Lib.ru/Классика: Шпильгаген Фридрих. О чём пела ласточка?

О ЧЕМЪ ПѢЛА ЛАСТОЧКА?

Романъ Шпильгагена.

-- Не безпокойтесь, пожалуйста, я уже нашелъ то, чего искалъ...

Пономарша поглядѣла съ нѣкоторымъ удивленіемъ сначала на стройнаго господина, потомъ на торчавшую въ двери связку большихъ ключей. Дверь эту нѣсколько минутъ тому назадъ она сама отворила для неожиданнаго посѣтителя.

-- Тревожиться вамъ не изъ-чего, успокоивалъ далѣе незнакомый господинъ,-- я пробуду тамъ недолго, а за труды возьмите вотъ эту бездѣлицу.

Онъ сунулъ въ руку пономарши мелкую монетку и повернулся къ двери.

-- Господинъ пасторъ строго запретилъ, вотъ бѣда-то!

-- Не бойтесь, не разсердится, уговаривалъ незнакомый господинъ,-- вотъ я напишу ему два-три слова, и будетъ ладно...

Онъ вынулъ бумажникъ и на небольшомъ лоскуткѣ набросалъ нѣсколько строкъ. Но, оторвавъ лоскутокъ, замѣтилъ вдругъ, что на его оборотѣ былъ небрежно очерченъ нѣсколькими штрихами маленькій эскизъ. Этимъ эскизомъ онъ развлекался сегодня, въ минуту послѣ-обѣденнаго бездѣлья, когда его экипажъ стоялъ передъ деревенской корчмою.

На его серьозномъ лицѣ промелькнула бѣглая улыбка.

-- Ужь это, однако, не годится... пробормоталъ онъ,-- письмо съ восемью лошадиными ногами... Ну, да не бѣда, прибавилъ онъ громко,-- я напишу ему изъ П.,-- пожалуйста, передайте это гоподину пастору, и затѣмъ мое почтеніе...

Пономарша сочла за лучшее ничего не возражать и вернулась въ комнату. Незнакомецъ поглядѣлъ ей вслѣдъ нѣсколько минутъ.

-- Странное дѣло! раздумывалъ онъ,-- если-бы я назвалъ, себя здѣсь по имени, назвалъ громко, мнѣ-бы показалось, пожалуй, точно-бы я какъ тать, забрался въ святое, заповѣдное мѣсто... Для меня пріятно было уже то, что эта женщина... пономарша меня не знаетъ... Эко, подумаешь, какъ трудно бываетъ намъ отдѣлаться отъ разныхъ затаенныхъ ощущеній, въ которыхъ между тѣмъ стыдишься признаться передъ людьми посторонними. Что ощущенія эти осаждаютъ меня особенно сильно именно теперь, въ этомъ мѣстѣ, тутъ положимъ, нѣтъ ничего мудренаго. Это "здѣсь"' должно было стать моей дорогой родиной,-- здѣсь стояла когда-то моя дѣтская колыбель, и между-тѣмъ я не смѣлъ вернуться сюда, пока гробовая крышка не захлопнулась надъ тѣмъ, кому я обязанъ жизнію...

Тихо прошелъ онъ нѣсколько шаговъ по церкви, потомъ остановился и оглянулся вокругъ въ тѣсномъ, уютномъ пространствѣ. Заходившее солнце пропускало матовый, догаравшій свѣтъ сквозь круглыя рамы высокихъ оконъ; свѣтъ этотъ, то ослабѣвалъ, то становился ярче, смотря потому, опускалъ или поднималъ теплый вѣтерокъ вѣтви старыхъ липъ у церковной ограды. И въ душѣ незнакомца то свѣтлѣе, то пасмурнѣе, но всегда смутно, сбивчиво роились воспоминанія изъ былыхъ годовъ дѣтства. Неподвижно, сумрачно озиралъ онъ массивныя, выбѣленныя стѣны и два-три почернѣвшія священныя изображенія, одиноко глядѣвшія съ вышины. По сторонамъ тѣ-же маленькіе, срубленные изъ дуба хоры, только почернѣвшіе отъ времени, возлѣ алтаря тѣ-же два большіе, мѣдные свѣтильника, поодаль -- кафедра, съ аналоемъ, завѣшеннымъ какимъ-то дырявымъ покрываломъ. Все кругомъ было какъ прежде,-- ему хорошо припомнились даже прорѣхи дыряваго покрывала,-- но все было какъ-то еще скромнѣе, бѣднѣе, беззвучнѣе, чѣмъ въ его воспоминаніи. И между тѣмъ -- при самомъ благопріятномъ освѣщеніи... Что-же было-бы при яркомъ дневномъ свѣтѣ?! И чѣмъ показалось-бы его грустное, жуткое и бѣдное дѣтство, если-бы онъ могъ увидѣть его безъ всякихъ прикрасъ воспоминанія,-- какимъ оно было дѣйствительно, какимъ сдѣлалъ его упрямый фанатикъ-отецъ, такъ безжалостно и рано оторвавшій его отъ теплаго материнскаго сердца!!

По безмолвному пространству церкви пронесся какой-то дребезжащій шумъ, точно-бы что-нибудь трещало и ломалось. Старые башенные часы давали знать о началѣ боя. Замечтавшійся незнакомецъ вдругъ встрепенулся, провелъ рукою по глазамъ, машинально пересчиталъ удары, потомъ прождалъ еще заключительный глухой отзвукъ часовъ и, когда опять все замерло, тихо проговорилъ: "ну, пора и мнѣ отсюда,-- уже семь пробило!"

Вотъ идетъ онъ, за скамьями, вправо отъ кафедры, къ той сторонѣ, гдѣ большая желѣзная дверь вела въ церковный склепъ. Дверь была заперта. Но по бокамъ ея, у стѣны, стояли могильные памятники усопшихъ пасторовъ этого сельскаго прихода. Всякій, въ свою очередь, поучалъ божественному слову, надъ гробами своихъ предшественниковъ, чтобы послѣ прожитой жизни лечь рядомъ съ ними. Незнакомецъ подошелъ къ послѣднему камню и прочелъ, что здѣсь покоится тѣло раба Божія, доктора богословія Готтгольда Эфраима Вебера, съ 1805 года проповѣдника въ церкви св. Маріи въ Рамминѣ; "родился 3-го августа 1780 года, преставился 15 іюня 1833 года."

-- Г-мъ -- да, прошепталъ незнакомецъ,-- и я тоже Готтгольдъ Эфраимъ Веберъ... и я тоже докторъ богословія... только не по той дорогѣ пошелъ, которую назначилъ для меня отецъ, а выбралъ другое, къ чему, по крайнему моему разумѣнію и совѣсти, былъ отъ природы назначенъ... и вотъ изъ-за этого навсегда разошелся съ тѣмъ, кто спитъ подъ этой плитою... Нѣтъ, нѣтъ, отецъ, не изъ-за этого, или, покрайней мѣрѣ, не это было между нами главное... Нѣтъ, видишь-ли, я никогда не могъ понимать того, что тутъ написано: "блаженны праведно скончавшіеся" -- понимать такъ, какъ ты это понималъ... Мы съ тобой были люди разные и между нами не было ничего общаго еще гораздо прежде, чѣмъ мы разсорились окончательно... Это грустно отецъ, очень грустно, но... помиримся хоть теперь! Вѣдь я нисколько не мѣшалъ тебѣ достигать того блаженства, въ которое ты вѣрилъ, и теперь, если скажу: "миръ праху твоему!" то отъ всей души пожелаю тебѣ того успокоенія, на какое всякій изъ насъ имѣетъ право послѣ житейской горячки...

Готтгольдъ сдѣлалъ жестъ, точно-бы кому нибудь подавалъ руку на прощанье.

-- Такъ помиримся-же, проговорилъ онъ еще разъ.

Въ эту минуту звонко и весело защебетала птичка какая-то, должно быть сидѣвшая до того въ оконной отдушинѣ. Голосистая, свѣжая трель звучно отдалась въ тихомъ пространствѣ церкви.

