думал, что самым лучшим средством против самозванцев, прикрывающихся именем Димитрия, будет перенесение в Москву мощей царевича. С этою целью отправился в Углич митрополит Филарет с Двумя архимандритами и несколькими именитыми боярами. 1 июня Василий Иванович венчался на царство, а 3-го с большим торжеством внесены были в столицу мощи царевича св. Димитрия. Сам царь по всей Москве нес их До Архангельского собора, причем прославляли святость невинного младенца, погибшего под ножами убийц... Но это чествование Димитрия напоминало народу и вероломство самого Василия Ивановича: в Москве помнили очень хорошо, как он свидетельствовал, что царевич сам умертвил себя в припадке падучей болезни...
  

ВОССТАНИЯ ПРОТИВ ВАСИЛИЯ

  
   Шуйскому не верили в Москве; не верили грамотам его и в других городах. Успокоить умы было трудно. Смута и тревога чувствовались повсюду. В такую пору нетрудно было поднять мятеж. В Северской украине ходили уже слухи, что царь Димитрий жив. Князь Григорий Шаховской, сосланный за преданность Лжедимитрию в Путивль, собрал жителей и объявил им, что царь Димитрий спасся от смерти, грозившей ему, и скрывается от врагов. Черниговский воевода, князь Телятевский, тоже объявил себя на стороне будто бы спасшегося из Москвы Димитрия. В Москве также начались волнения. Народ собирался толпами. То разносилась молва, будто царь отдает дома иностранцев на разграбление народу, то возникал слух, что царь хочет говорить о чем-то с народом. Все эти слухи, волновавшие московскую чернь, распускали бояре, враги Шуйского.
   Раз в воскресенье, когда царь шел к обедне, он увидел у дворца густую толпу народа, поджидавшую его. Оказалось, что ее собрало сюда известие, будто бы царь хочет говорить с народом. Чуть не плача с досады, Василий Иванович обратился к окружающим его боярам и начал их корить, что это их козни, что, если он им не угоден,-- он немедленно оставит престол. На этот раз все бояре спешили уверить его в своей преданности и просили наказать зачинщиков. Пятерых человек схватили, били кнутом и сослали.
   Возмущение в Северской украине росло. У Шаховского нашелся даровитый помощник; то был беглый холоп Иван Болотников, человек бывалый, решительный, знавший ратное дело. Он стал грамотами волновать простой народ, сулил ему волю, богатство и почести под знаменами Димитрия. К Болотникову стали целыми толпами являться беглые холопы, преступники, ушедшие от наказания, и казаки. Северская украина была полна "гулящего люда", который промышлял "лихим делом" и "воровством", т е. разбоем. Таким образом, довольно скоро собралось большое полчище всякого сброду, готового воевать за кого угодно, лишь бы можно было грабить... Но к Болотникову стали являться люди и другого рода: посадские, служилые, стрельцы из разных городов -- люди, верные своей присяге Димитрию и думавшие, что они идут биться за правое дело... Поход Болотникова начал- j ся, как и следовало ожидать, грабежами и убийствами: беглые холопы вымещали на бывших своих господах свои обиды -- мужчин убивали, жен и дочерей принуждали выходить за себя замуж, имения грабили.
   Царская рать, высланная против Болотникова, была разбита и рассеялась, служилые люди, помещики, самовольно разъезжались по своим домам; город за городом приставали к восстанию. Оно, словно пламя пожара при сильном ветре, быстро росло и разносилось из конца в конец. Боярский сын Пашков возмутил Тулу, Венев и Каширу; воевода Сунбулов и дворянин Прокопий Ляпунов подняли Рязанскую область. На востоке, по Волге, в Перми и Вятке, поднялись крестьяне, холопы, инородцы; восстала за Димитрия и Астрахань.
   Болотников переправился чрез Оку и шел уже на Москву. В 70 верстах от нее он разбил снова царскую рать; наконец подошел к самой столице и стал станом в селе Коломенском. С ним были Ляпунов, Сунбулов и Пашков.
   Самым замечательным из этих лиц был Прокопий Ляпунов. Умный, храбрый, красивый, знающий ратное дело, он принадлежал к числу тех рьяных, полных жизни и силы людей, которые во всяком деле, где нужна решимость, рвутся вперед с неудержимой силой, становятся во главе предприятия, увлекают за собой толпы людей менее решительных. В смутные времена, в пору общего колебания, недоверия и сомнения такие люди становятся особенно заметными. Они являются обыкновенно главными зачинщиками дела и вожаками; не всегда они бывают в состоянии довершить его как следует; для этого недостает им терпения, выдержки, способности выжидать, хитрить, пользоваться обстоятельствами; но ни одно крупное общественное дело не обходится без них. Таков был и Прокопий Ляпунов.
   Когда Болотников стал под Москвой, дело Василия Ивановича казалось вконец проигранным. Сил бороться дальше у него не хватало; в Москве стал чувствоваться уже недостаток в съестных припасах: шайки Болотникова на дорогах перехватывали обозы и опустошали окрестности Москвы. Столичная чернь волновалась. Подметные письма Болотникова возбуждали ее против высших сословий.
   "Вы все, боярские холопи,-- говорилось в них,-- побивайте своих бояр, берите себе все достояние их, убивайте их, убивайте гостей и торговых богатых людей, делите меж собой их имения... Вы были последними -- теперь станете боярами и воеводами. Целуйте все крест законному государю Димитрию Ивановичу!"
   Этот дикий призыв к убийству и грабежу мог быть по душе разве только самой разнузданной черни и "лихим людям". Все лучшие люди отшатнулись от Болотникова. Прокопий Ляпунов с братом Захаром и Сунбуловым, приглядевшись к Болотникову и его полчищу, решились обратиться с повинной головой к Шуйскому: быть заодно с разбойниками, разорявшими родную страну, им было противно, а Димитрий, которому они хотели послужить верой и правдой, не являлся. С Ляпуновым и Сунбуловым явились в Москву толпы дворян и детей боярских; а за ними стрельцы, которые в Коломне перешли было к Болотникову. Василий Иванович принял их, конечно, с радостью, простил их, даже обласкал и наградил, переход лучших сил от Болотникова спасал его. Помогло ему и то, что Тверь, где архиепископ воодушевил защитников, не поддалась Болотникову и отбила от стен своих отряды его. Пример Твери подействовал и на другие соседние города. Смоленск также держался Василия Ивановича. Многих, готовых прежде постоять за Димитрия, начало брать сомнение, существует ли он. В Москву стали подходить ратные силы из Смоленской и Тверской областей. Сил у царя набралось довольно; можно было уже ударить на скопище мятежников; но царь медлил, выказывая человеколюбие и жалость к ним: он обещал милость и прощение мятежникам, если они смирятся, но те упорствовали,-- надо было решать дело боем.
   Под стенами Москвы произошла битва. Царский племянник, молодой воевода князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, разбил Болотникова, которого покинул и Пашков со своим отрядом. Болотников не в силах был уже держаться под Москвой, бежал с остатками своего полчища и засел в Калуге, в несколько дней укрепил ее глубокими рвами и валом, собрал около десяти тысяч беглецов и приготовился к осаде, а между тем послал в Северский край к своим сторонникам с известием, что ему нужна скорая помощь, нужен и царевич Димитрий, потому что, не видя его, люди начинают сомневаться в его существовании... Но новый Лжедимитрий еще не являлся. Шаховской и другие мятежные бояре призвали на помощь запорожских казаков, ополчили всех, кого только могли навербовать в северской земле, и поспешно выступили в поход на выручку Болотникова. Незадолго пред тем среди терских казаков явился бродяга, назвавшийся Петром, небывалым сыном царя Феодора. Шаховской призвал этого Лжепетра с шайкою терских мятежников, встретил его с большой честью в Путивле, как царского племянника и наместника.
   Между тем Болотников мужественно защищался в Калуге. Напрасно Царская рать пыталась взять город. Четыре месяца уже длилась неудачная осада. Наконец, Болотников сделал вылазку: он так внезапно и сильно ударил на осаждавших, что царское войско обратило тыл; пушки, обоз и припасы достались мятежникам, вдобавок около пятнадцати тысяч воинов и отряд наемных немцев передались Болотникову.
   Эти вести поразили и всю Москву, и царя. Вчера еще ждали вести об окончательном уничтожении крамолы, а сегодня с ужасом приходится думать о защите столицы от торжествующих мятежников!.. Всевозможные меры были немедленно приняты. Приказано было, чтобы все, кто только мог держать оружие в руках, вооружились; монастыри должны были доставить в Москву свои хлебные запасы; даже иноки обязаны были на всякий случай готовиться к ратному делу. Святители всенародно по церквам предавали анафеме Болотникова и других злодеев.
   К счастью, Болотников не решился напасть на Москву с теми силами, какие были у него под рукою, а поджидал Шаховского. Царь тем временем успел собрать войска около ста тысяч. 21 мая он сел на ратного коня и повел боевые силы всего своего царства на скопище злодеев. Болотников оставил Калугу и перешел в Тулу, где соединился с Шаховским. Неподалеку от города Каширы царские отряды встретились с мятежниками. Начался кровавый бой. Царская рать стала уже подаваться под напором врагов, но воевода Голицын и Лыков воодушевили ее. Они кинулись в самый пыл битвы с криком:
   -- Нет для нас бегства! Смерть или победа!
   Сильным ударом царские ратники смяли мятежников. Те, побросав свои пушки и обоз, поспешно отступили и заперлись в Туле.
   Началась осада. Болотников делал беспрестанно, даже по нескольку раз в день, смелые вылазки и наносил большой вред осаждающим. Царь порешил взять город измором,-- все пути в Тулу были преграждены, и гнездо мятежников было все охвачено царской ратью. Прошло два месяца. С каждым днем силы осажденных убывали; наконец они стали чувствовать уже недостаток в припасах, пришлось есть лошадей. Явились недовольные.
   -- Где же тот,-- говорили они,-- за кого мы умираем? Где Димитрий?
   Шаховской клялся, что Димитрий в Литве, Болотников уверял, что он видел его своими глазами.
   И тот, и другой писали в Литву, настоятельно требуя, чтобы их сторонники выставили какого-нибудь Димитрия. Посланные с письмами очень ловко пробрались сквозь русский стан. До конца лета мятежники упорно отбивались и выносили твердо недостаток в хлебе и соли. Желанный Димитрий не являлся, и помощи из Литвы не было. Но и царская рать уже тяготилась осадой; неоднократно пытались идти на приступ, но каждый раз возвращались с большим уроном. В царском войске начиналась уже "шатость". Неизвестно, чем кончилась бы эта осада, если бы царя Василия не выручил один из его воинов, Кравков, который был, по словам летописи, "большой хитроделец". Он явился к царю и сказал:
   -- Я обещаю тебе, государь, потопить Тулу водою и заставить мятежников сдаться.
   Царь посулил ему большие милости, если это сбудется.
   "Хитроделец" сработал во всю ширину реки Упы плот, велел сыпать на него землю. Плот с землею затонул и преградил течение реки; она вышла из берегов и затопила Тулу. Людям пришлось ездить по улицам в лодках. Вода залила погреба и кладовые с припасами. Осажденным и раньше уже приходилось жить впроголодь, беречь остатки запасов, а теперь начался настоящий голод, стали есть кошек, мышей, собак... Пришлось сдаться. Мятежники послали сказать царю:
   -- Мы сдадим город, если ты нас помилуешь, не казнишь смертью. Если же не обещаешь помиловать нас, то будем держаться, хотя бы пришлось нам есть друг друга от голода!
   Царь обещал им свое милосердие. Болотников явился к нему в полном вооружении, снял с себя саблю, "ударил челом в землю" и сказал:
   -- Царь-государь! Я служил верно по присяге тому, кто в Польше назывался Димитрием. Точно ли он Димитрий или нет, не знаю: я не видал его прежде. Он меня покинул. Теперь я в твоей власти. В твоей воле убить меня, вот моя сабля -- убей. Если же ты помилуешь меня, как обещал, то я буду тебе служить так же верно, как, служил тому, кто меня оставил!
   С торжеством вернулся Василий Иванович в Москву. Взятие Тулы праздновали, как некогда взятие Казани. Лжепетра повесили, Болотникова отвезли в Каргополь и там утопили. Другим важнейшим мятежникам была оказана пощада. Шаховского сослали на Кубенское озеро; немцев, изменивших присяге, отправили в Сибирь, а менее важных пленников оставили на свободе без наказания.
  

ТУШИНСКИЙ ВОР

  
   Давно ожидаемый мятежниками Димитрий наконец явился. Это было незадолго до взятия Тулы. Кто был этот второй Лжедймитрий, трудно сказать -- так разноречивы известия о нем. Наиболее вероятное сказание гласит, что он родом был из Стародуба; отсюда переселился в Белую Русь, где промышлял учительством, обучал детей грамоте. Бездомный скиталец и бедняк, он ходил в изодранном тулупе, в бараньей шапке даже летом: по бедности не мог он обзавестись летней одеждой. Из Могилева он перешел в Пропойск. Здесь его почему-то сочли шпионом и засадили в тюрьму. Чтобы избавиться от беды, он назвался боярином Нагим, дядею царя Димитрия. Ему поверили, и приказано было его отпустить. К нему пристало несколько таких же проходимцев, как и он. Мнимый Нагой и приставшие к нему явились в Стародуб, где распустили молву, что сюда скоро прибудет царь Димитрий. Один из товарищей самозванца, подьячий Рукин, приехал в Путивль и стал рассказывать, что Димитрий в Стародубе. Путивляне его задержали и стали добиваться верных известий.
   -- Мы тебя замучим,-- говорили они Рукину,-- если ты не укажешь нам царя.
   Под стражею нескольких путивлян Рукин был отправлен в Стародуб. "Где царь?" -- стали спрашивать у мнимого царского дяди; тот ответил, что не знает. Тогда стародубцы и путивляне принялись за ложного вестовщика, стали Рукина бить беспощадно кнутом, приговаривая при этом: "Скажи, где Димитрий!" Рукин не стерпел муки и закричал:
   -- Смилуйтесь, ради Николы Чудотворца! Я укажу вам Димитрия. Его отпустили.
   -- Вот Димитрий Иванович,-- сказал он, указывая на мнимого Нагого.-- Он потому не объявился сразу, что не знал, рады ли вы будете ему!
   Указанному Димитрию нетрудно было смекнуть, что ему удобнее назваться этим именем и воспользоваться почетом и выгодами царского звания, чем упорствовать в прежнем своем самозванстве -- выставлять себя Нагим: от него могли потребовать во что бы то ни стало указания, где царь, а в случае упорства, пожалуй, подвергнуть и пытке. Сообразив все это, он принял повелительную осанку и грозно прикрикнул на Стародубцев, истязавших Рукина. Те, пораженные решительным видом Лжедимитрия, повалились ему в ноги и закричали:
   -- Виноваты, государь, не узнали тебя! Помилуй нас! Рады тебе служить против недругов твоих.
   С колокольным звоном стародубцы повели "царя" в город (замок), где устроили ему жилище, принесли ему дорогие подарки и деньги.
   Из Стародуба разосланы были грамоты по северским городам; все русские люди призывались на службу своему царю. Отправлены были грамоты и в Москву.
   -- С Божией помощью,-- говорилось в них,-- Димитрий спасся от убийц, благодарит московских людей за то, что они помогли ему добыть престол, и просит их, чтобы в другой раз посадили его на царство.
   В северской земле, где давно уже ходили слухи о спасении Димитрия и ждали его с нетерпением, скоро набралось несколько тысяч охотников послужить ему.
   Гулящего люда, как сказано, в Северском краю, а также в Литве, в русских украинах было вдоволь; эти свободные силы, не привязанные ни к какому делу, искали выхода. Нужен был только благовидный повод для похода, а охотников до разгульной походной жизни и добычи было много среди вольнолюбивых жителей русской и литовской украины; притом же удачный поход Лжедимитрия I, обогативший иных сподвижников его, соблазнял многих. Вот почему нетрудно было навербовать себе сильное полчище и второму Лжедимитрию. Но он вовсе не походил на первого: тот, конечно, был убежден в своем царственном происхождении и в своем праве на престол, хотя убежден ложно, обманутый другими и названный Димитрием, а этот был сознательный обманщик, в полном смысле слова -- самозванец. Человек он был ловкий, сметливый, но развращенный, нерешительный и подозрительный; он постоянно опасался, что его выдадут... Случайно назвавшись Димитрием, он пытался при первых же действиях своего полчища, когда начались распри и несогласия, бежать, но его не пустили: он нужен был тем, которые думали действовать его именем.
   Со всех сторон стекались к самозванцу военные силы: из Литвы явился знаменитый наездник Лисовский, бежавший от смертной казни; прибыли со своими отрядами несколько именитых польских панов -- охотников до боевой жизни. Целыми сотнями являлись шляхтичи: тут были должники, бежавшие от заимодавцев, были преступники, спасавшиеся от наказания, промотавшиеся и проигравшиеся люди. Весь этот сброд смотрел на войну как на ремесло, как на средство нажиться.
   Явились на службу к самозванцу и запорожцы. Донских казаков привел Заруцкий. Таким образом собрались очень значительные силы. Это полчище всяких проходимцев и хищников под знаменами самозванца хлынуло на Русскую землю. Гетманство, или главное начальство над военными силами, взял на себя поляк князь Рожинский.
   Весть о том, что царь Димитрий жив и идет с большой силой отнимать свое царство у Шуйского, быстро разнеслась по Русской земле. Самозванцу сдавались город за городом: сдались Карачев, Брянск, Орел. Отсюда разосланы были грамоты, увещавшие народ отступиться от Шуйского и не верить другим самозванцам, которые тогда появлялись один за другим в разных местах.
   Весною 1608 г. самозванец двинулся из Орла к Москве. Под Волховом царское войско было разбито, и Лжедимитрий быстро двинулся к столице. В это время только что кончились здесь переговоры с польскими послами и заключено было перемирие на три года: Шуйский обязывался отпустить в Польшу Мнишека с дочерью и всех поляков, задержанных в Москве после мятежа 17 мая; а король должен был отозвать всех поляков, приставших к самозванцу, и вперед не верить и не помогать никаким самозванцам. Королевские послы известили Рожинского и товарищей его об этом условии перемирия; но те и внимания не обратили -- заявили, что ничьих приказов слушать не намерены.
   1 июня Лжедимитрий подошел к Москве и расположился станом в селе Тушине. В первой битве под Москвой, на реке Ходынке, самозванец потерпел неудачу; но все-таки положение Шуйского было неутешительно: не только ни один поляк не покинул Тушинского стана, но чуть ли не каждый день являлись сюда новые шайки и поляков, и русских. Прибыл в стан между прочими и Ян Сапега, знатный польский пан, осужденный в своем отечестве за буйство. Толпы русских тоже со всех сторон стекались в Тушино. На службу к самозванцу являлись и знатные русские бояре: князья Трубецкой, Черкасский, Сицкий, Засекины и др.
   Узнавши, что Мнишек с дочерью возвращается в Польшу, самозванец послал отряд перехватить их на дороге. Это ему удалось. Мнишеку обещано было триста тысяч рублей и несколько городов, и этот продажный человек вместе с другими уговаривал дочь свою, чтобы она признала самозванца своим мужем. Та долго противилась, наконец, волей-неволей должна была согласиться. Признание Мариною Лжедимитрия II своим мужем сильно ему помогло: многих, колебавшихся еще признать его царем Димитрием, это убедило. Северные города стали один за другим сдаваться ему.
   Сбродное полчище Лжедимитрия, водворившееся в Тушине, представляло пеструю смесь: тут были нарядные польские гусары в шишаках и кольчугах с длинными копьями в руках; были и запорожцы, вооруженные самопалами и копьями, узнаваемые с первого взгляда по красным шароварам да бараньим шапкам; донцы и московские люди были одеты очень разнообразно, смотря по состоянию, отличались они своими колпаками, высокими стоячими воротниками и длинными рукавами, собранными в складки, многие из них вооружены были луками и колчанами со стрелами. Из нескольких наречий, на которых говорили в Тушинском стане, чаще всего слышалась южнорусская речь: главные силы самозванца состояли в запорожских казаках, их было тысяч двадцать, и донских казаков тысяч пятнадцать. Затем было много московских людей. Усчитать их было трудно даже для вождей самозванца, так как беспрестанно то являлись новые шайки в Тушино, то уходили отсюда.
   Наступила осень. Надо было подумать о зимовке. Скоро Тушино стало обстраиваться: из хвороста делали загоны для лошадей, рыли для простых воинов землянки и устраивали в них печи. Люди познатнее и побогаче ставили себе избы. Для "царя" и "царицы" соорудили просторные хоромы. Тушино стало походить на оживленный город. Торговцев сюда понаехало тысяч до трех. Все, что требовалось для разгульной, веселой жизни, продавалось в изобилии; пива, меду и водки было разливное море. Пьянство, дикий разгул, игра в карты, ссоры, драки, даже убийства -- вот что наполняло жизнь тушинцев. Присутствие "царя" никого не стесняло. Польские вожди на него мало обращали внимания, называли его "цариком". Шайки поляков и казаков рыскали по окрестностям Тушина и Москвы, разбойничали по всем дорогам, грабили жителей, творили всякие бесчинства и возвращались в стан обремененные добычей. Самозванец не сдерживал хищников, да если бы и хотел, то был бы не в силах обуздать их своеволие. Тушино скоро обратилось в глазах народа в гнездо разбойников, и самого Лжедимитpия прозвали Тушинским воpoм. Монастыри, где хищники чуяли богатую добычу, служили сильной приманкой для них. Им не раз уже удавалось грабить монастыри, а над несчастными иноками всячески издеваться. Сапега с Лисовским задумали завладеть Троице-Сергиевской лаврой, которая славилась своим богатством. Василий Иванович, проведав о том, что поляки идут к Троице, выслал войско, чтобы помешать им, но Лисовский разбил эту рать наголову и забрал множество пленных. Эта неудача сильно повредила злосчастному Шуйскому, беды да невзгоды одна за другой обрушивались на него. Служилые люди стали самовольно разъезжаться из царской рати по своим поместьям, боясь, что тушинцы выместят на женах и детях их свою злобу за их службу Шуйскому. Многие задумывались, кому лучше служить: тушинскому ли "царику" или московскому "полуцарю". Шуйский, по словам летописца, сам видел, что над ним гнев Божий, и обращался то к молитве, то к гадальщицам, то беспощадно казнил изменников, то заявлял москвичам:
   -- Кто хочет мне служить, пусть служит и сидит в осаде, а кто не хочет -- пусть идет себе, я никого не неволю!
   Никто еще не посмел сказать Шуйскому, что не хочет служить ему; все клялись ему в верности, но многие на другой же день бежали в Тушино. Побывши там, послуживши Димитрию, изменники возвращались с повинной головой к Шуйскому, получали от него жалованье, а чрез несколько времени снова ехали в Тушино, чтобы получить награду от тушинского царя. Случалось, что некоторые раз пять или шесть перебегали туда и сюда, нарушая присягу. Таких называли "перелетами". Бывали и такие случаи, что иные, оставаясь в Москве на службе у Шуйского, отпускали своих сыновей или родичей на службу к самозванцу и рассуждали при этом так:
   -- Если возьмут Москву, нам будет легче, когда родня наша служит в Тушине.
   Иногда родные и близкие люди собирались вместе в одном доме, обедали вместе, а после обеда одни отправлялись к царю Василию во дворец, а другие -- в Тушино. Торговцы московские как ни в чем не бывало возили в изобилии из Москвы в Тушино всякие припасы и товары и потом возвращались в столицу, где все день ото дня дорожало...
  

-----

  

ОСАДА ТРОИЦКОЙ ЛАВРЫ

  
   В то время как в Москве обнаруживалась такая "шатость", иноки Троице-Сергиевской обители показали пример высокой доблести и непоколебимого мужества.
   Троицкий монастырь сильно мешал тушинцам: он стоял на пути из Москвы в Заволжский край, а по этой дороге провозились в столицу припасы. Иноки вместе с воинами часто перехватывали разъезды тушинцев, а, главное, своею верностью и преданностью царю Василию давали высокий нравственный пример и удерживали многих от измены; стало быть, не одна корысть, но и военные расчеты побуждали тушинцев овладеть богатой лаврой.
   -- Доколе будут,-- говорили поляки самозванцу,-- мешать тебе вороны эти, возгнездившиеся в каменном гробе? Доколе старцы будут вредить нам повсюду? Не только на путях вестников наших хватают, из лесов выходя, как звери, но и смертям лютым предают без пощады; притом и все грады развращают, учат служить царю Шуйскому...
   23 сентября 1608 г. Сапега и Лисовский стали под монастырем. У них было тысяч тридцать войска: тут были и польские отряды, и казаки, и русские изменники.
   Лавра еще при Иване IV была ограждена каменными стенами, вышиной в четыре сажени, толщиной в три, с высокими башнями и глубоким рвом. Предвидя опасность для монастыря, царь заранее послал туда небольшие отряды служилых людей и стрельцов. Всех способных оборонять Троицкую крепость было около трех тысяч, считая и монахов, из которых некоторые, конечно, знали военное дело, так как были из ратных людей. Воеводами были князь Григорий Долгорукий-Роща и дворянин Алексей Голохвастов. Они сожгли монастырские слободы, чтобы ими не воспользовался неприятель. Лавра наполнилась множеством народа, лишенного крова: больные, калеки, старцы, женщины, дети искали здесь убежища. Теснота и необходимость прокормить множество людей могли сильно мешать обороне, но иноки всех принимали.
   -- Святой Сергий,-- говорили они,-- не отвергает несчастных!
   Обитель поспешно готовилась к защите: расставлялись пушки на стене; указывались места и обязанности защитникам. Архимандрит Иоасаф, человек кроткий, способный водворять мир и согласие между людом, наполнившим монастырь, привел воевод и всех защитников к присяге над гробом св. Сергия. Все целовали крест на том, что будут "сидеть в осаде без измены!". Друг друга ободряли, клялись умирать, но не сдаваться; дело шло не только о том, чтобы постоять за отечество, но и о том, чтобы не дать святыню, гроб св. Сергия, на поругание "поганым ляхам", ненавистным иноверцам, которые ругались уже не раз над православной святыней.
   Напрасно пытались враги склонить обитель к добровольной сдаче, обещая не только пощаду, но и "пожалование от царя Димитрия Ивановича", а в случае сопротивления грозили истреблением; они получили из лавры ответ, который оканчивался такими словами:
   -- Оставить повелеваете христианского царя и хотите нас прельстить ложною, тщетною лестью и суетным богатством! Богатства всего мира не возьмем за свое крестное целование!

[]

   Неприятель расположился вокруг монастыря, ставил туры, копал рвы, делал насыпи и открыл огонь из восьмидесяти орудий. К счастью для осажденных, неприятельские пушки были небольшие и значительного вреда не причиняли монастырским стенам.
   13 октября неприятель попытался взять лавру приступом. С громкими криками поляки бросились к стенам обители -- катили пред собой тарасы на колесах, чтобы защищаться от выстрелов, несли лестницы для приступа. Дело было к вечеру, но все защитники вовремя явились на своих местах и открыли по неприятелю такой огонь из пушек и пищалей, что у него пропала всякая отвага, и он поспешно отступил, побросав даже свои лестницы и тарасы. Убитых и раненых было много. Русские сделали вылазку и захватили брошенные лестницы и тарасы -- несколько дней не надо было выходить из ограды за дровами.
   Эта удача придала русским духу, а у врага поубавила спеси... Осажденные не только храбро отбивались, но сами делали частые вылазки, нередко приводили пленных и от них добывали сведения о силах и намерениях врагов. Раз от одного пленного проведали, что враги ведут под стену подкопы, хотят взорвать монастырь. Эта весть поразила всех... Страшная мысль, что вот-вот грянет взрыв, томила всех, даже и самых бесстрашных. Долго, сколько ни бились, никак проведать не могли, с какой стороны ведется подкоп; рыли в разных местах под башнями и стенами слуховые колодцы, но не дознались ничего. Страх и томительное ожидание неминучей гибели все сильнее и сильнее обуревали осажденных. Несколько раз делались вылазки, чтобы найти, откуда ведется подкоп, или чтобы добыть "языка", т. е. пленного, который мог бы сказать это. Наконец удалось на одной из вылазок поймать раненого казака, от которого и допытались, что подкоп ведется под Пятницкую башню. Тогда наскоро стали против этой башни строить новое укрепление, чтобы обороняться в случае, если бы врагам и удался взрыв... Стали очищать и рыть потайные подземные ходы. Несколько раз делали вылазки, чтобы найти и уничтожить подкоп, но все напрасно. Наконец двум крестьянам удалось добраться до устья подкопа, еще не доведенного до конца. Они, недолго думая, вскочили туда и зажгли порох; раздался взрыв; погибли и русские удальцы, но работа врагов была уничтожена, и монастырь был спасен от этого подкопа.
   Осажденные ободрились, увидев в этом Божие милосердие и заступничество св. Сергия. Церковная служба и пение не умолкали в монастырских церквах.
   После неудачного приступа и попытки взорвать монастырь Сапега и Лисовский порешили взять обитель долгой осадой, "измором", как выражались русские.
   Наступила зима. Неприятель расположился по избам, наскоро построенным, да по землянкам. Припасы и все нужное для себя поляки добывали грабежом по окрестностям. Из монастыря по-прежнему делались вылазки. Многие из защитников прославились и своей удалью, и силой.
   С наступлением зимы все тяжелее становилось "троицким сидельцам". Трудно было добывать дрова; приходилось их брать с бою; иногда шли за ними с оружием в руках и не возвращались... Наконец, от тесноты в монастыре начались болезни. Пока было тепло, толпы народу помещались на открытом воздухе, на дворе, а теперь, как настали холода и морозы, все сбились в тесных каморках и кельях. Теснота была ужасная. В хорошей пище чувствовали уже недостаток. Воду пили испорченную. Открылась цинга: пухли десны, вываливались зубы... У других на теле появлялись раны. От тесноты сильно распространилась зараза. Присмотру не было. Иные заживо гнили. Смертность день ото дня росла. Сначала ежедневно умирало до 20 человек, а потом стали хоронить по тридцать и более в сутки. Похоронное пение и плач раздавались с утра до вечера каждый день... Много троицких "сидельцев" было побито на вылазках, еще больше погибло от болезней. Воины гибли более, чем "едоки", т. е. немощные, старцы, женщины, которых надо было кормить. Из монастыря удалось переслать в Москву челобитную. Воеводы умоляли царя прислать им свежих ратных сил и пороху; Шуйскому трудно было исполнить эту просьбу: он сам был в стесненных обстоятельствах.
   В Москве в это время жил келарь Троицкой лавры Авраамий Палицын (описавший оборону ее со слов защитников).. Это был человек очень деятельный и умный. Сильно хлопотал он, чтобы послана была помощь монастырю. Патриарх Гермоген тоже настаивал на этом. Царь послал отряд, но незначительный, человек в шестьдесят. Им удалось пробраться в лавру и пронести туда двадцать пудов пороху.
   Горсть этих воинов не могла, конечно, восполнить убыли в людях. Болезнь по-прежнему свирепствовала и смертность росла. На беду, начались несогласия и пререкания между монахами и ратными людьми. Стрельцы жаловались, что старцы плохо их кормят... Но всевозможные невзгоды и бедствия не сломили решимости "троицких сидельцев" умереть, но не сдаться. Прошла зима. Хотя болезни продолжались, но все же стало легче, можно было здоровым больше быть на воздухе и не томиться в тесноте и духоте... Враги упорно продолжали осаду; но осажденные вовсе не помышляли о сдаче, делали даже вылазки, хотя и реже, чем прежде. До обители дошли слухи, что скоро Скопин-Шуйский приведет на выручку Москвы и лавры большое войско и шведскую вспомогательную рать.
   Долгая и бесплодная осада, видимо, начинала уже томить и поляков. Сапега снова попытался взять монастырь приступом; он знал, что уж немного оставалось защитников. 27 мая неприятельский стан пришел в движение... Многие всадники объезжали обитель, видимо высматривая что-то; другие гарцевали на своих конях пред монастырем и грозили своими саблями...
   Осажденные поняли, что будет приступ, и стали готовиться к отпору. Монахи взяли оружие в руки; женщины стали на стенах с камнями, огнем, смолою, серою и известью. Архимандрит со старейшими монахами молился в церкви. Наконец, к ночи, в сумерках, начался приступ.
   Поляки, по сказанию Авраамия Палицына, вечером, когда стемнело, стали тайком подбираться к стенам, некоторые даже ползком, "аки змии", и везли с собой лестницы, туры и всякие "стенобитные хитрости" (машины). Несколько времени хранилась полная тишина... Вдруг грянул пушечный выстрел. Это был знак к нападению. Тогда с громким криком и трубным звуком бросились враги к монастырским стенам, думали дружным нападением завладеть ими. Но осажденные стали разить нападавших из пушек и пищалей, не допускали их ставить лестницы к стене, метали в ляхов камни, обдавали их кипящей смолой, бросали в них зажженную серу и засыпали глаза им известью. С рассветом неприятель отступил с большим уроном, ничего не добившись... Осажденные в свою очередь выскочили из ворот и ударили на отступавших и захватили несколько десятков пленных. На следующий день Сапега повторил приступ, но опять безуспешно.
   Этим и кончились попытки поляков силой овладеть Троицкой лаврой. Скоро они принуждены были и вовсе снять осаду. Доблестная оборона обители в течение 16 месяцев показала блестящий пример того, что может сделать горсть людей, одушевленных высоким чувством. Пример этот вдохнул лучшим русским людям новые силы на защиту родной земли.
  

РАЗОРЕНИЕ ЗЕМЛИ ТУШИНЦАМИ

  
   В то время как Троицкий монастырь мужественно отбивался от врагов, многие северные города, захваченные врасплох, достались без борьбы тушинцам. Суздаль, Владимир, Переяславль-Залесский сдались без сопротивления. Когда тушинцы подошли к Ростову, не имевшему крепких стен, то ростовцы порешили бежать в Ярославль, но Филарет, ростовский митрополит, воспротивился этому; он говорил, что не бегством, а кровью должно спасать отечество, что мученическая смерть лучше позорной жизни. Он с немногими воинами и гражданами, пожелавшими умереть с ним, заперся в соборной церкви. Все исповедовались и причащались, готовились к смерти. Не ляхи, а изменники переяславцы стали ломиться в церковь, стреляли в нее и диким криком отвечали на увещания митрополита опомниться и не быть извергами. Бывшие с Филаретом люди бились в храме до изнеможения, защищая своего пастыря. Церковь наполнилась убитыми. Злодеи принялись грабить храм, схватили митрополита, сорвали с него богатое облачение, одели в рубище и отвезли в Тушино, как пленника. Лжедимитрий встретил его с большим почетом как племянника царицы Анастасии, назвал его даже патриархом, но держал его под строгим надзором как непреклонного сторонника царя Василия... Город за городом сдавались самозванцу: Углич, Кострома, Вологда и др. Некоторые города были взяты силою: Тверь, Шуя (наследственное владение князей Шуйских). Двадцать два города присягнули тушинскому царю. Во Пскове чернь волновалась в пользу его. Самозванец всем добровольно переходящим к нему жителям обещал "тарханные" грамоты, по которым они освобождались от всяких податей. Обещаниями этих льгот тушинский царь особенно сманивал на свою сторону городскую чернь и крестьян.
   Но недолго продолжалось торжество самозванца на севере; скоро все убедились, что обещаниям этим верить нельзя. Тушинцы не только стали производить небывалые поборы с жителей, но даже попросту грабили их.
   Осада Троицкой лавры надолго задержала тушинцев -- понадобились им денежные средства и всякие припасы. А где их было взять? Приходилось все нужное брать у жителей подчиненных городов. Нередко случалось, что тушинский царь посылал своих сборщиков, а Сапега своих; и те, и другие собирали с жителей всякие поборы вдвойне. Эти сборщики часто обращались в настоящих разбойников, беспощадно грабивших ради своей личной выгоды. "Тушинские воры", как стал звать народ этих грабителей, не только грабили, но всячески мучили жителей, монахов, ругались над святынею; хватали по монастырям старцев-монахов, заставляли их плясать и петь непристойные песни, а тех, кто противился, предавали смерти.
   Далеко вокруг Тушина Русская земля запустела. В безлюдных деревнях и селах, по словам современника (Авраамия Палицына), ютились дикие звери: медведи, волки и лисицы, а люди скрывались в лесах... Хищные звери и птицы терзали трупы погибших людей повсюду, где проходили тушинцы. Полевые птицы свивали себе гнезда в людских черепах... Разграбивши православные церкви, "нечестивые ляхи" ругались над священными вещами: кололи иконы на дрова, церковные сосуды употребляли на своих попойках, церковными пеленами покрывали лошадей, как попонами...
   Молва об этих зверствах и кощунстве быстро разносилась вдоль и поперек по Русской земле, заходила и туда, где еще не видали тушинцев... Злоба к ним быстро росла повсюду. Жители далеких городов, еще не занятых неприятелями, стали пересылаться между собою грамотами, убеждая друг друга повременить, пораздумать, кому служить: московскому ли царю или тушинскому. Самозванец понимал, что его дело губят злодеи, которые, под видом сборщиков дани, грабят народ, но поделать ничего не мог. Полчище его более всего и состояло из воровских казаков да ляхов, приставших к нему ради наживы.
   Грабежи и насилия тушинцев вывели наконец из терпения народ. В разных местах вспыхнули крестьянские восстания против грабителей. Начинают и города один за другим подниматься против них: Галич, Кострома, Вологда, Городец, Кашин и др. почти в одно время отложились от тушинского царя.
   Тяжело было положение Василия Ивановича в Москве. Большинство его не любило. Вражда к нему уже не раз явно сказывалась в столице; но все же лучшие русские люди, которым дорого было отечество и православие, стояли за Василия Ивановича, понимали, что предаться тушинскому царю значит погубить родную землю. Вот почему попытки свергнуть Шуйского не удавались, но все-таки трудно было держаться на престоле ему, "полуцарю", не любимому народом, нерешительному и неудачливому, и притом в Смутное время, когда нужен был вождь смелый и решительный. Хоть в Тушинском стане и происходили беспорядки, даже мятежи, но Василий Иванович не в силах был воспользоваться ими. Под Москвою шли довольно часто битвы, но мелкие. Летом 1609 года произошла здесь последняя значительная битва; русские одержали верх и оттеснили врагов. Скоро после этого тушинскому полчищу были нанесены более сильные удары.
  

