# Дюжина немцев на одном казацком штыке

Христофор Алексеевич Шухмин

Рассказ из Русско-Немецкой войны.

## ДЮЖИНА НѢМЦЕВЪ НА ОДНОМЪ КАЗАЦКОМЪ ШТЫКѢ.


Разсказъ изъ Русско-Нѣмецкой войны


## Христофора ШУХМИНА.


СКЛАДЪ ИЗДАНІЯ КНИГЪ

А. С. БАЛАШОВА

МОСКВА, Цвѣтной бульваръ, у г. Знаменскаго пер., домъ Салтыковой, No 3/27:


I.

КАЗАЦКАЯ УДАЛЬ.


Если война дѣлаетъ героевъ, то война творитъ и чудеса.

Вотъ, объ одномъ изъ такихъ чудесъ я и хочу разсказать.

Опишу героя своего разсказа.

По паспорту онъ былъ: казакъ Донской области. Каменской станицы Семенъ Семеновичъ Яхонтовъ.

Собственно Яхонтовъ жилъ не въ самой Каменской станицѣ, а въ одномъ изъ прилегающемъ къ ней хуторѣ подъ названіемъ, если не ошибаюсь, Распопойкиномъ.

Яхонтовъ не только въ своемъ хуторъ, но и въ ближайшихъ станицахъ отличался своею удалью молодецкою.

Такъ гарцовать или аккробатничать на лошади, какъ казакъ Семенъ, никто не могъ.

На неосѣдланномъ конѣ онъ продѣлывалъ необычайныя упражненія, отъ которыхъ и казачки, и товарищи приходили въ особенный восторгъ.

Сядетъ удалецъ на лошадь, разгонитъ ее такъ, что самъ вихрь не догонитъ и въ эту же минуту вскочитъ на нее, и начнетъ вертѣться мельницей вокругъ ея спины и живота.

А то сдѣлаетъ прыжокъ впередъ, повиснетъ въ воздухѣ и опять встанетъ ногами на спину лошади.

Словомъ такіе кунштуки откалывалъ Семенъ на лошади, что иному молодцу и на землѣ ихъ не сдѣлать.

Семенъ только на Пасхѣ женился и также ухарски и интересно, какъ и во всемъ онъ поступалъ.

У одного Каменскаго торговца была дочь красавица -- казачка.

Черная, какъ смоль, глаза темно-бархатные, лицо смуглое, но покрытое розовымъ дѣвичьимъ румянцемъ, зубы бѣлѣе снѣга, а коса чуть ли не до пятокъ доставала.

Бывало выйдетъ на улицу стройная да видная,-- всѣхъ станичныхъ молодцовъ съ понталыку собьетъ.

Чего ужъ тутъ: новочеркасскій купець богачъ сватался, да отказала,-- не взлюбила.

А какъ-то великимъ постомъ пришелъ Семенъ къ нимъ въ лавку чай съ сахаромъ покупать,-- глядь, а за конторкой то красавица сидитъ. Даже въ жаръ бросило Семена отъ красоты этой дѣвицы.

А милашка и сама взглянула мелькомъ на казака, да и думаетъ:

-- Чтожъ это я этого парня нигдѣ не видѣла. Должно быть не здѣшній...

-- А вы, барышня, велите прикащику чайку-то получше отпустить... Я изъ хутора Распопойкина... Въ первый разъ у васъ покупаю... Дома расхвалю, такъ всѣ наши у васъ будутъ покупать.

Дѣвица на это хотѣла что-то казаку отвѣтить, да языкъ, какъ нарочно, къ гортани взялъ да и прилипъ.

А Семенъ нахально при нахально глядитъ ей въ глаза.

-- У насъ, барышня, на хуторѣ послѣ завтра поаздникъ, такъ вотъ и еще кой-чего придется взять... Орѣшковъ, жамочекъ... Сами знаете, какъ это барышни уважаютъ...