-- Пусть это будетъ мнѣ твоимъ отвѣтомъ! прошепталъ Готтгольдъ. Потомъ также тихо вышелъ изъ церкви и широкой тропинкой направился къ кладбищу -- туда, гдѣ виднѣлся издали большой чугунный крестъ, съ тою-же надписью: "блаженны праведно скончавшіеся". Отсюда другая тропинка вела далѣе, къ кладбищенской оградѣ. И въ этой, болѣе отдаленной части кладбища, почти ничто не измѣнилось. Готтгольдъ безъ труда узнавалъ каждую могильную насыпь, каждый крестъ или плиту, каждую надпись. Наконецъ, нашелъ, чего искалъ,-- могилу съ низкой деревянной рѣшеткой, небольшой плакучей ивой, небольшимъ покосившимся крестомъ -- все въ прежнемъ, или еще большемъ запустѣніи -- нашелъ, однимъ словомъ, могилу своей матери.

Готтгольдъ лишился матери еще четырехъ или пяти лѣтъ отъ роду. Отъ нея не осталось у него ничего болѣе, кромѣ самаго неяснаго воспоминанія. Портрета ея онъ никогда не видѣлъ. Только всего разъ, послѣ ея смерти, отецъ упомянулъ о ней передъ мальчикомъ, да и то въ сердцахъ: какова, говоритъ, маменька была, таковъ и сынокъ уродился... А между тѣмъ или -- говоря точнѣе -- именно поэтому воображеніе его сильно интересовалось покойной матерью, въ которую, по словамъ отца, онъ весь уродился. О, да она, вѣрно, любила-бы его, такъ горячо любила-бы, какъ онъ лелѣялъ ея милую, добрую тѣнь, облеченную почти въ живое тѣло его фантазіей... И вотъ она пронеслась предъ нимъ эта милая, добрая, родимая -- пронеслась неуловимымъ, но живымъ, теплымъ призракомъ и исчезла въ ту самую минуту, когда ему такъ хотѣлось удержать на себѣ долѣе ея теплое, доброе дыханіе...

Готтгольдъ сорвалъ нѣсколько листьевъ съ плакучей ивы, но потомъ, въ ту-же минуту, разсыпалъ ихъ задумчиво по могилѣ.

-- Нѣтъ, нѣтъ! вздохнулъ онъ,-- этого межь нами совсѣмъ не нужно... мы понимаемъ другъ друга безъ всякихъ знаковъ и амулетовъ... Такъ пусть-же все остается, какъ теперь, пусть все глохнетъ, сглаживается постепенно, незамѣтно, силою все смягчающаго времени!.. Что помогло-бы, если-бы тебѣ, моя добрая, я посвятилъ великолѣпнѣйшій мраморъ, вышедшій изъ подъ геніального рѣзца какого нибудь Торвальдсена? Къ чему это, для кого?.. Не для кого!... Не для тебя, милая покойница -- тамъ, въ области вѣчнаго, чистаго духа весь нашъ надменный и хрупкій земной вздоръ... И не для меня также!.. На этомъ мѣстѣ я уже никогда не буду стоять, а въ глазахъ другихъ камень всегда будетъ только камнемъ. Нѣтъ, пусть остается все по прежнему... такъ лучше, да и больше гармоніи съ окружающимъ...

Теплый вечерній вѣтерокъ по временамъ поднималъ высокую, густую траву надъ могилами; заходившее солнце тамъ и тамъ разсыпало красноватыя искорки. Готтгольдъ окинулъ все это глазами опытнаго художника, потомъ поглядѣлъ въ сторону старой, низенькой церкви, неуклюжая, четыреугольная башня которой еще горѣла пурпуровымъ отблескомъ, тогда какъ главная масса зданія уже была одѣта густой, вечерней тѣнью.

-- Да, ландшафтъ хорошъ... особенно въ этотъ поздній часъ, подумалось Готтгольду,-- но только рисовать его я не буду... Достаточно того, что онъ живо отпечатлѣлся въ моей душѣ и тамъ навѣрное не умретъ долго, долго...

Онъ на минуту закрылъ глаза и когда открылъ ихъ опять, то уже не поднималъ вверхъ головы и грустно, медленно, заложивъ за спину руки, узкой тропинкой побрелъ къ выходу. Вдругъ онъ останавливается. Руки невольно протягиваются впередъ, словно хотятъ обнять двѣ скромныя могилки, у самой окраины тропинки. "Цецилія Брандовъ", "Каролина Брандовъ", прочелъ взглядомъ Готтгольдъ на крестахъ, проходя мимо. Кромѣ именъ, въ надписяхъ были означены также дни рожденія и смерти дѣтей, крошечные жизненные сроки,-- такъ-же скупо, миніатюрно размѣренные, какъ и самыя могилки.

Странная, неловкая дрожь пробрала Готтгольда. Вспомнилось ему, конечно, что все это давнымъ давно кончено и вычеркнуто изъ его жизни и что если вмѣсто умирающаго отца, къ которому онъ спѣшилъ, ему суждено было встрѣтить только могилы отца и матери, то вѣдь все-таки можно было оградить себя отъ тягостной и безполезной тоски по той, которая когда-то, въ годы золотой юности, была для него такъ дорога... Еще такъ недавно, когда онъ выходилъ изъ церковной двери и озиралъ всю мѣстность -- отъ возвышенной площадки до парка, между стемнѣвшими деревьями котораго бѣлѣлъ верхній уголъ господскаго дома,-- еще такъ недавно прошлое было совершенно нѣмо для Готтгольда. Теперь оно накинулось на него, разлилось и сшибло его, словно вольный потокъ, внезапно прорвавшійся сквозь шлюзы... Странно, какъ-то сказать -- ея дѣти!.. Вѣдь она сама тогда была почти ребенкомъ. Г-мъ, ея дѣти, ея дѣти!.. Старшей дочкѣ дали тоже ея имя и въ этомъ имени, съ той давней поры, для него навсегда сохранился какой-то глубоко-серьозный, священный звукъ, такъ что онъ никогда не могъ слышать, даже читать его имя безъ какого-то благоговѣйнаго трепета... Цецилія! И потомъ вдругъ: ея дѣти!! Удивительно странно... непостижимо какъ-то,-- такъ непостижимо, какъ смерть, такъ рано уложившая ихъ въ сырую землю... И она также плакала и молилась у этихъ могилокъ, а возлѣ нея стоялъ нѣкто другой,-- и его родовое имя золотыми буквами выведено на могильной плитѣ, тогда какъ полученное при крещеніи имя, въ женской формѣ, перешло также къ его младшей дочкѣ: Карлъ Брандовъ! Нашлись-ли и у него слезы для своихъ дѣтей?!.. Задача неразрѣшимая: на рѣзкомъ, жесткомъ, какъ кремень лицѣ Карла Брандова слезъ не представишь никакими усиліями воображенія...

И вотъ фантазія Готтгольда нарисовала передъ нимъ фигуру его врага, единственнаго, какого онъ имѣлъ въ жизни -- нарисовала съ такой страшной осязательностью, что, размашистый рубецъ на лицѣ Готтгольда, проходившій чрезъ всю правую щеку, отъ виска до густой, черной бороды -- забагровѣлъ горячей кровью. Еще прежде пономарша сочла этотъ шрамъ не совсѣмъ надежной рекомендаціей и оттого-то такъ боялась пустить красиваго господина одного въ церковь. Рубецъ этотъ былъ намѣченъ еще очень давно рукою его соперника, когда они оба сидѣли еще на студенческой скамьѣ. Ужь не собиралась-ли опять хлынуть свѣжая кровь изъ старой раны?! Да и что-же было-бы здѣсь мудренаго въ подобную минуту, когда такъ судорожно и больно трепетало въ немъ сердце,-- точно хотѣло сказать ему: нѣтъ, братъ, рана твоя была посвѣжѣе и поглубже, чѣмъ ты думалъ... самъ видишь, она вовсе не зажила., да и едва-ли заживетъ когда-нибудь...

-- Неужели никогда! Жутко подумалось Готтгольду,-- никогда не зажить ей, гмъ!! Такъ, по крайней мѣрѣ, растравлять ее не стану... А бѣдныя дѣтки... они тутъ ничѣмъ не виноваты, ужь если и приходится винить кого-нибудь... Да, моя Цецилія, съ какою радостью я воскресилъ-бы ихъ для тебя, если-бы могъ! Пусть хоть тѣ живутъ, которыхъ навѣрное тебѣ далъ Богъ послѣ этихъ мертвыхъ крошекъ!..