СКОПИН-ШУЙСКИЙ

  
   Василий Иванович убедился, что ему не совладать своими силами с Тушинским вором. Король шведский, враг Сигизмунда, польского короля, опасался, чтобы он не воспользовался смутами в московской земле, не усилился бы на ее счет. Швеция и раньше уже предлагала свою помощь царю, но тот гордо отказался от нее -- надеялся, видно, сам справиться с врагами и боялся унизить достоинство русского государства чужою помощью. Теперь он сам искал ее. Скопин-Шуйский, царский племянник, был послан для заключения условий со шведами в Новгород. Скопин, несмотря на свою юность уже доказавший свои военные способности, должен был собрать новое войско и со шведами идти на выручку Москвы.
   Со шведами был заключен договор: они выставляли вспомогательное войско в пять тысяч; царь обязывался за это выплатить им около сорока тысяч рублей, затем уступить Корелу и помогать Швеции в случае надобности войском.
   30 марта вступала шведская рать в Новгород. Торжественно, пушечной и ружейной пальбой встречали русские своих союзников. Когда шведский вождь Яков Делагарди ехал рука об руку с русским юным полководцем, народ любовался ими. Оба были еще юноши, полные жизни и силы: Делагарди было 27 лет, а Скопину всего 23 года. Он был, по свидетельству очевидцев, красив, статен, ласков и своей светлой душой привлекал к себе всех, с кем ему случалось сходиться. Делагарди скоро к нему привязался всем сердцем, и они стали друзьями.
   Скопин думал немедленно идти прямо на Москву: он рассчитывал, что все города покорятся ей, если она освободится от Тушинского вора.
   Первая же победа Скопина над польским отрядом повела к тому, что город за городом стали снова переходить в подданство царю Василию (Торопец, Холм, Великие Луки и др.), Торжок, а вслед за ним и другие соседние города прислали к Скопину повинную и выражали покорность Василию. Самозванец послал против Скопина сильное войско. Оно попыталось взять Торжок, но не могло, отступило в Тверь и здесь заперлось. Скопин и Делагарди напали на Тверь, но были сначала отбиты, наконец осилили (13 июля 1609 г.) и прогнали тушинцев из города.
   Тяжелое дело выпало на долю юного Скопина: приходилось ему шаг за шагом отнимать у тушинцев разоренную и опустелую землю, оберегать уцелевших жителей от насилий и поборов, а войску его нужны были припасы; шведы волновались -- настоятельно требовали уплаты жалованья, отказывались идти дальше, пока не будут вознаграждены, а платить было решительно нечем... Много нужно было ума, чтобы уладить все дела, извернуться из беды, ублажить всех; много надо было твердости и терпения, чтобы вынести все невзгоды и неприятности и не упасть духом. Юный вождь оказался достойным того важного дела, какое было ему поручено: ума и твердости ему было не занимать стать, а страстное желание послужить несчастному отечеству, послужить всеми силами, утроивало их. Деятельность он выказал необычайную... Гонцы его беспрестанно скакали в разные стороны по городам и монастырям, умоляя их присылать скорее денег и ратных людей. В Скопина начинали верить, и в его руках являлись средства: некоторые монастыри присылали ему свою казну; шли пожертвования из городов; жертвовали купцы; Строгановы, кроме денег, снаряжали и отправляли Скопину ратных людей, но новобранцы были непривычны к военному делу -- их надо было учить... Скопин стоял под Калязином, когда тушинцы двинулись большими силами на него, но он предупредил их -- встретил их на реке Жабне, впадающей в Волгу, разбил и обратил в бегство. Уплативши шведам часть жалованья, Скопин с их помощью занял Переяславль, а в октябре взял Александровскую слободу. Положение Тушинского вора становилось опасным: он мог попасть между двух огней. Главный военачальник тушинского войска, Рожинский, почти со всеми силами двинулся на Скопина. Произошла кровопролитная битва. Верх одержал опять Скопин -- тушинцы с большим уроном воротились в свой стан. Дела самозванца были совсем плохи... Скопин рвался в Москву, но Делагарди сдерживал его порывы, указывал на опасность оставлять врага в тылу. Оба вождя порешили медленно и твердо подвигаться к столице, устраивая на пути засеки и переходя из одной в другую; но прежде всего надо было очистить от тушинцев соседние места. Зимовать пришлось в Александровской слободе.
   Слава о победах Скопина разносилась повсюду. На него начинал уже смотреть русский народ как на Божьего избранника для спасения отечества от вражьей силы, от порабощения и унижения... Великие дела может совершить тот счастливый вождь, в силы которого уверует народ, на котором сосредоточит все свои упования; на великую высоту может вознести его народная любовь! Таким излюбленным народным вождем становится теперь Скопин. С каждым шагом росло доверие народа к нему, росли и его силы. На русском Севере уже начиналось народное движение против "ляхов", грозивших гибелью и русскому государству, и православной церкви. Уже на пути из Новгорода к войску Скопина присоединялись отдельные северо-западные отряды; у Торжка соединились с ним смоляне; у Калязина -- главные силы ополчения; с востока к Александровской слободе Шереметьев вел отряды, собранные по Волге...
   Все, что было лучшего в русском народе, сосредоточивалось мало-помалу около Скопина. Более горячие головы уже подумывали и о том, что юный, смелый и даровитый вождь был бы на царском престоле более на своем месте, чем злосчастный Василий Иванович. Прокопий Ляпунов, слишком рьяный и нетерпеливый, прислал даже к Скопину посольство от всей Рязанской области известить его, что вся Русская земля хочет избрать его на царство и что нет более достойного, чем он, сидеть на престоле. Скопин выказал сильное неудовольствие, разорвал грамоту и с гневом отослал от себя послов: не хотел он, конечно, запятнать себя нарушением присяги, понимал, что он и без царского сана, оставаясь верноподданным, может сослужить великую службу родной земле.
   В то время как Скопин-Шуйский готовился разгромить Тушинский стан, польский король Сигизмунд задумал воспользоваться бедственным положением Русской земли. Раньше происходили смуты в самой Польше, и королю было не до Москвы; теперь дела эти уладились. Союз с Москвой шведского короля, врага Польши, подстрекал Сигизмунда к вмешательству; притом и польские послы, вернувшиеся из Москвы, соблазняли его, уверяя, что справиться с московским царем весьма легко. Король дал обещание сенату и сейму заботиться более всего о выгодах Польши и думал прежде всего завладеть Смоленском, о котором давно уже шел спор между Литвой и Москвой.
   21 сентября 1609 года король стоял под стенами Смоленска. Сигизмунда уверили, что смоляне и воевода Шеин сдадутся ему охотно. Он послал в город грамоту, в которой обещал защиту русских выгод и православной веры, если смоляне сдадутся ему, но их очень трудно было обмануть: знали они, как Сигизмунд слепо предан католической вере и как теснили православие в его владениях, и потому отвечали королю, что они клялись за православную веру, за святые церкви и царя все помереть, а литовскому королю и его панам отнюдь не предаваться и сдержать свою клятву. Осада Смоленска началась для короля неудачно: приступ был отбит, подкопы тоже не удались.
   Когда в Тушине узнали о походе Сигизмунда, поднялось сильное волнение. Поляки кричали, что король хочет отнять у них добычу, воспользоваться тем, что добыли они своим потом и кровью. Наконец, явились в Тушино послы Сигизмунда звать поляков отсюда на службу королю. Снова начались сильные волнения, пререкания и сетования... Положение самозванца стало крайне опасным... Он, переодевшись в крестьянскую одежду, тайком, когда стемнело, выбрался из Тушина и бежал в Калугу.

[]

   Страшный переполох поднялся в стане тушинцев, лишь только разнеслась весть о побеге "царя". Его присутствие было нужно: без него все дело их лишалось всякого смысла. После побега "царика", как звали в насмешку самозванца, тушинское гнездо рассеялось. Рожинскому и другим панам не оставалось тоже ничего больше, как отправиться на службу к королю. Марина в мужской одежде бежала к мужу в Калугу.
   Теперь Москва освободилась от Тушинского вора. Отовсюду везли припасы в столицу, где хлеб поднялся уже до очень высокой цены.
   12 марта 1610 года Москва с небывалой радостью и торжеством встречала своего любимца, Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. Он вступал в столицу. Рядом с ним ехал Делагарди. Толпы народа приветствовали молодого вождя еще за городом. Бояре поднесли ему хлеб-соль. Народ величал Скопина "освободителем земли" и "своим избавителем", кланялся ему в землю. Сам царь Василий со слезами на глазах обнимал и целовал его пред всем народом. Начались пиры. Царь угощал шведов, оделял их подарками. Хлебосольные москвичи наперехват зазывали к себе в дома иноземных гостей и чествовали их пирами, стараясь всячески выразить им свою признательность.
   Но недолго продолжалось веселое и праздничное настроение Москвы. Скопин намеревался переждать в Москве весеннюю распутицу, отдохнуть до "просухи", а затем идти на выручку Смоленска. Но царь Василий втайне уже опасался Скопина. Знаки народной любви, радостные крики при встречах народа с ним пугали подозрительного царя. Многие в Москве даже громко говорили, что надо низложить Василия, а царем избрать князя Скопина. Царь даже объяснялся с ним по этому поводу. Князь уверял Василия, что вовсе не думает о короне, но уверить подозрительного старика было, конечно, трудно. На беду, какие-то гадатели, говорят, напророчили суеверному Василию, что престол после него достанется царю Михаилу, как раз -- Михаилу Скопину, думалось Василию. Но пуще всех ненавидел Скопина Димитрий Иванович Шуйский, брат царя. Это был человек бездарный, но очень честолюбивый, мечтавший занять престол по смерти бездетного брата.
   23 апреля князь Воротынский пригласил к себе Скопина крестить ребенка. Во время крестильного пира Скопину вдруг сделалось дурно. Его отвезли домой. Кровь хлынула у него из носу. Врач ничего сделать не мог. Через несколько дней князь скончался на 24-м году от роду.
   Весть об этом поразила народ как громом. Пошли ходить слухи, будто бы Скопину на пиру у Воротынского поднесла чашу с отравой его кума, жена Димитрия Ивановича. Негодование и волнение народа дошли до того, что пришлось дом Димитрия Ивановича охранять военной силой от ярости толпы...
   Горько оплакивал раннюю кончину своего друга Делагарди.
   -- Московские люди,-- говорил он со слезами на глазах, глядя на тело Скопина,-- не только на Руси вашей, но и в землях моего государя не видать мне такого человека!
   Бесчисленная толпа народа теснилась около гроба князя Скопина, когда его погребали. Мать и жена покойного обеспамятели от горя и отчаяния. Громко рыдал и царь Василий Иванович -- хоронил он своего знаменитого воеводу, надежду Русской земли, хоронил вместе с ним и свою последнюю опору...
   Князя Скопина погребли в Архангельском соборе между гробницами русских царей.
  

СВЕДЕНИЕ С ПРЕСТОЛА ВАСИЛИЯ ИВАНОВИЧА

  
   Не стало Скопина как раз в ту пору, когда особенно нужен был высокодаровитый вождь, и притом любимый войском. Тушинский вор уже был не опасен Москве; но зато с запада надвигалась на нее более страшная гроза. Когда победы Скопина и его движение к Москве, с одной стороны, а с другой -- вторжение Сигизмунда в русские пределы рассеяли тушинское скопище, положение русских бояр и служилых людей, перешедших на сторону самозванца, стало очень затруднительным. Что им оставалось делать? Бежать за самозванцем, потерявшим всякую надежду на успех, было бы совсем неразумно. Идти с повинной головой к Шуйскому было уже поздно. Он щадил и даже жаловал своих каявшихся изменников тогда, когда уходили они от сильного его врага, а теперь мог посмотреть на них совсем иначе. Русские тушинцы решились искать милости у польского короля.
   31 января 1610 г. к Сигизмунду явилось их посольство. Тут были люди разных чинов: знатные бояре, дьяки, дворяне... Главными представителями были боярин Михаил Салтыков с сыном Иваном и дьяк Грамотин, ловкий, смышленый, но безнравственный делец.
   Большим праздником для тщеславного Сигизмунда было прибытие русского посольства к нему в стан. Торжественно принимал он посольство в своем шатре, окруженный сенаторами. Униженно приветствовали короля русские послы: Михаил Салтыков поцеловал руку ему и сказал приветствие, поздравил его с прибытием в Русскую землю, заявил, что московский народ расположен к нему и желает отдаться под его покровительство и вверить ему свою участь. А Иван Салтыков выразил от всего русского духовенства благодарность королю за то, что он пожаловал в московскую землю, соболезнуя о всеобщей смуте и разорении ее областей, чтобы при Божией помощи водворить в опустошенной стране мир и спокойствие. Затем дьяк Иван Грамотин сказал самое главное, что всякого звания московские люди бьют челом королю и выражают желание возвести на московский престол королевича Владислава с тем только, чтобы король не нарушал святой веры греческого закона, которую столько веков блюли московские люди.
   Таким образом, эти послы, выражавшие на самом деле волю только русских изменников, говорили с королем от имени всей Русской земли -- являлись самозваными представителями ее и предавали ее Сигизмунду, злейшему врагу русской народности и православия.
   Всем лживым уверениям этих послов король верил или притворялся, что верит: это ему было очень выгодно -- являлся удобный повод водворить свою власть в Москве.
   4 февраля заключен был между королем и посольством договор. Главные условия его заключались в том, чтобы Владислав венчался на царство в Москве по старому обычаю; чтобы святая вера греческого закона осталась неприкосновенною и "учители римские, лютерские и других вер -- раскола церковного не чинили; чтобы перемена законов зависела от бояр и всей земли и царь не казнил никого, не осудя прежде с боярами и думными людьми". Стало быть, Владиславу предлагалось не самодержавие, а ограниченная царская власть, какая была у Василия Ивановича Шуйского. Любопытно следующее условие: "Для науки вольно каждому из народа московского ездить в другие государства х_р_и_с_т_и_а_н_с_к_и_е, к_р_о_м_е б_а_с_у_р_м_а_н_с_к_и_х, п_о_г_а_н_с_к_и_х, и государь отчин, имений и дворов ни у кого за то отнимать не будет". Видно, что со времен Бориса и Лжедимитрия I мысль о необходимости сближения с Западом и просвещения уже укоренилась и окрепла. Но в то же время тушинские послы требовали, чтобы крестьяне оставались прикрепленными к земле и чтобы холопам вольности не было дано.
   И вот как раз в то время, когда русские изменники готовились предать Москву и русский престол в руки полякам, не стало того вождя, в котором лучшие русские люди видели надежду на спасение от внутренних и внешних губителей Русской земли.
   Василия Ивановича не любили и не уважали... Нелюбовь к нему сказывалась уже и раньше, и притом очень сильно. Так, 17 февраля 1609 г., когда тушинцы заградили пути в Москву и там настала сильная нужда и дороговизна, то поднялся мятеж, и шумная толпа служилого и черного люда стала дерзко кричать: "Надо переменить царя! Василий сел самовольством, не всею землею выбран!"
   Толпа мятежников, по звону набатного колокола, наполнила Красную площадь. Из толпы раздались крики: "Князь Василий Шуйский не люб нам на царстве! Его одна Москва выбрала!"
   Несдобровать бы тогда Василию Ивановичу: у него было много и явных врагов, и тайных недоброхотов меж боярами; но на этот раз его выручил патриарх Гермоген.
   -- До сих пор Москва,-- сказал он народу,-- всем городам указывала, а не другие города указывали ей... А что кровь льется, то это творится по воле Божией, а не по хотению царя!
   Своими увещаниями патриарх на время образумил мятежников. Но скоро открыт был тайный заговор погубить Василия. Главного виновника казнили. Положение Василия Ивановича становилось все хуже и хуже. Общее недовольство, крамолы и неудача за неудачей преследовали его.
   Блестящие успехи Скопина, царского родича, на время примирили было народ с несчастным царствованием Василия; но когда неожиданно скончался Скопин и народная молва, хотя и ложная, обвинила в его смерти царского брата и самого царя, то положение его сделалось крайне шатким. В рязанской земле Прокопий Ляпунов начинает волновать народ, требует свержения Василия Ивановича, заводит даже сношения с самозванцем, засевшим в Калуге. Заговорили громче прежнего недоброхоты Василия и в Москве... На свою беду, царь назначил главным предводителем войска, которое готовился вести на Сигизмунда покойный Скопин, своего бездарного брата Димитрия, не любимого ни войском, ни народом.
   Ополчение это, состоявшее по большей части из новобранцев, предводимое неискусным и нелюбимым вождем, двинулось к Можайску. Сигизмунд отправил навстречу русским отряд своего войска под начальством гетмана Жолкевского. Встреча произошла 24 июня 1610 г. между Москвой и Можайском, у деревни Клушино. Первым же напором поляки обратили в бегство русскую конницу, смяли пехоту; наемные иноземцы из русского войска стали передаваться на сторону поляков. Московская рать была разбита наголову. Димитрий Шуйский и другие воеводы позорно бежали.
   После этой победы Жолкевский двинулся к Москве, провозглашая повсюду царем королевича Владислава. Город за городом сдавались ему, и он уже приближался к столице. С другой стороны спешил к ней самозванец из Калуги и 1 июля стал в Коломенском селе; он рассчитывал, что Москва в крайности скорее признает его власть, чем Владислава. Москва волновалась. Грамоты Жолкевского, в которых он сулил Русской земле мир, спокойствие и всякие благодати, если она признает своим царем Владислава, раскидывались по улицам, ходили по рукам, читались громогласно на сходках. Люди, преданные самозванцу, с своей стороны, мутили народ... Многие, не желая повиноваться Шуйскому, вовсе не хотели попасть и в руки самозванцу и тайно согласились с тушинцами, что те покинут его, а москвичи сведут Василия с престола и выберут всей землей нового царя.
   Положение Шуйского в Москве становилось со дня на день труднее.
   17 июля Захар Ляпунов с толпой соумышленников явился во дворец и стал дерзко говорить царю:
   -- Долго ли за тебя будет литься кровь христианская? Земля запустела; ничего доброго в твое правление не делается! Сжалься над нашей гибелью, положи царский посох, а мы уже сами о себе подумаем!..
   Дерзость Ляпунова возмутила Шуйского; он стал бранить мятежника, даже схватился за нож... Но на эту угрозу дюжий Ляпунов ответил:
   -- Не тронь меня, а не то сомну тебя всего!
   В тот же день за Москвой-рекой, у Серпуховских ворот, собралась большая сходка. Тут были бояре, дворяне, торговые люди и проч. Бояре и всякие люди приговорили: бить челом Василию Ивановичу, чтобы он царство оставил, для того что кровь многая льется, а в народе говорят, что он государь несчастливый, и многие города украинские его не хотят. Против этого приговора говорили только некоторые бояре да патриарх, но их не послушали.
   С тяжелым поручением сообщить этот приговор Василию Ивановичу и предложить ему в удел Нижний Новгород отправился во дворец царский свояк, князь Воротынский. Шуйскому ничего более не оставалось делать, как отказаться от власти; он из дворца переехал в свой боярский дом.
   После этого главные виновники совершившегося переворота послали сказать тушинцам, что Василий сведен с престола и теперь очередь за ними -- исполнить свое обещание отстать от самозванца. На это тушинцы насмешливо ответили: "Вы не помните своего крестного целования, и потому своего царя с царства свели, а мы за своего помереть рады!"
   Некоторые уже стали жалеть, что поступили так сурово с злосчастным Василием Ивановичем, а патриарх стал требовать, чтобы снова признали Шуйского царем. Многие соглашались с ним. Тогда Захар Ляпунов и его сообщники, опасаясь, чтобы этого не случилось, поспешили в дом к Шуйскому, взявши с собою монахов из Чудова монастыря, и заявили Василию Ивановичу, что для успокоения народа он должен постричься в монахи. Тот вовсе этого не желал, всячески противился, кричал, что он решительно не хочет постригаться. Все было напрасно! Обряд пострижения над ним совершен был насильно: Ляпунов держал его за руки, а князь Тюфякин произносил за него монашеские обеты.
   Патриарх негодовал. Он заявил, что это пострижение не имеет никакой силы, что монахом стал не Шуйский, а тот, кто произносил обеты. Но Шуйского свезли в Чудов монастырь. Жена его тоже была пострижена, а братья заключены.
  

-----

  

Междуцарствие (1610--1613)

  

ПОЛЯКИ В МОСКВЕ

  
   Наступило безгосударное время. Во главе правления стала боярская дума. Ей должны были все присягать. Состояла она из семи знатнейших бояр, главным из них был князь Мстиславский. По всем городам была разослана грамота, что Василий Иванович Шуйский, "вняв челобитью земли Русской, оставил государство и мир для спасения отечества". В грамоте было прибавлено, что Москва целовала крест не поддаваться ни Сигизмунду, ни Тушинскому вору, что все русские должны восстать, уничтожить врагов и всею землею избрать себе властителя.
   Но полного единодушия не было в Москве. Среди черни было много доброхотов самозванца; между тем знатные и зажиточные люди, понятно, и слышать не хотели о Тушинском воре, который возбуждал против них чернь. Между боярами были сторонники королевича Владислава; но все те, кому дорого было православие и русская народность, вовсе не думали о польском королевиче, а хотели иметь своего чисто русского и православного царя. Более всего ратовал за это патриарх Гермоген: он предлагал избрать или князя Василия Васильевича Голицына, или четырнадцатилетнего Михаила Федоровича Романова, сына митрополита Филарета.
   Но в это время Тушинский вор стоял уже в селе Коломенском, под Москвой, а в Можайске -- гетман Жолкевский, уже известивший бояр о том, 1 что идет защищать их от бедствий.
   Сначала бояре ему ответили: "Не требуем твоей защиты, не приближайся, или встретим тебя, как неприятеля".
   Но Жолкевский все-таки шел к столице. Бороться с двумя врагами Москве тогда было не под силу. Земский собор собирать для избрания нового царя было не время. Приходилось избирать государя из двух искателей престола: Тушинского самозванца или Владислава. Проведав, что доброхоты Лжедимитрия замышляют тайком впустить его войско в Москву, старший из бояр, князь Мстиславский, после совещания с другими сановниками, решился войти в соглашение с гетманом Жолкевским. Послано было спросить его, идет ли он к Москве как друг или как недруг.
   -- Желаю блага Русской земле,-- отвечал Жолкевский,-- предлагаю вам Владислава и помощь против самозванца.
   Назначен был день для переговоров. Против Девичьего монастыря был устроен шатер. Сюда съехались в равном числе русские с князем Мстиславским и поляки с гетманом, поменявшись предварительно заложниками. Жолкевский заявил, что он согласен только на те условия, которые были приняты русскими послами под Смоленском, но бояре настоятельно требовали, чтобы королевич принял православие еще до приезда своего в Москву. Решено было это условие предоставить на усмотрение короля. Самозванец в это время сильно озабочивал бояр, и они спешили скрепить договор с гетманом присягой. 27 августа съехался гетман в поле с теми же боярами, с которыми сносился раньше; на этот раз с ними было до 10 тысяч служилых людей, и все присягали на подданство королевичу Владиславу. Чрез два дня после этого гетман получил письмо от короля, который требовал, чтобы в Московском государстве утверждена была власть его самого, а не сына. Гетман понимал, что это -- дело невозможное, и, опасаясь, чтобы москвитяне, которым самое имя короля было ненавистно, не восстали и не склонились в пользу самозванца или кого другого, благоразумно скрыл от московских бояр королевское требование.
   Жолкевский хотел было напасть врасплох на самозванца и захватить его, но это не удалось: когда русские соединились с гетманом, самозванец поспешно отступил из-под Москвы и засел в Калуге.
   Жолкевский хлопотал, чтобы снаряжено было посольство к королю для окончательного решения вопроса о Владиславе. На самом деле у хитрого гетмана был другой умысел: он хотел удалить из Москвы лиц, особенно опасных для короля. Князя Василия Васильевича Голицына он убедил стать во главе посольства, выставляя на вид, что "великие дела должны совершаться великими мужами". Михаила Феодоровича, слишком еще юного, никак нельзя было включить в посольство, но Жолкевский постарался удалить из Москвы отца его, митрополита Филарета, который должен был ехать с Голицыным как представитель духовенства.
   Посольство отправилось к Сигизмунду. Жолкевский с небольшим своим войском остался под Москвой. Чернь в Москве все еще думала о самозванце, и бояре опасались мятежа; ловкий гетман еще более убедил их в этой опасности, и они сами предложили ему занять своим войском столицу. Сначала патриарх сильно этому противился. Наконец польское войско вошло. Предусмотрительный гетман разместил поляков отрядами поблизости один от другого, так что в случае неожиданной опасности они могли оказывать взаимную помощь. Жолкевский хорошо понимал, что легко может вспыхнуть народный мятеж в Москве, и потому принимал всевозможные меры, чтобы предупредить беду: приказал строго наблюдать за тем, чтобы его воины не заводили никаких ссор с жителями, не творили никаких насилий; назначил судей из русских и поляков, по равному числу, для решений всяких споров и пререканий между москвичами и поляками. И надо отдать справедливость гетману: он добился того, что воины его жили в Москве так смирно и благочинно, что москвичи, у которых еще свежа была память о насилиях и своевольстве поляков при Лжедимитрии I, просто диву дались!.. Даже патриарх, суровый старец, не терпевший иноверцев, и тот стал дружелюбнее и доверчивее относиться к Жолкевскому, который выказывал уважение к православной вере и ни в чем не оскорблял русского чувства. Стрельцов московских гетман привлек к себе щедрыми подарками и угощением. Часть стрелецкого войска была отослана в Новгород, а начальство над оставшимися стрельцами было дано поляку Гонсевскому.
   Ловко обделал Жолкевский польские дела в Москве. Казалось, лучшего полякам и желать было трудно: русская столица была в их власти; князь Голицын, которого некоторые прочили в цари, и митрополит Филарет, на юного сына которого начинали смотреть с надеждой лучшие русские люди, были в королевском стане, т. е. в руках короля. В церквах уже молились за Владислава как за русского законного царя. Все указы писались, все суды производились его именем. Ему был уже готов трон -- оставалось только сесть на него, но для этого надо было королевичу принять православие и немедленно ехать в Москву. К счастию для России, Сигизмунд не был способен воспользоваться делом своего ловкого гетмана.
   Сделал Жолкевский все, что только мог, в пользу своего королевича, но ясно понимал, что упорное желание короля самому властвовать в Москве погубит все дело. От русских послов, поехавших в королевский стан под Смоленск, утешительных известий не было. Неизвестность стала уже томить даже и ревностных сторонников Владислава. Наконец Жолкевский, считая свое дело поконченным, сдал начальство над поляками Гонсевскому, а сам отправился в королевский стан. Бояре старались удержать гетмана в Москве, опасаясь, что без него начнутся смуты; но он уверил бояр, что он сам лично хочет просить короля ускорить приезд Владислава в Москву.
  

МОСКОВСКИЕ ПОСЛЫ ПОД СМОЛЕНСКОМ

  
   Московское посольство прибыло под Смоленск 27 сентября. Послы были приняты королем и пред ним изложили причину своего прибытия. Речь канцлера Льва Сапеги, который восхвалял короля за то, что он хочет прекратить кровопролитие в Московском государстве и успокоить его, не понравилась послам, тем более что канцлер ни слова не сказал о королевиче и его избрании, как будто не в этом было главное дело.
   Затем начались настоящие переговоры с королевскими сановниками. Паны уклончиво отвечали на требования русских послов, чтобы Владислав скорее ехал в Москву, и в свою очередь настаивали, чтобы московские послы приказали прежде всего защитникам Смоленска сдаться королю.
   Русские послы основательно замечали, что лишь только Владислав сядет на русский престол, то и Смоленск будет его. Польские сановники настаивали, чтобы город был сдан немедленно, что это нужно для чести короля и что он отдаст потом Смоленскую область своему сыну. Русские послы сослались тогда на то, что им не заказано говорить о Смоленске. Три раза уже съезжались для переговоров московские послы с польскими панами и убедились, что те только время тянут и от решения главных вопросов насчет Владислава всячески уклоняются; особенно тревожил русских вопрос о крещении Владислава в православную веру. Сильно добивался митрополит Филарет ответа по этому вопросу, но на его требования отвечали уклончиво:
   -- В этом деле волен Бог да сам королевич!
   А затем, когда Филарет очень уж настойчиво стал требовать ответа, то Сапега в сердцах сказал, что королевич и так уже крещен и другого крещения нигде не написано.
   Дело принимало худой оборот. Поняли русские послы, что польские сановники смотрят на дело совсем другими глазами, чем Жолкевский, и с большим нетерпением ждали его приезда.
   Наконец Жолкевский приехал и привез с собою несчастного царя-монаха Василия Ивановича с братьями. Несмотря на все свои несчастия, Шуйский не потерял твердости духа, и когда стали было его побуждать преклонить колена пред Сигизмундом, он твердо сказал:
   -- Недостоит московскому царю, как рабу, кланяться королю. Божьими судьбами так совершилось, что я взят в плен, но не вашими руками; мои рабы-изменники отдали меня вам!
   Хотя Жолкевского приняли в королевском стане с большим почетом, как победителя, но король все-таки высказал ему при первом же удобном случае, что он вел дела в Москве не так, как ему было предписано. Жолкевский очень убедительно доказывал, что все сделано, что можно было сделать, и всячески старался убедить короля немедленно посадить королевича Владислава на Московское царство; но все доводы и убеждения гетмана пропали даром. Упрямый король стоял на своем.
   Напрасно русские послы надеялись, что их дело пойдет лучше с приездом Жолкевского; он, видимо, старался свалить с себя всякую ответственность, даже лукавил, когда русские послы в своих требованиях ссылались на него. Время проходило в бесполезных спорах. Наконец решено было послать в Москву за новым наказом относительно Смоленска.
   Непоколебимая твердость Филарета и Голицына выводила польских сановников из терпения: стали они всячески, лаской, обещанием королевской милости, склонять второстепенных посольских людей отступиться от главных послов и радеть в пользу короля. Нашлось несколько человек, которые соблазнились, но оказались люди и другого рода.
   Стали паны убеждать думного дьяка Томилу Луговского, чтобы он ехал уговаривать смолян сдаться.
   -- Как мне это учинить и вечную клятву на себя навести?-- твердо отвечал, между прочим, Луговской.-- Не только Господь Бог и люди Московского государства мне не простят этого, но и земля меня не понесет. Прислан я от Московского государства в челобитчиках, и мне первому соблазн учинить? Лучше, по слову Христову, навязать на себя камень и вринуться в море!
   Некоторые из посольских людей, соблазненные обещаниями разных милостей королевских, отстали от послов и уехали в Москву. Уехал и Авраамий Палицын, келарь Троицкой лавры, бывший при митрополите: понял он, что из посольского дела не будет никакого проку, и, конечно, думал, что больше пользы русскому делу принесет у себя в лавре, чем в польском стане.
  

ПАТРИАРХ ГЕРМОГЕН

  
   Не все так честно и твердо служили родной земле, как митрополит Филарет, князь Голицын и дьяк Луговский. Нашлось немало людей в Москве, готовых поступиться пользою отечества ради личных выгод. Первый боярин, князь Мстиславский, принял от короля сан конюшего; некоторые из бояр писали униженные просьбы к польскому канцлеру, выпрашивая разных королевских милостей... Король не скупился, жаловал щедро своим русским угодникам видные должности, звания и земли. Боярская дума в Москве уже не противилась тому, чтобы признать Сигизмунда "правителем" Московского государства до приезда Владислава; но более рьяные доброхоты короля -- Михаил Глебович Салтыков и другие -- добивались того, чтобы "царем" провозглашен был Сигизмунд, а не юный сын его. Горою стоял за короля и другой видный в то время человек в Москве, государственный казначей Федор Андронов,, попавший на такую высокую должность из торговых мужиков за свою верность королю. Этот Андронов исполнял все требования Гонсевского беспрекословно: драгоценные и лучшие вещи из царской казны были им отосланы королю; поживился около казны и Гонсевский. Андронов всячески старался провести на видные места своих товарищей -- сторонников короля.
   Самолюбие именитых бояр сильно оскорблялось тем, что бывший торговый мужик заседает с ними в думе, орудует делами и пользуется полным доверием короля. Андронова не выносил и Салтыков. Эти предатели соперничали между собой, писали доносы один на другого и старались своим усердием королю превзойти друг друга. Салтыков даже писал Сапеге:
   -- Пусть король не мешкая идет в Москву и объявит, что идет на вора в Калуге. Как придет король в Можайск, то уведомь меня, а я бояр и прочих людей приведу к тому, что будут бить челом королю, чтобы он пожаловал в Москву и государство сына своего очищал.
   Но происки и замыслы изменников встречали несокрушимое препятствие в патриархе Гермогене. Этот старец, стоявший "на страже православия", выказал необычайную твердость и мужество.
   В "безгосударное" время патриарх был в государстве первым лицом, и слово его получало огромный вес в глазах народа.
   Когда из-под Смоленска прибыл гонец с вопросом от послов, как отвечать на королевские требования насчет сдачи города, то Салтыков и Андронов явились к Гермогену и стали говорить, что надо послать королю грамоту, просить у него сына и вместе с тем объявить, что предаются вполне на волю короля, а также написать и Филарету, чтобы и послы положились во всем на королевскую волю.
   Гермоген понял, что дело ведется в угоду Сигизмунду и в ущерб отечеству, и стал спорить с Салтыковым и Андроновым... На другой день (5 декабря) они явились с князем Мстиславским и с грамотой, которая была уже подписана боярами. Оставалось подписать ее патриарху.
   -- Пусть король даст своего сына на Московское государство и выведет своих людей из Москвы,-- сказал Гермоген,-- пусть королевич примет греческую веру. Если вы напишете так в грамоте, то я приложу к ней руку и вас благословлю на то же. А чтобы положиться на королевскую волю -- я сам так не поступлю и другим повелеваю так не делать. А если вы меня не послушаете, то наложу на вас клятву. Ясно, что после такой грамоты нам придется целовать крест королю... Если и королевич воцарится у нас да веры единой с нами не примет и людей королевских от нас не выведет, то я всех тех, которые уже крест ему целовали, благословлю идти на Москву и страдать до смерти!
   Бояре заспорили с патриархом. Сильнее всех горячился Салтыков. Говорят, что он вышел из себя, стал браниться, даже сгоряча выхватил из-за пояса нож и замахнулся на патриарха.
   -- Не боюсь я твоего ножа,-- сказал патриарх,-- я против твоего ножа вооружусь силою святого креста: ты же будь проклят от нашего смирения в сем веке и будущем!
   Бояре так и ушли с неподписанной грамотой.
   На другой день патриарх говорил в соборной церкви проповедь. Поляки окружили церковь, чтобы не допустить народного сборища, однако некоторые успели войти. Гермоген увещевал всех -- твердо стоять за православную веру, оборонять ее всеми силами, сноситься с другими городами, изобличал изменников и предателей...
   После этого поляки стали сильно опасаться патриарха,-- окружили его стражей, затруднили доступ к нему. Но дело было сделано. Живое слово святителя разносилось слышавшими не только по Москве, но и по другим городам. Высокий пример его самоотвержения и непоколебимости воодушевлял лучших русских людей, а притеснения старца-патриарха поляками обращались во вред им же, возбуждали против них негодование народа.
   Прокопий Ляпунов, который уже и раньше волновал рязанскую землю против поляков, проведав об оскорблении патриарха, писал в Москву:
   -- Вы, бояре, прельстились на славу века сего, отступили от Бога... король ни в чем не поступает по крестному целованию и договору с гетманом Жолкевским... Знайте же, что я сослался с калужанами и тулянами и северскими и украинскими городами: целуем крест на том, чтобы нам всей землей стоять, биться насмерть с поляками и литовцами.
   В это время совершилось событие, которое дало новый поворот всем делам. 11 декабря Лжедимитрий был убит одним крещеным татарином, мстившим за смерть татарского касимовского царя, который был умерщвлен по приказу Лжедимитрия. Многие и в Москве, и по областям только потому и соглашались признать царем Владислава, что очень боялись власти самозванца. Теперь с этой стороны страха не было, и они примкнули к тем, которые хотели всей землей встать против Литвы и ляхов и выбрать себе природного русского царя.
   Гонсевского пугало, что в Москву все больше и больше собиралось народу. Это было обычным делом, что в столицу сходились люди к рождественскому и крещенскому праздникам: Москва с ее соборами, чудотворными образами и мощами, с ее пышным патриаршим богослужением и обрядами всегда привлекала набожных русских людей. Поляков сильно беспокоило это многолюдство: они боялись народного мятежа. К патриарху, которого поляки, чтобы не возбуждать народной вражды, освободили из-под стражи, приходили с разных сторон люди. Он всех благословлял стоять твердо за Русскую землю, за веру и всем говорил:
   -- Если королевич не крестится и литовские люди не выйдут из нашей земли, то королевич не государь нам!
   То же самое писал он в своих грамотах и рассылал их в разные стороны. Одна его грамота попала в руки полякам, и они снова стали наблюдать за ним и стеснять его, отняли от него бумагу; но все же усмотреть не могли. Писать он не мог, но говорить с приходившими к нему людьми ему позволялось, а он их благословлял на подвиг за родную землю, увещевал их другим передавать его речи, и слово его разносилось по Русской земле.
   Тогда как в Москве непоколебимо радел за православную веру патриарх, несмотря на то что был в руках у поляков, под Смоленском так же твердо стоял за родную землю другой польский пленник -- митрополит Филарет. Когда пришла боярская грамота из Москвы с приказом поступать во всем по воле короля, Филарет, прочитавши грамоту, сказал:
   -- Таким грамотам по совести повиноваться нельзя: писаны они без воли патриарха и всего освященного собора и всей земли.
   Пытались всячески паны уговорить послов, но они стояли на своем.
   -- Ныне по грехам нашим,-- сказал, между прочим, Голицын,-- мы стали без государя, а патриарх у нас человек начальный, и без патриарха ныне о таком деле советовать непригоже!
   Не удалось полякам склонить в пользу грамоты и других посольских людей. Пример Филарета и Голицына воодушевлял их, и они все стояли заодно, что боярская грамота не имеет силы, потому что писана без патриарха и без "совета всей земли".
  

НАРОДНОЕ ДВИЖЕНИЕ ПРОТИВ ПОЛЯКОВ

  
   В Москве была получена от посольских дворян из-под Смоленска грамота, где говорилось между прочим:
   "Не надейтесь, чтобы королевич воцарился в Москве. Литовские и польские люди не допустят этого. У них в Литве на сейме положено, чтобы вывести лучших людей и опустошить всю землю и завладеть всей землей московской. Ради Бога, положите крепкий совет между собою. Разошлите списки с нашей грамоты и в Новгород, и в Вологду, и в Нижний и свой совет напишите, чтобы всем было ведомо про то, чтобы всею землею сообща стать за православную веру, покамест мы еще свободны, а не в рабстве и не разведены в плен".
   Грамота эта во многих списках была разослана из Москвы по городам. К ней была приложена московская грамота, писанная с благословения Гермогена: она призывала всех к единодушному восстанию на врагов православия, призывала другие города выручить Москву из беды, причем напоминала о святыне, хранящейся в столице.
   "Здесь (в Москве),-- говорится в грамоте,-- образ Божией Матери, Богородицы, заступницы христианской, которую евангелист Лука написал. Здесь великие светильники и хранители: Петр, Алексей и Иона чудотворцы".
   Когда эти грамоты дошли до Рязани, Прокопий Ляпунов велел сделать с них списки, приложил к ним свое воззвание и разослал по соседним городам, а сам немедля стал собирать ратные силы.
   В Нижнем Новгороде уже раньше началось движение. Когда здесь были получены грамоты смоленская и московская с воззванием Ляпунова, то и отсюда стали рассылать по окрестным городам списки этих посланий, приложивши свои. Гонцы за гонцами с грамотами неслись в Кострому, в Ярославль, в Муром, во Владимир и другие города, поднимая всюду народ на борьбу с "нечестивыми ляхами", на защиту православной веры и родной земли. Из городов гонцы ездили по селам и деревням, сзывали помещиков и всяких ратных людей, звоном в колокола собирали сходки; тут решались вопросы, как казну собрать, как снаряжать войско; вооружались кто чем мог; все, кто пеший, кто конный, спешили в назначенное сборное место; везли сюда сухари, толокно, порох и другие припасы. Духовенство воодушевляло ратных людей, приводило их к присяге, и русский люд торжественно целовал крест "стоять за православную церковь, за московское государство, не служить польскому королю и единодушно, без всяких споров и смут, очищать московскую землю от польских и литовских людей".
   Сильно ошиблись поляки: они думали, что лишь стоит склонить бояр на свою сторону -- и дело будет сделано. О народе они словно совсем забыли и вовсе не ожидали отпора со стороны его: на него смотрели они, как на стадо, которое можно погнать в ту или другую сторону... Не подумали поляки и о том, что была на Руси могучая сила, способная поднять народ на смертную борьбу.
   Этой силой была православная вера. Во имя ее и взывали к народу призывные грамоты. На защиту своей веры, своей святыни -- церквей, икон, мощей -- поднимался русский народ. Поляки становились в глазах всех православных "погаными нечестивцами и заклятыми врагами". Очистить родную землю от этих оскорбителей святыни и найти себе настоящего русского царя, надежного хранителя ее, стало теперь задачей лучших русских людей.
   В начале 1611 года стала ополчаться вся Русская земля. Прокопий Ляпунов из Рязанской области уже шел к Москве; на пути к нему подходили отряд за отрядом ратные силы из разных городов и областей.
   Поняли поляки, что на них собирается страшная гроза... Прежде всего принялись они за того, кого считали главным виновником народного движения. Михаил Салтыков и другие бояре, доброхоты польского короля, по приказу Гонсевского, приступили к Гермогену.
   -- Ты по городам посылал грамоты,-- говорил ему Салтыков,-- ты приказывал им собираться да идти под Москву; отпиши им теперь, чтоб не ходили!
   -- Если ты и все изменники,-- отвечал патриарх,-- и королевские люди выйдете из Москвы вон, я отпишу к своим, чтобы вернулись назад!
   Бояре настаивали, бранились, но патриарх стоял непоколебимо на своем... Тогда его стали держать в самом строгом заключении. Говорят, сам Гонсевский обращался к патриарху с грозной речью:
   -- Ты, Гермоген, главный заводчик всего возмущения! Тебе не пройдет это даром. Не думай, что тебя охранит твой сан!
   Но что значили все эти угрозы для доблестного старца, всегда готового пострадать за то великое дело, которому он служил?!
  