-- Ну ужъ буркнула красавица и опять смолкла.

-- Оно, конечно, вамъ это не въ диковинку,-- у васъ это въ каждомъ ящикѣ... Всякія сласти существуютъ, а у насъ вѣдь надо съѣздить въ станицу,-- иначе негдѣ достать... Торгуютъ тамъ, да все не то... А вы, барышня, къ намъ-бы сами на праздникъ пожаловали,-- вотъ, у насъ праздникъ-то былъ...

-- Ну ужъ...-- снова буркнула красавица, да какъ то нечаянно взглянула на казака и покраснѣла. А казакъ все стоитъ у прилавка, да на нее любуется.

-- Ужасъ неотвязчивый,-- думаетъ красавица, а самой почему-то пріятно пріятно.

Вскорѣ казакъ ушелъ.

Дѣвица долго себя ругала, что не могла съ нимъ поговорить.

-- Хоть-бы обрѣзать его, что бы онъ на меня такъ не смотрѣлъ... Подумаешь, покупатель какой!..

Но все-таки вечеромъ просила и мать, и отца послѣ завтра поѣхать на праздникъ въ Распопойкино: никогда, дескать, не была тамъ. Родители согласились.

Ужъ и праздникъ у Семена на хуторѣ былъ. Казаковъ, бабъ, дѣвицъ, стариковъ, старухъ и казачатъ набралась такая уйма что въ иномъ городѣ столько не бываетъ на самой большой ярмаркѣ.

Пріѣхала и красавица съ родителями.

Самое главное празднество было на площади, гдѣ казаки и казачки прогуливались парами и партіями, гдѣ иной казакъ съ разухабистой дѣвчонкой откалывалъ трепа ка казачка подъ самодѣльную скрипку, гдѣ подъ хохлацкую зурну или гусли пѣли унылыя пѣсни о казацкихъ дѣлахъ и какомъ-то горѣ народномъ безконечномъ, безьне ходкомъ, безутѣшномъ и казалось, что по этимъ пѣснямъ этому горю и конца не предвидится, и всѣ привыкли думать, что въ этомъ горѣ все веселіе казацкое...

А то вдругъ понеслась откуда-то разудалая пѣсня съ присвистами, гиканьемъ, таканьемъ? и такая это удивительная пѣсня, что хаты то казацкія и тѣ, кажется, пляшутъ отъ удовольствія.

А послѣ вечерни казаки выѣхали въ поле на своихъ лихихъ коняхъ, чтобы показать дѣвкамъ да старикамъ что еще не изсяклась казацкая удаль, не забыто донское умѣнье, доставшееся по наслѣдству отъ предковъ.

И поскакали. И такое показали народу, что у иныхи по тѣлу мурашки ходили, да волосы кверху поднимались.

Лиза, такъ звали лавочника дочь, ни на кого не смотрѣла, только на одного Семена, а онъ это чувствовалъ и такія показывалъ казацкія штуки, что себя превзошелъ. Даже отецъ Лузинъ замеръ отъ удали этого ка зака.

А онъ что же проказникъ?

На самомъ быстромъ и неудержимомъ скоку, вихремъ подлетѣлъ къ Лизѣ, схватилъ ее въ охапку за талію, да и былъ таковъ.

Въ народѣ произошелъ переполохъ.

Отецъ и мать: "ахъ, ахъ!" А ужъ казакъ гдѣ то за хуторомъ въ чащѣ виноградника.

Не дышитъ Лиза съ перепуга, а онъ, озарникъ, цѣлуетъ ее, да въ любви ей клянется.

Опомнилась она вырывается, а у самой губы такъ и припли къ его губамъ, точно намазанные клеемъ.

Стало темнѣть.

Праздникъ приближался къ концу.

Тою же дорогою Семенъ отвезъ Лизу къ отцу и матери.