Со стороны пасторскаго дома къ кладбищу подходилъ какой-то господинъ, весь одѣтый въ черномъ, съ низкой широкополой шляпой и въ бѣломъ галстукѣ. Навѣрное -- новый пасторъ, смѣнившій его отца. По словамъ пономарши, онъ ходилъ осматривать здѣшнюю школу и теперь, вернувшись, узналъ, что о немъ спрашивалъ какой-то господинъ, пожелавшій потомъ войти въ церковь. Пасторъ отправился розыскивать неизвѣстнаго посѣтителя. Въ подобную минуту, когда на душѣ было такъ полно и серьезно, Готтгольду страшно хотѣлось увернуться отъ подобной встрѣчи. Но почтенный пасторъ, должно быть, уже примѣтилъ его издали, потому что вдругъ ускорилъ шаги и, когда Готтгольдъ подошелъ нѣсколько ближе,-- протянулъ къ нему руки чуть не за полверсты и закричалъ сокрушенно:

-- Господи, при какихъ грустныхъ обстоятельствахъ намъ суждено встрѣтиться!

Пасторъ съ живостью подскочилъ къ нему, обнималъ его, пожималъ руки. Готтгольдъ съ изумленіемъ поглядѣлъ на эту безбородую, пухлую, бѣлую фигуру, заглянулъ въ эти водянисто-оловянные, суетливо зажигавшіе глазки, не зная хорошенько, чему приписать это миганіе -- полнотѣ растроганнаго чувства или просто лучамъ заходившаго солнца, прямо свѣтившимъ въ лицо пастора.

-- Да будто ты не узнаешь меня, товарищъ неизмѣнный, а? радостно суетился пасторъ,-- или, можетъ быть, тебѣ еще не называли меня по имени?.. Августъ Земмель...

-- По прозванію Клецка? добавилъ Готтгольдъ, невольно улыбнувшись: -- извини, сдѣлай одолженіе, но твоей фамиліи я здѣсь, дѣйствительно, еще не слышалъ, ну и притомъ... въ послѣднее время я тебя иначе и не видѣлъ, какъ съ лѣсообразной фигурой, съ огромнымъ капюшономъ на головѣ, въ манжетахъ... отличная была маска, а?

Пасторъ Земмель быстро выпустилъ руку Готтгольда и лукаво юркнулъ въ тѣнь, повернувшись въ сторону.

-- Гм, и то правда -- маска! вздохнулъ онъ, набожно потупивъ взоры: -- и, какъ хорошенько пораздумаешь, даже глупая, чтобы не сказать грѣховная маска... Я прежде часто досадовалъ на тебя за то, что ты не хотѣлъ поступить въ нашу дружину, хотя подчасъ и ты былъ не прочь залѣсть съ нами въ погреб... то бишь, развлечься какъ-нибудь. А теперь... теперь завидую тебѣ: ты пріучилъ себя къ воздержанію еще въ то время, когда я никакъ не могъ совладать съ своей плотской натурой...

-- За то послѣ изъ Савла вышелъ Павелъ... улыбнулся Готтгольдъ,-- а я вотъ и до сихъ поръ во тьмѣ кромѣшной обрѣтаюсь...

-- И къ величайшему моему удивленію, замѣтилъ пасторъ:-- ну, скажи, пожалуйста, кто-бы могъ себѣ вообразить! Самый прилежный ученикъ еще въ школѣ, неутомимѣйшій студентъ въ университетѣ... уму непостижимо... Наставники, профессора постоянно выставляли его въ образецъ другимъ; уже съ четвертаго семестра приготовлялъ насъ -- старыхъ обывателей заведенія,-- къ экзамену, самъ всегда отличался на славу, и все это бросить, оставить ради... ради...

-- Фантазіи вздорной, ты хочешь сказать, да?.. Нѣтъ, дружище Земмель, ты моего искуства не трогай, не ругай... хоть-бы до сихъ поръ я и былъ весьма дюжиннымъ художникомъ, въ чемъ я совершенно готовъ съ тобой согласиться... Въ одномъ только могу увѣрить тебя: гораздо легче выдержать самый блистательный богословскій экзаменъ, чѣмъ нарисовать мало-мальски сносную картину, это я говорю по собственному опыту. Ну, и кромѣ того... оставаясь богословомъ, вѣдь я легко могъ занять мѣсто своего покойнаго отца, стало быть помѣшать твоей карьерѣ... вѣдь и это тоже стоитъ принять во вниманіе, какъ ты: полагаешь?..

-- Конкуренція была-бы, дѣйствительно, довольно серьезная! согласился господинъ Земмель,-- хоть и говорятъ, что никто не бываетъ пророкомъ на своей родинѣ... Скажу тебѣ даже откровенно, когда я представленъ былъ на это мѣсто кандидатомъ... въ скобкахъ упомяну, что по выходѣ изъ гальскаго университета я четыре года пробылъ домашнимъ учителемъ въ Помераніи, у нѣкоего графа Цернекова, потомъ въ Нейнкирхенѣ временно исправлялъ пасторскую должность моего отца... старикъ, видишь-ли, прихворнулъ, но потомъ скоро оправился и... увы!.. разрушилъ мои разсчеты... охъ, да о чемъ-же я собственно рѣчь повелъ? А, вотъ, вотъ: когда я съ мѣсяцъ тому назадъ явился кандидатомъ на это мѣсто и, въ видахъ болѣе вѣрнаго успѣха, рекомендовалъ себя закадычнымъ другомъ и университетскимъ товарищемъ сына моего предмѣстника, то... то съ этой рекомендаціей мнѣ не вездѣ посчастливилось... Особенно у господина Отто фон-Плюппена, въ Плюппергофѣ...

Готтгольдъ улыбнулся.

-- Ну, еще-бы! объяснялъ онъ,-- этотъ баринъ еще не забылъ, какъ я старался вразумить его скорбную голову, когда еще въ училищѣ мы были...

-- Если ты можешь себѣ припомнить, я былъ уже въ первомъ классѣ, то есть въ старшемъ, когда вы оба сидѣли еще во второмъ, продолжалъ пасторъ тономъ оправданія,-- и потому у меня, конечно, могло совсѣмъ выйти изъ головы, что вы знали другъ друга еще въ училищѣ. Ну, да развѣ онъ одинъ?.. Само собою разумѣется, послѣ неособенно лестнаго объясненія у Плюппена, я сталъ осторожнѣе упоминать о тебѣ, но и другіе тоже встрѣтили меня... какъ-бы такъ выразиться... сказать враждебно -- было-бы не по-христіански, а между-тѣмъ...

-- Ну, оставимъ это, съ досадой поморщился Готтгольдъ.

-- Да оно, пожалуй, лучше, любезно поддакнулъ пасторъ,-- хотя... хотя тебѣ, можетъ быть, было-бы не совсѣмъ непріятно узнать, что именно при подобныхъ случаяхъ я каждый разъ заговаривалъ о твоей благородной щедрости... это насчетъ твоего пожертвованія въ пользу бѣдныхъ здѣшняго прихода...

-- Скажи, Бога ради, къ чему это... если я формально просилъ, чтобы моего имени не упоминали?..

-- Э, нѣтъ, ты ужь, пожалуйста, не тово... вотъ и въ писаніи сказано: "тако да просвѣтится свѣтъ твой предъ человѣки, яко да видятъ твои добрыя дѣла... " понялъ -- "твои добрыя дѣла?... " Ну, и кромѣ того этимъ только манеромъ я могъ положить конецъ злымъ пересудамъ на твой счетъ...

-- Это еще что значитъ? удивился Готтгольдъ.

-- Да видишь-ли, у насъ всѣ предвидѣли, что послѣ смерти дяди ты получить довольно крупное наслѣдство, тогда какъ твой родной отецъ бѣдовалъ весь вѣкъ и... гм...