-----

  

СТРАСТНАЯ НЕДЕЛЯ В 1611 Г. В МОСКВЕ

  
   Недолго польские воины, занявшие Москву, ладили с москвичами. Военный люд в те времена считал все позволительным для себя, особенно в завоеванной стране, а на Москву поляки смотрели как на покоренный город. Сначала при Жолкевском они еще кое-как ладили с жителями, по крайней мере, было мирно и тихо, хотя и тогда уже не было взаимного доверия. "Несколько недель провели мы,-- говорит поляк Маскевич, очевидец событий,-- с дружбой на словах и с камнем за пазухой". Поляки соблюдали величайшую осторожность. Стража стояла день и ночь у ворот и на перекрестках. Гетман заблаговременно под благовидным предлогом разослал по разным городам московских стрельцов. Москвичи начали на поляков поглядывать очень недружелюбно.
   Сойтись русскому человеку с поляком было очень трудно. Этому мешало не только различие религий, но и понятий. "В беседах с москвитянами,-- говорит тот же очевидец,-- наши, выхваляя свою вольность, советовали им соединиться с польским народом и также приобресть свободу; но русские отвечали: "Вам дорога ваша воля, нам -- неволя. У вас не воля, а своеволие: сильный грабит слабого, может отнять у него имение и самую жизнь. Искать же правосудия по вашим законам долго: дело затянется на несколько лет. А с иного и ничего не возьмешь. У нас, напротив того, самый знатный боярин не властен обидеть последнего простолюдина: по первой жалобе царь творит суд и расправу. Если же сам государь поступит неправосудно -- его власть: как Бог, он карает и милует. Нам легче перенесть обиду от царя, чем от своего брата; ибо царь -- владыка всего света".
   При таком различии во взглядах трудно было московскому человеку поладить с поляками. Притом польские воины нередко на деле показывали, что не различают свободы от своеволия; а когда их корили за какую-нибудь некрасивую проделку и говорили, что так поступать грешно, то разгульные жолнеры, случалось, развязно отвечали:
   -- Нагрешим да исповедуемся; а у наших духовных отцов есть из Рима такое отпущение, что хоть черта съешь -- и тот грех простится!
   Скоро своеволие поляков стало уже очень заметным. "Наши,-- говорит Маскевич,-- ни в чем не знали меры,-- что кому нравилось, то и брали". Всякие насилия и оскорбления творились польскими отрядами, особенно в то время, когда их посылали по городам и селам собирать продовольствие.
   Стало обнаруживаться и в самой Москве возмутительное кощунство над святыней. Один пьяный поляк, стоявший на страже у Никольских ворот, выстрелил в надворотную икону. Возмутителен был проступок, но ужасно было и наказание: преступнику, по приказу Гонсевского, всенародно отрубили обе руки, а самого сожгли на костре пред Никольскими воротами. Гонсевский, очевидно, думал жестокой казнью удовлетворить глубоко возмущенное чувство москвичей и дать острастку своим. Но скоро сам польский вождь проявил своеволие, стал судить, рядить, расходовать казну, вовсе не спрашивая совета бояр, даже не обращая на них никакого внимания... Салтыков, Андронов и другие русские изменники позволяли себе творить всякие неправды и насилия. Озлобление в народе росло. Призывные грамоты еще пуще разжигали вражду. Владислав не ехал в Москву; все уже начинали понимать, что мирным путем с поляками дело не кончится. Москвичи стали даже громко говорить полякам, чтобы они позаботились о скорейшем приезде Владислава или убрались бы из Москвы подобру-поздорову.
   -- Для такой невесты, какова Русская земля,-- говорили москвичи,-- мы скоро найдем и другого жениха!
   Гонсевскому приносились часто жалобы на насилия поляков. Он всячески старался казаться справедливым. Когда началось народное движение и прошли слухи, что Ляпунов ведет уже ополчение к Москве, столичная чернь стала еще смелее: москвичи сами уже задирали и дразнили поляков.
   Между жителями и жолнерами случались не только ссоры, но и драки, грозившие перейти в общую свалку. Торговцы стали брать с поляков за свои товары втридорога. Раз был такой случай. Пришел на рынок поляк покупать овес, взял бочку овса и дал продавцу плату, какую все платили. Тот потребовал вдвое больше. Поляк стал горячиться и ругаться.
   -- Как смеешь ты грабить нас,-- кричал он,-- разве мы не одному царю служим?
   -- Возьми свои деньги и отдай мне овес,-- отвечал продавец,-- полякам не покупать его дешевле. Убирайся к черту!
   Поляк в гневе выхватил саблю... Но мигом набежало несколько десятков человек с дубьем в руках. Польская стража, стоявшая у ворот, увидев это, бросилась выручать своих. Началась драка. Вооруженные поляки разогнали толпу, причем было убито человек пятнадцать.
   Слух об этом быстро разнесся по всему городу и предместьям. Со всех сторон набежало на рыночную площадь множество москвитян. Дело принимало очень опасный оборот для поляков -- легко мог вспыхнуть мятеж. Гонсевский на этот раз предупредил беду. Он сам явился среди народа и держал речь. Он старался подействовать на религиозное чувство, напоминал о присяге Владиславу.
   -- Не повинуясь царю, вы гневите Бога,-- сказал он в заключение,-- не хвалитесь силою и числом. Конечно, шести тысячам трудно устоять против семисот тысяч; но победа зависит не от числа, а от Бога: и горстью людей Он может истребить несчетные полчища. Кто побуждает вас к бунту? Разве мы служим не тому же государю, которому и вы присягнули? Если же вы хотите кровопролития, то будьте уверены, что Бог нас не оставит: мы постоим за правое дело!
   Плохо верили москвичи в это "правое дело" поляков. Из толпы послышались грозные крики:
   -- Полно врать! без ружей и дубин мы вас шапками побьем! Убирайтесь отсюда!..
   На этот раз дело кончилось все-таки мирно; озлобленная толпа разошлась; но ясно было, что малейший повод, малейшая искра -- и вспыхнет мятеж, и народная злоба превратится в ярость дикую, беспощадную!..
   Меры предосторожности, какие должны были принимать поляки, конечно, еще сильнее раздражали москвичей. Заключение патриарха, молва об оскорблениях, наносимых ему, еще более злобили народ. Лазутчики Гонсев-ского сообщали ему очень неутешительные вести,-- доносили, что русские ополчения уже недалеко от столицы. Надо было ждать, что вся Москва поднимется на поляков, лишь только под стенами ее явятся русские ратные силы. Взаимное раздражение поляков и москвичей дошло до крайней степени. Опасаясь больших скопищ народа, Гонсевский запретил было торжественно праздновать Вербное воскресенье. На этот праздник обыкновенно собиралось бесчисленное множество народа посмотреть на пышные процессии. Чернь, узнав о запрещении, начала волноваться. Гонсевский отменил свой приказ, и празднество совершилось, хотя, конечно, далеко не так пышно, как это бывало при царях.
   Между тем гетману доносили, что народный мятеж готовится на страстной неделе. Поляки поспешно стали укрепляться в Кремле. Во вторник, на страстной неделе, подозрительность их остановилась особенно на извозчиках и санях с дровами, которых наехало на площадь что-то уж слишком много. До наместника дошли слухи, будто коноводы мятежников намерены во время возмущения этими санями загородить улицы, чтобы помешать движениям польских отрядов. Поляки стали принуждать извозчиков втаскивать на стены Кремля и Китай-города пушки, готовясь громить из них мятежников. Извозчики, несмотря на то что поляки предлагали деньги, ни за что не хотели помогать им. Жолнеры начали бить извозчиков, а те стали давать им сдачи. Тогда поляки пустили в дело сабли. В это время некоторые из извозчиков, будто согласившиеся помогать полякам, вместо того чтобы ставить на стены пушки, стаскивали их оттуда. К Сретенским воротам тем временем уже подходил передовой отряд русского ополчения под начальством князя Димитрия Пожарского.
   Гонсевский сначала хотел было разнять драку, но потом, подумав, что москвичи действуют заодно с подходившим отрядом и хотят завладеть Китай-городом, сам велел оттеснить их отсюда. Тогда польские жолнеры и немцы, служившие в польском войске, кинулись на безоружную толпу народа и начали беспощадно рубить, убивать кого попало -- и старых, и малых, и женщин, и детей. Началась дикая, зверская бойня. Более часу раздавались крики и вопли москвитян, набатный звон бесчисленных колоколов, залпы мушкетов. Толпу вытеснили из Китай-города.
   Без ужаса, говорит очевидец, нельзя было взглянуть на жолнеров и немцев. Они были все в крови, подобно мясникам. Говорят, в короткое время было избито народу более шести тысяч. Уцелевшие пустились бежать в Белый город. Здесь загораживали улицы извозчичьими санями, заваливали дровами, столами, скамьями и отбивались от поляков за этими загородями. Когда поляки отступали, тогда москвичи кидались вслед за ними, били их бревнами, скамейками, швыряли в них поленья. В Москве было множество переулков и закоулков; здесь-то, на перекрестках, особенно сильно доставалось полякам... Их били со всех сторон -- из окон, со стен, с кровель. Куда ни кидались польские отряды, на всех улицах они встречали преграды, всюду метали в них чем попало. Особенно плохо пришлось полякам на Сретенке: здесь уже укрепился Пожарский и стрелял по ним из пушек... Увидали поляки, что им не справиться. Русское ополчение уже ворвалось в Белый город. С других сторон подходили новые отряды. Полякам оставалось спасаться в Кремль и Китай-город и за стенами отбиваться от русских; но оставлять в целости Белый город -- это значило дать возможность подходившему ополчению удобно разместиться и пользоваться всеми выгодами городской жизни. Кто-то в толпе поляков крикнул: "Огня, огня,-- жечь дома!" Военачальники ухватились за это предложение. Говорят, Салтыков, усердствуя полякам, подал им эту мысль и сам первый поджег свой дом. Жолнеры бегали с лучиной и засмоленной паклей и в разных местах стали поджигать дома. Сначала огонь туго принимался, вероятно, от сырой погоды (поляки говорили, что дома заколдованы). Наконец, вспыхнул пожар в нескольких местах. К несчастию, ветер нес пламя и дым на москвичей: они принуждены были отступить; поляки стреляли по ним. Скоро пожар охватил весь город; огонь при ветре свирепствовал с ужасной силой... Наступила ночь, но от пожара было так светло, как днем. Москвичи напрягали все свои силы -- старались погасить пожар. Поляки со стен видели в Белом городе страшную суматоху; раздавались там громкие крики и набатный звон.
   Поляки решили на своем совете выжечь весь город и Замоскворечье. На другой день, до рассвета, польские отряды вышли, чтобы исполнить это решение. Русские старались всеми силами помешать им, но не удалось. Замоскворечье запылало с разных концов. Пожарский мужественно бился с поляками на улицах, стараясь спасти остатки Москвы, но огонь принудил русских отступить. Раненый Пожарский упал на землю и, обливаясь кровью, плакал.
   -- О, хоть бы мне умереть,-- говорил он,-- только бы не видать того, что вижу!
   В это время польскому отряду под предводительством Струся, пришедшему на помощь своим, удалось прорваться в Кремль.
   Русским пришлось оставить горевший город. Три дня горела Москва. Нестерпимый чад душил поляков в Китай-городе. Огонь пожрал все, что мог,-- от Москвы чрез три дня остались груды тлеющего пепла, почернелые стены каменных церквей, да торчали там и сям печи, каменные подклети и погреба среди угольев и пепла. Множество непогребенных тел тлело под ним. По ночам раздавался вой голодных собак, терзавших трупы...
   Такова была страстная неделя в Москве в 1611 году!
  

-----

  

РУССКОЕ ОПОЛЧЕНИЕ ПОД МОСКВОЮ

  
   Во вторник на святой неделе подошел к Москве Ляпунов со своим ополчением, занял Симонов монастырь и укрепился тут. На другой день Заруцкий привел своих казаков. Затем привел калужан князь Трубецкой. С каждым днем подходили новые отряды. Русские воеводы решили занять пепелище Белого города, чтобы обложить со всех сторон поляков.
   Дионисий, архимандрит Троицкого монастыря, и келарь Авраамий Палицын прислали к воеводам грамоты, убеждали их именем веры и сострадания к несчастной Русской земле потрудиться и освободить ее от чужеземных врагов и от русских предателей. Страшное пепелище столицы и груды тлеющих трупов еще красноречивее побуждали к тому же русских ратников.
   Поляки успели захватить из погребов, подклетей и церквей погоревшей столицы множество добычи: золотых вещей, утвари, богатой одежды. Иные выходили на поиски из Кремля в рваных кунтушах (кафтанах), а возвращались в блестящих кафтанах, вышитых золотом и унизанных жемчугом. Жемчугу досталось полякам столько, что им вовсе не дорожили. Случалось даже, что потехи ради поляки стреляли жемчугом из ружей по москвичам. Вина тоже было в изобилии, но хлебом поляки не догадались запастись. Им скоро пришлось каждый день делать вылазки, чтобы раздобыться кормом для лошадей и топливом; а в апреле уже и сами они стали нуждаться в съестных припасах.
   Изменники бояре и Гонсевский принялись снова за Гермогена.
   -- Напиши Ляпунову и его товарищам,-- настаивал Салтыков,-- чтобы они отошли прочь; иначе сам умрешь злою смертью!
   -- Вы мне сулите лютую смерть,-- отвечал патриарх,-- а я надеюсь через нее получить венец и давно желаю пострадать за правду!
   Патриарха стали держать в самом строгом заключении в Чудовом монастыре; не позволяли ему переступить через порог своей кельи, обходились с ним грубо, скудно кормили, не стали считать его патриархом, а вместо него стали величать архипастырем Игнатия, заточенного Василием Ивановичем в Чудовом монастыре.

[]

   Со дня на день полякам становилось хуже. К русским подходили все новые и новые отряды. Осажденным трудно было делать вылазки и добывать себе корм. Вся стена и башни Белого города были уже в руках русских. Сапега, подошедший в это время к Москве, не в состоянии был помочь осажденным: они были заперты в Кремле и Китай-городе. Нескольким полякам, впрочем, удалось пробраться и дать знать королю о положении осажденных. Они уже начинали опасаться голодной смерти -- запасов оставалось мало.
   А в это время призывные грамоты делали свое дело. Ратные силы подымались и в самых отдаленных городах и двигались к Москве.
   Не слышно стало голоса старца Гермогена, этого страдальца за православную веру, о железный нрав которого разбивались все вражьи угрозы,-- заговорил другой великий подвижник -- Дионисий, архимандрит Троицкой лавры. Это был человек высокой и светлой души, способный воодушевлять других, способный словом своим поднимать народ, изнемогавший под гнетом горя, нищеты и всяких бедствий...
   Раньше при архимандрите Иоасафе Троицкий монастырь выказал замечательное мужество и воинскую доблесть. Теперь при Дионисии обитель показала еще более высокий пример истинно христианской доблести: человеколюбия и милосердия. Троицкий монастырь обратился в больницу и богадельню. Воодушевленные горячим словом и примером своего настоятеля, троицкие иноки усердно занялись "великим промыслом" -- ездили и ходили по окрестностям, отыскивали бесприютных, раненых, больных, умирающих с голоду и привозили их в монастырь; подбирали также трупы убитых для христианского погребения. Нельзя было без содрогания смотреть на страдальцев, наполнивших Троицкую обитель: одни были испечены, у других содрана кожа на спине, у третьих выжжены глаза... Не только в самом монастыре, но и в слободах монастырских монахи и служки день и ночь работали: одни присматривали за больными, другие шили им одежды, третьи готовили есть. Монастырских средств не жалели. Накопились они из благочестивых пожертвований и вкладов и шли на благочестивое же дело -- помощь страждущим и несчастным. Великую службу Русской земле сослужила в ту ужасную пору Сергиевская обитель: многим спасла жизнь, многих напутствовала по-христиански в другой мир, облегчив, по мере возможности, их предсмертные муки; но, главное, здесь ярко светилась и блистала истинно христианскими делами та православная вера, на защиту которой подымалась теперь Русская земля... Дух св. Сергия, благословлявшего некогда Димитрия Донского на борьбу с татарами, сказался и в Дионисии: подобно святому основателю обители, и он, отказавшись от всех благ и радостей мирских, страстно любил родную землю, страдал ее страданиями, радовался ее радостями. Мог ли он молчать в ту пору, когда решался вопрос о жизни или смерти русского государства? Вместе с келарем Авраамием Палицыным он составлял призывные грамоты. Несколько "борзописцев" переписывали их во множестве списков. Гонцы от св. Троицы повсюду развозили эти грамоты.
   -- Православные христиане,-- взывал Дионисий в своем послании в Казань,-- вспомните истинную православную христианскую веру, вспомните, что все мы родились от христианских родителей, знаменались печатью, святым крещением, обещались веровать в Св. Троицу. Возложите упование на силу креста Господня и покажите подвиг свой, молите служилых людей, чтобы быть всем православным в соединении и стать сообща против предателей христианских, Михаилы Салтыкова и Федьки Андронова, и против вечных врагов христианства, польских и литовских людей. Сами видите конечную от них погибель всем христианам, видите, какое разоренье причинили они в Московском государстве. Где св. Божий церкви и Божий образы? Где иноки, сединами цветущие, иноки, добродетелями украшенные? Не все ли до конца разорено и обругано злым поруганием? Не пощажены ни старики, ни младенцы грудные. Помяните и смилуйтесь над видимою общею смертною погибелью, чтобы не постигла вас самих также лютая смерть. Пусть служилые люди без всякого мешканья спешат к Москве, в сход к боярам, воеводам и ко всем православным христианам. Сами знаете, что всякому делу одно время надлежит; безвременное же начинание всякому делу суетно и бездельно бывает. Хотя бы и были в ваших пределах какие неудовольствия, Бога ради, отложите все это на время, чтобы всем вам сообща потрудиться для избавления православной христианской веры, пока к врагам не пришла помощь. Смилуйтесь, сделайте это дело поскорее, ратными людьми и казною помогите, чтобы собранное теперь здесь войско от скудости не разошлось.
   Воззвания Дионисия и Авраамия поддерживали и усиливали то народное движение, которое началось раньше. Русские силы со всех сторон стекались к пепелищу Москвы, собирались "около начального русского человека", Прокопия Ляпунова. На беду для русских, между тремя воеводами не было ладу. Старшим считался именитый боярин кн. Димитрий Тимофеевич Трубецкой,-- это был человек небольшого ума; он не особенно мешал Ляпунову; но Заруцкий, начальник казацких полчищ, часто сталкивался с ним. Не дорого было казакам то дело, за которое готов был душу свою положить Ляпунов: не столько о спасении Русской земли думали они, сколько о наживе. Заруцкий нередко самовольно распоряжался земскими деньгами, раздавал их своим казакам, даже землями наделял их. Случалось, что одни и те же поместья Заруцкий давал своим, а Ляпунов своим. Понятно, что скоро начались между этими вождями несогласия и раздоры...
   Прокопий Ляпунов был нравом крут, неуступчив; лукавить и лицемерить было не в его природе; прямота и суровость мешали ему сходиться и ладить с людьми; он не разбирал знатных и незнатных, богатых и бедных -- со всеми обходился одинаково властно и решительно. Все, приходившие к нему по делам, должны были ждать своей очереди, причем и для самых знатных людей исключения не делалось: им приходилось подчас подолгу стаивать у избы "начального русского человека". Многим было это совсем не по душе, и на него сильно роптали.
   -- Не по своей мере он поднялся и загордился!-- говаривали недовольные.
   Раздоры главных воевод и неправильная раздача поместий возбуждали общее недовольство. Тогда дворяне и дети боярские, приведшие земские ополчения, сообща написали челобитную к трем предводителям, чтобы они собрали думу и установили жить меж собою в любви и совете, всякое дело делать сообща, жаловали бы ратных людей по числу и достоинству, а не так, чтобы одни получали через меру, а другим не доставалось ничего...
   Дума собралась 30 июня. Решено было восстановить приказы -- большой, или разрядный, поместный, разбойный и земский. Первый должен был ведать все ратные дела и смотреть за тем, чтобы не были забыты заслуги убитых и изувеченных. Поместный приказ должен был утвердить порядок в раздаче поместий, "испоместить" служилых людей (дворян и детей боярских), разоренных и обедневших. Разбойный и земский приказы должны были ловить и судить воров и разбойников, оберегать земские выгоды. Это больше всего касалось казаков, которые своевольничали и грабили при сборе продовольствия по городам и волостям. Решено было не пускать одних казаков за кормами, а посылать с ними дворян и детей боярских, т. е. земских людей. Это, конечно, очень не понравилось казакам.
   Верховная власть вручалась трем воеводам: князю Димитрию Тимофеевичу Трубецкому, Ивану Мартыновичу Заруцкому и думному дворянину Прокопию Петровичу Ляпунову. Им вверялась печать; подпись их трех давала грамотам силу закона; но править самовольно, без земской думы, казнить смертью, ссылать в ссылку они не могли. Дума оставляла за собой право сменить их, если они не будут "радеть о земских делах и чинить правды". Этот приговор был подписан дворянами и детьми боярскими от двадцати пяти городов.
   Таким образом установлено было временное правительство. Хотя Ляпунов занимал в нем третье место, но в действительности он был душою всего дела: в нем Русская земля видела своего настоящего вождя... Но не ему суждено было спасти родную землю от вражьей силы.
   Приговор думы, конечно, не унял розни и вражды между Заруцким и Ляпуновым: слишком уж разные люди были они, чтобы поладить меж собой. Казаки злобились сильно на сурового Ляпунова, не дававшего им воли. Были у него и свои московские недруги.
   Случилось, что один из отрядных земских начальников, Плещеев, поймал 28 своевольных казаков, занимавшихся грабежом. Он велел потопить их. Сам ли он надумался казнить этих "воровских" казаков или сделал это по приказу Ляпунова -- неизвестно; но во всяком случае эта казнь без приговора думы была незаконна. Стан Заруцкого заволновался; казаки зашумели; винили во всем ненавистного им Ляпунова. Озлобление казаков оказалось так сильно, что он даже думал было уехать к себе в Рязань, но был удержан своими приверженцами... Заруцкий между тем разжигал злобу казаков против Ляпунова, то же делали и другие враги его. Ненависть к нему в казацком стане дошла до крайнего предела. Этим воспользовался Гонсевский: он понимал, что полякам опаснее всех воевод Ляпунов, и своими способностями, и преданностью делу, и доверием к нему русских. Гибель его была нужна врагам. По приказу Гонсевского, написана была грамота от имени Ляпунова, в которой тот приказывал будто бы по всем городам, где поймают казаков,-- бить их и топить. Подпись под грамотой была искусно подделана под руку Ляпунова. Грамота была доставлена в казацкий стан. Она показалась казакам правдоподобной и подписью, и содержанием. 25 июля собрался казацкий круг и послали звать Ляпунова к ответу. Он сначала не пошел; но когда пришли казацкие старшины за ним и заверили его, что ему не будет никакого зла, он явился в казацкий стан...
   -- Ты писал?-- спросили Ляпунова, показывая ему грамоту.
   -- Нет, не я,-- отвечал он, взглянув на нее,-- рука похожа на мою, но это враги сделали; я не писывал.
   Но ярость казаков так была сильна, что они даже и слушать не хотели объяснений Ляпунова, выхватили сабли и кинулись на него... Тут дворянин Иван Ржевский, враг Ляпунова, и тот возмутился казацким насилием и стал кричать: "Прокопий не виноват!"
   Казаки изрубили и Ляпунова, и Ржевского.
   Великим горем для русских и великой радостью для поляков была гибель русского начального человека!
  

ВЗЯТИЕ СМОЛЕНСКА ПОЛЯКАМИ

  
   Двадцать месяцев уже длилась доблестная оборона Смоленска. Все усилия поляков взять город разбивались о твердость и мужество его защитников. Долгая осада томила поляков. Самолюбие короля сильно страдало: для него уйти от Смоленска, не взяв его, значило покрыть позором свою воинскую честь.
   Всеми силами добивался король и его сановники от русских послов, чтобы те побудили город сдаться; но послы, подобно смолянам, твердо и стойко охраняли выгоды Русской земли, не сдавались ни на просьбы, ни на угрозы.
   -- Хотя бы мне и смерть принять,-- говорил твердо митрополит Филарет,-- я без патриаршей грамоты о крестном целовании на королевское имя никакими мерами ничего не буду делать! Святейший патриарх -- духовному чину отец, и мы под его благословением; ему по благодати Св. Духа Дано вязать и прощать, и кого он свяжет словом, того не токмо царь, но и Бог не разрешит!
   Как ни гневались, как ни злобились польские сановники, но поделать ничего не могли: послы упорствовали. А между тем Русская земля ополчалась. Грозные вести о народной войне пугали и короля, и сановников его. Наконец, пришло известие о сожжении Москвы... Польские сановники говорили, что в беде этой больше всего виновны сами московские люди; а русские послы утверждали, что виною всему король, зачем не утвердил договора и не отошел от Смоленска! Упорных послов, как пленников, под стражей, отправили 13 апреля в Польшу.
   Прошел апрель, Смоленск держался; май приближался к концу, а Смоленск все не сдавался... Король приходил в отчаяние. В сентябре назначен был сейм. Какими глазами он, король, суливший большие выгоды Польше от войны с Москвой, должен был посмотреть на представителей своей страны, не взявши Смоленска, уронивши честь польского войска? Надо было во что бы то ни стало взять город.
   Приказано было готовиться к решительному приступу. Поляки надеялись на успех; они приметили, что на смоленских стенах показывалось защитников уже немного; немало уже погибло их в бою, но еще больше сгубила их болезнь, которая свирепствовала в городе. На беду, один перебежчик надоумил поляков взорвать часть городской стены, подсыпав пороху в ров, служивший для стока нечистот из города.
   В ночь со 2-го на 3 июня, когда только что занималась заря, поляки кинулись на приступ. Нападение было так внезапно и стремительно, что сначала ошеломило осажденных. Поднялись в городе тревога, суматоха, крики, набатный звон. На стенах закипел рукопашный бой. Русские бились отчаянно, ободряя себя криком. Во многих местах поляки были уже смяты и вынуждены отступить. Приступ, казалось, был уже отбит... Вдруг раздался страшный треск и грохот -- то была взорвана часть стены по указанию изменника. Взрыв этот так озадачил защитников, что они в ужасе заметались во все стороны... Поляки скоро очутились в городе. Вспыхнул пожар в разных местах города. Загорелись городские башни, запылали и дома. Смоляне сами жгли свои жилища, чтобы ничего не досталось врагам. В погребе при архиерейских палатах было полтораста пудов пороху. Русские, видя, что спасения уже нет, кинули туда огонь. Палаты с оглушительным громом взлетели на воздух. Немало тут было перебито и перекалечено и поляков, и русских. От сотрясения одна стена в соборной церкви треснула и отвалилась. Жолнеры ворвались в собор... Их поразило зрелище, какое они увидели. Церковь была полна народу, женщин, детей. Все стояли на коленях, склонившись ниц. В царских вратах стоял владыка в полном облачении. Прекрасный, смиренный и вместе с тем величественный вид пастыря и толпы народа, готового покорно с молитвою встретить смерть, умилили даже и рассвирепевших врагов; они не стали никого убивать. Но многие русские сами, с монахами и священниками во главе, кидались в пламя, не желая попасть в руки врагов. Шеин с товарищем своим, князем Горчаковым, и несколькими служилыми людьми заперся в одной башне и решился погибнуть, но не сдаться. С ним были жена его и ребенок, сын. Один приступ к башне был отбит. Сам Потоцкий, главный начальник польского войска, стал уговаривать Шеина, чтобы он не губил себя напрасно. Русский воевода сам не согласился бы сдаться, но другим его товарищам жизнь была слишком мила, и Шеин уступил.
   На доблестного воеводу король посмотрел как на мятежника, не пожелавшего покориться законной власти. Его стали допрашивать о соумышленниках, но он никого не выдал. Спросили, между прочим, что он стал бы делать, если бы отсиделся в Смоленске.
   -- Я всем сердцем служил бы королевичу,-- отвечал Шеин,-- а если бы король не дал своего сына на царство, то я подчинился бы тому, кто стал бы царем в Москве, так как земля без государя быть не может!
   Шеина даже подвергли пыткам, хотели дознаться у него, не скрыты ли где в Смоленске сокровища...
   Вся Польша ликовала, когда разнеслась весть о падении Смоленска. По всем костелам совершались благодарственные молебствия; повсюду шли празднества и народные увеселения. Короля везде встречали с великим торжеством, словно знаменитого победителя. В Варшаве ему был устроен 29 октября торжественный въезд. В церемонии участвовал и гетман Жолкевский. Он ехал в богато убранной открытой коляске; следом за ним везли в королевской карете важнейшего пленника Василия Ивановича Шуйского с двумя братьями. Все были в своих торжественных одеждах. За ними везли Шеина с главными его сподвижниками, наконец, митрополита Филарета, князя Голицына и других посольских людей. Пленных провезли через краковское предместье в королевский замок. Здесь король, сидя на троне с королевой, принимал их. Впереди стоял Василий Иванович с братьями. Жолкевский сказал высокопарную речь. Распространившись сначала о прежнем могуществе и величии Василия Ивановича, о важном значении его братьев, он сказал в заключение:
   -- ...Ныне стоят они здесь жалкими пленниками, всего лишенные, обнищалые, поверженные к стопам вашего величества, и, падая на землю, молят о пощаде и милосердии.
   При этом Василий Иванович низко поклонился перед королем, коснувшись рукою земли, а братья его поклонились до земли.
   Все сановники, наполнявшие палату, глядели с любопытством на тщедушного старичка с сухощавым лицом, с небольшой бородой и больными красноватыми глазами, глядевшего с равнодушной покорностью своей участи. Каких только превратностей судьбы не испытал он?! Голова его лежала на плахе, носила потом царский венец, а теперь покорно склонялась перед злейшим врагом русского народа... Взоры всех, смотревших на Василия, были полны участия и сострадания; только глаза одного лица горели непримиримой ненавистью к нему -- глаза Юрия Мнишека.
   На сейме король заявил, что московскую землю он присоединяет к Польше. Это очень порадовало всех поляков. О воцарении Владислава в Москве уже не было и речи. Войну считали почти поконченной и думали, что остается только смирить горсть ничтожных мятежников, и вековой спор с Москвой будет покончен!..
  

ЛИХОЛЕТЬЕ

  
   До крайности плачевно было состояние Русской земли по смерти Ляпунова. Не стало опять "начального" человека, около которого с доверием и надеждой на успех стали было собираться земские силы. Заруцкий, казацкий воевода, был для московских людей чужим человеком: ему, смотревшему на все глазами казацкой вольницы, чужды были порядки и Московского государства, и панской Польши. Другой вождь -- Трубецкой -- вполне подчинялся Заруцкому. Казакам теперь, когда не стало сурового Ляпунова, было раздолье: они хозяйничали на Руси, как хотели,-- грабили, творили всякие насилия. Заруцкий им все позволял, всему потворствовал. Даже в самом воинском стане московским служилым людям и земским ополчениям не стало житья. Заруцкий раздавал своим казакам и земские деньги, и поместья. От казацких обид и притеснений дворяне и боярские дети разбегались из стана и разносили по земле вражду и ненависть к Заруцкому и казакам. Никакого законного правительства теперь не было. Хотя осада поляков в Кремле продолжалась, но дело велось кое-как, и Сапеге, который рыскал по Русской земле с конным отрядом своим, удалось доставить осажденным вдоволь съестных припасов.
   Беда за бедою обрушивалась на Русскую землю. Шведы в это время завладели Новгородом. Делагарди после Клушинской битвы отступил на северо-запад. Когда Москва целовала крест королевичу Владиславу, шведы начали враждебные действия против русских, стали забирать русские города на севере. Но когда началось на Руси народное движение против поляков, то вожди ополчения завели переговоры со шведами, даже стали сулить им, что выберут одного из сыновей шведского короля Карла IX в цари... Переговоры эти надолго затянулись. Шведы настойчиво требовали денег и уступки городов: Ладоги, Яма, Копорья, Иван-города, Гдова и Орешка. Требования эти были слишком тяжелы. Между тем в Новгороде шли смуты: одни стояли за союз со шведами, другие против. Делагарди решился силою завладеть городом, чтобы положить конец продолжительным и бесплодным переговорам и колебаниям.
   8 июля он повел шведов на приступ; но новгородцы отбили нападение после жестокого боя. На беду, нашелся изменник; ночью с 16-го на 17 июля он провел шведов в город. Пораженный внезапностью, народ заметался в ужасе с плачем и криком... Переполох был такой, что многие бежали, сами не зная куда; иные от тесноты на мосту падали в реку. Нашлись, впрочем, и такие, которые не потерялись и решились постоять за себя. Небольшая толпа молодцов, во главе которых были стрелецкий начальник Василий Голютин, дьяк Голенищев, Василий Орлов да казачий атаман Тимофей Шаров с сорока казаками, решилась дать отпор.
   -- Сдавайтесь,-- кричали им шведы,-- ничего вам не будет!
   -- Не сдадимся,-- отвечали те,-- помрем за веру православную. Все они и погибли в бою.
   Софийский протопоп Аммос заперся в своем дворе с людьми своими и решился тоже лучше умереть, чем сдаться врагам-еретикам. Шведы подложили к ограде огонь, и Аммос с людьми своими погиб в пламени.
   Эти отдельные попытки сопротивляться, конечно, делу помочь не могли. Новгород был уже в руках шведов: воевода новгородский Бутурлин еще раньше, ограбив лавки и богатые дворы, убежал из города. Сдался и Новгородский детинец: без ратной силы и без запасов обороняться нельзя было.
   Написан был договор, по которому новгородцы отдавались под покровительство шведского короля Карла IX, обязывались без ведома его никаких союзов не заключать и признать царем одного из сыновей короля, по желанию его -- либо Густава Адольфа, либо Карла Филиппа.
   В то время как Новгород отдался в руки шведского короля, в Псковской области явился новый самозванец. (Был это, по словам летописи, какой-то "вор Сидорка", а по другому известию -- московский дьякон Матвей.) Попытался было он начать свое "обманное дело" в Новгороде, но здесь узнали его; тогда он бежал в Иван-город и здесь объявил, что он -- спасенный Димитрий, и рассказывал вымышленную историю своего спасения. Тут они имел большой успех. Три дня звонили в колокола, палили из пушек на радостях, что нашелся "настоящий" царь. Казачество стало собираться около него... Псков признал его 4 декабря царем.
   Более плачевного состояния не бывало в Русской земле! Казалось, ее разорвут на части... Шведы -- в Новгороде, самозванец -- во Пскове, поляки -- в Смоленске и в самом сердце Русской земли, в Москве, за твердыми стенами Кремля! Шайки их рыщут по городам и селам, грабят все, чего не дограбили раньше, разоряют то, чего прежде не докончили. Казацкие полчища под Москвой, под видом защиты русского дела, ищут только наживы: ватаги их, посылаемые за кормом по волостям, обирают и теснят несчастный люд не меньше поляков... Земля опустошена, святыня поругана, правительства никакого нет, враги-хищники и внутри земли, и по окраинам ее. В довершение всех бедствий настал голод... "И было тогда,-- говорит современное сказание,-- такое лютое время Божия гнева, что люди и не чаяли впереди спасения себе. Чуть не вся земля Русская запустела... И прозвали старики наши это лютое время л_и_х_о_л_е_т_ь_е_м, потому что тогда была на Русскую землю такая беда, какой не бывало с начала мира: великий гнев Божий на людях, глады, моры, зябели на всякий плод земной. Звери пожирали живых людей, и люди людей ели. Пленение было великое людям! Жигимонт, польский король, все Московское государство велел предать огню и мечу, ниспровергнуть всю красоту благолепия земли Русской..."
  