Возмущенные родители хотѣли за причиненный позоръ дочери къ атаману итти жаловаться, а потомъ раздумали и повѣнчали Семена съ Лизой.


II.

ПРОЩАНЬЕ.


Зажили Семенъ и Лиза счастливо и въ ладу между собою.

Оба молодые, здоровые, любящіе и понявшіе, что жизнь человѣческая есть такой даръ Божій, который надо беречь, а бережливость ея зависитъ отъ безконечной любви и добра человѣческаго

И вдругъ -- война!

И повисла Лиза съ рыданіемъ на шеѣ Се меня, провожая супруга въ дальнія страныИ все сразу потемнѣло,-- оборвалось.

-- Эхъ, не плачь, ты моя лапушка,-- говорилъ онъ Лизѣ, цѣлуя ее на прощанье;-- мо ли Господа Бога, чтобы вернулся обратно, а тамъ столько радости будетъ, что и дней не хватитъ въ жизни для нашего счастья. А за родину, да за Царя батюшку постоять дѣло казацкое.

Онъ ускакалъ, а она еще долго лежала безъ памяти въ донской степи, орошая траву своими слезами.


III.

ВОЙНА.


Отъ самаго, кажется, сотворенія міра не было подобной войны.

Всѣ народы поднялись и возстали.

Города, поля, лѣса и степи усѣялись трупами. залились человѣческою кровью. Красно багровыми текли моря и рѣки и съ каждымъ часомъ все болѣе и болѣе пополнялись кровью славныхъ воиновъ.

Обезсиленные и почти разбитые нѣмцы превратились въ кровожадныхъ звѣрей и искали уже не войны, а только невинныхъ жертвъ, чтобы хоть чѣмъ-нибудь отплатить за свою гибель.

Они добивали раненыхъ, умерщвляли женщинъ и дѣтей, уничтожали міровые памятники искусства, и сами же въ это время все гибли и гибли, какъ осеннія злыя мухи.

Семенъ на боевыхъ позиціяхъ отличался не толко съ каждымъ днемъ, но и съ каи дымъ часомъ.

Въ полку, да и въ войскахъ ходили о немъ необычайные слухи.

Всѣ дивились его храбрости и ловкости.

Гдѣ летали милліоны пуль, гдѣ ежесекундно рвались шрапнели, тамъ вездѣ былъ Семенъ и отовсюду ускальзывалъ совершенно невредимымъ.

Всѣ товарищи любили ходить съ Семеномъ на разныя развѣдки, вѣря въ его молодецкія дѣла и удалецкую силу.

Ѣдетъ Семенъ какъ-то со своими товарищами топкою степью германской земли, да разсказываетъ о томъ, какъ лучше нѣмцевъ въ плѣнъ брать.

Слушаютъ его казаки со вниманіемъ и вставляютъ дѣловыя словечки или свои соображенія въ этотъ разсказъ.

Вдругъ откуда-то, вѣроятно, изъ-за бугорка, пролетѣла пуля надъ нашими развѣдчиками.

Задѣть никого не задѣла, а переполошила всѣхъ.

-- Товарищи, а нѣмецъ то, должно быть, тутъ по близости,-- сказалъ Семенъ.-- Давайте ка разсыпимся, да разузнаемъ, гдѣ эта нечистая сила попряталась.

Поговорили, согласились и разъѣхались.

Ѣдетъ Семенъ, да посвистываетъ, а самъ саблю, да пику на готовъ держитъ.

Проѣхалъ еще съ полверсты, а пуля надъ его головой вновь пролетѣла и такъ близко, что даже сукно картуза задѣла.

-- Ахъ ты окоянный трусишка!-- воскликнулъ казакъ.-- Вылѣзалъ бы, да силами помѣрился, а то изъ засады норовитъ убить.

А за третьей пулей и посыпались пули мимо нашего казака. Но счастье не измѣняло Семену: летѣли вражескія пули по воздуху,-- жужжали, свистѣли, а казака не задѣвали.