-- Однако, мой другъ, нешутя уже разсердился Готтгольдъ,-- чѣмъ-же я виноватъ, если отецъ упрямо отклонялъ всѣ добрая предложенія съ моей стороны и потому мы... гм... онъ... о, да лучше оставимъ -- самъ видишь, какъ не легко мнѣ распространяться объ этомъ предметѣ. Да и проститься съ тобой давно пора, хочу во-время поспѣть въ П. Надѣюсь, Волльновъ умѣлъ хорошо распорядиться тѣмъ, что осталось послѣ отца,-- по твоему желанію, да?.. Къ сожалѣнію, я не могъ заняться вполнѣ этимъ самъ... тебѣ вѣрно уже говорили, что въ дорогѣ я серьезно захворалъ и недѣли двѣ долженъ былъ проваляться въ Миланѣ... Впрочемъ оттуда я все-таки писалъ Волльнову, чтобы онъ во всемъ сообразовался съ желаніями новаго пастора...

-- И между-тѣмъ ты еще не зналъ, кто былъ этотъ "новый!" засмѣялся господинъ Земмель,-- да и шальной-же вы народъ, господа художники и артисты!.. Хороню, что попалъ на безкорыстнаго человѣка, хе, хе, хе... Въ библіотекѣ твоего папеньки было, правда, много хорошихъ сочиненій по богословію, и я-бы охотно желалъ пріобрѣсти ихъ, тѣмъ болѣе, что цѣны ты предоставилъ усмотрѣнію покупателя, но... но...

-- Ахъ, вотъ мы, наконецъ, и выбрались съ кладбища. Ну, будь здоровъ, добрѣйшій Земмель, и -- ни шагу далѣе...

-- Только до твоего экипажа проведу... онъ стоитъ тамъ, у нашей корчмы... будто это далеко?..

-- Сдѣлай милость, ни шагу далѣе, уважь друга!..

Они остановились у кладбищенской калитки, выходившей на деревенскую улицу. Пасторъ какъ-будто все не рѣшался выпустить руку Готтгольда.

-- Еще одно позволь добавить къ нашему прежнему разговору... во-первыхъ, для твоего-же успокоенія, а во-вторыхъ къ чести нашихъ школьныхъ товарищей: не всѣ изъ здѣшнихъ вспоминали о тебѣ... гм... тово... такъ... нелюбезно... ты извини, сдѣлай милость, вѣдь я тутъ не причемъ, и съ моей стороны нѣтъ ничего нелюбезнаго говорить объ этомъ... Нѣтъ, вотъ и другіе тоже отзывались о тебѣ съ величайшей похвалой... Но всѣхъ ихъ перещеголялъ... Карлъ Брандовъ!..

-- Брандовъ? Карлъ Брандовъ?!! сильно изумился Готтгольдъ,-- ну, это, братъ...

-- Его прямой долгъ, ты хочешь сказать, любезно подхватилъ пасторъ: -- конечно, конечно, послѣ своей неблагородной ссоры съ тобою, въ пылу шальной молодости, въ немъ весьма натурально желаніе загладить свою вину породъ тобой... Ну, и притомъ онъ очень хорошо знаетъ, что духу корысти ты, дѣйствительно, непричастенъ, и что если отецъ твой умеръ такимъ-же бѣднякомъ, какимъ жилъ, то на это, безъ сомнѣнія, имѣлись такія причи...

-- Ну, ну, будь здоровъ! прервалъ Готтгольдъ, просовывая пастору руку сквозь низенькую калитку.

-- Да благословитъ тебя Господь и направитъ пути твои! продекламировалъ пасторъ,-- и послушай, если, пока пробудешь здѣсь, у тебя найдется съ полчаса времени для твоего стараго друга, пожалуйста, пожалуйста, голубчикъ...

Но Готтгольдъ уже ничего не слышалъ. Вырвавъ у пастора свою руку съ весьма нелюбезной торопливостью, онъ нахлобучилъ на глаза шляпу и скорыми шагами пошелъ по деревенской улицѣ. Господинъ Земмель поглядѣлъ ему вслѣдъ и какая-то гаденькая улыбка появилась на его сдобномъ лицѣ.

"Гмъ, фантазеръ пустой! рѣшилъ онъ мысленно,-- какъ-будто окончательно угорѣлъ съ тѣхъ поръ, какъ ему выпало на долю эдакое... глупое счастье!.. Ну, а все-таки, а все-таки!.. Съ богачами не мѣшаетъ быть поласковѣе. Вотъ и Карлъ Брандовъ -- вѣдь эдакая тонкая бестія!.. Ужь онъ-то вѣрно знаетъ, зачѣмъ другую пѣсню затянулъ, какъ только узналъ, что этотъ баринъ сюда пріѣдетъ... Теперь хвалитъ не нахвалится, а прежде на всѣхъ перекресткахъ ругалъ, хе, хе, хе... Можетъ, на удочку какъ-нибудь поймать хочетъ... золотую рыбку... вѣдь, бѣднягѣ, въ самомъ дѣлѣ, какъ слышно, круто приходится... Вотъ Плюппенъ говоритъ, что ему и до петли недалеко... такъ скверно!! Ахъ, да, Брандовъ завтра тоже вѣдь будетъ въ Плюппергофѣ, то-то фуроръ произведу моей неожиданной новостью... "

II.

Опустѣла длинная деревенская улица. Только кое-гдѣ на порогѣ одного изъ низенькихъ, крытыхъ соломою домиковъ, покажется старенькая, желтонькая мамаша или пара полунагихъ ребятишекъ юркнутъ за одичавшую терновую изгородь -- побаловать въ заглохшемъ садикѣ. Всѣ-же дюжія, рабочія руки были въ полѣ -- въ то время, какъ разъ начиналась уборка ржи.

Пуста была деревенская улица и ласточки могли кружиться на просторѣ. Легкими, сизыми стрѣлками пускались онѣ то вверхъ, то внизъ -- то скользнетъ по самой землѣ, то граціозными дугами взовьется въ воздушную свѣжесть -- прямо, зигзагами и безпрестанно щелкая, щебеча, вздергивая неутомимыми, длинными крылышками...

Готтгольдъ остановился, сдвинулъ съ глазъ низко нахлобученную шляпу и, погрузясь въ свои невеселыя думы, сталъ слѣдить за рѣзвившимися птичками. Ласточекъ онъ особенно любилъ еще съ дѣтства.

Мало-по-малу желчное чувство, вызванное въ немъ бесѣдой съ пасторомъ, сгладилось въ его душѣ и уступило мѣсто какой-то томительной, назойливой грусти.

-- "О чемъ-же ты пѣла, ласточка, гостья весенняя!.." вполголоса началъ онъ, извѣстную у него на родинѣ, грустную мелодію:-- "да, вздохнулъ потомъ Готтгольдъ,-- въ деревнѣ здѣсь, я думаю, и теперь поютъ, какъ было прежде:

"Безпечно пустился я въ сторону дальнюю,--

Какъ чаша билъ полонъ нашъ домъ;--

Вернувшись, встрѣчаю пустыню печальную,

Тоску, да безлюдье кругомъ... "

Гм, по крайней мѣрѣ, мнѣ такъ показалось... да иначе и показаться не можетъ тому, кто, послѣ десяти лѣтъ отсутствія, возвращается въ свою завѣтную, родную страну... гдѣ протекло его золотое дѣтство... возвращается для того только, чтобы вынести горестное убѣжденіе, что онъ здѣсь всему и всѣмъ -- чужой!.."

А ласточка, между тѣмъ, беззаботно рѣзвилась и порхала, то цѣпляясь за землю, то взвиваясь высоко надъ возомъ, нагруженнымъ снопами и повернувшимъ откуда-то на главную улицу, пока онъ не скрылся за воротами сосѣдняго гумна...

"Какъ тамъ дальше въ пѣснѣ говорится? припоминалъ Готтгольдъ:

"Вернется и ласточка къ гнѣздышку свитому,

И денегъ съ собой принесетъ;

Но къ сердцу пустынному, сердцу разбитому

Весна никогда не придетъ..."

Готтгольдъ отеръ рукою невольныя слезы, выступившія у него на рѣсницахъ, тогда какъ на губахъ его пробѣжала грустная, болѣзненная улыбка.