МИНИН И ПОЖАРСКИЙ

  
   Казалось, конец пришел Русскому государству. Ни верховной власти, ни сильной рати, ни общей казны -- ничего не было! Правительства в настоящем его смысле уже не существовало. Но был еще народ. Этот народ, знатные и черные люди, богатые и бедные, разумники и простецы,-- все понимали, что творится на Руси страшное, лихое дело; что вера православная и та святыня, которой поклонялись отцы, деды и прадеды, унижена и поругана и всему тому, что созидалось веками и трудом многих поколений, грозит конечная гибель.
   Возбуждение народное было сильное... По всем важнейшим городам зашумели оживленные сходки, словно воскресли старые веча. Сходились и горожане, и соседние крестьяне для земского совета, чтобы всем миром надуматься, как беде пособить. Сказывалась при этом порою и старая областная рознь и неприязнь простого люда к высшим и богатым лицам, к московским боярам; но все это было мелко и ничтожно сравнительно с враждой, какую питали все к ненавистному врагу, и с желанием очистить от него Русскую землю и положить предел гибельной неурядице. Это общее чувство должно было в конце концов взять верх над всеми мелкими страстями и желаниями и объединить русские силы...
   Города стали пересылаться между собой грамотами, побуждая друг друга стать заодно против общих врагов.
   "Под Москвою,-- писали казанцы в Пермь,-- промышленника и поборника по Христовой вере, который стоял за православную христианскую веру, за храм Пресвятой Богородицы и за Московское государство против польских и литовских людей и русских воров, Прокопия Петровича Ляпунова, казаки убили, преступая крестное целование. Но мы все с Нижним Новгородом и со всеми городами поволжскими... согласились быть в совете и соединении, дурного друг над другом ничего не делать, стоять на том крепко, пока Бог даст на Московское государство государя; а выбрать бы нам государя всею землей Российской державы; если же казаки станут выбирать государя по своему изволью одни, не согласившись со всею землею, то такого государя нам не хотеть".
   Подобные же воззвания рассылались с гонцами и по другим городам. Во всех грамотах сказывалось сильное общее желание "очистить Русскую землю от врага, поругателя святыни, и выбрать себе всею землею своего царя".
   Разносились по Русской земле и те грамоты, что составлялись в Троицком монастыре Дионисием и Авраамием и переписывались во множестве списков "борзыми писцами".
   Воодушевление народа росло. Нравственное и религиозное возбуждение становилось все сильнее и сильнее... Повсюду стала носиться молва о чудесных видениях и знамениях. Говорили, что в Нижнем Новгороде один благочестивый человек Григорий сподобился в полуночи страшного видения: видел он, будто крыша с его дома снялась, великий свет осиял его покой, и явились два мужа с воззванием о покаянии и очищении всего государства... Во Владимире тоже, говорили, было видение...
   Набожный народ только от Божией помощи ждал спасения, считал необходимым особенным способом очиститься от грехов и умилостивить Бога покаянием и постом. По всем городам приговорили поститься три дня в неделю: в понедельник, вторник и в среду ничего не есть, не пить, а в четверг и пятницу -- сухо есть... Так готовился народ к великому делу...
   Настроение народа было таково, что он готов был всеми силами подняться на борьбу. Нужно было только начало да нужен был настоящий русский вождь.
   В октябре 1611 года в Нижнем Новгороде получена была грамота из Троицкого монастыря. Ее решено было прочесть в соборе. Зазвонили в большой соборный колокол, а день был непраздничный. Народ понял, что неспроста звонят большим звоном, и скоро церковь св. Спаса наполнилась народом. После обедни протопоп Савва обратился к народу с речью:
   -- Православные христиане, Господа братия, горе нам! Пришли дни конечной гибели нашей. Гибнет наше Московское государство; гибнет и православная вера. Горе нам, великое горе, лютое обстояние! Литовские и польские люди в нечестивом совете своем умыслили Московское государство разорить и обратить истинную веру Христову в латинскую многопрелестную ересь. Кто не восплачется, кто не испустит источники слез?! Ради грехов наших Господь попустил врагам нашим возноситься. Горе нашим женам и детям! Еретики разорили до основания богохранимый град Москву и предали всеядному мечу детей ее. Что нам творить? Не утвердиться ли нам на единение и не постоять ли за чистую и непорочную Христову веру и за св. соборную церковь Богородицы и за многоцелебные мощи московских чудотворцев. А вот грамота властей Живоначальныя Троицы монастыря Сергиева.
   Была прочтена грамота, призывающая весь народ на спасение православной веры. Народ умилился. Многие плакали.
   -- Горе нам,-- говорили в толпе,-- гибнет Московское государство!
   Когда народ еще толпился у церкви, к нему держал речь один из земских старост -- Козьма Минин Сухорукий. (Раньше уж он говорил, что ему являлся во сне св. Сергий и приказал "возбудить уснувших".)
   -- Православные люди!-- заговорил он теперь к народу громким голосом.-- Коли хотим помочь Московскому государству, не пожалеем достояния нашего... дворы свои продадим, жен и детей заложим и станем челом бить, искать, кто бы вступился за истинную православную веру и стал бы у нас начальником!.. Дело великое совершим, если Бог поможет. Какая будет хвала нам от всей земли... Я знаю: только мы поднимемся на это дело, другие города пристанут к нам, и мы избавимся от врагов.
   Горячая речь Минина пришлась по сердцу всем. Сказалось в ней то, что давно было на душе у всех. У многих слезы полились из глаз.
   Начались частые сходки. Козьма Минин, которого в городе все знали и уважали, всем орудовал, убеждал всех, что надо ополчаться, клич кликать по служилым людям, а в казну на содержание ратных людей собирать со всех по третьей деньге (т. е. третью часть имущества). Желание послужить великому делу было так сильно, что тут же многие стали жертвовать гораздо больше. Сносили со всех сторон и деньги, и драгоценные вещи. Одна вдова, говорится в летописи, принесла к сборщикам десять тысяч и сказала:
   -- Я осталась после мужа своего бесчадна. Было у меня двенадцать тысяч; отдаю десять, а себе оставляю две!
   Но прежде чем скликать ратных людей, надо было найти военачальника. Такое "святое дело", какое затевалось, надо было отдать в чистые руки. Стали думать, кого бы из бояр выбрать вождем. Остановились на князе Дмитрии Михайловиче Пожарском. Он в ту пору жил в своем имении, в Суздальском уезде, где долечивался от ран, полученных при Московском погроме. Это был человек чистый, не запятнанный никаким дурным делом: в смутные годы он в воровских таборах не бывал и у польского короля милостей не прашивал. Ратное дело он хорошо знал, большое мужество выказал при защите Зарайска от самозванца и потом в Московском побоище.
   Послали бить челом Пожарскому. Он отвечал:
   -- Рад я за православную веру страдать до смерти, а вы изберите из посадских людей такого человека, который был бы со мною у великого дела, ведал бы казну на жалованье ратным людям.
   Стали было нижегородские послы раздумывать, кого бы выбрать, но Пожарский не дал им долго думать.

[]

   -- Есть у вас в городе,-- сказал он,-- Козьма Минин. Он человек бывалый: ему такое дело за обычай!
   Когда посланцы вернулись в Нижний и сказали о желании Пожарского, нижегородцы стали челом бить Минину, чтобы он потрудился на общее дело, стоял бы у мирской казны. Минин отказывался до тех пор, пока нижегородцы не написали приговора, что ничего не пожалеют для великого дела.
   Весть о том, что нижегородцы поднялись, быстро разносилась, ратные силы стали собираться к ним отовсюду. Пожарский с нижегородцами разослал по городам грамоты, в которых говорилось между прочим следующее:
   "Теперь мы, Нижнего Новгорода всякие люди, идем на помощь Московскому государству. К нам из многих городов прибыли дворяне, и мы приговорили имение свое и домы с ними разделить и жалованье им дать. И вам бы также поскорее идти на литовских людей. Казаков не бойтесь: коли будем все в сборе, то всею землею совет учиним и ворам не позволим ничего дурного Делать... Непременно надо быть вам с нами в одном совете и на поляков вместе идти, чтоб по-прежнему казаки не разогнали бы нашей рати".
   Грамота эта повсюду читалась на мирских сходках, постановлялись приговоры, собирались деньги. Город сносился с городом. Опять, как по призыву Ляпунова, поднималась Русская земля; но на этот раз вожди вели дело осторожнее -- понимали, что не только поляки, но и казаки -- враги Москвы; что сближаться с "перелетами" и "шатунами" не следует.
   Наступил 1612 год. Весть о новом русском ополчении всполошила не только осажденных поляков, но и осаждавших казаков. Поляки и русские изменники потребовали снова от патриарха Гермогена, чтобы он написал нижегородцам увещание оставаться верными Владиславу.

[]

   "Да будет над ними милость Божия и от нашего смирения благословение,-- отвечал с прежней твердостью старец,-- а на изменников да излиется от Бога гнев, а от нашего смирения да будут прокляты они в сем веке и в будущем!"
   Скоро после этого несокрушимый старец и "поборатель за веру православную" скончался (17 февраля); умер он, говорят, голодною смертию. Погребли его в Чудовом монастыре.
   Заруцкий понял, что ему и его своевольному полчищу грозит опасность от новой земской ратной силы. Подмосковные казаки с начальником своим в это время признали третьего (псковского) самозванца. Попытался было Заруцкий захватить Ярославль, чтобы помешать движению северного ополчения, но Пожарский предупредил и в начале апреля привел сюда свою рать.
   Нелегко было в ту пору снарядить как следует войско. Кроме прежнего оружия: копий, секир разного рода, палиц (булав, шестоперов), входили все больше и больше в употребление турецкие сабли и огнестрельное оружие -- ружья и пушки.
   При огнестрельном оружии значение охранительного вооружения должно было падать, но все-таки всякие шлемы и латы были еще в ходу -- особенно у конных воинов и воевод.

[]

   Еще на пути из Нижнего в Ярославль к рати Пожарского присоединялись ополчения из разных приволжских городов. Ярославль был главным сборным местом. Здесь Пожарский остановился надолго: он, видимо, хотел действовать осмотрительно, собрать как можно больше ратной силы и казны, чтобы решить дело наверняка. Задача была теперь ясная: выгнать врагов из Русской земли и выбрать себе всею землею настоящего русского царя. Для того, чтобы выполнить эту задачу, было мало победы над врагом; надо было еще задушить всякую смуту, криводушие и шатость среди русского люда; по всей земле необходимо было установить единодушие. С этой целью рассылались грамоты по разным городам, созывались выборные на общий совет.
   "Вам бы,-- говорилось в этих грамотах,-- пожаловать, помня Бога и свою православную христианскую веру, советовать со всякими людьми общим советом, как бы нам в нынешнее конечное разоренье быть не безгосударным, чтобы нам, по совету всей земли, выбрать сообща государя, кого Бог милосердный даст, чтобы Московское государство вконец не разорилось бы. Сами, господа, ведаете, как нам стоять без государя против общих врагов, польских и литовских и немецких людей и русских воров... Как нам без государя о великих государственных и земских делах с окрестными государствами ссылаться?! И по всемирному совету пожаловать бы вам -- прислать к нам в Ярославль из всяких чинов людей человека по два и с ними совет свой отписать".

[]

   Из этой грамоты видно, что вожди намерены были не только очистить Москву от врагов, но и внести в нее верховную власть и правительство, основанное на воле всей земли.
   В то время как русская ратная сила с каждым днем все росла и росла в Ярославле и готовилась положить конец смуте, народ уже вел ожесточенную борьбу с врагами. После смерти Ляпунова земские ратники, недовольные казацким управлением, толпами уходили от Заруцкого. Они составляли отдельные шайки, скрывались в лесах, оврагах, нападали на поляков, рыскавших по окрестностям столицы, искавших припасов. Таких народных борцов называли в насмешку -- шишами; но прозвище это скоро стало даже почетным в глазах народа, потому что шиши действовали честно, своих не трогали, не грабили, нападали только на поляков, причем выказывали много молодецкой удали и ловкости. В эти шайки шли люди всех званий: дворяне, дети боярские, посадские и крестьяне. Скоро житья не стало полякам от шишей; особенно сильно вредили они врагу тем, что отбивали у него обозы и мешали собирать продовольствие по деревням. "Бумаги не стало бы,-- жалуется один поляк в своем дневнике,-- если бы начать описывать бедствия, какие мы тогда претерпели. Нельзя было разводить огня, нельзя было ни на минуту остановиться -- тотчас, откуда ни возьмутся,-- шиши. Как только роща, так они и осыпят нас... Шиши отнимали запасы наши и быстро исчезали". И выходило, что, награбивши много, поляки привозили в столицу очень мало!
  

ОСВОБОЖДЕНИЕ МОСКВЫ И ИЗБРАНИЕ ЦАРЯ

  
   Три с половиной месяца пробыл Пожарский в Ярославле. Из Троице-Сергиевского монастыря уже торопили его, даже укоряли за медленность; но Пожарский выжидал, чтобы собралось побольше рати и утихли распри и споры между начальными людьми о старшинстве. Для успокоения их пришлось Пожарскому прибегнуть даже к помощи духовного лица, бывшего ржевского митрополита Кирилла...
   С тяжелым, конечно, чувством приближалось к Москве русское ополчение; здесь приходилось встретиться с казаками, которые погубили Ляпунова. Было произведено в Ярославле покушение и на жизнь Пожарского тоже казаком. К счастью, число казаков под Москвой было уже невелико: Заруцкий часть полчища увел с собой; он вместе с Мариной и сыном ее Иваном пошел на юго-восток, к степям, думал там навербовать себе новые силы и попробовать посадить на царство этого Ивана.
   Число поляков в Кремле тоже сильно убавилось. Многие из них уехали самовольно. Гонсевский сдал начальство полковнику Струсю и тоже уехал. В то самое время, как Пожарский подходил к Москве, туда же спешил гетман Ходкевич, чтобы подкрепить осажденных и доставить им припасы. Пожарский успел предупредить его и 18 августа подошел к Москве. Трубецкой и казаки желали, чтобы ополчение это стало вместе с ними, но русские ратные люди, вспоминая участь Ляпунова, заявили:
   -- Отнюдь нам вместе с казаками не стаивать!
   К вечеру 21 августа явился под Москвой и Ходкевич. С ним был огромный обоз припасов; он намеревался провезти их в Кремль. Ходкевич перешел Москву-реку и двинулся к Кремлю с той стороны, где стояла рать Пожарского (у Арбатских ворот), так что ему первому пришлось выдержать напор врагов. Трубецкой со своими полками стоял в стороне; он выказывал намерение ударить на поляков сбоку; для этого послал даже просить у Пожарского в помогу себе конницы; тот отправил ему пятьсот отборных воинов. 22 августа поляки напали на русское ополчение. У Ходкевича были лихие наездники-венгры и украинские казаки. Их натиски трудно было выдерживать русскому ополчению, в котором было много новобранцев. Битва началась с первого часа и кипела до восьмого. "Был бой зело крепок,-- говорит современник,-- хватались за руки с врагами и без пощады секли мечами друг друга". Казаки Трубецкого не двигались, словно им все равно было, кто одержит верх. Некоторые из них, говорят, даже издевались над нижегородцами, приговаривая:
   -- Богаты пришли из Ярославля и одни могут отбиться от гетмана!

[]

   Казалось, будто бы Трубецкому хотелось, чтобы поляки смяли русское ополчение: он даже не пускал в дело и тех конных сотен, которые прислал ему Пожарский; но они рвались в бой: невтерпеж им было видеть, как поляки теснят русских, и они без приказа Трубецкого кинулись на врагов и своим примером увлекли и некоторых казаков. Гетман был отбит и отступил.
   Через день, 24 августа, на рассвете, Ходкевич снова напал на русских, теперь уже с той стороны, где стоял Трубецкой. Польский вождь решился во что бы то ни стало прорваться и провезти припасы в Кремль. Нападение было так стремительно, что казаки Трубецкого были смяты и принуждены отступить. Поляки уже стояли неподалеку от Кремля и заняли один острожек (небольшое укрепление).

[]

   Нижегородцы приуныли. Надо было немедленно выбить поляков с занятого ими места: иначе они легко могли бы прорваться с помощью осажденных в Кремль. Воеводы земского ополчения послали в казацкие таборы к Трубецкому просить помощи, чтобы общими силами ударить на поляков; но казаки не хотели помогать. Тогда Пожарский послал Авраамия Палицына в стан Трубецкого. Авраамий всячески убеждал казаков, умолял их, даже посулил им раздать всю монастырскую казну, если они пособят Пожарскому. Наконец ему удалось убедить казаков -- они помогли нижегородцам; тогда русские с двух сторон ударили на поляков, отбили у них острожек и оттеснили их. Пешие воины засели по ямам, рвам; всюду, где только можно было, попрятались, чтобы не пропустить в город возов с припасами. Бой был во всем разгаре... Минин попросил у Пожарского несколько сот ратников, перешел реку и стремительно ударил на стоявшие за рекой отряды поляков; те не выдержали, дрогнули и побежали. Ратники, засевшие по рвам и ямам, увидевши, что русские гонят поляков, повыскакивали из засады и ринулись на врагов. Загорелась лютая сеча. Ободренные удачей, бросились в дело и другие русские конные полки. Польское войско было вконец разбито. Ходкевичу оставалось только с остатками своих полков спасаться. Несколько сот возов с разными запасами достались победителям. Казаки первые кинулись на добычу и разграбили все дочиста.

[]

   Победа над поляками сблизила Пожарского с Трубецким. Раньше они<< никак не хотели соединиться, а теперь сошлись. Установили одно общее управление, стали делать все сообща. Пожарский был нравом гораздо уступчивее и покладистее, чем Ляпунов, и потому мог поладить с Трубецким. Все радовались сближению вождей. Оповещено было повсюду, что только те грамоты и приказы имеют законную силу, которые писаны от имени обоих вождей. Но казаки с земскими людьми все-таки ужиться никак не могли.
   Положение осажденных в Кремле было ужасно. Во время боя удалось прорваться туда одному отряду в триста человек, но не на радость осажденным: новые люди только увеличили нужду и голод...
   Пожарский предлагал полякам сдаться; но те с гордостью отказались: они все еще питали надежду, что сам король явится к ним на выручку или гетман Ходкевич, набравшись новых сил, снова придет к Москве и не даст им погибнуть голодной смертью. Со дня на день ужаснее становилось положение их; чрез неделю голод достиг страшных размеров. "В истории нет подобного примера,-- говорится в современном дневнике,-- писать трудно, что делалось: осажденные переели лошадей, собак, кошек, мышей, грызли разваренную кожу с обуви... Наконец, и этого не хватило -- тогда ели землю, обгрызали в бешенстве себе руки, выкапывали трупы из земли... Смертность от такой пищи страшно увеличилась".

[]

   Из Китай-города поляки были скоро вытеснены, но в Кремле держались еще с месяц -- все ждали, не придет ли помощь. Наконец, держаться долее не было уже никаких сил; стали сначала выпускать из Кремля боярынь и бояр. Казаки хотели было грабить их, но Пожарский не допустил: он обошелся с ними человечно -- устроил их в безопасных местах. Скоро сдались и поляки. Они просили во время переговоров только о том, чтоб их не губили и не отдавали в казацкие руки... Трудно было Пожарскому сдержать казаков, которые грабеж считали своим правом. Пленных поляков разослали по разным городам: ни одного из них не убили и не ограбили.
   25 октября отворились все кремлевские ворота, и русские торжественно вступили в Кремль. Впереди с крестами и иконами в руках шло духовенство, во главе которого был доблестный Дионисий. В Успенском соборе отслужен был торжественно благодарственный молебен.
   В то время, когда полумертвые от голоду кремлевские сидельцы сдавались, Сигизмунд наконец выступил в поход на Москву с Владиславом. Сначала весть об этом сильно всполошила русских, но тревога оказалась шпаною: король не мог собрать большого войска и двинулся с ничтожными силами, думая, что ему легко будут покоряться русские города, и ошибся в расчете. Послал он посольство в Москву -- уговаривать московское войско признать Владислава; но это посольство даже и в Москву не было впущено. На поклон к Сигизмунду или Владиславу никто не являлся. Поход по безлюдной и разоренной стране не представлял ничего привлекательного: по всем путям бродили ненавистные полякам шиши, хватали и убивали польских воинов, когда те ходили на поиски за продовольствием. Попытался было король взять Волок-Ламский, да не смог... Кончался уже ноябрь, и наступала лютая зимняя стужа. Пришлось Сигизмунду вернуться

[]

   Москва была очищена от врагов и стала довольно быстро обстраиваться. Теперь надо было выполнить вторую половину задачи, ради которой поднялась русская сила с Мининым и Пожарским, - выбрать своего русского царя и положить конец всяким проискам поляков и шведов. Когда Делагарди прислал сказать, что королевич Филипп едет уже в Новгород, то в ответ на это в Москве сказали послу:
   -- У нас и на уме того нет, чтоб нам взять иноземца на Московское государство!
   Разосланы были грамоты, чтобы в Москву немедленно присылали выборных людей, крепких и разумных, духовных лиц, дворян, боярских детей, торговых, посадских и уездных людей.
   Когда выборные съехались, назначен был трехдневный строжайший пост. Служили по церквам молебны, чтобы Бог вразумил выборных.
   Постановили прежде всего, чтобы отнюдь не выбирать ни иноземца, ни сына Марины. Когда начались выборы, то происходило немало смуты и волнения. Хотя чаще всего слышалось имя юного Михаила Феодоровича Романова, но нашлись между боярами честолюбцы, которые сильно домогались получить царский венец, засылали своих людей к выборным, пытались подкупить голоса. Были сторонники у князя Василия Голицына, который в то время с митрополитом Филаретом был в руках у поляков. Нашлись лица, говорившие, что следует возвратить венец Василию Ивановичу Шуйскому. Говорили и в пользу избрания на престол старика князя Воротынского. Казалось, снова настанут неурядицы в Москве на радость врагам; но, к счастью для Русской земли, пререкания и волнения были только в среде именитых людей, бояр и сановников; дворяне, служилые люди, народ и казаки стояли за Михаила Феодоровича. Толпа дворян, боярских детей и казацких старшин обратилась к Авраамию Палицыну, который жил тогда в Москве, на Троицком подворье, представили ему челобитную с множеством подписей и просили его, чтоб он предъявил ее всему собору, боярам и всем земским людям. В челобитной говорилось, что все просят избрать Михаила Феодоровича. Авраамий передал собору эту грамоту. В это же время прибыл посол из Калуги с челобитной от всех калужан и жителей северских городов, -- все они желали на царство Михаила.

[]

   Романовых особенно любил народ. Анастасия и Никита Романович жили в народной памяти, вошли даже в песни народные; притом род Романовых не был запятнан в глазах народа никаким дурным делом, вынес много горя и напрасных гонений при Борисе Годунове, а главный представитель этого рода в Смутное время, в пору общей шатости и малодушия, выказал необычайную твердость духа, отстаивал непоколебимо выгоды своего отечества, подобно Гермогену. Немудрено, что лишь только речь зашла о выборе царя, то большая часть выборных остановилась на юном сыне Филарета. Не миновать бы, конечно, ему самому престола,: если бы он не был духовным лицом.
   21 февраля все выборные собраны были на Красную площадь. Сплошная пестрая толпа наполняла ее. Именитые люди взошли на Лобное место. Но им не довелось и говорить к народу. Не успели они ещё произнести и вопроса, как раздался громкий крик всего собравшегося на площади люда:
   -- Михаил Феодорович Романов будет царь-государь Московскому государству и всей Русской державе!
  

III

Царствование Михаила Феодоровича

Воцарение его и венчание на царство

  
   Великим и радостным днем для русского народа было 21 февраля 1613 года: в этот день кончилось на Hуси "безгосударное" время! Три года длилось оно; три года лучшие русские люди изо всех сил выбивались, чтобы избавиться от врагов, спасти церковь, народ, родную землю от поругания, от окончательного распадения и разорения. Все шло врозь; всюду была шатость; одной сильной власти, которая все скрепляла бы, давала бы всему силу и определенный ход, не было. Казалось, все изверились в спасении родной земли... Уж лучшие русские люди готовились скрепя сердце на осиротелый московский престол посадить польского королевича; требовали только, чтоб он принял православие и чтоб исконной православной вере никакой порухи не было. За этим дело и стало... Не о православии, конечно, думал польский король -- он хотел сам вместо сына прибрать к рукам Москву; но в это время нижегородское ополчение с Мининым и Пожарским во главе совершило свое великое дело -- выбило поляков из Москвы. И здесь, в этом сердце Русской земли, 21 февраля 1613 года, когда бояре вышли на Красную площадь, чтобы с Лобного места спросить всех выборных и народ, наполнявший площадь, кого хотят они на царство, раздался единогласный крик:
   -- Михаил Феодорович Романов будет царь-государь Московскому государству и всей Русской державе!
   Итак, Русская земля нашла себе царя -- Царя своего, русского, православного, из боярского рода, не запятнанного никаким темным делом, блиставшего такими именами, как Анастасия, первая супруга Грозного, как митрополит Филарет, твердо, с полным самоотвержением стоявший в то время в польском стане православие и выгоды родной земли. Найден был наконец такой царь, около которого могли теперь собраться разрозненные русские силы и спасти свою землю. Вот почему день избрания Михаила Феодоровича на престол должно считать великим событием в жизни русского народа.
   Москва присягнула новому царю. Во все города были посланы известительные грамоты, и снаряжено было от земского собора большое посольство -- торжественно от всей Русской земли пригласить избранника на царство.
   Быстро разносилась из Москвы по всей Русской земле радостная весть о том, что кончилось безгосударное время. Надежды всех лучших русских людей теперь сосредоточились на юном народном избраннике; но в это время новое страшное горе чуть было не поразило их. Михаил Феодорович, еще шестнадцатилетний юноша, жил тогда с матерью, инокиней Марфой, в родовом имении своем Домнине близ Костромы. Шайка поляков, которые в то время повсюду рыскали по Русской земле, пробралась в Костромской уезд, разыскивая Михаила Феодоровича; погубить его значило оказать величайшую услугу польскому королю, который считал московский престол уже своим. Поляки хватали встречных крестьян, разведывали у них дорогу, подвергали их пыткам, наконец дознались, что Михаил проживает в селе Домнине. Шайка уже подходила к селу. Тут попался полякам в руки домнинский крестьянин Иван Сусанин; они потребовали от него, чтобы он провел их в усадьбу Михаила Феодоровича. Сусанин, конечно, сразу смекнул, зачем мог понадобиться врагам молодой его боярин, избранный на царский престол, и, недолго думая, взялся показать им дорогу. Тайком от них он послал своего зятя Богдана Сабинина в усадьбу известить о беде, грозящей Михаилу, а сам повел врагов совсем в противную сторону от Домнина. Долго вел он их разными лесными трущобами и глухими тропинками и вывел наконец в село Исупово. Здесь все дело объяснилось. Рассвирепевшие поляки в ярости сначала мучили Сусанина разными пытками, а затем изрубили его в мелкие куски. Михаил Феодорович тем временем успел с матерью уехать в Кострому, где поселился в Ипатьевском монастыре; за крепкими стенами его они были безопасны от воровских шаек и ляхов и казаков.
   Предание о доблестном подвиге Сусанина, который не задумался отдать свою жизнь за царя, свято хранится в народной памяти. (Достоверность этого подвига вполне подтверждается царской грамотой, где царь Михаил освобождает потомство Сусанина в награду за его самоотвержение от всяких повинностей и щедро наделяет землей.)
   Великое посольство от земского собора 13 марта прибыло в Кострому. На другой день утром открылось величественное зрелище. Костромское духовенство с местной чудотворной иконой Богоматери двинулось при звоне всех колоколов, в сопровождении множества народа, из собора к Ипатьевской обители. С другой стороны сюда приближалось московское посольство с чудотворной иконой Владимирской Богоматери, с крестами и хоругвями. Во главе посольства были Феодорит, архиепископ рязанский, Авраамий Палицын, келарь Троицкого монастыря, бояре Шереметев и кн. Бахтеяров-Ростовский. Толпы народа теснились за ними. Раздалось священное пение. Михаил с матерью вышли из монастыря навстречу крестному ходу и смиренно пали на колени пред образами и крестами... Их просили идти в обитель, в главную Троицкую церковь, и выслушать прошение земского собора. Тогда Михаил "с великим гневом и плачем" сказал, что он вовсе и не помышляет быть государем, а инокиня Марфа прибавила, что она "не благословит сына на царство". Оба, и сын и мать, долго не хотели войти за крестами в соборную церковь, насилу послам удалось умолить их; они пошли заливаясь слезами. Отслужили молебен. Тогда архиепископ Феодорит преклонился пред Михаилом и сказал ему приветствие от духовенства:
   -- Московского государства митрополит Кирилл Ростовский и Ярославский, архиепископы, епископы, архимандриты, игумены и весь освященный собор благословляют тебя, великого государя, царя и великого князя Михаила Феодоровича, Бога о тебе молят и челом тебе бьют.

[]

   Затем боярин Шереметев произнес привет от всех мирян:
   -- Великий государь, царь и великий князь Михаил Феодорович всея России! Твои, государь, бояре, окольничие, чашники, стольники, стряпчие, дворяне московские и приказные люди, дворяне из городов, жильцы, головы стрелецкие, сотники, атаманы, казаки, стрельцы и всякие служилые люди, гости, торговые люди Московского государства и всех городов всяких чинов люди велели тебе, государь, челом ударить и о твоем государевом здравии спросить.
   После этого Феодорит стал читать соборное послание. Тут упоминалось о пресечении на престоле московском царского корня, о злодействах изменников и поляков, желавших "попрать веру греческого закона и учинить в России проклятую латинскую веру!..". "Наконец,-- говорилось далее,-- Москва очищена, церкви Божий облеклись в прежнюю лепоту, по-прежнему славится в них имя Божие; но о Московском государстве пещись и Божиими людьми промышлять некому: государя у нас нет". Затем земский собор извещал Михаила о единодушном избрании его на царство, о клятве всех верою и правдою служить царю, биться за него до смерти, молил Михаила, да идет он на царство свое, и выражал пожелания, "да возвысит Бог десницу его; православная вера да будет нерушима в великом Русском царстве и сияет во всю вселенную, как под небом пресветлое солнце; а христиане да получат тишину, покой и благоденствие".
   Боярин Шереметев и архиепископ Феодорит затем обратились к матери Михаила, сказали все, что было им приказано от собора, и умоляли: "Моленья и челобитья не презреть и идти с сыном на царский престол!"
   Но мать и сын и слышать не хотели об этом.
   -- Сыну моему не быть царем!-- воскликнула Марфа.-- Не благословлю его; в мысли у меня того не было и в разум мой прийти не могло!
   -- Не хочу царствовать, и могу ли быть наследником великих царей русских!-- говорил Михаил.
   Долго и напрасно умоляли их послы. Марфа приводила и причины отказа; она говорила:
   -- Еще Михаил не в совершенных летах, а Московского государства всяких чинов люди по грехам и_з_м_а_л_о_д_у_ш_е_с_т_в_о_в_а_л_и_с_ь,-- дав свои души (т. е. присягнув) прежним государям, не прямо служили.
   Далее она упомянула об измене Годунову, об убиении Лжедимитрия, сведении с престола Василия Шуйского и выдаче его полякам; затем прибавила:
   -- Видя такие прежним государям крестопреступления, позор, убийства и поругания, как быть на Московском государстве даже и прирожденному государю государем? Да и потому еще нельзя: Московское государство от польских и литовских людей и непостоянством русских людей вконец разорено; прежние сокровища царские, из давних лет собранные, литовские люди вывезли; дворцовые села, черные волости, пригородки и посады розданы в поместья дворянам и детям боярским и запустошены, а служилые люди бедны; и кому Бог повелит быть царем, то чем ему служилых людей жаловать, свои государевы обиходы полнить и против недругов стоять?
   Марфа, как видно, противилась избранию сына не для виду только и неспроста: она ясно понимала бедственное положение Русской земли и сознавала, как тяжко и опасно быть царем в такую пору; она боялась благословить сына на царство и вместе с тем на гибель. Кроме того, была и еще важная причина для отказа.
   -- Отец Михаила -- Филарет,-- прибавила Марфа,-- теперь у короля в Литве в большом утеснении, и как сведает король, что на Московском государстве царем учинился сын его, то сейчас велит сделать над ним какое-нибудь зло, а Михаилу без благословения отца своего на Московском государстве никак быть нельзя!

[]

   Послы всячески уговаривали и мать, и сына, со слезами умоляли, челом били, чтобы соборного моленья и челобитья они не презрели, говорили, что его, Михаила, выбрали по изволению Божию; а прежние государи -- царь Борис сел на государство своим хотением, изведши царский корень; вор Гришка-расстрига по своим делам от Бога месть принял; а царя Василия избрали на царство немногие люди...
   -- Все это делалось,-- прибавили послы,-- волею Божиею да всех православных христиан грехом; во всех людях Московского государства была рознь и междоусобие; а теперь Московского государства люди наказались и пришли в соединение во всех городах... Всею землею избрали мы сына твоего, хотим за него головы класть и кровь лить. Не испытывай судеб Божиих, хоть и погибли Годуновы и Шуйский: судьбами царей воля Божия действует; ей ли противиться? Не страшись и за государя нашего митрополита Филарета: мы послали уже в Польшу и отдаем за выкуп его всех пленных поляков.

[]

   Около шести часов умоляли послы непреклонную инокиню благословить сына. Духовенство с образами приблизилось к ней; послы, воины, народ поверглись пред ней на колени. Все напрасно... Она стояла, обнимая своего сына, обливая его слезами...
   -- Сие ли угодно вам,-- заговорил наконец в горести Феодорит,-- нас, бедных, не пощадить и сирых оставить? И окрестные государи, и недруги, и изменники порадуются, что мы сиры и безгосударны, и святая наша вера в попрании и разорении от них будет, а мы все, православные христиане, в расхищении и пленении будем, и святым Божиим церквам будет осквернение, а многочеловечный, многособранный народ в безгосударное время погибнет, и междоусобная брань снова воздвигнется, и неповинная христианская кровь прольется... Все сие, все взыщет Бог в день Страшного и праведного суда на вас -- на тебе, великой старице инокине Марфе Ивановне, и на тебе, великом государе нашем Михаиле Феодоровиче. А у нас о том у всех всего великого Российского царствия всех городов, от мала и до велика, крепкий и единомысленный совет положен и крестным целованием утвержден, что мимо государя нашего Михаила Феодоровича на Московское государство иного никого не хотеть и не мыслить о том!..

[]

   Торжественный голос архипастыря и указание на тяжкую ответственность за отказ пред Богом и родной землей устрашили Марфу, сломили ее непреклонность; она, обливаясь слезами, упала пред святыми иконами и согласилась...
   -- Аще на то будет воля Божия,-- сказала она,-- буди тако!

[]

   Феодорит благословил Михаила; на него возложили наперсный крест, вручили ему царский посох. Отслужили литургию; запели благодарственный молебен и провозгласили многолетие царю Михаилу... Затем он, сидя на троне, стал принимать поздравления. Звон колоколов, радостные крики народа оглашали воздух... Накануне Благовещения (24 марта) в Москве была получена от посольства радостная весть. На другой день с раннего утра Кремль наполнился народом. В Успенском соборе прочтено было извещение из Костромы, отслужен благодарственный молебен и провозглашено многолетие царю. Этот день был великим праздником для всей Москвы. 19-го марта царь, в сопровождении духовенства, всего посольства, разного звания людей, съехавшихся в Кострому, предшествуемый святыми иконами, двинулся в Москву. Мать следовала за ним. Народ повсюду выбегал навстречу царю с хлебом и солью; духовенство встречало его с иконами и крестами. Когда он подъезжал к Ярославлю, весь город вышел ему навстречу. Путь от Ярославля до Москвы длился более двух недель: царь, по русскому благочестивому обычаю, останавливался в городах, лежавших на дороге,-- Ростове и Переяславле, для поклонения св. мощам, посещал монастыри. Торжественное шествие Михаила в Москву было радостным и скорбным в то же время: радовался народ, выходивший толпами навстречу своему государю, радовался и юный царь радости своего народа; но повсюду на пути кидались в глаза нищета и разорение; беспрестанно приходили к царю с жалобами люди изувеченные, измученные, ограбленные воровскими шайками... Самому царю приходилось на каждом шагу терпеть лишения. В ответ на просьбу бояр скорее ехать в Москву он писал:
   -- Идем медленно затем, что подвод мало и служилые люди худы: стрельцы, казаки и дворовые люди многие идут пеши.
   На требования царя приготовить ему и матери к их приезду хоромы в Кремле бояре отвечали, что приготовили для государя комнаты царя Ивана да Грановитую палату, а для матери его хоромы в Вознесенском монастыре... "Тех же хором, что государь приказал приготовить, скоро отстроить нельзя да и нечем: денег в казне нет и плотников мало; палаты и хоромы все без кровли; лавок, дверей и окошек нет; надо делать все новое, а лесу пригодного скоро не добыть".
   Путь царя от Троицкой обители в Москву представлял трогательное зрелище: москвичи ехали, шли, бежали толпами навстречу государю, приветствовали его восторженными криками, а близ Москвы духовенство с хоругвями, с иконами и крестами и все бояре вышли навстречу. Улицы были запружены народом; многие от умиления плакали; другие громко благословляли царя... Помолившись в Успенском соборе, Михаил пошел в свои палаты. Марфа благословила его и удалилась к себе в Вознесенский монастырь.
   11-го июля происходило царское венчание. Михаилу в этот день исполнилось семнадцать лет. Перед тем как идти в Успенский собор, государь сидел в Золотой палате. Тут он наградил боярским саном доблестного князя Димитрия Михайловича Пожарского и своего родича князя Черкасского. (А на следующий день, в царские именины, Козьма Минин пожалован был в думные дворяне.) Начались было споры между боярами о том, кому какое место занимать при царском венчании, но царь объявил, чтобы на это время всем быть во всяких чинах без мест.

[]

   Обряд царского венчания совершал старейший из духовных лиц -- митрополит казанский Ефрем, так как после кончины патриарха Гермогена не был избран еще преемник ему.
   К царю в палату принесли "царский сан, или чин" (т. е. принадлежности царского облачения: крест, корону, скипетр, державу и пр.). Государь приложился ко кресту. Затем при звоне всех колоколов "царский сан" на золотых блюдах понесли в собор. Царский духовник благоговейно на голове нес блюдо с животворящим крестом; боярин князь Димитрий Михайлович Пожарский нес скипетр, царский казначей -- державу, а корону, шапку Мономаха,-- царский дядя Иван Никитич Романов. В соборе все было благоговейно положено на богато убранный стол (налой) пред царскими вратами.
   Когда было все готово, царь в сопровождении многих бояр и стольников отправился во храм. Стрельцы, поставленные в два ряда, ограждали царский путь. Впереди всех шел священник и кропил путь святой водою. Царь вступил в собор, пол которого был устлан бархатом и парчами. Посреди церкви был устроен помост (чертожное место) о двенадцати ступеньках, обитых красным сукном; на нем был поставлен престол для царя и стул для митрополита. В собор был допущен народ. Окольничие и стольники устанавливали пришедших и увещевали их "стоять с молчанием, кротостью и вниманием".

[]

   По приходе царя в собор ему пропели многолетие. Царь молился пред образами и прикладывался к ним. Начался молебен. Затем митрополит Ефрем возвел царя на "великое место", т. е. на помост к трону. Водворилась полнейшая тишина, и Михаил, стоя у трона, держал речь к митрополиту. Упомянув о том, что царь Феодор "бесчаден" оставил царство, что избранные после того цари скончались, а Василий от царства отказался, о том, что его, Михаила, избрали в цари всем собором Русской земли,-- царь закончил свою речь следующими словами:

[]

  
   -- По Божией милости и по данной вам благодати Святого Духа и по вашему и всяких чинов Московского государства избранию, богомольцы наши, благословите и венчайте нас на наши великие государства царским венцом по прежнему царскому чину и достоянию.
   В ответ на эти слова митрополит напомнил о бедствиях Русской земли в безгосударное время, об избавлении ее от врагов, об избрании Михаила Феодоровича и молил Бога, да умножит Он лета царя, покорит ему всех врагов, вселит в сердце царя страх Свой и милость к послушным, чтобы судил он людей своих праведно и пр.; в заключение митрополит сказал:
   -- Прими же, государь, превысочайшую честь и вышехвальную славу, венец царствия на главу свою, венец, который взыскал от древних лет прародитель твой, Владимир Мономах. Да процветет нам от вашего царского, прекрасно цветущего корня прекрасная ветвь в надежду и в наследие всем великим государствам Российского царства!

[]

   Сказав это, митрополит возложил крест на царя и, держа руки на его голове, прочел молитву; затем надел на него бармы (оплечья) и царский венец. Царь сел после этого на трон, и митрополит подал ему в правую руку скипетр, а в левую -- державу. Провозглашено было многолетие "боговенчанному поставленному государю". Духовные сановники и бояре кланялись царю "ниже пояса" и поздравляли его. Митрополит сказал царю поучение.
   -- Не приемли, государь,-- говорил между прочим архипастырь,-- языка льстива и слуха суетна, не верь злому, не слушай оболгателя... Подобает тебе мудрым быть или мудрым последовать, на них же, яко на престоле, Бог почивает. Не блага мира сего, но добродетель украшает царей. Не презирай низших тебя: над самим тобою есть Царь, и если Он о всех печется, ты ли о ком не радеть будешь?! Возмогай же, государь, возмогай, да когда придет час суда твоего, ты возможешь стать безбоязненно пред Господом и сказать: "Се я, Господи, и люди Твои, которые Ты дал мне",-- сказать и услышать глас Царя и Бога твоего: "Благий рабе, царю российский Михаиле, вмале ты был мне верен, над многим поставлю тебя!"
   Затем митрополит благословил царя животворящим крестом и громко молился: "Да умножит Господь лета царствия царя Михаила; да узрит он сыны сынов своих; да возвысится десница его над врагами и устроится царство его и потомство его мирно и вечно!"
   В полном царском облачении Михаил слушал затем литургию, во время которой митрополит совершил над ним миропомазание; затем причастил его и поднес просфору. После обедни царь пригласил митрополита и всех духовных, бывших в церкви, к себе, "хлеба ести".
   Затем "боговенчанный царь" во всем своем блистающем облачении заходил в Архангельский собор поклониться гробницам прежних царей. При выходе царя из соборов и на площадке дворцовой лестницы, по принятому обычаю, его осыпали золотыми и серебряными деньгами...
   В этот день в государевых палатах был богатый пир. Колокольный звон гудел во всех церквах, веселье и народная гульба длились три дня.
   Особенных милостей и льгот народу при вступлении на престол Михаил Феодорович не мог дать: казна была пуста!..
  