Прямо, Божеское чудо, да и только!

Подсмѣивается Семенъ надъ невидимымъ врагомъ и раздумываетъ въ какую сторону ему направиться: впередъ или обратно.

Если впередъ, врага можетъ быть много,-- не сладишь, а назадъ,-- стыдно казаку от ступать.

Перекрестился нашъ удалецъ и поскакалъ къ буграмъ, откуда неслись губительницы пули.

Вихремъ подскакалъ Семенъ къ пригор камъ смотритъ, а тамъ человѣкъ двѣнадцать нѣмцевъ въ окопахъ сидятъ.

Схватиль Семенъ пику, да и ударился на нѣмцевъ.

Колитъ казакъ на лѣво и на право, а самъ кричитъ такимъ голосомъ, что ужасъ наводитъ на нѣмцевъ.

Стрѣляютъ они въ Семена, только пули его не берутъ.

Видятъ нѣмцы дѣло плохо. Исколонные, израненные побѣжали они вдоль степи,--думали удрать, а казакъ за ними...

И самъ-то Семенъ остервенился -- доколачиваетъ враговъ.

Ужъ видѣли германцы, что дѣло плохо: сдавались-бы, а то бѣжать!

Не прошло и двадцати минуть всей борьбы, а ужъ она и кончилась.

На травѣ сырей лежало двѣнадцать бездыханныхъ труповъ,-- двѣнадцать убитыхъ Семеномъ враговъ.

Слѣзъ храбрый казакъ съ коня, перетащилъ всѣ трупы въ одно мѣсто, сложилъ ихъ въ одну груду и воткнулъ около нихъ свое побѣдное копье.

-- Спите, голубчики!-- сказалъ онъ.-- Не мѣсто разсуждать воину о вашей горькой участи. Сами вы затѣяли войну, сами и кушайте ея яблочки.

Но все таки стало ему жалко въ эту минуту и этихъ нѣмцевъ и себя, и всѣхъ несчастныхъ погибшихъ и гибнувшихъ на далекихъ отъ родины поляхъ смерти.

И смотря на лежащіе трупы враговъ, онъ въ каждомъ почувствовалъ близкаго себѣ человѣка. И много онъ тогда для души своей получилъ откровеній, и сумрачныя, тяжкія мысли закопошились въ его мозгахъ и даже слезы вызвали на глазахъ у героя.

И почудился ему гробовой стонъ и пронесся онъ эхомъ по обагренной человѣческою кровью землѣ.

И представилъ онъ и себѣ въ той же стали, одинокимъ и мертвымъ и откуда-то донеслись до него рыданія его жены-красавицы Лизы.

А съ другой стороны степи послышались зловѣщіе взрывы бомбъ, шрапнелей и пули, какъ пчелы, зажужжали надъ его головой.

Врагъ наступалъ.

Онъ встрепенулся, оправился, вскочилъ на своего дорогого Ваську и поскакалъ къ своимъ позиціямъ снова сразиться съ врагомъ за права человѣка и родину.

На дорогѣ онъ догналъ своихъ товарищей, которые, какъ и онъ, неслись къ своимъ рядамъ.

Герой разсказалъ имъ о своей побѣдѣ.

Не утерпѣли товарищи, чтобы не вернуться, посмотрѣть на побѣдныя трофеи Семена и удивлялись тому чуду, что онъ въ бою съ двѣнадцатью нѣмцами остался не только цѣлъ, но и не получилъ ни одной царапины.

А одинъ изъ товарищей привязалъ къ Семенову копью, воткнутому близъ мертвыхъ нѣмцевъ, бумагу, на которой написалъ:

"Это славное дѣло донского казака Семена Семеновича Яхонтова".

А пули и бомбы все шипѣли, взрывались, гудѣли, трещали и наполняли міръ вражеской злобой.


Христофоръ Шухминъ.