"Воображаю, то-то бы стали потѣшаться надо мною мои римскіе пріятели, если-бы увидѣли, какъ я тутъ стою и рукавомъ слезы утираю, какъ школяръ деревенскій... Въ особенности что сказала-бы ты, милая Джулія?.. Да то-же, разумѣется, что уже говорила, когда я переводилъ тебѣ эту пѣсенку: "послушай, мой другъ, вѣдь это ужаснѣйшая безсмыслица: какимъ образомъ можетъ опустѣть сердце?!.. Мое, напримѣръ, никогда не оставалось незанятымъ... съ тѣхъ самыхъ поръ, какъ я знаю, что оно у меня есть... А теперь... теперь оно полно любовью къ тебѣ, точно также, какъ твое любитъ меня... чудакъ ты, я тебѣ скажу, мечтатель нѣмецкій!" И ты откидывала мнѣ волосы съ лица, цѣловала меня, какъ только ты одна умѣешь цѣловать... А между тѣмъ, если пошло на правду... послушай, Джулія, если я тебя когда-нибудь любилъ, повѣрь мнѣ -- любовь эта была только слабымъ, блѣднымъ отблескомъ того могучаго чувства, которое когда-то, когда-то... Видѣла-ли ты, какъ вечерняя заря, ярко зарумянившись и вспыхнувъ на западѣ, удѣляетъ мертвый, матовый отблескъ уже потухшему востоку?.. Это мои два чувства -- тогда и теперь... Вѣдь вотъ я могъ съ тобой разстаться, и сердце не сжалось, не облилось такъ кровью, какъ въ ту минуту, когда я прочелъ на дѣтской могилкѣ ея имя... имя той, которая сама для меня уже померла... "

Онъ протянулъ впередъ руку съ благословляющимъ жестомъ:

"Такъ щебечите-же и дольше, милыя, родныя ласточки, вашу добрую, грустную пѣсеньку! Улетайте въ дальніе края, возвращайтесь опять и приносите опять свѣжую весну на опустѣвшія нивы и въ пустынныя, горькія человѣческія сердца... И да благословитъ васъ святое небо -- привольная, родная долина и родная деревня! Навсегда останетесь вы дорогими и милыми моему сердду, какъ ни много горькаго въ воспоминаніяхъ изъ моей ранней жизненной поры!.."

У деревенской корчмы стоялъ запряженный экипажъ. Кучеръ забросилъ только уздечки на шеи лошадей, чтобы онѣ удобнѣе могли подбирать съ его ладоней нарѣзанные ломтики хлѣба. Завидя своего пассажира, онъ убралъ импровизированныя ясли, и еще разъ далъ конямъ по глотку изъ полуотпитаго ведра. Когда Готтгольдъ подошелъ къ экипажу, онъ уже стоялъ съ возжами въ рукѣ у дверецъ и отворилъ ихъ, любезно оскаливъ зубы. Еще въ первый разъ онъ оказывалъ своему пассажиру подобное вниманіе. Уже не одну милю проѣхали они по острову -- Готтгольдъ весь отдался своимъ пасмурнымъ думамъ, вопреки обыкновенію, молчалъ и былъ очень доволенъ молчаливостью своего возницы. А деревенскій кучеръ сидѣлъ неподвижнымъ чурбаномъ, слегка пригнувъ впередъ дюжія, одѣтыя въ синій кафтанъ плечи и покуривая изъ коротенькой трубочки. Готтгольдъ не желалъ мѣшать ему наслаждаться сладкимъ дымомъ отечества, хотя отъ этого аромата частенько приходилось задыхаться.

Поэтому пассажиръ былъ не мало озадаченъ, когда парень вдругъ захотѣлъ завязать съ нимъ бесѣду. Они только-что выѣхали изъ деревни и узкой, проселочной дорогой, между богатыми пашнями, стали пробираться къ главному тракту. Кучеръ опять оскалилъ бѣлые зубы и обратился на чистокровномъ нижненѣмецкомъ діалектѣ:

-- А что, господинъ Готтгольдъ,-- будто вы меня не признали?

-- Не призналъ что-то! улыбнулся Готтгольдъ, глядя на оскаленное лицо кучера.

-- Ну, а я тоже всю дорогу, знаете, съ толку сбивался, продолжалъ кучеръ,-- кажись, будто это вы... вотъ какъ двѣ капли... и опять какъ-будто не вы!..

-- Спросить можно было.

-- Да то-то что спрашивать нашему брату... одно слово, не приходится... хоть-бы, кажись, чего-бы лучше... Ну, да теперь, знаете, оно и не нужно... Я вотъ по этому самому призналъ васъ!..

Кучеръ провелъ концемъ кнута на своей фигурѣ линію, вѣроятно, обозначавшую рубецъ Готтгольда.-- И гдѣ у меня утромъ глаза-то были... такія зарубки не приходится встрѣчать на всякой... на всякомъ человѣкѣ! Вотъ на войнѣ, такъ оно, точно, зачастую бываетъ... и какъ на васъ поглядѣть... борода здоровенная, лицо загорѣлое... точно-бы вы изъ Испаніи вернулись, хе, хе, хе... тамъ, говорятъ, опять рѣзня пошла, слыхали, можетъ?! Ну, а какъ велѣли остановиться въ Рамминѣ, да сами изволили пойти въ пасторскій домъ, ни у кого, то есть, дороги не спросясь, такъ тутъ я сразу и догадался...

-- А вы... а ты... ты Іохенъ... Іохенъ Пребровъ, да?.. обрадовался Готтгольдъ, протягивая ему руку и чуть не вскрикнувъ отъ боли, когда кучеръ также сердечно сжалъ ее въ своей неизмѣримой лапѣ.

-- Онъ самый и есть! кивнулъ Іохенъ,-- да неужто вы меня такъ и не признали?...

-- Да еще-бы, помилуй, другъ мой, ты такимъ бравымъ, да статнымъ молодцомъ выросъ, что... впрочемъ, и прежде ты былъ славный, дюжій мальчишка...

-- Крупнаго, значитъ, разбора! ухмыльнулся Іохенъ,-- оно, знаете, можетъ такъ и лучше... вотъ мой фельдфебель въ Берлинѣ говаривалъ, что это-то настоящій человѣкъ и есть, а не бракъ негодящій...

Іохенъ Пребровъ опять повернулся къ лошадямъ. Сталъ онъ мысленно сравнивать этого красиваго барина, такъ интересовавшаго его всю дорогу, съ своимъ юркимъ и шустрымъ товарищемъ въ дѣтствѣ и, въ концѣ концевъ, должно быть, остался доволенъ результатомъ сравненія. Готтгольдъ также молчалъ. Ему было какъ-то досадно и неловко, что онъ могъ почти цѣлый день проѣхать вмѣстѣ съ добрымъ Іохеномъ, какъ съ постороннимъ человѣкомъ.

Іохенъ Пребровъ, мальчишка изъ кузницы въ Долланѣ! Какъ живо и свѣжо представились въ воображеніи Готтгольда тѣ счастливые дни, когда онъ, бывало, отправлялся изъ П. на каникулы вмѣстѣ съ Куртомъ Венгофомъ и куда-же больше, какъ не Долланъ къ Іохену Преброву!.. А тотъ уже поджидалъ ихъ на косогорѣ, гдѣ свѣжій проселокъ въ Долланъ отдѣлялся отъ большой дороги, издали махалъ имъ шапкой, зная, что и ему пришло веселое раздолье... Пойдутъ они, бывало, всѣ рыбу ловить или силки ставить на птицъ, подъ руководствомъ стараго двоюроднаго братца Бослава,-- или начнутъ продѣлывать разныя шалости на водѣ и въ полѣ, и все подъ отвѣтственностью бойкаго Курта,-- ну, да и отвѣтственность передъ старымъ добродушнымъ папенькой Іохена была-бы, не богъ-вѣсть, какая страшная!..

-- Молодого барина тоже нѣтъ уже на свѣтѣ! вздохнулъ Іохенъ Пребровъ, полуоборачиваясь на своемъ мѣстѣ, въ знакъ того, что, покончивъ съ главной задачей, онъ хотѣлъ перейти къ подробностямъ.

Готтгольдъ кивнулъ толовой.

-- Въ лодкѣ утонулъ... въ Шпре, продолжалъ Іохенъ,-- хоть я въ толкъ не могу взять, какъ это его угораздило утонуть: лодкой правилъ, какъ настоящій лоцманъ, плавалъ, какъ карась... даже не вѣрится, право!.. А знаете, онъ мнѣ самъ говорилъ, что съ нимъ такой конецъ будетъ...