ОЧИЩЕНИЕ РУССКОЙ ЗЕМЛИ ОТ ВНУТРЕННИХ ВРАГОВ ЕЕ

  
   Такого плачевного положения, в каком застал Русскую землю юный Михаил, вступая на престол, не терпела она со времен первых татарских погромов. Враги беспощадно терзали ее и по окраинам, и внутри.
   На западе шла война с поляками и шведами; в руках их было уже немало русских земель. Польша все еще надеялась посадить своего королевича на русский престол; шведский король прочил на него своего брата; на юго-востоке казацкая вольница, волнуемая Заруцким, провозглашала царем маленького сына Марины... (Даже одно время германский император пытался, нельзя ли своего брата как-нибудь пристроить на московский престол...) Врагов у Михаила и соперников было вдоволь, а средств для борьбы с ними и союзников никаких!
   Внутри государства повсюду рыскали шайки лихих людей, разбойников, казаков, которые грабили все, что попадалось им под руку, выжигали деревни, беспощадно мучили, увечили и убивали жителей, вымогая от них последние крохи уцелевшего достояния. На местах прежних поселков встречались только пепелища; множество городов было выжжено дотла; Москва лежала в развалинах. Бесчисленные шайки разбойников были настоящей язвой Русской земли: не только сельчан, но и горожан держали они в постоянной тревоге, в томительном страхе... Промыслы и торговля совсем упали. Крестьяне во многих местах не могли даже собрать хлеба с полей и умирали с голоду. Крайняя, безысходная нищета давила народ. Одни теряли всякую бодрость, опускались, обращались в бродяг, нищих, ходили побираться по миру; другие начинали промышлять воровством, лихим делом, приставали к разбойничьим шайкам... Служилые люди и бояре тоже совсем обнищали. Обеднели они и духом. В Смутное время, при вечной тревоге, шатости, насилиях, беззаконии и смене правительств, люди все больше и больше теряли чувства справедливости и чести, привыкали заботиться только о самих себе, мельчали духом, "измалодушествовались", как метко выразилась инокиня Марфа. Трудно было правительству найти хороших, честных помощников: должностные лица бессовестно пользовались своею властью, теснили подчиненных, вымогали подачки, высасывали последние соки из народа.
   Юного царя, который нуждался в опытных и честных советниках и руководителях, к сожалению, окружили люди лживые и корыстолюбивые; особенной силой из них пользовались Салтыковы, родичи матери царя... Царь был добр и разумен, но особенной склонности к управлению не выказывал, да и был еще в ту пору слишком молод. Приближенные его могли довольно свободно действовать его именем. Любопытно замечание одного современника-иностранца о положении России того времени:
   "Царь (русский) подобен солнцу, часть которого покрыта облаками, так что земля московская не может получить ни теплоты, ни света... Все приближенные царя -- несведущие юноши; ловкие дельцы приказные -- алчные волки, все без различия грабят и разоряют народ. Никто не доводит правды до царя; к нему нет доступа без больших издержек; прошения нельзя подать в приказ без огромных денег; и тогда еще неизвестно, чем кончится дело: будет ли оно задержано или пущено в ход".
   Конечно, иностранец представляет дело слишком мрачно, преувеличивает зло, но все же оно было велико, если так бросалось в глаза даже и постороннему наблюдателю.
   Несмотря на молодость и неопытность царя, несмотря на недостатки лиц, управлявших его именем, Михаил Феодорович был как царь силен,-- силен любовью народной. Народ видел в царе оплот против страшного безначалия и смуты; а царь видел в народе, возведшем его на престол, твердую опору для себя. Связь между царем и народом была крепка; в этом заключалась и сила, и спасение Русской земли. Михаил и его советники это вполне понимали и в самых важных делах призывали на совет в земскую думу выборных всей земли.
   Денег, денег и денег -- вот чего требовали прежде всего от московского правительства со всех сторон. Война поглощала страшно много средств. Только что вступил на престол царь, как к нему посыпались отовсюду просьбы, жалобы, мольбы, особенно от служилых людей. Одни просили помощи, выставляя на вид, что они проливали кровь за Московское государство, а поместья и вотчины их вконец разорены, запустели, никаких доходов не дают; что у них ни платья, ни оружия нет и службу государеву не на что править. Другие требовали денег, хлеба, сукон и прямо заявляли, что нищета вынудит их грабить по большим дорогам... Некоторые служилые казаки, не получая жалованья, действительно отбивались от царской службы и шли воровать и разбойничать.
   От царя и от собора повсюду рассылались указы -- сбирать как можно скорее и вернее всякие подати, пошлины и недоимки. Правительство умоляло всех зажиточных людей в городах и монастырях дать взаймы казне все, что могут: денег, хлеба, сукон и всяких других запасов. Сам царь писал богатым купцам Строгановым, упрашивал их, кроме податей и пошлин, дать взаймы, "для христианского покою и тишины, денег, хлеба, рыбы, соли, сукон и всяких товаров, что можно дать ратным людям". Духовенство от имени всего собора тоже умоляло Строгановых помочь казне.
   "Ратные люди,-- говорится в грамоте от духовенства,-- великому государю бьют челом беспрестанно, а к нам, царским богомольцам и к боярам, приходят с великим шумом и плачем каждый день, что они от многих служб и от разоренья польских и литовских людей бедны и служить не могут; на службе им есть нечего, и потому многие из них по дорогам ездят, от бедности грабят, побивают, а унять их никакими мерами, не пожаловав, нельзя; если только им не будет царского денежного и хлебного жалованья, то все они от бедности поневоле станут воровать и грабить, разбивать и побивать..."
   Надо было во что бы то ни стало собрать казну; но как собрать? Не только народ был в нищете, но и торговые люди, и монастыри жаловались на разоренье от литовских людей, просили всяких милостей и льгот. Даже иностранные купцы и те плакались на разоренье и тоже просили льгот, и правительство, чтобы усилить торговлю, исполняло их просьбы. Сборщики податей под видом казенных поборов нередко брали лихву, притесняли темный народ, грабили еще пуще воровских шаек, злобили его. В иных отдаленных от Москвы городах выказывалось даже явное сопротивление сборщикам. На Белоозере, например, посадские люди не хотели платить податей, и когда воеводы велели поставить их на правеж, они начали звонить в набат и хотели воевод побить... После таких случаев сборщикам пришлось ходить по селениям с вооруженными отрядами.
   В довершение всего ногаи в это время переправились через Оку и опустошили многие земли. Из Рязани архиепископ, духовенство, дворяне и дети боярские били челом царю: "Начали приходить татары часто и досталь домишки наши выжгли, людишек и крестьянишек наших остальных перехватали и самих многих нашу братию... взяли и побили..."
   В это же время пришла весть из Казани, что там замышлял поднять служилых людей против Михаила воевода Шульгин. Его успели вовремя захватить и сослали в Сибирь.
   Вот в каком печальном положении было московское правительство, когда со всех сторон, извне и изнутри, грозила беда государству.
   Первые шесть лет царствования Михаила пришлось напрягать все силы на борьбу с внешними и внутренними врагами. К счастью, поляки вели войну довольно вяло, нерешительно. Благодаря этому русским удалось управиться с внутренними врагами.
   Заруцкий всеми способами старался поднять на Москву казацкую вольницу на Дону, Волге и Яике (Урале); он хотел посадить на престол малолетнего Ивана, сына Марины, и его именем управлять государством. Против Заруцкого выслана была царская рать под начальством кн. Одоевского. Из Москвы отправлены были казакам на Дон и Волгу увещательные грамоты от царя, от духовенства и бояр, посылалось и жалованье деньгами, сукнами, вином, чтобы казаки, "видя к себе царскую милость, великому государю служили и на изменников стояли". Отправлены были две грамоты от царя и духовенства даже к самому Заруцкому: царь обещал ему помилование в случае покорности; духовенство грозило проклятием за ослушание царской грамоте. Эти меры не действовали. Заруцкий засел в Астрахани, завел сношение с Персией, прося помощи; но своими жестокостями и неправдами он возбудил против себя астраханцев. Между казаками тоже было много недоброхотов "вору с ворухою и воренком", как называли Заруцкого с Мариной и ее сыном их недруги. Когда стрелецкий голова Хохлов с небольшим отрядом подступил к Астрахани, Заруцкий бежал вверх по Волге; Хохлов нагнал его и разбил; не удалось ему спастись даже и бегством: через несколько дней он попался в руки отряда, посланного вдогонку (25 июня 1614 г.). Пленников с большим конвоем отправили в Москву. Заруцкого и сына Марины казнили смертью, а Марина посажена в тюрьму, где и умерла. Кое-как удалось успокоить Астрахань и юго-восточный край.
   Больших усилий стоила борьба с воровскими шайками, терзавшими повсюду Русскую землю; почти ни одной области не было, которая не страдала бы от них. Таких мук, какие терпела тогда Русская земля, по словам летописца, не бывало и в древние времена. Беспрерывно шли от воевод ужасные вести в Москву. "Крестьян жженых видели мы,-- доносили из одного места,-- больше семидесяти человек да мертвых больше сорока мужиков и женок, которые померли от мученья и пыток, кроме замерзших..." "Пришли к нам в уезд воры-казаки,-- писал из другого места воевода к царю,-- православных христиан побивают и жгут, разными муками мучают, денежных доходов и хлебных запасов собирать не дают..."
   Сам царь со слов воевод жалуется, что "собранную денежную казну в Москву от воровства их (разбойников) провезти нельзя".
   Действия этих воровских шаек доходили часто до возмутительного зверства. Одичалые и освирепевшие среди постоянных разбоев и душегубства злодеи нередко тешились мучением своих жертв: у иных из разбойников было обычною забавою набивать людям рот, уши, нос порохом и зажигать...
   Разбойничьи шайки были часто очень многочисленны; так, например, ватага, что разбойничала на севере около Архангельска и Холмогор, была до 7 000 человек. Воеводы из этих мест доносили царю, что во всем краю, по реке Онеге и Ваге, церкви Божий поруганы, скот выбит, деревни выжжены; на Онеге насчитали 2 325 трупов замученных людей, и некому было похоронить их; множество было изуродованных; многие жители разбежались по лесам и перемерзли... С такими громадными разбойничьими шайками правительству приходилось вести настоящую войну, и притом очень трудную: разбойники, конечно, избегали настоящего боя и встречи с воинскими отрядами; нападали невзначай: пограбят, пожгут, перебьют народ в одном селе и исчезнут; явятся ратные люди на место погрома -- а злодеи свирепствуют уже за десятки верст от них; ратные люди спешат туда -- а там только избы догорают да валяются трупы перебитых людей, а те, которые спаслись, со страху разбежались, по лесам прячутся, и спросить не у кого, в какую сторону пошли злодеи, сиди да жди новых вестей. Нелегко было осилить бесчисленные бродячие воровские шайки; но еще труднее было изловить их на широком просторе Русской земли, в ее дремучих лесах. В это же время в Вологде свирепствовал сибирский царевич Араслан,-- грабил жителей, мучил их и беспощадно вешал; в Казанском крае поднялись черемисы и татары, переняли дорогу меж Нижним и Казанью, захватывали людей в плен...
   В сентябре 1614 года на земском соборе обсуждали, как прекратить все эти беды. Попробовали действовать уговором,-- обещали прощение и даже царское жалованье тем, которые отстанут от воров и пойдут на царскую службу против шведов, а крепостным людям, если они раскаются, обещана свобода. Немногие поддавались обещаниям и шли на службу, да и то иные только по виду каялись, а потом при случае снова начинали воровать. Тогда царь приказал боярину Лыкову "промышлять над казаками" ратной силой. Лыкову удалось во многих местах разбить их шайки.
   Огромное скопище воровских казаков двинулось под предводительством атамана Баловня к Москве; они выставляли на вид, что идут бить челом царю и хотят служить ему, но умысел был у них другой: они задумали, как видно, произвести большой грабеж под самой столицей, где было тогда мало ратной силы. Когда начали им делать перепись, а к Москве подошла рать и стала близ воровского скопища, оно обратилось в бегство. Воеводы Лыков и Измайлов преследовали воров, несколько раз побивали, наконец в Малоярославском уезде на реке Луже настигли главную толпу и окончательно разбили ее: многих убили, а 3 256 человек, которые умоляли о помиловании, привели в Москву. Всех их простили и послали на службу, только Баловня повесили. Таким образом кое-как управились с большими скопищами разбойников; но все-таки государство долго не могло успокоиться, и беспрестанно слышались с разных концов его жалобы на грабежи и воровство...
   Кроме татар, черемисов и разбойничьих казацких шаек, приходилось в это время справляться с летучими отрядами Лисовского. Этот смелый наездник начал свои набеги на русские области, как известно, при втором самозванце. Он набрал себе ватагу лихих головорезов, более всего из польских и литовских шляхтичей, и скоро прославился своими смелыми наездами. Его конные отряды, быстро переносясь с места на место, наводили ужас на всю область, где появлялись. Угнаться за л_и_с_о_в_ч_и_к_а_м_и, как звали их, не было возможности: они делали в день переходы во сто и более верст, коней не жалели -- усталых и заморенных кидали на пути, хватали по встречным деревням и усадьбам свежих и неслись дальше, оставляя на пути лишь пепелища ограбленных и выжженных деревень и городов; бесчеловечной жестокости творили они не меньше, чем воровские шайки. Знаменитый Пожарский, которого отрядили против Лисовского, гонялся за ним сначала в северской земле долго и безуспешно, наконец встретился с ним под Орлом; но решительной битвы тут не произошло; Лисовский отступил под Кромы; Пожарский за ним; Лисовский -- к Волхову, потом -- к Белеву, к Лихвину, с необычайной быстротой переносился от города к городу, нападая невзначай, истребляя все на пути. Пожарский, утомившись беспрерывной погоней и тревогой, заболел в Калуге. Пользуясь этим, Лисовский пронесся по русским областям на север, прорвался между Ярославлем и Костромою, стал громить окрестности Суздаля, натворил бед в Рязанской области, прошел между Тулой и Серпуховом. Тщетно гонялись за ним царские воеводы; только под Алексином встретило его царское войско, но большого вреда ему не причинило.
   Много бед еще натворил бы Лисовский Русской земле; но в следующем году он нечаянно упал с коня и лишился жизни. Хотя "лисовчики" продолжали свои набеги, но таких изумительных по смелости и губительных налетов, как при Лисовском, уже не было. Не меньше беды Русской земле причиняли днепровские казаки, ч_е_р_к_а_с_ы, как их называли в Москве: они тоже отдельными ватагами заезжали даже на дальний север и разбойничали не хуже "лисовчиков" и других воровских шаек.
   Правительство крайне затруднялось, где взять денег на продолжение борьбы с врагами, на очищение земли от воров. К воеводам посылался из Москвы приказ за приказом собирать во что бы то ни стало положенные сборы с каждого двора по городам, с каждой сохи по волостям... Но что было взять с обнищалого народа?.. Воеводы и приказные люди прибегали к правежу, мучили народ; в иных местах сборщикам приходилось водить за собой ратных людей, чтобы подавлять сопротивление... Но, несмотря на все меры, чаще всего приходилось воеводам доносить в Москву, что с их городов и волостей н_е_ч_е_г_о в_з_я_т_ь.
   В 1616 году был созван земский собор. Велено было выбрать лучших уездных посадских и волостных людей для "великого государева земского дела на совет". Здесь было постановлено взять со всех торговых людей пятую деньгу с имущества (т. е. пятую часть его), а с волостей по 120 рублей с сохи; со Строгановых, сверх положенного, взять еще 40 тысяч рублей.
   "Не пожалейте,-- писал сам царь Строгановым,-- хоть и себя приведете в скудость. Рассудите сами: если от польских и литовских людей будет конечное разорение Российскому государству и нашей истинной вере, то в те поры и у вас, и у всех православных христиан животов и домов совсем не будет".
   Правительство думало было усилить доходы государства казенною продажею спиртных напитков, приказывало повсюду строить кабаки, курить вино, запрещая продавать его посадским и служилым людям; но при крайней бедности народа это не только не увеличило доходов, а вредило им: народ пропивал последние гроши и еще менее мог платить прямые налоги... Стесненное до крайности в денежных средствах московское правительство обращалось даже к иностранным государствам -- Англии и Голландии, с просьбою ссудить его деньгами.
  

СТОЛБОВСКИй МИР

  
   При таких обстоятельствах невозможно было дольше тянуть войну с двумя государствами; приходилось во что бы то ни стало позаботиться о мире.
   В это время Новгород, Иван-город, Копорье, Ям, Ладога, Порхов, Старая Руса были уже в руках шведов. Еще до избрания Михаила на царство новгородцы присягнули королевичу Филиппу, которого шведский король замышлял посадить на московский престол. Новгородцы теперь не знали что и делать: шведы думали вместе с другими русскими городами, попавшимися в их руки, присоединить к своим владениям и Новгород; новгородцы противились этому. На беду, русское оружие терпело постоянные неудачи. Делагарди под Бронницами разбил кн. Трубецкого, шедшего с значительным войском к Новгороду. Сам шведский король Густав Адольф взял приступом Гдов...
   Несмотря на свои успехи, король понимал, что дело его брата Филиппа проиграно, и рассчитывал только, пользуясь затруднительным положением России, отобрать от нее приморские области и отрезать ее от Балтийского моря. Дальновидный Густав предвидел, что русские, владея Балтийским побережьем, станут со временем очень опасными для Швеции. Теперь в его руках было уже столько Русской земли, что он мог вполне надеяться на выгодный для Швеции мир с Россией, и обратился с просьбой посодействовать заключению мира к английскому королю Иакову I. К нему же еще раньше (в 1613 г.) посылал Михаил Феодорович послов с просьбой помочь России против шведов, снабдить оружием, запасами и деньгами. Английское правительство очень желало услужить русскому царю, рассчитывая добиться от него важных льгот для своей торговли. Московского посланника с его товарищами приняли в Англии очень радушно. Король, как доносили потом русские послы, при торжественном их приеме, заверил, что он будет с царем Михаилом вести дружбу "свыше прежних королей", требовал, чтобы они в его присутствии надели шапки, что считалось великой честью, причем сам король и королевич шляп на себя не надевали.
   Русские послы, видя такую великую честь, отвечали:
   -- Видим к великому государю нашему твою братскую любовь и крепкую дружбу, слышим речи ваши государские, великого государя нашего царское имя славится, а ваши королевские очи близко видим, и нам, холопам, в такое время как на себя шапки надеть?
   В августе 1614 г. в Москву приехал уже известный здесь Джон Мерик. Он обнадежил русское правительство, что Иаков поможет ему заключить мир со Швецией, и затем от имени своего короля просил открыть англичанам свободный путь Волгою в Персию для торговли и позволить ездить рекою Обью в Индию.
   -- Мы думаем,-- говорил он,-- что дорога в Индию Обью-рекою отыщется, и станут английские и русские люди в Индию ходить, и такие прибыли царской казне будут, каких прежде не бывало!
   Затем Мерик просил о дозволений англичанам завести разные промыслы в русских владениях.
   Бояре отвечали ему, что прежде всего надо покончить "свейское (шведское) дело", а потом уже разберут эти просьбы. Мерик поехал в Новгород для переговоров.
   Война со Швецией тогда была во всем разгаре. Густав Адольф задумал новым ударом побудить Россию к возможно большим уступкам, и осадил Псков (30 июля 1615 г.). Не раз этот город доблестно отражал от своих стен врагов; постоял он и теперь за свою славу. Защиту вели бояре Морозов и Бутурлин. Первая сшибка под стенами Пскова была совсем неудачна для шведов: на вылазке русские много их побили, в том числе убили и одного из главных их начальников. Шведы принялись копать рвы, ставить туры, соорудили вокруг Пскова более десяти земляных городков (батарей), поставили пушки и три дня громили город простыми и калеными ядрами; но Псков и не думал сдаваться. Тогда шведы решились взять город приступом. Приступ не удался. Уже третий месяц стояли враги под городом, а конца осады и не предвиделось; очень это сердило Густава Адольфа, который в то время считался лучшим полководцем в Европе, но делать было нечего, пришлось подумать о мире, чтобы не затягивать снова войны на долгое время...
   Переговоры начались в сельце Дедерине при посредстве Джона Мерика.
   Приехали сюда и голландские послы помочь заключению мира. Любопытен рассказ одного из них об ужасном состоянии края, по которому пришлось им ехать. На всем пути от Новгорода до Старой Русы и дальше до Дедерина представлялась огромная снежная пустыня, только изредка попадались опустошенные деревни. В избах валялись непогребенные тела... Когда голландцы думали расположиться на ночлег в избе и обогреться от холода, то должны были сначала вытаскивать трупы; но невыносимый смрад выгонял путешественников из жилья, и они принуждены были ночевать на морозе и зажигать избы, чтобы хоть сколько-нибудь обогреться и обсохнуть. Волки бродили стаями. В лесах ютились воровские шайки... Старая Руса, прежде довольно многолюдный город, представляла груду развалин...
   Совещания в Дедерине происходили в шатре среди поля на снегу, потому что в селе не нашлось достаточно просторной избы. Уже раньше начались письменные пререкания между русскими и шведами о титулах и укоры за то, что шведы не воздавали должной чести Михаилу Феодоровичу. В Дедерине (с 4 января 1616 г.) продолжались эти споры. Уполномоченный со стороны Швеции, известный Яков Делагарди, указывал на свои заслуги России в Смутную пору и жаловался, что Василий Иванович Шуйский не выплатил шведам положенной платы. Русский посол князь Мезецкий в свою очередь умалял заслуги шведов, корил даже Якова Делагарди в измене; а тот напоминал, что русские всяких чинов люди крест королевичу (Карлу Филиппу) целовали, и прибавил:
   -- Вам бы королевича на Московское государство принять! На это Мезецкий с негодованием отвечал:
   -- Что ты за бездельное дело затеваешь? Мы королевича не хотим... Если вперед станете об этом говорить, то мы и слушать не хотим.
   Русские послы даже встали в сердцах и хотели уходить, когда Делагарди снова заговорил было о Филиппе. Насилу посредникам удалось успокоить их.
   На следующий день съехались у Мерика и приступили к делу, к вопросу, какие города шведы должны вернуть России. Опять начались споры, "бездельные речи" и "негожие слова", как выражались русские о неумеренных требованиях шведов. Русские послы в свою очередь выводили из терпения своих противников, требуя от короля не только Новгорода, но и Лифляндии, "отчины великих государей российских". Шведы хотели было в свою очередь прервать переговоры и уйти. Посредники уговорили их остаться.
   -- Ливонских городов вам за государем своим не видать, как ушей своих!-- в досаде воскликнули шведы.
   -- Вы так говорите,-- отвечали русские,-- не думая о Боге, а мы, прося у Бога милости, будем доискиваться своего: не отдадите без крови -- отдадите с кровью!
   Много раз съезжались, спорили, торговались, перебранивались русские послы со шведскими... Дело затянулось до половины февраля; начиналась весенняя распутица. Наконец порешили заключить перемирие с 22 февраля по 31 мая, а там снова съехаться и договориться обо всем окончательно.
   По истечении срока, после долгой переписки, съехались шведские и русские послы в селе Столбове, меж Ладогою и Тихвином, и начались снова переговоры при посредстве Мерика. Много стоило хлопот "князю Ивану Ульяновичу", как величали его русские, улаживать дело. Переговоры в те времена были настоящей словесной войной: противники старались прежде всего ошеломить друг друга непомерным запросом; затем с большим трудом делали сбавки, стараясь всеми силами перелукавить противную сторону, причем всячески корились и ссорились. Проспорили в Столбове почти два месяца; наконец, 27 февраля 1617 года, написан был договор вечного мира. Шведы обязались возвратить русским Новгород, Старую Русу, Порхов, Ладогу с их уездами и Сумерскую волость, а русские уступали шведам побережье Финского залива (Ингрию) с городами: Иван-город, Ям, Копорье; кроме того, город Орешек при истоках Невы и область Корелу, да сверх того обязались уплатить 20 тыс. рублей деньгами.
   14-го марта русские послы торжественно вступили в Новгород с чудотворной иконой Богоматери из Хутынского монастыря. Митрополит новгородский со всеми жителями встречал послов как избавителей от иноземной власти; народ громко плакал от радости. Город представлял печальное зрелище: на каждом шагу видны были остатки погоревших домов; жителей оставалось немного; голод и болезни свирепствовали и в городе, и во всей области...
   В Москве очень радовались заключению Столбовского мира: большая часть русских земель, завоеванных шведами, была все-таки возвращена, и развязывались руки для борьбы с Польшей; но зато уступленные шведам земли были очень тяжелой утратой: Россия опять лишилась берегов Балтийского моря, которых так настойчиво добивался Иван Грозный и которые так необходимы ей были для сношения с Западом.
   Шведам, конечно, было больше чему радоваться: Густав Адольф вполне понимал, как важно для Швеции отнять у своего ослабленного соседа балтийские берега. На сейме 1617 года он говорил о Столбовском мире:
   -- Великое благодеяние оказал Бог Швеции тем, что русские, с которыми мы исстари жили в сомнительных отношениях, теперь навеки должны покинуть гнездо, из которого прежде так часто нас тревожили. Русские-- опасные соседи: границы земли их простираются до Северного, Каспийского и Черного морей; у них могущественное дворянство, многочисленное крестьянство, многолюдные города; они могут ставить в поле большое войско. Теперь же этот враг без нашего позволения не может ни одного судна спустить на Балтийское море: большие озера-- Ладожское и Пейпус, Нарвская область, тридцать миль обширных болот и сильные крепости отделяют нас от него. У Р_о_с_с_и_и о_т_н_я_т_о м_о_р_е, и, Б_о_г д_а_с_т, т_е_п_е_р_ь р_у_с_с_к_и_м т_р_у_д_н_о б_у_д_е_т п_е_р_е_п_р_ы_г_н_у_т_ь ч_р_е_з э_т_о_т р_у_ч_е_е_к!
   Уладив мир в Столбове, Дж. Мерик вернулся в Москву за ответом на просьбу своего короля о торговых льготах. Дело это было отдано на решение думы, составленной из торговых людей. По приговору их Мерику было отказано в главных требованиях; при этом ссылались на тяжелое время для России.
   -- Наши торговые люди теперь оскудели,-- передавали бояре Мерику решение думы,-- теперь они у Архангельска покупают товары у англичан, возят в Астрахань и там продают кизильбашам (персиянам), меняют на их товары, отчего им прибыль и казне. А станут англичане прямо ездить в Персию, то они у Архангельска русским людям продавать своих товаров не будут, повезут прямо в Персию, и кизильбаши своих товаров возить в Астрахань не станут, будут торговать с англичанами у себя... Притом в тех местах, чрез которые путь в Персию, идет война: воюет персидский царь с турским (турецким); да и по Волге проезд страшен: кочуют ногаи... Это дело надо отложить до другого времени, когда государь управится с польским королем и Московское государство от многих убытков поисправится...
   Насчет просьбы поискать пути в Китай и Индию через Сибирь по реке Оби бояре сказали Мерику:
   -- Сибирь далеко, до первых городов с полгода езды и то зимою. Сами туземцы не знают, откуда Обь-река и куда пошла. Сторона та самая студеная -- больше двух месяцев тепло не держится; а на Оби всегда лед ходит, и никакими судами пройти нельзя, а вверх по Оби, где потеплее, там кочуют многие орды. Про Китайское государство сказывают, что невеликое и небогатое -- добиваться к нему нечего. Государь из дружбы к Якубу (Иакову) королю велит проведать, откуда Обь-река вышла, куда пошла... где Китайское государство и как богато, есть ли чего добиваться; а теперь, не зная про то подлинно, как о том говорить?
   Из этого любопытного ответа ясно видно, как русские люди того времени мало знали о своих собственных землях, о восточных соседях и как в то же время чутко понимали выгоды для России восточной торговли, как боялись соперничества предприимчивых англичан.
   Хотя в главных просьбах англичан было отказано, но Мерик, осыпанный царскими подарками и ласками, уезжал из Москвы с надеждою, что если не теперь, то позже, при более удобных обстоятельствах, Англии удастся добыть себе важные торговые льготы у русского царя. Притом не во всем было отказано Мерику: англичанам позволялось в русских землях свободно заниматься разными промыслами (искать железной руды, добывать алебастр, завести канатное производство и пр.). Голландцы тоже хлопотали о торговых льготах для себя и тоже добились кое-каких выгод, хотя и меньших, чем англичане.
  

ВОЙНА С ПОЛЬШЕЙ И ДЕУЛИНСКОЕ ПЕРЕМИРИЕ

  
   Больше всего заботила Михаила Феодоровича война с Польшей. Сильно жалел Сигизмунд, что вовремя не устроил на московском престоле сына своего Владислава, и всеми силами старался поправить дело войной; но сделать это было нелегко: в Польше шли постоянные неурядицы; сейм не ладил с королем, упрекал его в больших и бесполезных расходах на войну, которой и конца не видно было. Польское войско волновалось, требовало недоплаченного жалованья, отказывалось идти в поход... Казна самого короля была пуста. Вот почему около четырех лет Сигизмунд не мог начать решительных действий. За это время Михаил Феодорович успел справиться с Заруцким, поочистить несколько землю от воровских шаек и помириться со Швецией.
   Пользуясь бездействием поляков, русские воеводы даже с небольшими ратными силами стали снова занимать захваченные поляками города,-- взяли Вязьму, Дорогобуж, крепость Белую и подступили к Смоленску.
   Михаилу Феодоровичу сильно хотелось поскорее заключить мир с Польшей, чтобы освободить отца из плена. Переговоры о мире в это время уже шли; но успеха никакого не было: поляки в своих грамотах оскорбляли русских, называли их изменниками законному государю Владиславу и не Думали признавать Михаила царем; русские в свою очередь только и делали, что корили поляков их неправдами и насилиями. Несмотря на взаимные обиды и грубости, решено было съехаться для переговоров между Смоленском и Острожками. Посредником сюда явился посол императора Ганделиус. Несколько раз съезжались русские и польские послы; с той и с другой стороны сыпались укоры да обиды. Русские послы, конечно, вынести не могли непочтения поляков к царю и укоров в измене Владиславу. Из Москвы прислали послам наказ, где говорилось:
   -- Вы бы теперь с литовскими послами на съездах говорили гладко и пословно (согласно), а не все сердито, чтоб вам с ними никак не разорвать.
   Но трудно было русским говорить "гладко и пословно", когда литовские послы говорили "непригожие слова" про русского царя. Ганделиус мало сдерживал спорящих и даже явно мирволил полякам. Не могло быть и речи о мире, когда польские послы считали необходимым возвести Владислава на московский престол, а русские требовали возврата Смоленска, вывода польских отрядов из Русской земли, признания Михаила царем и уплаты миллиона рублей за убытки. Дело, конечно, не уладилось, и войны миновать нельзя было.
   Чего только не делал царь, чтобы добыть средства к борьбе, обеспечить себе успех. Денег в казне не было; рать была малочисленная, неумелая. Царь засылал послов и к турецкому султану, и к хану в Крым, чтобы побудить их ударить общими силами на Польшу. Русские послы несколько лет сряду жили в Константинополе, задаривали собольими мехами визирей и других сильных людей. Турки злобились за нападения запорожцев, которых считали подвластными Польше, и не прочь были начать войну; но сближению турок с Москвою мешали донские казаки: они своими разбоями на Черном море и по берегам его досаждали туркам не меньше запорожцев. Турки постоянно корили русских за это, а русские послы отговаривались тем, что "на Дону живут воры, беглые боярские люди, утекая из Московского государства от смертной казни, переходя с места на место разбойническим обычаем". Но отговорки эти мало помогали: турки ставили на вид царское жалованье донцам, которое посылалось из Москвы и деньгами, и разными запасами...
   Плохо ладилось дело и в Крыму. Крымцы, как известно, постоянно вымогали от московского правительства большие поминки (подарки), пугая своими разбойничьими набегами. Так было и теперь.
   -- Если не станет государь ваш,-- грозил ханский сановник,-- присылать ежегодно по 10 тысяч рублей, кроме рухляди, то мне нельзя доброго дела совершить. Со мною два дела -- доброе и лихое, выбирайте! Ногайские малые люди безвыходно вас воюют, а если мы со своими силами на вас же придем, то что будет? Вы ставите шесть тысяч рублей в дорого, говорите, что взять негде; а я хотя возьму тысячу пленных у вас и за каждого пленного возьму по 50 рублей, то у меня будет 50 тысяч рублей.
   Хоть столько и не дали, сколько запрашивали крымцы, но все-таки пришлось ублажать хана ежегодными поминками, чтобы он оставил только в покое московские украины и воевал с Литвою. Последнего трудно было добиться: хан был занят персидскою войною, усобицами у себя в Крыму, да и боялся запорожцев, которые беспощадно опустошали его улусы.
   Только денежную помощь нашел Михаил Феодорович. Английский король прислал ему взаймы 20 тысяч рублей да персидский шах семь тысяч. Хоть эти деньги в те времена стоили, пожалуй, раз в двадцать дороже, чем теперь, но все-таки помощь эта была ничтожна...
   По окончании неудачных переговоров под Смоленском царь приказал своим воеводам идти воевать Литовскую землю; но силы было мало, и русским скоро пришлось снять осаду Смоленска, который рассчитывали взять измором. Полякам удалось подкрепить осажденных и снабдить их припасами, а вскоре затем на выручку Смоленска прибыл Гонсевский с сильным отрядом, принудил русских отступить и разбил их.
   Между тем Сигизмунду удалось наконец добиться от сейма разрешения снарядить новые военные силы для борьбы с Россией, чтобы добыть во что бы то ни стало престол для королевича Владислава. Во главе войска должен был стать двадцатидвухлетний королевич; но главное начальство за его молодостью вручено было гетману Ходасевичу. Польское войско было очень невелико, не более одиннадцати тысяч, да и от этого числа пришлось отделить часть на южную границу Польши: там ждали нападения турок. Хотя и ничтожная, но все-таки хорошо устроенная военная сила давала полякам надежду на успех; они рассчитывали на шайки "лисовчиков" и особенно на казаков, думали, что и среди русских служилых людей найдутся сторонники Владислава. Почуяв войну и добычу, казаки встрепенулись. Донцы прислали своих старшин объявить Владиславу, что они хотят ему служить... Владислав издал грамоту ко всем жителям московской земли, напоминал о том, как несколько лет тому назад русские целовали крест ему.
   "В то время,-- говорилось в грамоте,-- мы не могли сами приехать в Москву, потому что были в несовершенных летах, а теперь мы, великий государь, пришли в совершенный возраст к скипетродержанию и хотим, с помощью Божией, свое государство Московское, от Бога данное нам и от всех вас крестным целованием утвержденное, отыскать и уже в совершенном таком возрасте можем быть самодержцем всея Руси и неспокойное государство, по милости Божией, покойным учинить".
   Казалось, истерзанной Русской земле снова грозит смутная пора: подымались казаки; смелее стали наезды "лисовчиков" и других воровских шаек; снова взывали к русским людям, надеясь найти среди них изменников избранному царю, как находили их при Василии Шуйском. Но времена были уже не те! Русские люди горьким опытом "наказались", что значит верить врагам, познакомились в Смутную пору и с польской, и с казацкой правдой. Грамота Владислава мало действовала на московских людей.
   Поляки осадили Дорогобуж. Русский воевода, узнав, что сам королевич при войске, сдал свой город ему "как царю московскому". Вслед за этой изменой вяземские воеводы смалодушествовали, покинули свой город и поспешно отступили. Владислав торжественно вступил в беззащитную Вязьму, но на этом и кончились успехи поляков. Попытались они взять крепость Белую, но та не сдавалась; задумал Владислав внезапно овладеть Можайском, но, узнав, что город сильно укреплен и тамошние воеводы готовы к упорному бою, что из Москвы идет на помощь городу отряд войска,-- оставил свое намерение до более удобной поры. Была уже зима, и вести осаду при морозе и ненастьях было бы очень тяжело; пришлось переждать зимнюю пору. В это время только летучие отряды "лисовчиков" да казаков делали свои наезды и грабили всюду, где не встречали отпора.
   Так прошел 1617 год без решительных действий, а тянуть долго войну Владислав не мог: сейм требовал скорого окончания ее; денег не было; поднялся ропот в войске; солдатам не платили жалованья; в съестных припасах чувствовался недостаток... Владислав начал было переговоры о мире, но безуспешно: русские требовали прежде всего, чтобы поляки вышли из пределов Московского государства.
   Пришлось полякам начать решительные действия. На военном совете постановлено было идти прямо к Москве -- рассчитывали, что это смелое движение заставит жителей ее передаться королевичу, как это было при Шуйском. Лежавший на пути в Москву Можайск поляки взять не могли, у них не было осадных орудий; попытались взять неподалеку от него Борисово городище: два раза они кидались на приступ -- и оба раза были отбиты. Заняли его уже позже, когда сами русские очистили городище. Здесь в польском войске началась снова смута: уже несколько дней приходилось солдатам голодать, а из Варшавы вместо жалованья пришло только обещание скоро уплатить его. Солдаты стали толпами уходить из стана; силы у Владислава остались ничтожные. Край, где приходилось действовать войску, был так разорен, что трудно было чем-либо поживиться. Владислав не знал, что и делать,-- уже думал отступать, как вдруг пришла радостная для него весть, что малороссийский гетман Петр Сагайдачный ведет ему на помощь 20 тысяч казаков. (Сигизмунд щедрыми подарками и обещаниями склонил гетмана и казаков помочь королевичу.) Положение Москвы теперь становилось опасным. На пути к ней Владислав снова пытался возмутить русских против Михаила и разными обещаниями склонить на свою сторону,-- обещал, что русские земли никогда не будут раздаваться полякам, никаких насилий и неправд не будет, свято и нерушимо будут храниться русские нравы и обычаи.
   "Видите ли,-- писал в своих грамотах Владислав,-- какое разорение и стеснение творится Московскому государству не от нас, а от Михайловых советников, от их упрямства и жадности, о чем мы сердечно жалеем; от нас, государя вашего, ничего вам не будет, кроме милости, жалованья и призрения".
   Но русские люди теперь уже не поддавались на эти обещания, красными словами обойти их не удалось полякам, дела которых были на глазах у всех.
   Михаил Феодорович в свою очередь обратился к народу, избравшему его на царство. 9-го сентября 1618 года созван был собор, на котором царь, указав на опасность, грозящую Москве, заявил, что он, "прося у Бога милости, за православную веру против недруга своего Владислава будет стоять, на Москве в осаде сидеть и с королевичем, с польскими и литовскими людьми биться, сколько милосердый Бог помочи подаст". Затем царь просил бояр и всяких чинов людей "постоять за православную веру, за него, государя, и за себя и не поддаваться ни на какую королевичеву прелесть". Всяких чинов люди отвечали, что они все "единодушно дали обет Богу за православную веру и за него, государя, стоять, с ним в осаде сидеть и с врагом биться до смерти, не щадя голов своих".
   20-го сентября Владислав стал в Тушине; Сагайдачный появился у Донского монастыря. Москва была в большом страхе. В то время москвичей сильно пугала комета, сиявшая по ночам над самым городом: суеверный люд видел в ней дурной знак. Сам царь и окружающие его думали, что быть Москве в руках поляков; впрочем, по словам летописца, нашлись "мудрые" люди, которые успокаивали боявшихся, утверждали, что беда грозит тем странам, куда направлен хвост кометы, т. е. Западу, а над Москвою была ее голова...
   Под Москвою тем временем шли переговоры: Владислав требовал подданства, величая себя царем московским. Бояре в грамотах королевича вымарывали этот титул дегтем и старались всеми силами затянуть подольше переговоры: близка была уже студеная зима -- ее-то, свою верную союзницу против непрошеных гостей, и поджидали русские бояре, всячески затягивая дело. Поляки поняли это, как видно, и решились взять Москву приступом. Самое горячее дело загорелось у Арбатских ворот; но поляки, несмотря на все их усилия, были отбиты отсюда. Не удался и приступ к Тверским воротам. Изменников в Москве не было; все показали, что "готовы были биться с врагами до смерти, не щадя голов своих". Надежда легко овладеть Москвой изменила искателю чужого престола. Отступив от Москвы, королевич пошел было к Троицкой лавре и потребовал сдачи ее; ему отвечали выстрелами из пушек... войска его волновались; своевольные паны, представители сейма, требовали мира: наступала зима -- Владиславу нечего было и думать о новых усилиях овладеть Москвой.
   С 23 ноября начались переговоры близ Троицкого монастыря, в селе Деулине. После долгих взаимных укоров в разных неправдах, споров, как писать в грамоте о царе Михаиле, и угроз новой войны и кровопролития было заключено наконец перемирие на 14 лет и 6 месяцев (1 декабря 1618 г.). Россия уступила Польше области Смоленскую, Черниговскую и Северскую. Эти земли, а также и Ливония не должны были упоминаться с этой поры в царском титуле. Постановлено также было произвести обмен пленников.
   Для обмена съехались на реке Поляновке, в 17 верстах от города Вязьмы. Тут опять начались споры между польскими и русскими сановниками; поляки даже грозили, что они уедут обратно и увезут Филарета. Недоверие с той и с другой стороны было болыпое: возник вопрос о том, как менять -- отдать ли всех пленных поляков за всех пленных русских сразу или поменять сначала Струся на Филарета, а потом уже менять остальных. Русские бояре послали спросить его, как он укажет поступить. Филарет, утомленный дальним путем, сгоравший желанием поскорее быть на родине, даже заплакал с досады, выслушав гонца.
   -- Дал бы мне только Бог,-- сказал он,-- видеть сына моего, великого государя царя, и всех православных христиан в Московском государстве!
   Наконец кое-как дело было улажено. Филарет щедро одарил соболями некоторых из поляков, заботившихся о нем. На реке Поляновке были сделаны два моста: по одному русские пленные должны были переходить на русскую сторону, по другому одновременно поляки -- на свою. 1-го июня произошел обмен. Митрополит Филарет приехал к речке в возке; за ним следовали пешие боярин Шеин, Томила Луговской и прочие пленники. Переехавши мост, митрополит вышел из возка, и боярин Шереметев сказал ему привет от царя:
   -- Государь Михаил Феодорович велел тебе челом ударить, приказал о здоровье спросить, а про свое велел сказать, что вашими и материнскими молитвами здравствует, только оскорблялся тем, что ваших отеческих святительских очей многое время не сподобился видеть!
   Потом Шереметев сказал челобитье от матери царской Марфы Ивановны. Филарет спросил о здоровье их и благословил боярина. Затем князь Мезецкий правил челобитье от бояр и всего государства...
   На следующий день Филарет отправился в путь. На дороге повсюду -- в городах и селах -- духовенство, воеводы и народ радостно встречали государева отца.
  