Іохенъ задумчиво сталъ набивать трубку.

-- Когда-же онъ тебѣ это говорилъ?

-- А когда свадьба была сестрицы его... Онъ пріѣзжалъ сюда сначала изъ Гр., а потомъ опять, то есть, въ Берлинъ нужно было... экзаменъ, что-ль, какой въ наукахъ держать, не умѣю вамъ сказать... А только съ экзаменомъ-то было, кажись, у него не совсѣмъ ладно... потому такой молодецъ съ книгами не любилъ много возиться, хе, хе... Такъ вотъ послѣ вѣнчанія... вѣнчаніе, значитъ, было въ П.,-- поѣхали мы назадъ... я везъ карету молодыхъ... потому старикъ Христіанъ у насъ прихворнулъ съ чего-то... Ну, извѣстно, всѣмъ цугомъ въ Долланъ... по старой дорожкѣ, значитъ... тамъ закуска, да выпивка были знатныя... нашъ-то молодой баринъ, должно быть, немножко, то есть, охмѣлѣлъ,-- приходитъ это ко мнѣ въ конюшню, бухъ -- въ солому, да давай плакать... ужь такъ жалко было глядѣть на него, сердешнаго...

-- Господь съ вами, что вы это? уговариваю я.

-- А то, говоритъ, Іохенъ, что мнѣ, то есть, совсѣмъ капутъ приходитъ. Просилъ, молилъ, говоритъ, папеньку, позволить мнѣ, молъ, въ деревнѣ лучше хозяйствомъ заняться... потому законамъ и крючкодѣйству я и во вѣкъ не обучусь. А папенька, говоритъ, и слышать ничего не хочетъ: да ты, молъ, не знаешь, что мы -- нищіе, что у насъ ничего за душой не имѣется... вотъ не знаю, говоритъ, изъ какого лѣшаго приданое дочкѣ выдать... срамъ, да позоръ, говоритъ...

-- Э, полно, говорю я, такъ кручиниться, зятюшка у васъ человѣкъ достаточный, выручитъ, значитъ, изъ бѣды...

-- А баринъ-то молодой, знаете, какъ разсердится, да какъ кинется на меня, да какъ схватитъ меня эдакъ за грудь... чуть всей душеньки не вытрясъ, ей-богу... Да ты, говоритъ, какъ смѣешь, да если, говоритъ, еще хоть одно слово пикнешь объ этомъ подл... ну, тутъ, знаете, онъ прихватилъ своего зятька. крѣпкимъ словомъ. Просто на удивленіе было, я вамъ скажу... Человѣкъ, кажись, всегда такой смирный, да ласковый... ну, да ужь извѣстное дѣло -- охмѣлѣлъ немножко... Выверни, говоритъ ихъ, изъ экипажа, какъ повезешь сюда, то-есть это въ Далицъ. А тамъ знаете, господинъ Готтгольдъ, на косогорѣ... не доѣзжая до кузницы... круча ужасная, съ лѣвой стороны болото... вывернуть можно было-бы знатнымъ манеромъ, хе, хе, хе... Да только сами посудите, вывернуть господскую дочку... барышню... какъ разъ послѣ вѣнца, значитъ,-- это на что-жь было-бы похоже?.. Да хоть-бы я и хотѣлъ, то-есть, эдакъ... не мнѣ довелось ихъ везти... г. Брандовъ велѣлъ ѣхать въ своемъ экипажѣ... важнымъ манеромъ, четверней... а ужь кучеръ его, Гиприхъ Шеель -- онъ и теперь у него все въ кучерахъ -- парень дюжій, дѣло-то свое туго знаетъ... ужь онъ-то никого не вывернетъ, нѣ-ѣ-ѣ-ѣтъ...

Іохенъ Пребровъ ухарски щелкнулъ бичомъ. Лошади до сихъ поръ переступали шажкомъ по узкому, ухабистому проселку, но теперь побѣжали рѣзвой рысцой по большой, ровной и битой дорогѣ.

Поодаль налѣво раскинулось село Далицъ -- богатое родовое помѣстье древней барской фамиліи; къ ней, по матери, когда-то принадлежала Цецилія, но теперь село это уже давно составляло собственность буржуазнаго рода гг. Брандовъ и перешло по наслѣдству къ послѣднему представителю рода, г. Карлу Брандову.

Дорога -- на сколько Готтгольдъ могъ себѣ припомнить -- проходила какъ разъ мимо барскаго двора и потомъ, еще на нѣкоторомъ разстояніи, бѣжала вдоль ограды господскаго парка. Горячо и тревожно забилось въ немъ сердце; глаза робко взглянули по направленію къ дому, бѣлый фронтонъ котораго уже отчасти высунулся изъ-за смежныхъ построекъ. Такъ близко отъ ея убѣжища... Почемъ знать,-- доводется-ли ему въ жизни еще такой случай... неужели упустить его и... уже не увидѣть ее никогда, никогда... Да, по увидѣть се женою Карла Брандова, г-жею Брандовъ... нѣтъ, Господь съ ней, лучше... лучше ѣхать дальше...

Готтгольдъ откинулся въ уголъ экипажа и низко нахлобучилъ на лицо свою широкополую шляпу. Ему хотѣлось-бы приказать Іохену ѣхать лучше въ объѣздъ. Но тотъ погналъ лошадей очень бойкой рысью,-- значитъ, и не оглянутся, какъ пронесутся мимо... Но въ ту самую минуту, когда они проѣзжали возлѣ большихъ воротъ двора, изъ нихъ, тоже на рысяхъ, заковыляла илъ навстрѣчу большая телѣга, такъ-что лошади телѣги и экипажа Іохена чуть не стукнулись лбами. Іохенъ въ сердцахъ ругнулся, мужичокъ на пустой телѣгѣ тоже ругнулся, какой-то господинъ, стоявшій во дворѣ, сталъ также весьма краснорѣчиво ругать -- своего-ли мужичка или чужого кучера -- Готтгольдъ не могъ разобрать,-- должно быть, того и другого... Только это не былъ звучный голосъ Карла Брандова, и рослый, коренастый толстякъ, съ трудомъ дотащившій до воротъ сапоги съ непомѣрными голенищами,-- своею фигурой нисколько не напоминалъ ловкаго, эластичнаго, молодцоватаго Карла Брандова.

Дорога опять очистилась, и Іохенъ, съ трудомъ сдерживая перепуганныхъ лошадей, бѣшенымъ галопомъ пронесся мимо низенькой ограды парка. Промежь деревьевъ и кустовъ мелькали различныя отдѣленія парка,-- показалась на минутку и прекрасная, зелено-свѣжая поляна и на заднемъ ея планѣ -- боковой фасадъ господскаго дома. На площадкѣ еще и теперь стояла большая качель,-- и нянюшка осторожно покачивала какихъ-то двухъ маленькихъ дѣвочекъ, тогда какъ еще съ полдюжины дѣтей, всякаго возраста и размѣра, вертѣлись и прыгали по полянѣ. Весело и звонко отдавались ихъ свѣжіе голосенки въ вечернемъ воздухѣ. Какая-то стройная, величавая барыня плавно двигалась между шалунами и шалуньями, а возлѣ нея -- маленькій, прилично одѣтый господинъ,-- должно быть, гувернеръ рѣзвившихся дѣтей.

Готтгольдъ могъ взглянуть на все это только мелькомъ, но и нѣсколькихъ секундъ было для него достаточно, чтобы схватить картину съ ея мельчайшими подробностями. Онъ билъ весь полонъ еще этого впечатлѣнія, когда экипажъ медленнѣе и ровнѣе поѣхалъ по открытой дорогѣ. Гмъ, такъ, значитъ, сердце его напрасно забилось съ такой тревогою,-- ея здѣсь не было, она не жила здѣсь теперь... Но гдѣ-же, гдѣ она была?! Вѣдь изъ родныхъ мѣстъ онъ такъ долго не получалъ никакого извѣстія,-- ужь не снесли-ли и ее на кладбище?.. Для него, положимъ, она уже давно померла, но что если, Боже мой, Боже мой...

-- Сказано, мужикъ невѣжественный! ворчалъ Іохенъ, прибирая возжи въ лѣвую руку:-- ну, а дѣло свое тоже туго знаетъ, этого, то-есть, на мель не скоро посадишь...

-- Такъ въ Далицѣ уже не Брандовъ хозяинъ?.. спросилъ Готтгольдъ.

-- Брандовъ, какой Брандовъ!! сморщился Іохенъ и потомъ прибавилъ, ткнувъ бичомъ куда-то въ даль вечернюю:

-- Будто тамъ вы ничего не изволили слышать, какая здѣсь, то-есть, оказія вышла?

-- Да нѣтъ-же, ничего, добрѣйшій мой Іохенъ,-- отъ кого-жъ мнѣ было слышать?

-- Такъ-то такъ, согласился Іохенъ: -- написать по всякій съумѣетъ, на этотъ счетъ я, напримѣръ, не больно прытокъ... Ну, опять-же и то взять,-- въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ вы изволили быть, пожалуй, и отыскать-то васъ трудненько было... Вѣдь оно не безъ того, чтобы... Вотъ мой фельдфебель... старый, я вотъ скажу, служака, онъ тоже въ Испаніи побывалъ... въ восемьсотъ... восемьсотъ... хорошенько не припомню, а только...

-- Да послушай, мой другъ, я вовсе не былъ въ Испаніи, перебилъ Готтгольдъ,-- я теперь въ Италіи былъ...

Это непредвидѣнное обстоятельство хватило бѣднаго Іохена словно обухомъ по головѣ. Еще прежде, рѣшая втихомолку вопросъ, кого онъ везетъ -- сына рамминскаго пастора или кого другого,-- Іохенъ глубокомысленно аргументировалъ, что если это и вправду пасторскій сынокъ, то ему не откуда больше пріѣхать, какъ прямой дорогой изъ Испаніи. Іохенъ слышалъ, что Готтгольдъ не захотѣлъ идти въ попы и теперь зажилъ гдѣ-то въ чужихъ краяхъ, а Испанія была единственной чужой страной, о какой доброму Іохену приходилось когда-нибудь слышать на своемъ вѣку. И вотъ онъ сталъ думать крѣпкую думу, да пускать густыя тучи по менѣе крѣпкаго табачнаго дыма изъ своей трубчонки. Нѣсколько разъ, какъ это ни было ему тягостно, Готтгольдъ долженъ былъ повторить свой вопросъ: гдѣ живетъ теперь г. Брандовъ?

-- Да гдѣ ему быть, Брандову? очнулся, наконецъ, Іохенъ,-- извѣстно, въ Долланѣ. Теперь ему прошло, значитъ, лафе... въ черномъ тѣлѣ, сердечный... А ужь какъ носъ-то дралъ,-- нотъ оно, значитъ, съ гордыми господами всегда такъ и выходитъ...

-- А Це... а жена его?

Спросить было неизбѣжно. Но страшно дрожали губы Готтгольда, когда онъ рѣшился произнести этотъ вопросъ.

-- Гмъ, барышня-то наша бѣдненькая... угрюмо отозвался Іохенъ,-- вотъ какъ теперь вижу, какъ я, важнымъ такимъ манеромъ, везъ ее когда-то въ П.,-- къ вѣнцу, значитъ... Ну, думала-ли она тогда, что не надолго имъ выпало такое счастье барское?.. Опять перебралась на прежнее жительство... старый баринъ и молодой померли... своихъ двухъ первыхъ дѣтокъ тоже уже похоронили... кажись, одно только и осталось...

Да, такъ она все еще была жива и находилась опять въ Долланѣ -- въ миломъ, окутанномъ моремъ да лѣсомъ Долланѣ, гдѣ онъ прожилъ самыя радостныя и самыя тяжелыя минуты въ своей жизни... Какъ часто, то въ свѣтломъ, отрадномъ, то въ грустномъ снѣ, воображеніе рисовало ему этотъ свѣжій затѣненный уголокъ, и какъ часто онъ просыпался съ улыбкой счастья на губахъ и... съ слезами на рѣсницахъ!.. Вотъ опять ему вдругъ почудилось, точно она отдана, возвращена его надѣющемуся сердцу, опять дохнуло на его душу отраднымъ прошлымъ... Видитъ онъ -- промежъ кустовъ въ стемнѣвшемъ саду скользитъ ея легкая, стройная фигура. Онъ глядитъ не наглядится на нее изъ окна маленькой комнатки, въ мезонинѣ, а Куртъ зубритъ греческіе глаголы на ти, пока грамматика не полетитъ у него изъ рукъ подъ столъ и онъ не объявитъ товарищу, что такъ какъ отъ этой глупой тарабарщины только голова кругомъ идетъ, то не лучше-ли имъ спуститься въ садъ -- къ Цециліи...

Готтгольдъ провелъ рукою по глазамъ. Что это -- какъ-будто кто-то произнесъ ея милое, хорошее имя? Не онъ-ли самъ?.. Или, можетъ быть, Іохенъ опять сталъ продолжать свой монотонный разсказъ, и въ немъ какъ-нибудь невзначай прозвенѣлъ этотъ ласкающій душу звукъ... Но вѣдь Іохенъ не могъ хорошенько знать, какъ все это случилось. Его учили еще въ Берлинѣ военной выправкѣ, когда померъ г. Венгофъ, и молодой Брандовъ присоединилъ къ своему имѣнію Далицъ еще и монастырскую вотчину Долланъ. А потомъ, когда Іохена въ отставку выпустили, онъ опять-таки не возвращался въ Долланъ,-- съ кузницей отлично могли справиться отецъ и старшій братъ, а потому самъ онъ поступилъ на мѣсто къ трактирщику Петерсу въ Альтеферѣ, откуда только изрѣдка возилъ проѣзжихъ въ Штуббенкаммеръ или другое мѣсто на островѣ. Ну, и до сихъ поръ еще ни разу не случалось, чтобы его дорога лежала, такъ близко мимо Доллана -- какому проѣзжему нужно было-бы забираться такъ далеко въ сторону отъ большого тракта?.. Даже кузницы своей ему еще не доводилось видѣть, а братъ его... что-жь если братъ и былъ раза два въ Альтефэрѣ, то и онъ ровно ничего не зналъ, что дѣлалось теперь въ Долланѣ. Братъ разсказывалъ только то, что передавали другіе -- не больше. Изъ этихъ разсказовъ видно было, что лошади г. Брандова славились на всемъ островѣ Рюгенѣ и въ Новой Помераніи, что онъ каждый годъ являлся на осеннюю скачку въ Штр. и, вообще, жилъ на такую широкую ногу, что благороднымъ господамъ трудно было съ нимъ тягаться, даромъ, что онъ былъ буржуазнаго происхожденія.

Въ этомъ году, заключилъ Іохенъ, г. Брандовъ, повѣрите, выиграетъ призъ на большой господской скачкѣ, потому кучеръ Гинрихъ обучилъ ему такую славную лошадку, что и въ сказкахъ не сказать. Ужь по этой части Гинрихъ молодецъ, каналья,-- заткнетъ за поясъ всѣхъ англійскихъ берейторовъ, хоть господа и платятъ имъ сумасшедшія деньги. Другіе-то, правда, говорили, что тутъ дѣло не совсѣмъ ладное,-- Гинрихъ, будто, заколдовывать лошадей умѣетъ своими косыми глазами. Оно точно, что такія штуки бываютъ на свѣтѣ, философствовалъ Іохенъ,-- да дѣло-то въ томъ, какъ и кто ихъ выкидываетъ... Вотъ и отецъ его мастеръ на счетъ обученія лошадей, а все-же онъ... прости Господи... съ нечистымъ не знается-ли?.. А только и проку никогда не выходитъ изъ дьявольской помощи... Вотъ г. Брандовъ на скачки, да на лошадей уже одно имѣніе пустилъ въ трубу, да, говорятъ, и въ Долланѣ не долго продержится... оплѣшивѣлъ весь,-- чортъ, значитъ, и до волосъ уже добрался... А что, молъ, г. Готгольдъ, вѣрите вы тому, что люди добрые говорятъ...

-- Нѣтъ, нѣтъ, никогда!! почти вскрикнулъ Готтгольдъ, встрепенувшись въ своемъ углу.