ПАТРИАРХ ФИЛАРЕТ И ЕГО ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

  
   Торжественная и трогательная встреча ожидала Филарета под Москвою. 13-го июня прибыл он в село Хорошево, в десяти верстах от столицы. Тут его встретил с духовенством и боярами митрополит крутицкий, заменявший тогда патриарха.
   На следующий день на всем пути до Москвы не прерывались почетные встречи. Царь, окруженный боярами и толпами народа, выехал за Тверские ворота, верст за пять от Москвы, и ждал отца на речке Пресне; девять лет он был в разлуке с отцом, и понятно, с каким нетерпением хотел его увидеть... Наконец они встретились. Оба поклонились друг другу в ноги: Филарет преклонился пред царем, а царь -- пред отцом. Несколько времени они пробыли так и не могли слова вымолвить; радостные слезы лились из глаз их. Народ, по свидетельству современника, с необычайным восторгом встречал знаменитого страдальца и старого своего любимца "Никитича". Все от мала до велика, забыв усталость и дневной жар, спешили поглядеть на него и, казалось, не могли наглядеться.
   При звоне всех московских колоколов вступил в Москву Филарет. Царь пеший шел перед колымагой, в которой везли его отца; за нею следовали бояре и бесчисленное множество народа.
   Филарета давно уже ожидал патриарший престол в Москве. В это время здесь гостил иерусалимский патриарх Феофан. Он вместе со всем "освященным собором" русского духовенства упросил Филарета принять "вдовствующий" святительский престол, и 24 июня он был возведен на степень патриарха всероссийского.
   С этой поры, по словам летописца, "держава отечественная, паки при летней теплоте и светлости усмехнувшися, процвете".
   С приездом Филарета дела изменились: всюду заметна стала властная рука твердого и опытного правителя. Юный царь отличался многими прекрасными свойствами. "Был он добр,-- говорит одно сказание,-- тих, кроток, смирен и благоуветлив, всех миловал и щедрил, во всем был подобен прежнему благоверному царю и дяде своему Феодору Ивановичу"; да, на беду, далеко не таковы были люди, окружавшие его в первые годы правления; думали они больше о своих выгодах, а не о пользе разоренной и обнищалой страны... Филарет, как отец царя, еще юного и неопытного, стал его главным руководителем; без него Михаил ни одного важного дела не решал; Филарет титуловался, как и царь, "государем". Во всех грамотах и указах того времени значилось: "Государь царь и великий князь Михаил Феодорович всея России и великий государь святейший патриарх Филарет Никитич Московский и всея России указали". Таким образом, в России является как бы двоевластие; но на деле его не было, потому что царь во всем следовал указанию своего отца, пред всяким делом испрашивал у родителя совета и благословения. Нередко Михаил Феодорович, отправляясь со своею матерью в благочестивые путешествия по монастырям, все государственные дела отдавал вполне в руки своего отца. В церковных делах Филарет был всегда полновластным властителем -- в эти дела царь вовсе не вступался. Иноземные послы должны были представляться и патриарху как государю. Властолюбивый и умный Филарет во все вникал, всюду распоряжался, недаром летописец назвал его "государственнейшим патриархом".

[]

   Дела всякого было много. Филарет начал с того, что лишил Салтыковых их значения. Почти повсюду на важные места были назначены новые должностные лица. Правительство под руководством патриарха принимает целый ряд мер, чтобы пресечь всякие злоупотребления и неправды, установить порядок в управлении, успокоить государство и мало-помалу облегчить народ от тягостей. "~
   Прежде всего надо было позаботиться о расстроенном государственном хозяйстве, установить правильный сбор податей и разных пошлин. Собирать их было крайне трудно: многие города и села, как сказано уже, представляли груды развалин; уцелевшие жители разбежались; посадские люди, чтобы избавиться от платежа податей, кидали свои дворы и жили у своих родичей или друзей. Тяглые люди, крестьяне, закладывались за бояр, т. е. шли к ним в холопы, записывались за монастырями и таким образом уходили от тяжелых налогов и повинностей. Со всех сторон по-прежнему шли в Москву жалобы на разорение, нищету, просьбы о помощи, о всяких льготах. То и дело приходили неутешительные вести, что с той и другой волости взять нечего, земля пуста стоит, крестьяне "разбрелись розно", т. е. разошлись в разные стороны. Надо было их сыскивать и водворять на прежних местах. Шли также отовсюду жалобы на обиды и насилия воевод и приказных людей.
   Первою заботою государя патриарха было достоверно узнать настоящее положение Русской земли. Для этого решили сделать общую перепись государству, чтобы по имуществу и заработку распределить и платежи даней и пошлин. Уже раньше пробовали сделать перепись; но, на беду, по словам грамоты, "дозорщики дозирали и писали за иными по дружбе легко, а за другими по недружбе тяжело, и оттого Московского государства всяким людям была скорбь конечная". Решено было послать новых "дозорщиков" и "писцов" со строгим наказом, чтоб они "описали и дозрили все вправду, без посулов", "остановили переходы крестьян от одного владельца к другому, сыскивали бы про всякие обиды и разорения; чтобы всякие нужды, притеснения и всякие недостатки были ведомы и государь бы с патриархом начали промышлять, чтобы во всем поправить, как лучше". Эта мера, конечно, была очень разумна; но, на беду, трудно было найти таких дозорщиков и писцов, которые делали бы дело по совести. Несмотря на то что они крест целовали поступать по правде, делать опись государства так, чтобы сильные и богатые не сбавляли с себя государственных тягостей, а на мелких и убогих людей не накладывали лишних; но, к несчастию, нашлось между писцами и дозорщиками много таких, которые с богатых брали взятки и писали не по правде. Хотя правительство приняло меры, чтобы исправить это зло, но все-таки жалобы на неправильность раскладки податей и повинностей долго и после того не прекращались...
   Обратило внимание правительство также на притеснения и неправды воевод и приказных людей. Царская грамота строго запрещает им брать посулы и поминки с посадских и крестьян, не дозволяет им гонять людей на свои работы. За нарушение этого наказа назначена двойная пеня против несправедливо взятого. Иным городам и уездам дано старое право самим выбирать себе старост, которые заменяли воевод; но и свои выборные власти действовали иногда так сурово и несправедливо, как и наезжие из Москвы приказные люди. Нравственный упадок сказывался сильно во всех делах; трудно было найти честных и бескорыстных людей...

[]

   Велено было также во всех городах выбирать губных старост (судей), которые должны были ведать "губные дела" (воровство, разбои и убийства). Избирать их указано из дворян добрых, по спискам лучших людей, которые были бы "душою прямы, имением пожиточны и грамоте умели бы". Раньше, в случае важных уголовных (губных) дел, посылались из Москвы сыщики, но они часто творили много насилий народу...
   Пополнение казны особенно заботило патриарха и царя: постановили, чтобы служилые люди и все жившие в посадах несли тягло (т. е. подвергались бы всем повинностям) наравне с посадскими людьми. Установлены были таможенные и кабацкие головы для сбора доходов с таможенных и питейных заведений; на помощь им выбирались из местных жителей целовальники (т. е. присягавшие, целовавшие крест в том, что будут действовать честно, соблюдать выгоды казны). Разные налоги и пошлины были увеличены; купцы и промышленники должны были сверх таможенных пошлин платить казне в городах полавочное (за лавку и склад товаров), на дорогах и перевозах -- мыто (пошлины). Даже многие самые обычные занятия обложены были пошлинами, напр., водопой скотины, мытье белья на реке и пр. Из местных жителей выбирались целовальники; им давался ящик за казенной печатью, куда и собирались деньги.
   Все эти поборы, конечно, тяготили бедный люд; но иначе государству трудно было оправиться и приготовиться к встрече новых бед и опасностей. Богатая Сибирь в эту тяжелую пору часто выручала правительство из затруднений: оттуда шел богатейший пушной товар, который главным образом проходил через руки правительства, торговавшего мехами. Драгоценные собольи меха давали царю возможность, несмотря на все безденежье, делать щедрые подарки иноземным послам и государям: подарки в десять, двадцать сороков соболей стоили не одну тысячу рублей.
   Сибирь понемногу заселялась вольными, гулящими людьми, им отводили земли, давали деньги на подмогу и льготы на несколько лет.
   Приволжский край был тоже важен для казны: по Волге шла торговля с Востоком, особенно с Персией. Этот путь сулил в будущем большие выгоды -- вот почему московское правительство так ревниво оберегало его от западных торговцев. Шелк, дорогие ткани, ковры и другие ценные товары шли из Персии в Москву по этому пути; город Астрахань, благодаря этой торговле, год от году рос и богател. Кроме персов, здесь торговали бухарцы; но турок сюда не пускали. Торговля велась тут большею частью меновая. На беду, Поволжье при Михаиле Феодоровиче было еще мало заселено, и путь по реке был опасен: в ущельях гор, в лесах по правому берегу гнездились воровские ватаги казаков, нападавшие на плывущие суда при всяком удобном случае. Купцам приходилось возить свои товары большими караванами, целыми вереницами судов, под прикрытием вооруженных отрядов. На всем нижнем течении Волги до Астрахани было только три города: Самара, Саратов и Царицын, да и те были скорее сторожевыми острожками (небольшими крепостями), чем городами; населяли их по большей части стрельцы. Оседлых земледельцев в этом краю не было; по временам только кое-где по берегам селились рыбаки, которых привлекало сюда изобилие рыбы.
   Чтобы собраться с силами, московское правительство старалось ладить со всеми соседями. Прежде всего Филарет, чтобы избавить южную украину от нового разорения, задабривает "поминками" крымского хана, который снова грозил набегом. Русским послам велено было говорить с крымцами "гладко и пословно, а не торопко, и где надобно жестко молвить, то покрыть гладостью, чтобы в раздор не войти". С ногаями тоже удалось уладить дело, даже прибрать их к рукам, русских пленников от ногайцев вывели тысяч с пятнадцать. Со Швецией сначала шли долгие споры о новых границах; но дело кончилось благополучно. Густав Адольф, занятый делами на Западе, искренне желал мира с Москвой и союза против Польши. Это было очень по сердцу царю и патриарху, и они выказывали полную дружбу Швеции,-- даже позволили шведам закупать в России беспошлинно хлеб, крупу, селитру и другие запасы для войны, которую вел король в Германии. Со всеми соседями Москва старалась ладить, дружелюбно сносилась также с Турцией и Персией.
   К одному только соседу не угасала непримиримая вражда -- это к Польше!..
   Сношения с Западом в это время еще более усилились. Снова явился в Москву Дж. Мерик с тою же просьбой о свободном пути по Волге для беспошлинной торговли с Персией. Принят он был очень радушно, но просьбу его вторично передали на усмотрение русских торговых людей, и дело опять не сладилось. Долг Англии в 20 тысяч отдали; дружеские отношения к ней остались прежние. Отделались от англичан -- явились французы, затем голландцы, датчане,-- все с тою же просьбою. Туги, неподатливы были русские в эту пору, но все же иноземцам удавалось добиваться кое-каких торговых выгод; свободного же пути в Персию никому не было дано.
   Обмен посольствами и довольно частые сношения с Западом все более и более давали русским почувствовать свою отсталость, особенно в разных фабричных производствах и мастерствах. Сближение русских с Западом усиливалось...
   Филарет думал было породниться с кем-либо из западных государей, хотел женить сына на польской королевне, но дело не сладилось; не удалось также сватовство и на датской принцессе.
   Еще раньше, в 1616 г., когда царю наступил двадцатый год, решено было женить его. По обычаю, собрано было в Москву множество девиц -- дочерей дворян и детей боярских. Выбор царя пал на Марию Хлопову, дочь дворянина. Она была уже взята "наверх" (т. е. во дворец, в царский терем), уже ей стали оказывать царские почести, поминать имя ее в церквах; отец и дядя ее были призваны во дворец, но дело кончилось для них всех печально. Они не сумели угодить сильным Салтыковым, а те воспользовались незначительной болезнью царской невесты, пустили молву, что она больна неизлечимо, и успели сильно вооружить против нее мать царя. Собран был боярский собор, чтобы обсудить дело. Напрасно Хлопов здесь бил челом, просил "не отсылать царской невесты сверху", заверял, что болезнь ее пустая, произошла от "сладких ядей" (лакомств) и уже проходит. Бояре в угоду Марфе и Салтыковым приговорили, что Хлопова "к царской радости не прочна" и потому свадьбы не должно быть.
   С царской невестой поступили крайне сурово: ее с несколькими родичами сослали в Тобольск. Царь сильно грустил по своей невесте, которая очень приглянулась ему, но покорился своей участи, не желая ослушаться матери.
   Филарет велел исследовать дело Хлоповой. Клевета Салтыковых была обнаружена, и они были сосланы; но Марфа, предубежденная против Хлоповой, и слышать не хотела о браке Михаила с ней, даже поклялась, что не останется в царстве своего сына, если Хлопова будет царицей. Михаил снова покорился воле своей матери, даже, по желанию ее, женился в 1624 г. на княжне Марии Долгоруковой, но она чрез три месяца скончалась. Молва пошла, что ее извели лихие люди.

[]

   В 1626 году царь, по желанию отца и матери, вступил во второй брак. Приказано было собрать в Москву на смотрины девиц, "ростом, красотою и разумом исполненных". Взоры царя остановились на Евдокии Стрешневой, "отроковице доброзрачной", дочери незнатного дворянина. Ей царь подал платок и кольцо -- знак избрания в супруги.
   С большим торжеством, со всеми свадебными обрядами было отпраздновано бракосочетание. С первых же дней замужества молодая царица повела теремную, замкнутую жизнь в кругу приближенных боярынь.
   В Смутную пору совсем упало церковное просвещение, хотя и раньше оно было до крайности скудно. О русских священниках и монахах начала XVII столетия современники-иностранцы говорят, что они ничего не могут ответить, если их спросят что-нибудь из Библии или сочинений отцов церкви или О вере. Живое слово было забыто. Проповеди устной в церкви не было. Суеверие в духовенстве было так же сильно, как и в простом народе. Пьянство и грубые пороки унижали и белое, и черное духовенство. Всякие знахари, гадатели и гадалки морочили темный люд, имели зачастую больше силы над ним, чем священники. Филарету пришлось много потрудиться, чтобы хоть сколько-нибудь поднять церковное дело. На месте разрушенных церквей воздвигались новые; разоренным и обнищалым монастырям жаловались земли, леса и различные угодья, давались всякие льготы...
   Особенно ревностно заботился патриарх о печатании и исправлении богослужебных книг. В Смутное время печатное дело прекратилось в Москве. С воцарением Михаила оно возобновилось; но попало в руки неумелых людей и шло плохо. Филарет, одержимый, по словам современника, "зельною ревностью к божественным книгам", оживил печатное дело и, видя разногласие в книгах, приказал править их по древним русским рукописям. Греческим печатным книгам не особенно доверяли,-- думали, что они искажены латинством,-- и редко справлялись с ними. Несмотря на все заботы патриарха, и в печатных при нем книгах оказалось довольно недосмотров и недостатков.

[]

   Патриарх, конечно, понимал вполне необходимость просвещения и для духовенства, и для мирян. Он требовал, чтобы архиереи устраивали при своих дворах училища; в последние годы жизни Филарета упоминается о греко-латинской школе в Москве. Но дело обучения не могло идти успешно: где было взять знающих людей, способных учить? Такие люди если и встречались на Руси, то крайне редко... Царь и патриарх старались всячески улучшить нравы и духовенства, и народа, восставали против пьянства и всякого бесчинства, которые проявлялись даже и в монастырях, запрещали грубые потехи, кулачные бои и проч.
   Филарет был строг и сурово карал как безнравственность, так и вольнодумство: одного боярского сына за порочную жизнь он велел заключить в дальнем монастыре; другого, князя Хворостинина, наказал за вольнодумство.
   Сближение русских с поляками и другими иноземцами в Смутную пору отозвалось дурно на иных легкомысленных людях: они, слегка познакомившись с просвещением и набравшись чужих мыслей и взглядов, слишком увлекались всем иноземным и начинали свысока, презрительно смотреть на все свое, глумиться над всем русским без разбору. Таков был и князь Хворостинин, один из приближенных Лжедимитрия. Следуя ему, Хворостинин подсмеивался над многими церковными обрядами и благочестивыми обычаями, не соблюдал постов, читал еретические книги... Василий Иванович Шуйский сослал его в монастырь; Михаил вернул его; но вольнодумец не унимался, глумился по-прежнему над православными обрядами, не соблюдал постов; даже на Страстной неделе, к соблазну всех приближенных, ел мясоv и пил вино; дело дошло до того, что он преследовал своих слуг за то, что те ходят в церковь. Наконец, задумал уехать из отечества и стал уже продавать свои имения.
   -- Для меня,-- говорил он,-- нет в Москве людей; не с кем и жить: все глупый народ!..
   При Михаиле Хворостинину многое сходило с рук; но Филарет по возвращении из Польши взялся и за него. У него было найдено стихотворение, где осмеивалось благочестие москвичей, говорилось, будто они "кланяются иконам только по подписи, а неподписанный образ у них не образ"; между! прочим сказано было: "Московские люди сеют всю землю рожью, а живут все ложью". Филарет сослал вольнодумца в Кириллов монастырь, велел держать его безвыходно в келье, давать ему читать только церковные книги и заставлять молиться. Чрез девять лет его выпустили, когда он дал клятву блюсти уставы греческой церкви и не читать никаких еретических книг.
   Хотя такие люди, как Хворостинин, были весьма редки в то время, но вреда они приносили много: глумясь над обычаями и верованиями своего народа, они бесплодно оскорбляли его чувства, не научая его ничему лучшему; они отталкивали народ от сближения с иноземцами. Тупые невежды, смотревшие злобно на все иноверное и иноземное, чуждавшиеся всего нового, могли ссылаться на таких верхоглядов, как Хворостинин, чтобы показать, до чего может довести русского человека "иноземная прелесть".
   Потрудился много Филарет, чтобы помочь Русской земле хотя сколько-нибудь оправиться и прийти в прежнюю силу. Не думал он ни о каких новшествах, да и трудно было думать о них в ту пору... Восстановить все порушенное, укрепить все расшатанное, привести все к старому порядку -- вот что составляло главную задачу "государственнейшего патриарха" до самой его смерти (в октябре 1633 года).
  

ВТОРАЯ ВОЙНА С ПОЛЬШЕЙ

  
   Новая война с Польшею была неизбежна. На Деулинское перемирие в Москве согласились только из крайности: средств вести войну не было; разоренной земле нужно было отдохнуть и собраться с силами; надо было освободить из плена государева отца. Вражда к Польше не только что не уменьшалась, но с каждым годом сильнее разгоралась. Владислав и не думал отказываться от своих притязаний на московский престол; польское правительство не признавало Михаила царем,-- при беспрерывных сношениях в польских грамотах не упоминалось о нем как о государе, словно его и не было. Мало того. Некоторые русские изменники, назначенные воеводами в уступленных Польше русских городах, доходили до крайней дерзости: они при сношениях с русскими в своих листах писали о Михаиле Феодоровиче "непригоже", не только не признавали его царем, но даже называли уменьшительным именем. Русские воеводы не могли сносить, конечно, такой наглости и в свою очередь посылали бранные послания этим воеводам, называли их мужиками, ворами, бешеными псами и пр. Жалобы русских на дерзость польских чиновников польское правительство оставляло без внимания. Польские посланники даже в Москве говорили боярам:
   -- Владислав прав своих на Московское государство не оставил и вас всех и с вами Михаила Феодоровича, которого вы теперь государем у себя называете, от крестного целованья не освободил.
   При таких условиях война, конечно, должна была вспыхнуть при первом удобном случае.
   В 1621 году прибыл в Москву турецкий посол предлагать союз Турции против Польши и говорил Филарету:
   -- Осман-султан с великим государем, сыном вашим, хочет быть в крепкой братской дружбе и любви и на польского короля стоять с ним заодно.
   -- Перемирие с поляками,-- отвечал ему Филарет,-- сын мой велел заключить только для меня; между сыном моим и польским королем и сыном его ссылки и любви теперь нет -- неправды их и московского разоренья забыть нам нельзя. Мы того только и смотрим, чтобы польский король хотя бы в малом в чем мир нарушил, то сын мой для султановой любви пошлет на него рать.
   Уже созван был собор, и на нем били челом государям, "чтобы они за святые Божие церкви, за свою государскую честь и за свое государство против недруга своего стояли крепко"; уже государь указал послать в города свои грамоты, где говорилось о неправдах польских и велено было боярам, воеводам, дворянам и детям боярским всех городов и всяким служилым людям быть готовыми на службу тотчас и ждать царских грамот; но до войны дело на этот раз не дошло. Предприятие султана против Польши кончилось неудачно; ей удалось также заключить перемирие и со шведами; а без союзников воевать для России было еще не под силу. Вместо войска на литовский рубеж был отправлен посол, чтобы переговорить с польскими сановниками о больших делах -- о титуле и о ворах, которые присылали листы с укоризнами на государя, называя его полуименем; но переговоры эти ни к чему не привели.
   После того долго, целых девять лет, готовилась Москва к войне. Русских ратных людей учили иноземному строю, превосходство его уже понимало тогда московское правительство. Закупали за границей ружья, порох, ядра, сабли. Несмотря на бедность казны, не жалели денег на ратное дело.
   В апреле 1632 года умер польский король Сигизмунд. В Польше начались обычные беспорядки, которые всегда обуревали ее во время междуцарствия при выборе нового короля. На шумных сеймах шли бесконечные споры и ссоры; являлось обыкновенно несколько охотников до королевского венца; у каждого были свои сторонники; пускались в дело подкупы и всякие неправды, лишь бы навербовать побольше голосов. В пору междуцарствия все дела в Польше были обыкновенно в застое. Для врагов ее, желавших свести с нею счеты, такая пора была самая удобная.
   Царь и патриарх решили начать войну. Созван был земский собор. На нем было положено отмстить полякам за прежние их неправды и отобрать у них русские города, захваченные ими. Решено было собрать по-прежнему с торговых людей пятую деньгу (т. е. пятую часть имущества), а бояре, дворяне, монастыри и проч. обязались по мере сил давать вспоможение. Назначены были и лица ведать сбор этих "запросных денег", как их называли.
   Начальником над ратью назначили сперва князя Черкасского, а товарищем ему князя Лыкова; но последний не хотел принять своей должности, ссылался на то, что он служит государю сорок лет, лет с тридцать ходит в походы начальником, а не подчиненным и не в товарищах. Этот местнический спор по жалобе Черкасского был разобран, и князь Лыков "за свою бездельную гордость и упрямство" должен был уплатить за бесчестье Черкасскому 1 200 рублей, двойной оклад его жалованья. После этого главное начальство над войском вручено было боярину Михаилу Борисовичу Шеину, известному своей обороной Смоленска, а в товарищи ему назначили Артемья Измайлова. Войска с ним пошло в поход 32 тысячи с 158 орудиями. Другие воеводы тоже должны были двинуться к литовской границе.
   Война началась очень удачно. Заняты были города Серпейск, Дорогобуж и затем стали сдаваться один город за другим. Шеину велено было из Дорогобужа идти немедля под Смоленск, и, чтобы не было никакой помех" делу, государь приказал всем воеводам, головам и дворянам быть "без мест" на все время войны, т. е. не вести никаких местнических споров между собою.
   Шеин подступил к Смоленску и осадил его; но осажденные держались крепко. Восемь месяцев уже длилась осада. Русская рать окружила со всех сторон город, сделаны были кругом земляные окопы, откуда беспрерывно били по городу из пушек. Полякам трудно было держаться в городе -- у них уже чувствовался недостаток в съестных припасах. Со дня на день ждали сдачи города. Как вдруг нежданно-негаданно явилась к нему помощь: междуцарствие в Польше кончилось, избран был Владислав, и первым делом его было идти на выручку осажденных. В августе 1633 года с 23-мя тысячами войска подошел он к городу. В то же время дано было позволение днепровским казакам вторгнуться в московские пределы и пустошить землю; подбили к тому же поляки и крымских татар. Прослышав, что татары воюют южную украину, многие ратные люди стали самовольно уходить из стана Шеина, опасаясь за участь своих семейств. Сразу несколько бед обрушилось на русских. Шеин не догадался отойти от Смоленска, думал в своих окопах отсидеться от поляков до новой помощи ратными силами из Москвы. Владиславу удалось ввести свежие силы в Смоленск, стеснить русских и даже окружить их. Русская рать попала, как говорится, между двух огней: с одной стороны Смоленск, с другой -- войска Владислава. Шеин стянул все свои силы в одно место. На беду для русских, поляки взяли и сожгли Дорогобуж, где был склад всяких запасов для войска; затем переняли все дороги к Смоленску. Попробовал Шеин выбиться из осады; но было уже поздно: неприятель успел сильно укрепиться на занятых местах. С конца октября русским пришлось сносить и голод, и холод; в русском стане поднялись раздоры; более всех не ладили между собой иноземцы-военачальники. Дело дошло до того, что один из них, поссорившись с другим, схватил пистолет и положил своего противника на месте в глазах самого Шеина... От голоду и холоду начались в стане болезни; смерть ежедневно уносила многих. Продержался Шеин до февраля 1634 года. Ни ратной помощи, ни съестных припасов из Москвы не приходило; хотя царь знал о бедственном положении русской рати под Смоленском, но помочь беде не мог: в скором времени нельзя было снарядить новое войско, да и средств для войны уже не было. Иноземцы, служившие в русском стане, стали сноситься с поляками, которые не раз уже предлагали ему сдаться на милость короля. Сначала Шеин колебался, наконец, видя невозможность дольше обороняться, согласился... Условия были и тяжелы, и унизительны: он должен был выдать всех польских перебежчиков, освободить всех пленных, дать иноземцам полную свободу вернуться в отечество или вступить в польскую службу; все русские, составлявшие рать Шеина, должны были присягнуть, что в течение четырех месяцев не будут воевать против короля; притом они обязывались выдать весь наряд (пушки), все знамена и все оружие, оставшееся после убитых ратных людей. Вот главнейшие из условий. Шеин согласился.
   19-го февраля остатки русской рати выступили из острога (укрепления), где они оборонялись от поляков: вышли со свернутыми знаменами, с погашенными фитилями, тихо, без музыки. Поравнявшись с тем местом, где был король верхом на коне, окруженный своими сановниками, русские воины положили все знамена на землю и ждали, что прикажет король. Гетман от имени его велел поднять их. Этим выражалась королевская милость к русским. Русское войско после этого, подняв знамена, зажегши фитили, с барабанным боем двинулось по московской дороге. Шеин и другие начальные люди, поравнявшись с королем, сошли с коней и низко поклонились ему, затем по приказанию гетмана сели опять на лошадей и отправились в путь... Всего войска из-под Смоленска было выведено восемь тысяч с небольшим; многие больные на дороге умерли; иноземцы большею частью изменили, перешли на службу к королю. Так печально кончился этот поход, к которому долго и старательно готовились и на успех которого сначала так надеялись! Шеин, доблестно оборонявший раньше Смоленск, оказался неискусным вождем в открытом поле.
   Плачевная участь ждала воеводу в Москве. Патриарх Филарет умер, и бояре, окружавшие царя, опять вошли в большую силу; а среди них было много врагов Шеина. Его обвинили в измене и осудили на смерть. Когда его подвели к плахе, дьяк прочел обвинение: "Ты, Михаила Шеин, из Москвы еще на государеву службу не пошед, как был у государя на отпуске у руки, высчитывал ему прежние свои службы с большою гордостию, говорил, будто твои братья бояре в то время, как ты служил, многие за печью сидели и сыскать их было нельзя, и поносил всю свою братью пред государем с большою укоризною, по службе и по отечеству никого себе сверстником (равным) не поставил. Государь, жалуя и щадя тебя для своего государства и земского дела, не хотя тебя на путь оскорбить, во всем тебе смолчал; бояре, которые были в то время пред государем, слыша от тебя такие многие грубые и поносные слова и не хотя государя раскручинивать, также тебе смолчали". Затем Шеин обвинялся в медленности -- в том, что он с товарищем своим упустили удобную пору для похода и, дождавшись ненастных дней, повели войско в путь. Поставлена была в вину воеводе и его суровая строгость к ратным людям, обижавшим во время похода мирных жителей; особенно же обвинялся он за то, что выдал королю польских и литовских людей, передавшихся от короля на службу царю, выдал королю все пушки, положил пред ним свернутые знамена и кланялся ему в землю, "чем сделал большое бесчестье государскому имени". Припоминалось Шеину и то, что он, пятнадцать лет тому назад, вернувшись из польского плена, не сказал государю, что целовал крест польскому королю и сыну его. "Будучи под Смоленском,-- говорилось в обвинении,-- изменою своею государю и всему Московскому государству, литовскому королю присягу исполняя, во всем ему радел и добра хотел, а государю изменял".
   Во многом был виноват Шеин, но измены за ним, конечно, не было: иначе он не вернулся бы в Москву; но бояре, которых оскорбили его спесь и тщеславие, хотели доконать его и потому особенно напирали на измену.
   Шеину отрубили голову. Той же казни подвергся товарищ его -- Измайлов с сыном, обвиненный в измене, сношениях с врагами и в том, будто он говорил "много воровских, непригожих слов" о царе и патриархе. Нескольких сослали в Сибирь.
   Несчастие под Смоленском было тяжким ударом для Москвы. Теперь оправиться, снарядить сколько-нибудь сильную рать было для нее невозможно -- денег в казне совсем не было. Приходилось искать мира; но Польша предупредила. Из-под Смоленска король двинулся к крепости Белой, рассчитывал взять ее без труда, но воевода и не думал сдаваться... Полумертвые от голода и холода поляки вынуждены были вести осаду, делать окопы, рыть мины... Русские сделали удачную вылазку, захватили восемь знамен, воспользовавшись оплошностью поляков. Подкопы им не удались, даже вредили им самим больше, чем русским. В это время к Владиславу пришли дурные вести с турецкой границы. Все это побуждало его заключить с Москвою мир -- мир вечный. Паны первые прислали к боярам предложение о мире. В Москве оно, конечно, было принято охотно, и в марте 1634 года боярин Феодор Иванович Шереметев и князь Алексей Михайлович Львов отправились великими послами на съезд с польскими сановниками на речке Поляновке.
   Дело, как всегда, началось взаимными укорами и обвинениями. Полян стали было говорить о правах Владислава на московский престол и корите русских за нарушение перемирия; тогда московские послы, крепко стоявши за государеву честь, заявили, что они ни о чем и говорить не станут, если Владислав не откажется от своих притязаний на Москву.
   -- У нас,-- сказали они,-- у всех людей Русского государства, начальное и главное дело государскую честь оберегать, и за государя все мы до одного человека умереть готовы.
   После долгих споров и требований со стороны польских послов денег за издержки последней войны они сказали:
   -- Королю будем бить челом, чтоб он крестное целование с вас снял и титул свой государю вашему уступил, а вы объявите, чем вы за то государя нашего станете дарить?
   -- Нам этого в уступку и дар не ставьте,-- отвечали московские послы,-- что король хочет с себя титул московский сложить; дарить нам государя вашего за это не за что, потому что великий государь наш на Московском государстве царствует по дару и воле Всемогущего Бога, по древней своей царской чести от предков своих, великих государей. А наше, московских людей, крестное целование от государя вашего короля и от ваших неправд в московское разоренье омылось кровью, и мы от него чисты!
   Наконец польские послы заговорили об уступках, потребовали всех городов, которые были отданы Польше по Деулинскому перемирию, и сто тысяч рублей денег. Русские упорно отстаивали выгоды своего отечества, уступая только в крайнем случае, когда поляки явно хотели уже прервать переговоры. После многих съездов, споров, увещаний наконец решено было уступив королю требуемые города и 20 тысяч денег за отказ от московского титула. Поспорили еще о титуле русского царя; поляки настаивали, чтобы он писался государем с_в_о_е_я Руси, а не в_с_е_я Руси, так как часть ее подвластна королю; но московские послы отстояли прежний титул своего государя. Затем послы ударили по рукам на вечном докончании. Так был заключен Поляновский мир 17 мая 1634 года.
   Поляки добивались вечного союза с Москвой, предлагали даже, чтобы в знак полного единения московский посол при коронации польского короля возлагал на него корону, а польский посол возлагал бы корону на царя в Москве при венчании его на царство; предлагали, чтобы по смерти короля все московские чины принимали участие в избрании нового короля, чтобы русский царь, если его изберут в короли, жил два года в Польше и Лита и год в Москве, чтобы, если у царя не будет сына, польский король считался его наследником. Просили поляки также, чтобы им позволили строить в Московском государстве костелы, приобретать вотчины, вступать в браки с русскими, взамен чего русским в Польше давались те же права.
   Очевидно, полякам хотелось мало-помалу прибрать к рукам Московскую Русь, как прибрали они уже русский юго-запад; московские послы на эти требования отвечали отказом или уклонялись от ответа, говоря: "Пусть в этом государи перешлются между собою".
   Поляновский договор о "вечном" мире скрепили крестным целованием сами государи. В начале февраля 1635 года явились польские послы в Москву. Им был устроен торжественный прием. В Грановитой палате они представлялись царю. Он сидел во всем царском великолепии на троне; по бокам трона стояли рынды в высоких рысьих шапках, с топорами на плечах; по стенам палаты сидели именитые бояре. Послов допустили к целованию царской руки; затем стольничий предъявил царю их подарки. На другой день позвали послов в ответную палату. Здесь они говорили с боярами и читали договор. Затем их повели к царю в Золотую палату. Государь был в полном облачении. Царский духовник принес животворящий крест на золотом блюде, боярам и послам приказано было подойти поближе. Царь встал, и с него сняли венец, взяли из рук скипетр. Утвержденную грамоту положили под крест, и царь благоговейно приложился ко кресту. Таким образом совершился обряд царской присяги. Затем царь велел своему печатнику отдать грамоту послам и отпустить их. Чрез несколько дней их в знак особенной чести пригласили к царскому столу в Грановитой палате. За столом царь милостиво посылал в золотых братинах напитки послам. Когда подали мед, государь встал и сказал:
   -- Пью за здоровье брата моего, государя вашего, Владислава-короля.
   Чрез несколько дней после царского стола послов отпустили домой.
   Король в свою очередь должен был так же торжественно скрепить договор с Москвой своей присягой. Любопытно, что русским послам, которые обязаны были присутствовать при королевской присяге, дан был наказ: "Непременно за то стоять накрепко, чтобы король поцеловал в крест, а не в блюдо (на котором лежал крест), и смотреть, когда король велит положить на запись крест, чтобы этот крест был с распятием. А если король закона люторского, то ему целовать Евангелие". (Наказ требовал от послов, чтобы они разведали подлинно, какой веры король.)
   23-го апреля совершился весьма торжественно обряд королевской присяги. Костел был великолепно убран. Король шел в костел с двумя архиепископами и шестнадцатью сановниками. Помолившись пред большим алтарем, он сел в кресла, архиепископ стал говорить подходящую к случаю проповедь, причем довольно часто в свою речь вставлял латинские слова и изречения. Один из русских послов простодушно обратился к польскому канцлеру с просьбой запретить проповеднику говорить латинские слова, непонятные русским. После проповеди архиепископ подал крест и присягу королю, и он громко прочел ее и поцеловал крест; за королем присягнули шесть сенаторов. Затем король подал грамоту русскому послу и сказал:
   -- Надеюсь, что с Божьей помощью будет у нас крепкая и вечная приязнь с государем вашим, братом моим. Отдайте в его руки этот задаток нашего братства и кланяйтесь ему от моего имени по-приятельски.
   Послы низко поклонились. Архиепископ запел: "Те Deum laudamus" ("Тебя, Бога, хвалим"). Раздалась пушечная пальба...
   Король угощал русских послов обедом, а потом позабавил их потехой, неизвестной еще на Руси,-- театральным представлением. "А потеха была, по словам послов, как приходил к Иерусалиму ассирийского царя воевода Олоферн и как Юдифь спасла Иерусалим".
   Русским послам предстояло еще исполнить печальное поручение царя -- выпросить у короля прах Шуйских: царя Василия, брата его Димитрия и жены последнего. Послы пообещали некоторым сановникам щедрые подарки соболями. Дело уладилось довольно легко. Король согласился, велел даже роскошно изукрасить гробы.
   10-го июня утром в Московском Кремле загудел колокол, и народ толпами повалил навстречу праху царя Василия. Гроб несли на головах боярские дети; его сопровождало духовенство и послы. Везде по пути в Москве У церквей погребальную процессию встречало духовенство в смирных (траурных) облачениях и присоединялось к ней. Близ Кремля встретил ее патриарх Иоасаф, преемник Филарета, а в Кремле у Успенского собора сам государь. Он и бывшие при нем бояре и думные люди -- все были в смирных одеждах. В Архангельском соборе пели панихиду, а на следующий день было погребение. Таким образом праху злополучного царя Василия Ивановича довелось вернуться из плена и почивать в родной земле, под сению православного храма наряду с другими русскими государями.
  

АЗОВСКОЕ ДЕЛО

  
   Царь всеми силами старался ладить с крымским ханом, посылал ему ежегодно щедрые поминки, дружил с турецким султаном, от которого зависел Крым. Ничто не помогало. Нередко, чуть ли не вслед за царскими гонцами, привезшими хану подарки, ватаги его хищных наездников кидались на русскую украину, грабили, пустошили селения и города и угоняли толпами пленных. Для обороны от таких набегов царь, по примеру Бориса Годунова, приказывал строить по южной границе новые города, остроги, земляные городки. Иные из них охранялись постоянно военными отрядами, которые и составляли главное население их, а другие временно занимались отрядами в случае опасности. Таким образом возник целый ряд укреплений; некоторые из них потом разрослись в довольно населенные города (Тамбов, Козлов, Оскол и др.). Между ними рыли канавы, сооружали валы, а на них в разных местах -- острожки. На реках, где были броды, по которым переходили татары, вбивали сваи и дубовые колья для порчи лошадиных ног, устраивали засеки и пр.
   Донские казаки, получившие начало от тех сторожевых отрядов, которые московское правительство водворяло издавна по южной границе для защиты от татарских набегов, постоянно выбивались из-под власти. Они нередко задирали и крымцев, и турок, нападали своевольно на их владения, грабили и разбойничали по берегам Черного моря. Московское правительство не знало, как и быть с ними: то совершенно отказывалось от них, как от воров и разбойников, не признающих над собой никакой власти, то посылало им щедрые подарки и жалованье, так как они могли наносить большой вред крымцам и мешать их набегам.
   Порою доходило до того, что и царским посланцам небезопасно было проезжать Доном; так, раз донской атаман говорил грозно русским послам, ехавшим к султану:
   -- Призывали меня в Москве к боярам, и бояре приходили на меня с шумом, меня и войско все лаяли и позорили; а наше войско -- люди вольные, в неволю не служат, и вы, посланники, на Дон идете... как войско изволит, так над вами и сделают!
   Иногда русским послам плохо приходилось и в турецких городах, если донские казаки не в пору делали лихой набег на турецкие владения. Так, однажды русские посланники, ехавшие к султану, приехали в Азов и только что успели разместиться на посольском дворе после тяжелых приключений, испытанных на пути, как ворвались к ним азовские люди с криком и угрозами: одни кричали, что посланников надо убить; другие находили лучшим обрезать им носы и уши и в таком виде отпустить их на Дон. Вся беда обрушилась на них за то, что казаки в это время промышляли разбоем над азовцами и стояли на многих стругах в донском устье, поджидая богатый купеческий караван, шедший из Кафы в Азов. С большим трудом послам удалось отклонить казаков от задуманного разбоя и только таким образом избавиться от насилий свирепой толпы. Бывали подобные случаи с русскими посланниками и в Константинополе. Напрасно они отговаривались тем, что казаки -- разбойники, над которыми царь не властен и которых он считает своими врагами; этим отговоркам ни турки, ни татары не верили, так как знали о жалованье царском, которое по временам посылалось на Дон, знали и о том, что казацкие ватаги пополняются более всего русским людом.
   -- Донских казаков,-- говорил один турецкий паша русскому послу,-- каждый год наши люди побивают многих, а все их не убывает: сколько бы их в один год ни погибло, на другой год еще больше того из Руси прибудет. Если бы прибылых людей на Дон не было, то мы давно бы уже управились с казаками и с Дона их сбили!
   И это было верно. Ежегодно из Московской Руси бежали на Дон разные лихие люди, беглые крестьяне, охотники до вольного казацкого житья, и с лихвою пополняли убыль в рядах донцов, которые гибли сотнями во время своих дерзких наездов.
   Донцы одним своим лихим делом чуть было не втянули Москву в войну с султаном. Затеяли они идти всем войском под Азов и "промысел над ним учинить". Это было в 1637 году. В то же время на Дон пришли степью на конях запорожские черкасы (казаки), человек с тысячу; всего казаков набралось тысяч пять без малого. 21-го апреля, на второй неделе после Светлого Воскресения, союзники выступили в поход к Азову.
   Незадолго перед тем проезжал Доном турецкий посланник, ездивший не раз уже в Москву. Казаки его задержали. Через несколько времени они призвали его в свой круг. Тут он был обвинен в том, что хвалился донских казаков разорить и с Дону свесть, что писал в Москву, чтоб государь велел повесить их атамана и т. д.
   -- И за такое воровство,-- заявлено было послу в заключение,-- донские атаманы и казаки и все войско приговорили тебя казнить смертью!
   Этот приговор своевольной толпы был тут же исполнен. Казаки изрубили несчастного посла саблями!
   Две недели спустя после этого убийства казаки стояли под Азовом. 18-го июня город был взят. Победители без жалости истребили всех жителей, кроме греков, освободили пленных христиан и засели в городе, готовясь к обороне.
   30-го июля приехали в Москву посланцы от казаков с вестью, что они турецкого посланника изрубили, Азов взяли и ни одного азовского человека не упустили ни на степи, ни на море -- всех изрубили.
   В ответ на это царь послал им строгий выговор:
   -- Вы это, атаманы и казаки, учинили не делом, что турецкого посла со всеми людьми побили самовольством. Нигде не ведется, чтоб послов побивать; хотя где и война между государями бывает, то и тут послы свое дело делают и никто их не побивает. Азов взяли вы без нашего царского повеленья и атаманов и казаков добрых к нам не прислали, кого подлинно спросить, как тому делу вперед быть.
   Хотя для Москвы было выгодно завладеть Азовом (отсюда можно было держать в страхе крымских татар), но войны с султаном царь не хотел и поспешил отправить ему грамоту. В ней, между прочим, говорилось:
   "Вам бы, брату нашему, на нас досады и нелюбья не держать за то, что казаки посланника вашего убили и Азов взяли: это они сделали без нашего повеления, самовольством, и мы за таких воров никак не стоим и ссоры за них никакой не хотим, хотя из воров всех в один час велите побить; мы с вашим султанским величеством в крепкой братской дружбе и любви быть хотим".
   Но избежать "нелюбья" и "досады" со стороны турок и татар было мудрено. В сентябре крымцы сделали набег на московскую украину и опустошили ее. Хан писал в Москву, что нашествие совершено по приказу султана за то, что казаки взяли Азов. Турция, занятая войной с Персией, только в мае 1641 года двинула к Азову войско, чтобы выбить отсюда казаков. Силы турок были громадны -- более двухсот тысяч человек с сотней осадных орудий. С турками был и крымский хан со своим полчищем. Казаков в Азове было много-много -- тысяч пятнадцать, да женщин-казачек было сот восемь; их надо считать, потому что они усердно помогали своим мужьям в обороне. Казаки с отчаянным мужеством отражали турок; 24 приступа сделали турки, и всякий раз были отбиты с большим уроном. Они громили город и с моря, и с суши из больших стенобитных пушек, рыли подкопы; наконец, пускали в город записки, в которых сулили большие деньги за измену. Ничто не помогало. Ни один перебежчик не являлся к туркам, ни один пленник под самыми страшными пытками не сказал даже о числе защитников Азова. Пробившись попусту чуть не полгода, потерявши около 20 тысяч людей, турки наконец в конце сентября сняли осаду...
   Казаки известили царя о своем торжестве и просили помощи, просили, чтобы царь принял от них Азов под свою руку.
   "Мы наги, босы и голодны,-- писали они,-- запасов, пороху и свинцу нет,-- от этого многие казаки хотят идти врознь, а многие переранены".
   Молодецкая оборона казаков, хоть и "вольных", и "лихих воровских людей", но все же по крови русских, в Москве очень порадовала всех. Царь послал им щедрое жалованье и в грамоте своей хвалил их.
   "Мы вас,-- говорил он,-- за эту вашу службу, раденье, промысел и крепкостоятельство милостиво похваляем".
   Теперь возник трудный вопрос: брать ли Азов от казаков или нет. Дело было, с одной стороны, очень заманчиво, а с другой -- весьма опасно: владея Азовом, можно было не только грозить татарам, удерживать их от набегов на русские украины, а при случае даже и попытаться завладеть Крымом; но принять Азов от казаков -- значило навлечь на Россию войну с турками (нужны большие ратные силы, большие средства, а где их взять?).
   Решено было отдать азовское дело на рассмотрение земского собора. Царь указал: "Выбрать изо всяких чинов, из лучших, средних и меньших, добрых и умных людей, с кем об этом деле говорить" (1642 г.).
   Собор собрался в столовой избе. Думный дьяк Лихачев изложил дело об Азове, заявил, что в Москву уже едет султанский посол и ему придется давать ответ; наконец, поставил собору такие вопросы:
   -- Государю царю за Азов с турским и крымским царем разрывать ли и Азов у казаков принимать ли? Если принять, то войны не миновать и ратные люди надобны будут многие, на жалованье им и на всякие запасы деньги надобны многие и не на один год, и такие великие деньги и многие запасы где брать?
   Эти вопросы были записаны и розданы выборным людям, а они должны были "помыслить о том накрепко и государю мысль свою объявить на письме, чтоб ему, государю, про все то было известно".
   Духовенство на вопросы отвечало, что о ратном деле рассуждать следует царю да боярам, а им, духовным лицам, все это не за обычай; их же дело Бога молить, а помогать ратным людям они готовы по мере сил.
   Служилые люди (стольники, дворяне, боярские дети) высказались вообще за то, чтобы взять Азов; только охоты не выказывали служить с казаками, "людьми самовольными", советовали государю на помощь донцам, засевшим в Азове, послать из ратных охочих и вольных людей.
   -- Людей в Азов,-- говорили некоторые выборные из служилых людей,-- велел бы государь прибрать охочих в украинских городах из денежного жалованья, потому что из этих городов многие люди прежде на Дону бывали и им та служба за обычай.
   Двое из дворян изложили обстоятельнее свое мнение. Они тоже стояли за то, чтобы послать на подмогу казаков охочих, вольных людей; чтобы Азов взять, потому что тогда не только крымцы будут в страхе, но подчинятся царю и ногаи, и другие татарские орды, и кавказские горцы; говорили, что лучше израсходовать деньги на войну, чем понапрасну тратиться на поминки крымцам, которые своей присяги никогда не соблюдают...
   Стрелецкие головы и сотники отвечали, что "во всем государева воля, а они, холопи его, служить рады и готовы, где государь ни укажет".
   Дворяне и дети боярские из разных городов по большей части выражали такую же готовность.
   Но были мнения и другого рода. Владимирские дворяне и дети боярские говорили, что государю и боярам ведома бедность их города.
   Дворяне и боярские дети некоторых северных уездов советовали брать людей и деньги преимущественно с разбогатевших людей, причем говорили:
   "Твои государевы дьяки и подьячие пожалованы твоим денежным жалованьем, поместьями и вотчинами и, будучи беспрестанно у твоих дел и обогатев многим богатством неправедным от своего мздоимства, покупали многие вотчины и домы свои построили многие, палаты каменные такие, что неудобь сказаемые. Блаженной памяти при прежних государях и у великородных людей таких домов не бывало".
   Не пощадили обличители и своих братии.
   "Некоторые наши братия,-- говорили они,-- будучи в городах у твоих государевых дел, о_ж_и_р_е_л_и и о_б_о_г_а_т_е_л_и и на свое богатство накупили себе вотчин. Вот с таких-то "обогатевших" и "ожиревших" людей, по мнению выборных, и надо брать средства для войны".
   "А бедных нас, холопей своих,-- писали они,-- разоренных и беспомощных, беспоместных и пустопоместных и малопоместных вели, государь, взыскать своею милостью поместным и денежным жалованьем, чтоб было чем твою государеву службу служить".
   Дворяне из южных городов советовали брать деньги и всякие запасы ратным людям, сколько за кем крестьянских дворов, а не по писцовым книгам (неправильно составленным).
   "А мы, холопи твои,-- прибавляли они,-- с людьми своими и со всею своею службишкою против недругов твоих готовы, где ты укажешь; а разорены мы пуще турских и крымских басурманов московскою волокитою (проволочками в делах) от неправд и от неправедных судов".
   Но, несмотря на эти жалобы и обличения, все служилые люди были за войну.
   Торговые люди заявили:
   "Мы, холопи твои, торговые людишки, питаемся от своих промыслишков, а поместий и вотчин за нами нет никаких, службы твои государевы служим в Москве и в иных городах ежегодно и беспрестанно... сбираем твою государеву казну за крестным целованьем с великою прибылью: где сбиралось при прежних государях и при тебе в прежние годы сот по пяти и по шести, теперь там сбирается с нас и со всей земли нами же тысяч по пяти, по шести и более. А торжишки стали гораздо худы, потому что всякие наши торжишки на Москве и в других городах отняли многие иноземцы, немцы и кизильбашцы (персияне)... а в городах всякие люди обнищали и оскудели до конца от воевод".
   Затем торговые люди сборы на войну с них полагали на государеву волю и прибавляли в заключение, что "рады служить своими головами за Царское здоровье и за православную веру помереть".
   Люди низшего чина, сотские и старосты черных сотен и слобод, от имени всех тяглых людей объявили:
   "Мы, сироты твои, тяглые людишки, по грехам своим оскудели и обнищали от великих пожаров, от пятинных денег, от поставки людей, от подвод, от великих податей и от разных служб в целовальниках... Всякий год с нас, сирот твоих, берут в государевы приказы по ста сорока пяти человек в целовальники, да с нас же берут извозчиков с лошадьми стоять беспрестанно при земском дворе для пожарного случая, а мы платим тем целовальникам да извозчикам каждый месяц подможные кормовые деньги. И от великой бедности многие тяглые людишки из сотен и из слобод разбрелись розно и дворишки свои покидали".
   Таким образом, царь из уст выборных людей узнал о полной готовности жертвовать своим достоянием и даже жизнью на пользу родной земли, но; услышал также и о бедственном положении ее, особенно черных людей,-- и убедился, что еще надо думать не о войне, а о строении своей земли.
   На верность вероломных казаков трудно было полагаться, а без них Москве трудно было бы оборонять от турок отдаленный Азов. Город оказался по досмотру так разбит и разорен, что нельзя было его скоро поправить. Наконец, к царю пришли из Молдавии вести, что султан поклялся в случае войны с Москвою истребить всех православных в своих владениях.
   Царь послал 30 апреля казакам приказ покинуть Азов. Они разрушили его до основания, не оставили камня на камне и вышли из него. Когда громадное турецкое войско пришло отнимать Азов от казаков, то увидело лишь груды развалин.
   Русским послам, отправленным в Константинополь, наказано было сказать султану:
   -- Вам самим подлинно известно, что донские казаки издавна воры, беглые холопи, живут на Дону, убежав от смертной казни, царского повеленья \ни в чем не слушаются, и Азов взяли без царского повеленья, помощи им Царское величество не посылал, вперед за них стоять и помогать им государь не будет, ссоры из-за них никакой не хочет.
  

ИНОЗЕМЦЫ В РОССИИ

  
   На соборе по азовскому делу ясно сказалось плачевное состояние Русской земли; от страшного разгрома и смуты она в течение почти 30 лет не могла еще очнуться и оправиться. Жаловались не только на нищету и разорение, но и на воевод, и на приказных людей. В высших правительственных местах, в московских приказах, где под начальством бояр дьяки и подьячие вершили всякие дела, добиться правды было тоже нелегко: приказные люди были очень падки к посулам и тянули (волочили) дела обыкновенно очень долго. "Московская волокита" с разными взятками и подачками была так убыточна для просителей, что порою побуждала их вовсе отказываться от своих исков...
   При всем добром желании царя и благомыслящих бояр искоренить это зло было весьма трудно: людей сведущих было крайне мало, а людей честных, способных служить "беспосульно" и "безволокитно", еще меньше.
   Недостаток образования, которое поднимает человека умственно и нравственно, сказывался уже весьма ощутительно, но немногие русские того времени понимали это. Современники-иностранцы говорят, что русские не любили никаких высших знаний и нельзя встретить во всей земле человека, который бы разумел по-латыни. (В те времена латинский язык был ключом ко всякому знанию: научные рассуждения тогда писались по-латыни.)
   Если не понимали тогда на Руси цены образования в широком смысле, то нельзя того же сказать о знаниях прикладных, т. е. применимых к житейскому обиходу,-- их давно уже ценили русские и готовы были платит "хорошие" деньги разным иноземным "хитрым" рудознатцам, лекарям, пушкарям, оружейникам, золотых, серебряных и разных других дел мастерам.
   Долгие войны со шведами и поляками особенно давали чувствовать русским цену европейского военного искусства, превосходство европейского вооружения и ратного строя над русским: при всей готовности умереть, сложить свои головы за царя и отечество, при всем мужестве, которому удивлялись иностранцы, русские войска нередко в открытом поле терпели поражения от неприятелей, слабейших числом, но лучше вооруженных и более искусных в ратном деле. Царь понимал вполне необходимость преобразования войска, приказывал, как мы знаем, обучать ратных людей иноземному строю, вербовать целыми тысячами иноземных солдат, на которых не жалели издержек.
   При царском дворе служило много иноземцев: были тут лекари, аптекари, часовых и органных дел мастера и проч. Один из них на диво русским соорудил такой искусный орган, что в то время, как он играл, пели птицы (соловей и кукушка), искусно сделанные на нем. Царю очень полюбилась эта диковинка, и он подарил мастеру за нее более двух с половиною тысяч рублей.
   Начинали, очевидно, сознавать уже важность вообще науки: в грамоте ученому голштинцу Олеарию от имени царя Михаила Феодоровича говорится:
   "Ведомо нам учинилось, что ты гораздо научен и навычен астрономии, и географус, и небесного бегу, и землемерии, и иным многим надобным мастерствам и мудростям, а нам, великому государю, таков мастер годен".
   География, видимо, занимала царя: он велел сделать дополнения и объяснения к карте "Большой чертеж Русской земли", составленной еще по приказу Бориса Годунова.
   Хотя русские смотрели на иноземцев как на еретиков, боялись "иноземной прелести", как выражались тогда, но все-таки надобность в "иноземных мастерствах и хитростях" пересиливала эти опасения, и московское правительство беспрестанно призывало к себе иностранных мастеров и промышленников, давало им охотно всякие права и льготы, обыкновенно с условием, чтобы они "обучали русских своему делу и никакого ремесла от них не таили". Голландцу Виниусу позволено было в окрестностях Тулы устроить завод для выделки разных чугунных и железных вещей, литья пушек, ядер и проч.; другому иностранцу Марселису дано право заводить железные заводы на Ваге, Костроме и Шексне "безоброчно" и "беспошлинно" на двадцать лет; третьему -- шведу Коэту дано такое право на пятнадцать лет на заведение стеклянного завода; четвертому разрешено добывать золу и поташ и т. д. Очевидно, правительство старалось водворить в Русской земле новые полезные промыслы и производства и поднять промышленность.
   В это время в Москве жило уже много иностранцев, одних протестантских семейств насчитывали до тысячи. Сначала они селились в городе, где хотели, устраивали в своих дворах себе молитвенные дома (кирки); но скоро русские священники, опасаясь соблазна для православных, стали сетовать на это: тогда было отведено для кирки особое место и велено сломать те, которые немцы устроили близ русских церквей.
   Частые посольства русских за границу и от разных иностранных дворов в Россию должны были также все более и более знакомить русских с Западом. Много любопытного видели русские за границей, много было там и привлекательного для них -- недаром русское духовенство так опасалось "иноземной прелести".
   Иностранных послов принимали обыкновенно очень торжественно, с истинно русским широким гостеприимством и хлебосольством, но в то же время не всегда относились к ним доверчиво. Еще на границе встречали их царские пристава и сопровождали до Москвы, где уже происходил пышный, торжественный прием, причем сообразовались с важностью и значением посольства.
   Вот как описывает один из таких приемов Олеарий, бывший при голштинском посольстве (1634 г.):
   "13-го августа мы приехали в последнее село пред Москвою. На другой день рано утром пристав с толмачом своим и писцом пришли к посланникам, благодарили их и всех нас за оказанные им во время пути благодеяния и просили у нас извинения, если они служили нам не так, как бы следовало. Послы подарили приставу большой бокал, а толмачу и писцу дали денег. Затем мы стали готовиться к въезду в Москву".
   В стройном порядке, с конными стрельцами впереди, двинулось посольство к столице.
   "Когда мы приблизились,-- продолжает Олеарий,-- к Москве, навстречу нам прискакали один за другим десять гонцов. Они беспрестанно уведомляли, где еще находились русские, которые должны были принимать нас, и привозили приказание продолжать наше шествие то скорее, то медленнее, для того чтобы одна часть не пришла в назначенное место раньше другой и чтобы, таким образом, не пришлось дожидаться которой-нибудь из них. Кроме того, мы встречали целые толпы всадников русских, прекрасно одетых; они быстро проносились на своих конях мимо нас и так же быстро возвращались. Между ними было и несколько наших знакомых из шведского посольства, которым, по-видимому, не дозволялось подъехать к нам и пожать нам руку; они только издали приветствовали нас. За четверть мили от Москвы встретило нас более четырех тысяч человек русских в богатых одеждах и на прекрасных лошадях; они поставлены были в строй, сквозь который мы должны были проходить.
   Далее навстречу нам выехали верхами два пристава в золотых одеждах (кафтанах) и высоких собольих шапках, на прекрасных белых конях, у которых вместо уздечек висели огромные серебряные цепи; кольца их состояли из серебряных пластинок и при движении издавали громкий звук. За приставами следовал великокняжеский конюший с двадцатью белыми верховыми лошадьми и множеством конных и пеших людей. Когда съехались пристава с послами, те и другие сошли с коней; а старший пристав сказал:
   -- Великий государь, царь и великий князь Михаил Феодорович, самодержец всероссийский, владимирский, московский (следовал весь титул), приказал нам встретить и принять вас, великих послов герцога голштинского (следовал подробный титул), соблаговолил выслать вам своих лошадей для въезда и назначил обоих нас приставами служить вам на все время пребывания вашего в Москве и заботиться о доставлении вам всего необходимого.
   Когда посланник ответил на это приличным образом, послам подвели двух рослых белых лошадей, оседланных шитыми серебром и золотом немецкими седлами и убранных разного рода дорогими украшениями.
   Как только послы сели на лошадей, пристав и казаки, провожавшие нас от границы до Москвы, удалились. Послы ехали между двумя приставами, хотя у русских обыкновенно в случае, когда три и более человека идут или едут вместе, считается почетнейшим то место, где человек с правой стороны у себя не имеет никого другого. За лошадьми шли русские конюхи и несли седельные покрывала из леопардовой кожи, парчи и алого сукна. Подле посланников ехало на лошадях множество других москвитян, которые толпились и составляли густую массу, провожавшую послов до самого их помещения... Когда мы проезжали по Москве, все улицы и дома были усеяны бесчисленным множеством народа, собравшегося поглядеть на наш поезд. Улицы, впрочем, незадолго до нашего приезда были сильно опустошены пожаром, истребившим более пяти тысяч домов, так что многие жители принуждены были помещаться в палатках.
   Через полчаса по прибытии нашем в Москву из кухни и погреба великого князя присланы были нам в знак приветствия разные припасы, а именно: 8 овец, 30 кур, много белого и ржаного хлеба и сверх того 22 сорта дорогих напитков: вина, пива, меду и водки. Все это принесли нам 32 человека, которые шли в известном порядке, образуя из себя длинный ряд. Такие же припасы и таким же образом получали мы после каждый день, только наполовину меньше: таков обычай у русских, что чужестранные послы получают двойное количество продовольствия в первый день их прибытия и в день, когда бывают у руки его царского величества.
   После доставки продовольствия заперли передний двор нашего помещения и приставили 12 стрельцов-часовых с тем, чтобы до первого представления царю никто из нас не выходил из дому и никто из посторонних не входил к нам. Пристава ежедневно посещали послов и справлялись, не нуждаются ли они в чем. Кроме того, в нашем дворе постоянно находился при нас русский переводчик, который распоряжался стрельцами для наших услуг и рассылал их за покупками разных вещей, нужных нам...
   19-го августа назначен был прием послов у царя...
   В этот день рано утром пришли пристава осведомиться, собираемся ли мы к выходу, и, увидавши, что мы были совершенно готовы, поспешно поскакали назад во дворец. Вскоре за тем были приведены нам для поезда белые лошади. В 9 часов пристава пришли снова в своих обыкновенных платьях; новые же кафтаны и высокие шапки, взятые ими из великокняжеской кладовой, несли за ними их слуги. Пристава переоделись в эти платья в передней комнате у послов и таким образом тут же при нас нарядились как нельзя лучше. После того мы сели на лошадей, в плащах, без шпаг (при шпаге никто не смеет являться к царю), и поехали во дворец в стройном порядке...
   От самого посольского помещения до дворца на протяжении восьмой части мили расставлены были по обеим сторонам дороги тесными рядами стрельцы, между которыми мы должны были ехать. За ними все улицы, дома и крыши усеяны были множеством народа, собравшегося поглазеть на наш поезд. На дороге несколько раз гонцы из дворца скакали к нам навстречу во всю лошадиную прыть и, как при въезде в Москву, отдавали приказы, чтобы мы то скорее, то медленнее ехали, то совсем на время приостанавливались,-- это для того, чтобы его царское величество мог сесть на престол в приемном покое не прежде и не позже того, как прибудут послы.
   На главной дворцовой площади мы сошли с лошадей, и все наши построились в известном порядке... К приемной нас повели с левой стороны через крытый ход со сводами, где мы прошли мимо весьма красивой церкви. Этим ходом мимо церкви провели нас потому, что мы христиане; турок же, татар и персов водят другим ходом.
   Пред приемной мы должны были пройти через одну палату со сводами, в которой кругом сидели и стояли старые почтенные мужи с длинными седыми бородами в парчовых одеждах и высоких собольих шапках. То были гости его царского величества, т. е. важнейшие купцы; одежды же на них взяты были из царских кладовых, из которых они выдаются только при подобных торжественных случаях и потом снова отбираются.
   Когда послы были у дверей упомянутой передней палаты, из приемной вышли от его царского величества два боярина в парчовых одеждах, вышитых жемчугом. Они встретили послов и сказали:
   -- Его царское величество соблаговоляет господам послам явиться к нему.
   Подарки, которые послы приносили царю от своего государя, были оставлены в передней палате. Они состояли из дорогих вещей, между которыми были боевые часы с подвижными фигурами, изображающими историю блудного сына, большое зеркало в рамке из черного дерева, украшенной литыми из серебра листьями и фигурами, хрустальная кружка, обделанная золотом и яхонтами, и многие другие.
   Только что мы,-- продолжает Олеарий,-- вступили в приемный покой, главный переводчик царский выступил вперед, пожелал государю счастья и долголетней жизни и возвестил о прибытии голштинских послов.
   Приемная была четырехугольная комната со сводами, на полу и по стенам обитая прекрасными коврами; потолок ее украшен был золотом и разными изображениями из священной истории, писанными различными красками. Царский престол стоял в глубине, у стены, против входа, на возвышении из трех ступеней от полу; вокруг него по углам стояли четыре серебряных столба, на которых находились серебряные орлы с распростертыми крыльями; от этих орлов шла крыша, опиравшаяся на те же столбы и увенчанная башенкою также с орлом наверху; по четырем углам крыши были также серебряные башенки с орлами.
   На престоле, в одежде, унизанной разными драгоценными камнями и крупным жемчугом, сидел царь. Корона его усеяна была крупными брильянтами, так же, как и золотой скипетр, который, вероятно, по его тяжести, царь держал то в правой, то в левой руке. По обеим сторонам престола стояли четыре молодых рослых князя, по двое с каждой стороны, в белых камчатных одеждах, в высоких рысьих шапках и в белых сапогах. На груди у них крестообразно висели золотые цепи, и каждый из них вооружен был серебряным бердышом; держали они бердыши на плечах, как бы готовясь нанести удар. Вдоль стен кругом сидели важнейшие бояре, князья и государственные чины, более 50 человек, все -- в богатейших одеждах, в высоких шапках из черной лисицы. В нескольких шагах от престола с правой стороны стоял государственный канцлер (начальник иноземного приказа). Подле самого престола справа стояла золотая держава, величиною с ядро (48-фунтового весу), на резной серебряной пирамиде. Далее стояли золотая лохань и рукомойник с полотенцем для омовения руки его царского величества после допущения к ней послов и сопровождающих их. К царской руке допускаются только христианские послы.
   Когда послы, вошедши в приемную, почтительно поклонились, их немедленно подвели к царю и поставили пред ним в 10 шагах; за послами стали сопровождавшие их, а с правой стороны -- наши два дворянина с грамотами. Переводчик стал подле послов с левой стороны.
   Затем его царское величество дал знак государственному канцлеру и велел сказать послам, что он допускает их к своей руке, и те начали подходить поодиночке друг за другом. Царь взял скипетр в левую руку, правую же подавал послам с благосклонным движением каждому, но при этом во время целования царской руки не дозволялось ее касаться руками. По окончании этого обряда канцлер сказал послам, чтобы они исполнили то, зачем были присланы. Тогда главный посол начал говорить, что он привез поклон его царскому величеству от его светлости своего милостивого князя и государя вместе с изъявлением глубокого сочувствия в скорби по причине смерти патриарха; что его светлость государь голштинский полагал, что Бог продлит жизнь патриарха до настоящего времени, и потому послал было к нему грамоту, которую они вместе с грамотой к его царскому величеству имеют честь вручить ему, государю московскому. После того послы поднесли грамоты царю, а он дал знак канцлеру взять их.
   Канцлер по приказу государя от его имени отвечал послам, что грамоты будут переведены на русский язык и решение царя по ним будет объявлено через бояр. Канцлер, произнося титулы своего государя, а также и великого князя голштинского, снимал шапку и потом снова надевал ее. Позади послов в это время была поставлена лавка, покрытая ковром, на которую они и сели по приглашению царя.
   Затем канцлер объявил, что царское величество допускает к своей руке важнейших слуг посольства.

[]

  
   По окончании этого обряда царь, приподнявшись несколько с престола, спросил у послов о здоровье их князя. Вслед за тем прочтена была роспись княжеским подаркам; они были внесены в приемную и немного спустя вынесены обратно. Затем предоставлено было послам высказаться о цели, с какой они посланы, и те просили, чтобы в силу договора, заключенного шведским королем и князем голштинским по персидскому делу, дозволено было бы их выслушать тайно вместе со шведскими послами.
   Затем царь велел спросить послов, здоровы ли они и не имеют ли в чем недостатка, и сказать им, что он соблаговоляет, чтобы они в тот день кушали от его стола. После этого два боярина, которые ввели послов в приемную комнату, вывели их из нее, и они поехали с приставами и стрельцами домой в прежнем порядке".

[]

   Голштинское посольство, о приеме которого рассказано Олеарием, приезжало в Москву, чтобы уладить дело насчет торговли с Персией. Царь дозволил голштинским купцам на десять лет свободный проезд по русским владениям в Персию, за что они и должны были платить в казну шестьсот тысяч ефимков серебра (считая их 14 в фунте).
  

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ ЦАРСТВОВАНИЯ МИХАИЛА ФЕОДОРОВИЧА

  
   Михаил Феодорович в конце своего царствования был сильно озабочен своими семейными делами. Задумал он выдать свою дочь за какого-либо иностранного принца. Попытки породниться таким способом с иноземными дворами, как известно, делались уже при Грозном, а затем при Борисе. Михаил Феодорович проведал, что у датского короля есть сын, принц Вольдемар, по возрасту как раз подходивший к царевне Ирине Михайловне. Царь засылал послов в Данию, чтобы получше разузнать о принце и добыть его "парсуну" (портрет). В Дании мысль о браке принца с царской дочерью понравилась; а Марселис, которому царь поручил вести переговоры по этому делу, действовал ловко.
   Московская земля западным европейцам представлялась грубою и дикою; датские сановники говорили Марселису:
   -- Если наш королевич туда поедет, то сделается холопом навеки, и что обещают, того не исполнят. Как нашему королевичу ехать к диким людям!
   В ответ на это Марселис уверял, что опасаться нечего, расхваливал московские порядки и ссылался на самого себя, что в Москве жить можно. От имени царя он заявлял, что Вольдемару не придется менять веру и никакого понуждения к тому не будет, что зависеть он будет только от царя и в удел получит на вечные времена Суздаль и Ярославль, да вдобавок дочери царь даст приданого триста тысяч рублей.
   Королевич отправился в Москву. Всюду в Московском государстве встречали его хлебом-солью и разными дарами. 21-го января 1644 г. он прибыл в Москву и был принят с необычайным почетом: служилые и приказные люди в праздничных блестящих одеждах провожали его до Кремля; по улицам рядами были расставлены стрельцы безоружные. Это показывало, что царь считает принца не гостем, а членом своей царской семьи, которому никакой опасности не предстоит. Когда принц прибыл в отведенное ему помещение, от всех городов стали ему подносить хлеб-соль и разные дары: золотые и серебряные вещи, соболей и дорогие тонкие ткани.
   Когда королевич явился во дворец, чтобы представиться царю, то был принят очень торжественно и радушно. Королевские послы, прибывшие с Вольдемаром, говорили царю речь от имени своего государя.
   -- Король просит царя,-- сказали они между прочим,-- принять и почитать королевского сына как своего сына и зятя, а сыну своему наказал царское величество как отца почитать, достойную честь и службу воздавать.
   На эту речь от имени царя отвечал думный дьяк:
   -- Желаем, чтобы всесильный Бог великое и доброначатое дело к доброму совершению привел: хотим с братом нашим его королевским величеством быть в крепкой дружбе и любви, а королевича Вольдемара Христианусовича хотим иметь в ближнем присвоении, добром приятельстве и почитать, достойную честь ему воздавать как своему государскому сыну и зятю.
   Царь посадил Вольдемара рядом с собою по правую руку, по левую сидел царевич Алексей. Потом за обедом принц опять был посажен рядом с царем, который всячески выказывал своему нареченному зятю привет и ласку.
   Жених, как видно, очень полюбился царю; принц и его приближенные были вполне довольны приемом, и дело, казалось, шло как нельзя лучше; но через несколько дней нежданно-негаданно было объявлено принцу, что до женитьбы он должен принять православие.
   Принц был озадачен этим требованием, сослался на договор, по которому ему обещали, что вероисповедания не будут касаться, и заявил, что и не приехал бы, если бы знал, что придется менять веру.
   Михаил Феодорович, очевидно, никак не хотел допустить и мысли о том, чтобы породниться с иноверцем, и Марселис, вероятно, при переговорах в Дании пообещал больше, чем следовало.
   При свидании с принцем сам царь принялся уговаривать его принять православие.
   -- Послы королевские,-- сказал царь,-- у нас на посольстве говорили, что король велел тебе быть в моей государской воле и послушанье и делать то, что мне угодно, а мне угодно, чтоб ты принял православную веру.
   -- Я рад быть в твоей государской воле и послушанье, кровь свою пролить за тебя готов, но веры своей переменить не могу!-- отвечал Вольдемар и просил отпустить его назад к отцу.
   Царь настаивал, чтобы принц подчинился его воле, указывал на преимущество православной веры и на то, что на Руси "муж с женою в разной вере быть не может", что этого не только в высших государских чинах, но и в простых людях "не повелось". На просьбу же принца отпустить его царь заметил:
   -- Отпустить тебя назад непригоже и нечестно: во всех окрестных государствах будет стыдно, что ты от нас уехал, не совершивши доброго дела.
   Положение становилось крайне натянутым и неловким с той и с другой стороны.
   Несколько раз после того Вольдемар писал к царю, указывал на обещание в первой грамоте, что ему, принцу, не будет никакой неволи в вере. На это царь отвечал, что королевичу и теперь нет неволи, а в грамоте не было написано, чтобы его не призывать к соединению в вере. Королевича всячески уговаривали и бояре принять православие, расхваливали красоту и ум невесты. Патриарх прислал ему длинное увещание. Королевич и датские послы стали просить как милости, чтобы их отпустили из Москвы. Царь не отпускал,-- видимо, он все еще не терял надежды, что Вольдемар уступит; но чтобы принц не убежал, стал больше наблюдать за ним, увеличили стражу, приготовленную как бы для почета... Опасения были не напрасны, королевич действительно попытался бежать; но его остановили стрельцы у Тверских ворот...
   После еще нескольких попыток склонить Вольдемара к православию увещания прекратились; но, несмотря на его просьбы и требование короля, принца из Москвы не отпускали. Обращались с ним в то же время очень почтительно, старались всячески тешить его; устраивали для него охоты; царь приглашал его к своему столу... Неизвестно, чем кончилось бы все это; смерть царя дала делу иной оборот.
   Дело с Вольдемаром очень любопытно: оно ясно показывает, как недоверие к иноземцам и иноверцам и нетерпимость к западным религиям мешали сближению русских с Западом.
   В последние же годы жизни царя его тревожило и другое дело. С Польшей шли постоянные пререкания и после Поляновского мира. Михаил посылал постоянно жалобы Владиславу на польских чиновников, писавших неправильно царский титул. Поляки считали это неважным, но русские послы утверждали, что "оберегать честь государеву" для них -- главное дело, и требовали, чтобы виновные были казнены смертью. Подобные требования, конечно, не исполнялись, и неудовольствие русских год от году росло. Поляки в свою очередь жаловались, что в московской земле находят себе убежище восставшие против них малороссийские казаки.
   В 1643 году явился в Польше русский посол с важной жалобой, что поляки укрывают у себя самозванца, и с требованием выдать его. Русские проведали, что в Польше находится молодой человек, зовущий себя царевичем Иваном Димитриевичем, сыном Марины и Тушинского царя. Оказалось, что шляхтич польский Димитрий Луба взял с собою в поход на Москву в Смутную пору маленького сына и был убит. Сироту принял на свое попечение другой шляхтич и привез в Польшу, выдавая его за сына Марины, которого ему удалось будто бы избавить от казни, подменив другим ребенком. Сначала на маленького Лубу обратил внимание король. Война с Москвой тогда еще не была окончена, и Сигизмунд нашел, что "московский царевич" может быть ему при случае полезен, и назначил ему значительное содержание, и он был отдан на воспитание в монастырь. Когда же был заключен вечный мир с Московским государством, то про Лубу и забыли. Несчастный молодой человек, долго веривший в свое царственное происхождение, просил настоятельно, чтобы его избавитель сказал ему, кто он. Тот объяснил все дело.
   Выдачи этого Лубы и требовал московский посол.
   Напрасно паны убеждали русских послов, что Луба безвреден для Москвы и выдавать ни в чем не повинного человека не следует. Послы стояли на своем.
   -- Нам в великое подивление,-- говорили они,-- что такое непригожее и злое дело со стороны вашего государя начинается, и если король и вы, паны, этого вора нам не отдадите, то нам с вами никаких дел кончать нельзя.
   Сам Луба откровенно пред русскими послами рассказал всю историю свою; паны заявили, что он пойдет в ксендзы... Русские послы настойчиво добивались выдачи его и добились своего. Поляки в угоду московскому царю отправили Лубу в Москву, но польский король просил у царя отпустить этого ни в чем не виновного человека. По приезде его с польским послом в Москву начались переговоры об этом.
   В то время Михаил Феодорович был уже близок к смерти. Еще с конца 1644 года он не выходил из покоев по болезни, а в следующем году ему стало хуже. Иноземные врачи находили, что недуг приключился от многого сидения, холодного питья и меланхолии, "сиречь кручины". Судя по всему, царь страдал водянкой. 12-го июня 1645 года в день своих именин государь был у заутрени, но в церкви ему сделалось дурно, и его принесли в царские хоромы. К вечеру ему стало хуже: он стонал, жаловался на сильные боли и велел позвать царицу и сына -- шестнадцатилетнего Алексея; простился с женою, благословил сына на царство и, обратясь к дядьке царевича Борису Ивановичу Морозову, сказал:
   -- Тебе, боярину нашему, приказываю сына и со слезами говорю, как ты служил нам... оставя дом свой, имение и покой, пекся о его здоровье и внушении ему страха Божия, жил при нем безотступно в терпении и беспокойстве тринадцать лет и соблюдал его как зеницу ока, так и теперь служи.
   Во втором часу ночи Михаил Феодорович почувствовал близость смерти, исповедался, приобщился Св. Тайн. В начале третьего часа ночи его не стало.
  

IV

Западная Русь в конце XVI и в начале XVII века

Люблинская уния

  
   Страшные испытания пришлось пережить русскому народу в конце XVI и в начале XVII века. Московская Русь, хотя истерзанная и обнищалая, все же довольно скоро выбилась из Смутной поры, вынесла из нее свою веру и народность во всей их целости; не то было с западной -- Литовской Русью: униженная, под гнетом чуждой и враждебной власти, она вынуждена была долго изо всех сил биться, чтобы спасти от унижения и поругания свою церковь и народность.
   Западные русские области, оторванные от остальной Русской земли, томившейся под игом татар, попали в XIV веке под власть Литвы, а в 1386 году, с избранием литовского князя Ягелло на польский престол, с нею вместе соединились с Польшей. С тех пор у поляков зародилось сильное желание слить с собою литовцев и западных русских в один народ, и для этого их ополячить и окатоличить. Хотя Литва и западная Русь уже при Ягелле отпали от Польши и его родич Витовт стал независимым литовским государем, но поляки не оставили своих замыслов.
   В 1431 г. на общем сейме поляков и литовцев в Городле был составлен акт (договор), по которому: 1) Литва и Польша соединялись в одно государство, в один народ. 2) По смерти Витовта верховная власть над Литвой снова переходит к Ягеллу, а потом к детям его; если же он умрет прежде Витовта, то поляки избирают последнего своим королем. 3) Литва получает сеймы и должности, подобные польским. 4) Литовскому дворянству по назначению великого князя жалуются польские гербы; но пользоваться ими и другими преимуществами, а также занимать высшие должности могут только лица латинского вероисповедания.
   Хотя Городельский акт впоследствии и не выполнялся строго, а Литва постоянно выбивалась из-под польской власти, но все-таки благодаря ему в Литву стали входить польские учреждения (сеймы, новые должности, гербы); утверждалось преимущество католической церкви над православной,-- являлась приманка для честолюбивых православных изменять своей вере, принимать ту, которая, кроме небесных благ, сулила еще и земные.
   Ягелло и его преемники часто поддавались желаниям поляков. В русских и литовских областях раздавались щедро земли католикам, заводились новые села и города, населялись преимущественно поляками. Поселенцы-католики освобождались от разных платежей и повинностей, которыми были обложены православные. Новым городам, населенным католиками -- поляками и немцами, давалось самоуправление, так называемое "Магдебургское право", по которому горожане освобождались от суда королевских чиновников, а назначался судья (войт) из местных дворян. Он с выборными из жителей советниками (бурмистрами и райцами) и производил суд. Купцы и ремесленники получали разные льготы, делились по занятиям на цехи (общины), которым давали особенные права. Город получал герб, печать и знамя. Всякие льготы и преимущества католикам -- все это было искусно расставленною сетью, чтобы уловить православное население, привлечь его к Польше и католичеству.
   Польские учреждения мало-помалу вводились в литовские и русские области. Вместо прежних мелких удельных князей, подручных великому князю, для управления страною и городами стали назначать, по польскому обычаю, воевод, кастелянов, старост, избирая их из богатейших помещиков. Новые порядки приходились по душе иным литовцам и русским -- конечно, лицам высшего сословия -- дворянам,-- их права и сила росли: богатейшие из них уподоблялись всесильным польским магнатам, становились полными властелинами в своих владениях; а мелкие дворяне приравнивались к вольной необузданной польской шляхте. Зато чем больше росли права и могущество дворян-помещиков, тем тяжелее приходилось простому люду, особенно крестьянам: они все больше и больше приближались к рабскому состоянию польских "холопов".
   Польша, близкая к Западной Европе, по образованию стояла гораздо выше не только Литвы, но и Руси: у поляков в конце XV ст. были и хорошие училища, даже высшая академия в Кракове, и замечательные ученые, и писатели. Это должно было, конечно, тоже сильно помочь польскому делу и в Литве, и в западной Руси: русские и литовцы высшего сословия с польской образованностью усваивали и польский язык и мало-помалу полячились; в русскую речь все больше и больше входило польских слов и оборотов. В XVI столетии письменный язык в западной Руси представлял уже пеструю смесь церковнославянских слов, местных народных и польских. Даже в простонародную речь (наречия малорусское и белорусское) стали все сильнее и сильнее входить польские слова и обороты.
   Так исподволь шло объединение Литвы и западной Руси с Польшей; поляков, однако, смущало то, что они чуть не два века трудились над этим делом, а Литва все еще крепко держалась за свою государственную самобытность, и в русских областях в народе по-прежнему сильно было православие. Со страхом смотрели поляки и на русский восток, который, стряхнув с плеч своих татарство, по соседству у них высился грозным великаном. Иван III уже зовет себя в грамотах "Государем всея Руси", вступается за православие, теснимое в Литве, выказывает большую охоту добывать от нее свою "извечную отчину", т. е. русские земли, и отнимает у нее 19 русских городов с их областями; сын его захватывает и Смоленск; а западнорусские люди сознают свое родство и по крови, и по вере с Московской Русью, иные даже уходят к московским, своим "природным" государям на службу... Упустить из рук богатые западнорусские области для Польши было бы большим несчастием. С половины XVI столетия новая беда стала грозить Польше: в Литве стало широко распространяться протестантство. Особенно оно усилилось при Сигузмунде Августе (1548--1572). Это был способный, добродушный, но слабый король; он давал полную свободу всем вероисповеданиям и сам даже одно время склонялся к протестантству. Литовцы встрепенулись, заговорили о полной независимости от Польши. Протестантство быстро разливалось по Литве, дробилось на множество сект (толков), которые боролись между собою, порождали всюду рознь и вражду. Этой внутренней смутой легко могли воспользоваться соседи-враги. Забило тревогу прежде всего польское духовенство. Папа прислал в Польшу своего нунция (посла) с освященным мечом Сигизмунду для казни еретиков. Король в это время попал под влияние польско-латинской партии, и началась борьба с протестантством в Литве...
   Была у Сигизмунда в это время еще забота: он был бездетен; с ним прекращался Ягеллонов дом, и его пугала мысль, что, умри он -- и Литва, связанная до сих пор с Польшей одним королевским домом, отпадет от нее, изберет себе своего отдельного государя. Сигизмунд ясно понимал, что ни Польше, ни Литве в отдельности несдобровать в борьбе с могучими соседями. Таким образом, было несколько причин, побуждавших короля поспешить во что бы то ни стало связать оба свои государства неразрывно в одно целое.
   В Польше Сигизмунд, как король, избранный и сильно ограниченный магнатами и сеймом, не имел большой власти; но в Литве, как великий князь литовский, он был наследственным и самовластным государем и мог распоряжаться свободно. Он принялся за дело. Напомнил прежде всего литовцам, что все государственные имущества, т. е. большая часть литовской земли, принадлежат ему и часть доходов должна идти в его казну; а затем подарил эту свою наследственную собственность польским королям. Это значило, что всякий король, избранный поляками, становился владельцем всех государственных земель в Литве, т. е. литовским государем; теперь литовцы, только слившись с поляками в одно государство, могли вместе с ними избирать себе государя, иначе должны были подчиняться тому, кого изберет Польша. Это было постановлено на Варшавском сейме в 1564 году, где не было литовцев.
   Постановление это (так называемый Варшавский рецесс) поразило как громом Литву и вызвало здесь сильное негодование. Великий князь литовский, любимый своими верноподданными литовцами, родом литвин, воспользовавшись своими литовскими правами, сам своими руками приносил свое отечество в жертву Польше!.. Теперь она, получив от короля право на вечное владение Литвой, могла смотреть на всякое движение последней к независимости как на мятеж. Такие мысли должны были волновать истых литовских патриотов. Сигизмунд должен был казаться им изменником, предателем своего отечества. Дело могло кончиться войной. Не будь в то время лютых казней Грозного в Москве, раздраженные литовцы, пожалуй, искали бы ее покровительства... Сигизмунду хотелось еще добиться того, чтобы Литва сама добровольно слилась с Польшей. Задобрив литовских бояр (так назывался в Литве средний класс между магнатами и крестьянами), уравняв их вполне в правах с магнатами, Сигизмунд поспешил покончить дело объединения Литвы с Польшей.
   Литовские и польские послы должны были для этого собраться в 1569 году в Люблин на сейм.
   Люблинский сейм открылся 10 января. С самого начала видно было, что добра тут не будет. Поляки требовали прежде всего решения вопроса об унии (единении) и предлагали литовцам заседать вместе с ними; но литовцы не хотели нарушить старого обычая, по которому они с русскими имели свой отдельный от поляков сейм,-- заявили, что прежде вопроса об унии они хотят порешить с королем свои частные, литовские дела. Литовцы думали добиться у короля утверждения особых своих прав и собрания своих законов (статута) и таким образом сделать невозможной полную унию Литвы с Польшей; но эта уловка не удалась им. Король не утвердил их особенных прав и велел рассуждать об унии. Заседать вместе с поляками литовцы отказались наотрез и составили с русскими свой отдельный сейм, который сносился с польским. Литовцы вовсе не желали полной унии, а предлагали братский союз своего государства с польским; а поляки, ссылаясь на старые акты, на Варшавский рецесс, требовали полнейшего слития Литовского княжества с Польшей в одно государство, в один народ, причем Литва должна была отказаться от своих отдельных сеймов, от особых законов, монет и пр.
   Литовцы пришли в негодование от подобного требования.
   -- Напрасно мы потратились на поездку сюда,-- говорили они,-- нам предлагают порабощение!..
   Поляки, опираясь на сочувствие короля, порешили ни в чем не уступать литовцам. Король не раз уже приглашал их к себе и убеждал согласиться с поляками; но литовцы не сдавались. Король задумал, наконец, заставить их собраться вместе с поляками и сообща порешить дело. Члены польского сейма должны были по его приказу тайком собраться в замке, а затем он думал призвать своей властью литовцев и ввести их в польский сейм. Эта затея не удалась. Поляки собрались, король послал за литовцами, но те, проведав, в чем дело, не захотели попасть в ловушку и отказались ехать...
   Положение литовцев в Люблине было крайне тяжелое и щекотливое: они, конечно, ясно видели, что король и поляки замышляют совершить над Литвой насилие, убить ее государственную самобытность, а их, литовских послов, принудить своим согласием и подписями узаконить это убийство. Они не выдержали тяжести своего положения и разъехались по домам. Сейм таким образом терял свое значение; польские сеймовые послы пришли в ярость, считая себя страшно оскорбленными этим поступком. Сгоряча некоторые даже кричали:
   -- Не смогли мы добром привести литовцев к унии -- приведем оружием!
   После споров и предположений, как быть, как довершить начатое дело, поляки, наконец, надумали, пользуясь отсутствием литовских послов, отрезать от Литвы русские области, т. е. обессилить ее так, что она принуждена будет слиться с Польшей... Король издал универсал (указ) о присоединении к Польше Полесья (южное Полесье Беловежской пущи), затем и Волыни. Эти русские области покорились своей участи довольно легко: им не приходилось отстаивать свою государственную самобытность, а предстоял лишь выбор, от какого правительства быть в прямой зависимости -- от литовского, как прежде, или от польского. За одно только опасались русские -- за свое православие; но поляки их успокоили, обещали полную свободу веры. Сильнейшие из русских магнатов -- князья Острожский, Черторижский и другие согласились подчиниться Польше. Волынские чиновники, которых призвали на сейм вместо выборных лиц, под страхом лишиться своих мест, не оказали сопротивления полякам. Если русские и высказывали некоторые возражения, например, говорили, что русский народ их растерзает за слияние их области с Польшей, то заканчивали обыкновенно свою речь словами: "Однако волю государя мы готовы исполнить".
   Именем короля им и приказано было присягать.
   Но Волынью поляки не удовольствовались, потребовали и Киева... Литовцы испугались: Литва без русских областей становилась совершенно ничтожным, бессильным государством. Литовское посольство поспешило в Люблин с просьбой отменить универсал о присоединении русских областей к Польше и назначить новый сейм для решения вопроса об унии. Просьба эта была отвергнута; решено было прежний сейм продолжать и предложено литовцам, уехавшим из Люблина, вернуться сюда чрез шесть недель.
   Пришлось покориться этому, и прежние литовские послы прибыли на сейм.
   Долго изо всех сил добивались они хоть каких-нибудь уступок для Литвы,-- все напрасно. Постановлено было сначала обсудить предложения литовцев в польском и литовском сенатах. Оба сената съезжались во дворец, помещались в двух смежных залах, и король поочередно заседал то там, то здесь. Два дня сряду тянулись совещания. Больной и усталый король, едва волоча ноги, переходил из одной комнаты в другую, вымаливая уступки то у поляков, то у литовцев. Польские сеймовые послы с нетерпением ждали решения сенатов; всех уже томили бесконечные переговоры. Наконец литовцы порешили, ни в чем не уступая полякам, во всем положиться на волю своего государя, предоставить ему самому по совести решить вопрос об унии,-- видно, еще надеялись, что король, литвин родом, их наследственный государь, не даст их в обиду. Решение свое литовцы согласились высказать в общем собрании.
   Торжественное и вместе с тем печальное зрелище представляло это собрание 28 июня 1569 г., когда старейший из литовцев, староста жмудьский, от имени всех своих товарищей, обратился к королю с речью. Глубокой скорбью звучала она, когда говоривший указывал на верную службу литовцев своим государям и отечеству и вместе с тем жаловался на неправды, насилия и обиды, какие причинялись Литве, на порабощение ее Польше (Варшавский рецесс). Закончена была речь такими прочувствованными словами:
   -- Не допустите, ваше величество, посрамить нас! Пусть это дело так завершится, чтобы на нас не было ни одного пятна. Будьте же, ваше величество, стражем и умирителем нашего дела; пусть это будет величайшею вашей милостью... Пусть все совершится по любви... Очень больно было бы нам, если бы внуки наши посмотрели на эти сегодняшние дела вместо радости с большим горем и обвинили нас в том, что мы не видели своей неволи... Мы доведены уже до того, что должны броситься к ногам вашей королевской милости с униженной нашей просьбой. (При этих словах все литовцы с плачем упали на колени.) Благоволи так нас устроить, чтобы это было для всех с честью, а не с унижением, с сохранением доброго имени нашего и твоей царской совести. Благоволи ради самого Бога помнить то, в чем ты нам присягал.
   Эта мольба литовцев, с которою они вручали королю судьбу своего отечества, тронула и поляков,-- многие из них прослезились...
   -- Милостивые паны коронные,-- обратился жмудьский староста к польским сенаторам,-- просим, ради самого Бога, ваших милостей кончить это дело по доброй совести с честью и радостью и для вас, и для нас, ваших братьев!
   Король и польские сенаторы утешали литовцев, говорили, что их грусть напрасная; что братский союз Польши и Литвы угоден Богу. Надежды литовцев на милости государя не сбылись. Он, конечно, был вполне убежден, что слияние Польши и Литвы в одно государство и один народ послужит ко благу их. После еще нескольких напрасных попыток склонить короля к милости литовцы 1 июля скрепили свое согласие на унию присягою.
   По Люблинскому акту королевство Польское и великое княжество Литовское составляют одно "нераздельное тело", одну Речь Посполитую (res publica); у этого одного государства всегда должен быть один государь, избранный в Польше общими голосами поляков и литовцев; оставляется только титул Литовского княжества и литовские должности; король оглашается литовским князем при избрании и коронации польским королем; сеймы всегда должны быть общие; должности литовские могут быть раздаваемы только тем, которые присягнут на верность польскому королю и Польскому королевству; монета должна быть общая и пр.
   Таким образом, Литва и западная Русь были прикованы к Польше. Теперь только литовская государственная печать, которую короли оставили литовцам, хотя имели право ее уничтожить, литовские государственные чины да литовский статут (собрание законов) напоминали литовцам о прежней их самостоятельности.
  

ИЕЗУИТЫ В ЛИТВЕ И ЗАПАДНОЙ РУСИ

  
   На Люблинском сейме поляки добились своего: Литва признала себя с Польшей "одним нераздельным телом"; теперь надо было позаботиться, чтобы оживляла его и одна нераздельная душа; только при этом оно могло быть крепким и здоровым. Этому более всего мешало различие вероисповеданий. Религиозная вражда тогда была во всем разгаре: всякий ревностный католик смотрел на протестанта как на злого еретика, изменника старой истинной вере, видел и в православном отступника от нее. Различие вероисповеданий в те времена не только разнило людей, но порождало даже взаимную вражду и ненависть. Протестантство бурным потоком влилось в Литву, быстро разливалось по ней, грозило затопить здесь католичество. К счастью для него, протестанты не отличались единодушием, дробились на множество сект (толков), враждебных между собою... Это облегчало борьбу с ними. Постоянная смута умов в Литве, вражда и беспорядки становились опасными для государства. Польза Речи Посполитой требовала единства церкви. Надо было немедля вступить в борьбу с протестантскими учениями, которые в это время и в Западной Европе наносили удар за ударом католичеству и от которых сильно колебался папский престол. Среди польского духовенства, слишком падкого к мирским благам, мало было людей, способных к борьбе с еретиками.
   Но борцы нашлись. Это были иезуиты.
   Римскую церковь можно назвать "воинствующею церковью". Папы, не в меру соблазняясь мирскою властью, увлекали и свою церковь за собою: она не довольствовалась мирною проповедью и силою убеждения для распространения христианства, как восточная, греческая церковь, а прибегала часто к силе оружия. Нередко вслед за ее проповедниками (миссионерами) в страну язычников шли воины под знаменем креста и мечом побуждали непокорных признать истину учения Христова и, главное, власть папы.
   Беспощадно, огнем и мечом, карались иногда и христиане, если они дерзали усомниться в истине римского вероучения и в непогрешимости пап. "Наместники Христа на земле", как величали себя папы, не гнушались ничем: пылали костры, на которых во имя Христа сжигались еретики; во имя Христа совершалось избиение безоружных протестантов; во имя Христа вооружалась одна часть Европы против другой. Уже издавна римская церковь выставила монахов-воинов (духовно-рыцарские ордена); они под смиренной рясой монаха носили меч, который всегда готовы были обагрить в крови не только неверных, но и христиан, осмелившихся не повиноваться папе. На войне не всегда бывает удобно выбирать средства, порою приходится пользоваться и хитростью, и обманом... В XVI веке римская церковь, крайне ослабленная, особенно нуждалась в таких способах, и вот в эту пору и является иезуитство; оно было вполне порождением этой церкви.
   В 1540 году папа своею властью учредил орден иезуитов (община Иисуса). К обычным монашеским обетам иезуиты, по мысли основателя ордена -- Игнатия Лойоллы, должны были прибавить еще обет -- беспрекословно повиноваться папам. Понятно, как было важно для папы учреждение такого духовного воинства, которое было вполне в его руках.
   Скоро иезуиты, пользуясь особенным покровительством пап, очень усилились. Сначала они водворились в Италии, Испании и колониях ее, а затем и по другим странам. Ордену дано было правильное и строгое устройство, которое связывало членов его в одно крепкое целое. Во главе иезуитов стоял главный начальник -- "генерал" ордена, живший в Риме, ему подчинялись "провинциалы", начальники иезуитов, находившихся в разных местностях. Главнейшими способами для борьбы с врагами римской церкви иезуиты считали воспитание юношества и проповедь; всюду они старались устраивать коллегии (небольшие общины), состоявшие из нескольких иезуитов, и заводили при них бесплатные школы, а наиболее красноречивые брались за проповедь.
   Самую низшую степень в среде иезуитов занимали "новиции". Это были новички-ученики, заявившие желание поступить в орден. Принимались из них только те, которые после долгого искуса оказывались пригодными для ордена. Всем иезуитам давались поручения и обязанности по их склонностям и дарованиям. Одни становились "схоластиками", изучали богословские науки или делались учителями в школах; "коадъюторам" поручались более важные обязанности -- проповедничество или преподавание высших наук; на эту степень возводились иногда хотя необразованные, но весьма усердные и преданные задачам ордена иезуиты. Высшую степень в ордене занимали "профессы". Они исправляли главные должности, им поручались важнейшие тайные дела. Все иезуиты обязаны были вполне и беспрекословно повиноваться старшим; каждый должен был, не рассуждая, слепо подчиняться воле старшего, быть таким орудием для него, "как посох в его руках". Для каждого не должно быть на земле ничего дороже и выше выгод ордена, и потому иезуит обязывался зорко наблюдать за своими товарищами и доносить начальству об их проступках и уклонении от обязанностей ордена. Римская церковь, как сказано уже, не гнушалась дурными средствами для достижения своих целей,-- иезуиты пошли дальше. Неразборчивость в средствах они признали для себя чуть ли не главным правилом. "Цель оправдывает средства" -- вот то страшное правило, которым они стали руководиться. Мало-помалу дело дошло до того, что иезуиты начали считать позволительными не только ложь, обман и вероломство, но и более тяжкие преступления, если при этом имелось в виду "благое дело", т. е. привлечение людей в лоно католической церкви. Понятно, какую страшную силу давала ордену эта неразборчивость в средствах и притом слепое повиновение младших старшим; понятно, как гибельно должны были действовать на нравственность иезуитов и всех, кто попадал им в руки, их правила. Надо прибавить, что в цветущую пору ордена главные деятели его были по большей части люди замечательные по уму и образованию, были между ними, конечно, и лица, вполне убежденные, что они творят благое дело, несмотря на дурные средства. Целый ряд блестящих проповедников, замечательных ученых, ревностных наставников много содействовал успеху иезуитов. Они ловко вкрадывались в доверие высокопоставленных лиц, становились их духовниками, путем исповеди выведывали у них или у жен их важные государственные тайны и ловко направляли своих духовных чад в ту сторону, в какую хотели. Всюду они старались заводить свои коллегии, занимать места проповедников, устраивать школы. Блестящими проповедями они покоряли себе сердца своих слушателей, но не нравственность христианскую возбуждали в них, а слепое доверие к римской церкви и вражду ко всем иноверцам. Привлекая в свои школы молодежь, иезуиты давали ей, по-видимому, блестящее образование, а на самом деле мало заботились о том, чтобы дать своим питомцам истинное знание, развить их ум и способности, а, забрав их в свои руки, старались всеми силами сделать из них ревностных католиков, верных слуг папы, готовых всем жертвовать для него. Своими безнравственными правилами иезуиты, конечно, должны были губительно действовать на молодежь, вконец развращать ее. Они вели свои дела сначала чрезвычайно осторожно, скрывали свои настоящие цели и правила, так что порою люди очень умные становились их сторонниками, даже поклонниками. Только впоследствии, когда иезуиты уже успевали много натворить зла и сильно укорениться в стране, более чуткие и проницательные люди догадывались, какою нравственной язвой было иезуитство. Вкрадчивый, пронырливый, лживый иезуит-лицемер, под покровом христианского смирения, благочестия и набожности умевший ловко обделывать свои дела, конечно, становился ненавистен всем честным, истинно нравственным людям, и самое имя "иезуит" становилось в их устах бранным... Начались даже гонения на иезуитов. Но это было впоследствии, а в XVI веке орден иезуитов был в своей цветущей поре и выставлял целые ряды замечательных по уму, дарованиям и образованию бойцов, страшных для протестантства.
   В 1564 году иезуиты приглашены были в Польшу, где без труда справились с протестантством, которое здесь не было особенно сильно. В 1569 году, вскоре после Люблинского сейма, виленский епископ Валериан Протасевич призвал иезуитов в Вильно для борьбы с разными протестантскими сектами. Сначала прибыло сюда всего пять иезуитов. Отряд вооруженных слуг епископа охранял их при въезде в литовскую столицу, боялись нападения "еретиков" на них. Епископ дал им удобное помещение и средства, с тем чтобы они устроили здесь свою коллегию и школу. Скоро число братьев-иезуитов в коллегии дошло до 26-ти. Во главе их был поставлен Станислав Варшевицкий, очень способный и образованный человек.
   Иезуиты принялись за работу. Епископ разослал по всей пастве послание, где всячески восхвалял их ученость и советовал отдавать детей в их школу. Сначала было в ней мало учеников, но потом, когда в Вильне стали привыкать к иезуитам, когда увидели блестящие успехи учеников их, особенно в латинском языке, и узнали, что они детей бедных родителей учат бесплатно, школа стала быстро наполняться; сюда стали посылать своих детей даже некоторые православные. Пустили иезуиты и другое средство в ход: они стали устраивать диспуты, т. е. ученые состязания, с протестантами. Производились прения публично на площади пред костелом; множество народа стекалось послушать... Протестантов, готовых спорить с учеными иезуитами, обыкновенно не находилось; но это их не смущало: они из своей среды выбирали наиболее речистых и бойких говорунов, которые обязаны были защищать учение Лютера, Кальвина и других отступников от римской церкви. С этими подставными противниками, которые, казалось, вполне искренне источали всю силу своего красноречия и учености, чтоб доказать правоту протестантских учений, состязались защитники латинской церкви и, понятно, в конце концов своими доводами разбивали в пух и в прах противников. Подобными диспутами, которые часто повторялись, иезуиты в глазах толпы до крайности унижали иноверные исповедания и проповедников их.
   Кроме того, иезуиты пустили в дело для своих целей богослужение, проповедь и исповедь. Костел, который был дан в их распоряжение, они обновили, украсили превосходными иконами и распятиями, завели богатейшую церковную утварь, отличный орган и небывалый хор певчих. Богослужение стали они совершать с таким благоговением и великолепием, каких никто в Вильне до тех пор и не видывал. Все это неотразимо действовало на народ. Толпы стремились в иезуитский костел; не только в праздники, но и в будни он был битком набит богомольцами: сходились сюда не только католики, но и разные иноверцы,-- всех влекли красота и великолепие богослужения. В костеле каждый день, по распоряжению Варшевицкого, говорились проповеди то на польском, то на латинском, то на немецком языках. Сам он обладал необычайным красноречием; часто, когда раздавался в церкви его обличительный голос, народ, слушая его, рыдал... В 1573 г. прибыл в Вильну еще один талантливый и ученый иезуит -- Петр Скарга. Он своим красноречием превосходил самого Варшевицкого. Блестящие проповеди Скарги с первого же дня начали привлекать громадную толпу слушателей всех исповеданий и имели огромный успех. Горячая проповедь, пышное богослужение, благолепие церкви, торжественные процессии -- все это сильнее и сильнее привлекало народ к иезуитам. Умели они также и на исповеди действовать сильно на воображение и чувство людей. Число жаждавших исповедоваться у отцов-иезуитов все росло и росло,-- они из сил выбивались и должны были приглашать себе на помощь других монахов и ксендзов. Исповедовались у них не только католики, но и иноверцы. Всякий, кто исповедовался у иезуитов и принимал от них причащение, вносился в списки "правоверующих" и считался добрым католиком...
   Одно обстоятельство особенно помогло делу иезуитов в Вильне. В 1571 году здесь свирепствовало страшное моровое поветрие. Все, кто могли, бежали из города; уехал и епископ, разъехались и все почти ксендзы; но Варшевицкий с несколькими товарищами остался, и они по-прежнему совершали обычные богослужения, говорили проповеди, посещали и утешали больных, помогали бедным, ухаживали за умирающими, напутствовали их своей молитвой, исповедовали и приобщали. Некоторые из братии обходили окрестные села и деревни и всюду, где можно, приносили помощь и утешение. Несколько иезуитов заразилось от больных и умерло; но ревность остальных не уменьшилась. Эти истинно христианские подвиги, конечно, возбуждали в местном населении горячую признательность и расположение к иезуитам. Старались они блеснуть, где надо было, и своим христианским смирением. Рассказывают, например, такой любопытный случай. Один ярый кальвинист из придворных велинского воеводы Николая Радзивилла встретил Скаргу на улице, накинулся на него с ругательствами, прижал его своим конем к стене и даже ударил по голове саблею. Иезуит вовсе и не оборонялся, а только смиренно поклонился и пошел своей дорогой. Несколько лиц, видевших это происшествие, тотчас же разнесли молву о нем по всему городу. Епископ хотел предать виновного суду, но Скарга упросил оставить это дело. На другой день воевода прислал к нему обидчика просить прощения; Скарга принял оскорбителя приветливо, кротко побеседовал с ним и совершенно простил его. Такое смирение, конечно, произвело на всех глубокое впечатление, и тогда же несколько десятков иноверцев и между ними один пастор обратились снова в римскую веру. Один Варшевицкий в разное время своими убеждениями обратил к ней более ста человек.
   Протестанты с первого же появления иезуитов в Вильне почувствовали в них страшных врагов для себя, пробовали сплотиться в одно целое,-- добились даже того, что на Варшавском сейме в 1573 году была признана полная веротерпимость; но, несмотря на то, иезуиты одерживали над разными протестантскими исповеданиями победу за победой. Польский король Стефан Баторий хотя и держался веротерпимости, но явно покровительствовал иезуитам; при нем они утвердились в Полоцке, а потом проникли и в южную Русь. Они твердили, что их единственная цель -- распространение просвещения, всюду заводили свои школы, учили даром,-- впрочем, в убытке не оставались,-- принимали от родителей своих учеников разные приношения: хлеб, рыбу, овощи, мед, полотно и пр. Сначала в своих училищах иезуиты как будто только и заботились о просвещении вообще: дети протестантов и кончали иезуитские школы протестантами; но когда иезуиты вошли в силу, то стали действовать смелее: они так ловко направляли своих питомцев, что те как бы сами по доброй воле изъявляли желание по окончании курса принять католичество. Тогда благочестивые наставники смиренно заявляли, что просвещенный ум их питомцев, могущих отличить истину от заблуждения, направлял их к истине. В сношениях с православными иезуиты сначала держали себя еще осторожнее: они выказывали уважение к обрядам греческой церкви,-- говорили, что они установлены боговдохновенными мужами, святы и достойны почитания; скорбели только "святые отцы" о том, что в православной церкви много всякого нестроения; что духовенство грубо и невежественно, и смиренно полагали, что этих бед не было бы, если бы православная церковь подчинилась папе.
   Через несколько лет после водворения иезуитов в Вильне протестантство здесь стало быстро падать. Такие лица, как Варшевицкий и Скарга, находили доступ в дома магнатов; здесь их блестящее красноречие и ученость все больше и больше покоряли им поклонников. Самыми важными победами иезуитов было обращение в латинство таких людей, как Радзивиллы, отец которых был весьма ревностный протестант-кальвинист, Лев Сапега, Иван Ходкевич и др. Все это были могущественные и богатейшие магнаты, во власти которых находились целые области со многими городами и селами,-- понятно, какую силу приобретали иезуиты в своих новых духовных сынах. Стефан Баторий особенно содействовал распространению иезуитских школ, а виленское училище их возвел даже на степень академии.
   Упрочившись вполне в Литве и обеспечив себе здесь торжество над протестантами, иезуиты принялись за православных.
   В 1577 году Скарга издал на польском языке сочинение "О единстве церкви Божией...". Посвящено это сочинение было Константину Константиновичу Острожскому, знаменитейшему и сильнейшему из православных русских магнатов. В своем сочинении Скарга старался доказать, что единая церковь Христова, вне которой нельзя спастись, есть церковь римская; затем во второй части рассматривал подробно ряд мнимых отступлений греческой церкви от римской и, наконец, в третьей части указывал меры к соединению русских с римскою церковью. Указав на беспорядки в церкви, Скарга считает главными причинами их: 1) брачную жизнь русского белого духовенства, что будто бы побуждает священников заботиться только о семье и мирском благополучии ее, а не думать о церкви; 2) славянский язык в богослужении, который греки будто бы нарочно оставили славянам при обращении их в христианство, чтобы держать их в невежестве и в руках своих, потому что, только владея греческим или латинским языком, можно освоиться с науками и богословием и 3) вмешательство мирян в духовные дела и унижение духовенства. Церковная уния (соединение с римской церковью), по мнению Скарги, уничтожит все зло; для этого православным следует только принять учение римской церкви и подчиниться папе,-- обряды же все можно оставить по-старому.
   Уже издавна делались попытки к церковной унии, и мысль о ней была не нова; но Скарга своим сочинением снова выдвинул ее на вид. Другой иезуит, Антоний Поссевин, который добивался, как известно, у Грозного согласия на унию, теперь принялся хлопотать о ней у короля и панов. Баторий, хотя и покровительствовал иезуитам, однако вовсе не был склонен к насильственным мерам, и при нем предпринять что-либо решительное для поборников унии было трудно.
   Ян Замойский, заправлявший тогда всеми делами в государстве, говорил диссидентам (так называли в Польше и Литве всех некатоликов):
   -- Я -- католик и отдал бы половину жизни за то, чтобы и вы были католиками; но отдам всю свою жизнь за ваши права и свободу, если б вас стали теснить и принуждать быть католиками!
  

СОСТОЯНИЕ ЗАПАДНОРУССКОЙ ЦЕРКВИ В КОНЦЕ XVI СТ.

  
   В то время как иезуиты принялись хлопотать о церковной унии, православная церковь в западной Руси была в крайне печальном состоянии.
   На высшие духовные места король, не стесняясь ничем, назначал людей, вовсе не способных и не подготовленных к духовной службе. Это были нередко миряне знатного рода, которых в награду за верную службу или какие-либо услуги король назначал епископами, чтобы они могли пользоваться огромными доходами с епископских имений и монастырей. Иные из получавших высшие церковные должности подолгу не принимали даже духовного сана и, оставаясь мирянами, распоряжались церковными делами, словно настоящие епископы. Нередко, вопреки церковным правилам, назначались на высшие духовные места лица, которые были два раза женаты. Бывали случаи, что епископы, не стесняясь своим саном, вели семейную жизнь. Жили они в своих замках, как истые магнаты, в роскоши и полном довольстве, не отказываясь ни от каких мирских радостей и наслаждений, держали вооруженных слуг, делали иногда буйные наезды на чужие земли, враждовали и вели войну между собой. На свои епархии смотрели многие из них только как на свои поместья, с которых старались собрать как можно больше доходов... Могли ли подобные архипастыри быть верными блюстителями и защитниками православия? Они своей распутной жизнью и пороками только вводили в соблазн и мирян!..
   Плоха была надежда и на низшее духовенство: оно находилось в крайнем унижении. Монастырями владыки часто распоряжались как своими хуторами, даже заводили тут себе псарни... Приходские священники, загнанные, беззащитные, терпели всякие насилия и обиды и от владык, и от мирян. Помещики могли сами назначать в своих селах священников и часто смотрели на них, как на своих холопов, держали их, как говорится, в черном теле, случалось даже, что гоняли на свои работы и секли их розгами наряду с мужиками. Все это, конечно, крайне принизило самое звание священника. Дошло до того, что честные и благомыслящие люди даже стыдились вступать в это звание; и пришлось назначать священниками кого попало -- порою людей не только невежественных и грубых, но даже нетрезвых и порочных... Это еще более роняло и русское духовенство, и православную церковь в глазах всех истинно благочестивых людей. Мог ли в глазах даже православного пана русский священник, не отличающийся с виду от мужика, с грубыми ухватками, простонародной речью, в толстой одежде, смазанных дегтем чеботах, стать наряду с ловким, изящным ксендзом или иезуитом, высокообразованным краснобаем, приятным и остроумным собеседником?
   Многие православные паны начинали уже стыдиться своего православия, которое окатоличенные русские помещики со слов иезуитов стали называть "хлопской (мужичьей) верой". Могли ли невежественные, полуграмотные священники поддержать православие во всей его чистоте и в простом народе? В народной жизни суеверия, древние языческие понятия и верования беспрепятственно сплетались с христианским учением и все более и более глушили его... Католическое правительство относилось к русской церкви с пренебрежением. Иезуиты злорадно указывали на ее захудалость. Многие русские паны легко убеждались их доводами, что "захудалую" церковь только и может спасти подчинение могущественному римскому папе; что только он может очистить и поднять ее на должную высоту; что это дело не под силу византийскому патриарху, жалкому рабу турецкого султана.
   В воздухе уже носилась мысль о церковной унии...
   Иезуиты всеми силами трудились над своей задачей; заводили в разных местах свои коллегии и школы, проповедовали не только в церквах, но и на площадях, на рынках -- всюду, где было сборище народа, искали везде случая состязаться с православным духовенством, показать свое преимущество над ним, издавали сочинения и распространяли среди православных, чтобы привлечь их к латинству. В западной Руси в те времена отцу семейства трудно было не только дать образование своим детям, но даже и найти православного учителя, могущего обучить грамоте да начаткам Закона Божия,-- поневоле им приходилось или оставлять детей в полном невежестве, или отдавать их в католические школы, т. е. в руки иезуитам...
   В 1586 году вступил на польский престол Сигизмунд III, воспитанник иезуитов, готовый на все для католичества, убежденный, что привлечь всякими способами "еретиков" и "схизматиков" в лоно католической церкви значит совершить святое и душеспасительное дело... Теперь иезуиты могли развернуть все свои силы.
   Казалось, победа над православием в западной Руси легка. На деле вышло не то. Духовенство высшее и низшее здесь было неспособно к борьбе; зато миряне выставили сильных борцов за православие; нашлись они и среди могущественных магнатов, и в городском населении.
   Как ни сильно было к концу XVI столетия ополячено и окатоличено высшее сословие в западной Руси, но все же явилось еще и в его среде несколько ревнителей древнего благочестия, "столпов православия", как называли их. Самым выдающимся и могущественным из них был сын знаменитого гетмана литовского, известного своей победой под Оршей, князь Константин Константинович Острожский. Он был киевским воеводой и владел громадным богатством: родовые земли его заключали до восьмидесяти городов и несколько тысяч сел; сверх того, у него в руках были огромные владения, пожалованные ему в южной Руси. Это был настоящий владетельный князь, превосходивший своим богатством польского короля. Мил