Іохенъ долженъ былъ набить себѣ трубку, чтобы на досугѣ, втихомолку поразмыслить объ этомъ совершенно неожиданномъ для него отвѣтѣ. Готтгольдъ не хотѣлъ мѣшать его размышленіямъ. Пасмурно сидѣлъ онъ въ углу экипажа, самъ весь отдавшись своей горячей, назойливой думѣ и вспоминая о прошломъ,-- о томъ, что могло быть и чему никогда не суждено было осуществиться. Не судьба!.. обыкновенно говорятъ люди. Но развѣ слѣпая судьба хочетъ именно того или хочетъ другого? Не сами-ли люди выкраиваютъ себѣ эту судьбу, согласно своимъ мечтамъ, планамъ и желаніямъ?.. Вотъ хоть-бы и она... она давно уже выразила желаніе опять быть госпожою тамъ, гдѣ такъ долго были господами предки ея матери -- выразила желаніе это еще г.ъ тотъ вечеръ, какъ они веселой компаніей,-- она съ отцомъ, Куртъ и самъ Готтгольдъ -- отправились на прогулку изъ Доллана въ Далицъ. Какъ она вдругъ притихла, бродя по роскошно убраннымъ комнатамъ, какъ задумчиво озирала своими блестящими глазенками темныя картины по стѣнкамъ, завѣшеннымъ полинялыми, бархатными коврами, какъ любовалась различными изящными украшеніями и бездѣлками, разставленными по карнизамъ каминовъ и казавшимися коллекціей сокровищъ непривычному глазу!.. Съ какимъ вниманіемъ, почти благоговѣніемъ слушала косоглазаго конюха Гинриха, выдававшаго похвальные листы дорогимъ лошадямъ,-- весело звякавшимъ стальными цѣпями недоуздковъ у мраморныхъ стойлъ... Жалко только, прибавилъ косой, что молодой баринъ безъ толку тратитъ время въ какой-то сельской академіи, вмѣсто того, чтобы пріѣхать сюда, да лошадками позаняться. И когда одинъ знакомый -- слишкомъ много о себѣ думавшій, какъ ей казалось -- замѣтилъ, съ ревнивымъ смѣхомъ, что если Карлъ Брандовъ и въ сельской академіи пробудетъ такъ-же долго, какъ и прежде въ училищѣ, то его лошадки по немъ не соскучатъ -- Боже, какимъ убійственно-сердитымъ взглядомъ она подарила этого несчастнаго знакомаго... А потомъ, на большой площадкѣ, споръ затѣяла съ обоими пріятелями; послѣ захотѣлось ей усѣсться въ качель -- ту самую, гдѣ нянюшка качала двухъ дѣвочекъ -- пошалить охота пришла... И какъ она была тогда хороша,-- склонивъ изящную головку на одну руку, а другою небрежно перебирая двѣ розовыя ленточки у бѣлаго платья! Но когда Готтгольдъ подошелъ къ ней и взялся рукой за качель, она вдругъ съ нея спрыгнула и съ звонкимъ смѣхомъ сказала, что такая глупенькая дѣвочка, какъ она, не смѣетъ разсчитывать на услуги такого ученаго господина... Онъ не зналъ, но догадывался, какой горькій, серьезный смыслъ скрывался подъ этимъ дѣтскимъ смѣхомъ. А иначе едва-ли рѣшился-бы сдѣлать то, что сдѣлалъ на слѣдующій день, рано утромъ: передъ тѣмъ, какъ ему съ Куртомъ отправляться обратно на ихъ обычную, ученую барщину,-- Готтгольдъ возьми, да и просунь ей въ комнату, снизу двери, маленькій лоскутокъ съ вольнымъ переводомъ одной анакреоновой оды:

"Что дичишься такъ сердито,

Мой фракійскій жеребенокъ?

И бѣжишь, и будто хочешь

Посмѣяться надо мною...

Ахъ, напрасно! Я арканомъ

Шейку гордую поймаю,

Въ удила возьму и вмѣстѣ

Пронесусь по гипподрому.

Вольнымъ вѣтромъ ты рѣзвишься,

Но повѣрь мнѣ, скоро-скоро

Всадникъ справится съ тобою,

Мой фракійскій жеребенокъ!.."

И онъ явился этотъ всадникъ!.. Не прошло и двухъ мѣсяцевъ послѣ того,-- какъ онъ уже прискакалъ за упрямымъ фракійскимъ жеребенкомъ!..

Былъ темный, жуткій вечеръ въ концѣ лѣта. Мужчины и женщины, добрые молодцы и красныя дѣвицы -- всѣ были въ полѣ; пшеница въ томъ году уродилась необыкновенно рослая и нужно было поспѣшить уборкой -- но возможности всю цѣликомъ связать въ снопы и сложить въ стоги. Поработали, поработали добрые люди, да и отдохнуть захотѣли съ полчасика, пока полная луна не вынырнетъ изъ-за сѣраго, густого пара и не взглянетъ яснѣе на тучныя пашни. Куртъ и Готтгольдъ молодецки подсобляли въ работѣ, даже Цецилія, съ своимъ звонкимъ смѣхомъ, связала пару сноповъ. Потомъ поднесли рабочимъ пива -- старичокъ Бославъ разливалъ его изъ большой бочки. Веселыя пѣсни не умолкали, деревенскіе парни заигрывали съ дѣвушками -- у всѣхъ душа была на распашку. Потомъ, ни съ чего, ни съ того, вдругъ всѣ притихли, такъ-что добрый Бославъ сталъ побаиваться, какъ-бы не заснула вся его рабочая компанія, а тогда трудно будетъ ее растормошить и поднять на ноги. Пока луна засвѣтитъ, оставалось еще десять минутъ, по вычисленію Бослава, а ужь Бославъ по этой части былъ великій отгадчикъ. Между-тѣмъ въ компаніи все, какъ-будто, замерло: такъ тихо стало, что куропатка, полагая, что докучливые люди убрались во-свояси, стала сзывать свою всполошенную, разбродившуюся семью... такъ тихо, что Готтгольдъ слышалъ біеніе своего сердца, тогда какъ глаза его неподвижно остановились на милой, хорошей дѣвушкѣ... А она сидѣла возлѣ него, на снопѣ,-- сидѣла такъ близко, что руки его могли-бы дотронуться до ея свѣтлаго платья. Молча глядѣла она на луну, свѣтившую ей прямо въ лицо, и въ этомъ освѣщеніи она казалась какъ-то страдальчески-блѣдною. Только два темные глаза иногда загорались искристымъ блескомъ на этомъ блѣдномъ лицѣ, и въ подобныя минуты дрожь пронимала юношу до мозга костей, точно-бы въ душу его западала искорка какой-то неизъяснимо-хорошей, фантастической жизни... Да, онъ жилъ весь въ мірѣ свѣтлой фантазіи,-- жилъ вмѣстѣ съ дорогой дѣвушкой... высоко, высоко надъ грязью и скукою земли,-- такъ высоко, какъ только можетъ залетѣть чистая фантазія юноши-новичка въ жизни, сердце котораго полно перваго великаго и глубоко-правдиваго чувства... Силы небесныя, да какъ-же онъ любилъ, какъ пламенно любилъ ее!! Какъ вся его душа, вся жизнь, мысли, чувства и желанія вылились въ это море любви! Какъ каждая капля его крови, протекая чрезъ честное, молодое сердце, загоралась, облагораживалась въ этомъ чистомъ чувствѣ, какъ всякое его дыханіе, всякій вздохъ, вылетавшій изъ доброй, юношеской груди, сходившій съ горячихъ губъ -- повторялъ одну и ту-же исповѣдь -- люблю, люблю тебя!!..

И вдругъ и вдругъ... въ ту самую минуту, когда фантазія погрузила его всего въ этотъ свѣтлый эфиръ, когда горячая дума влюбленнаго открыла предъ нимъ міръ неисчерпаемаго счастья,-- въ эту самую минуту разразился страшный ударъ... Навсегда захлопнулись предъ нимъ ворота рая, разбилась или, по крайней мѣрѣ, надолго заглохла вѣра въ нѣчто высшее, облагораживающее человѣка, святое -- вѣра, безъ сомнѣнія, всегда встрѣчающая насъ на порогѣ жизни. "Къ намъ на конѣ кто-то скачетъ!" сказалъ старичекъ Бославъ, подходя къ компаніи и указывая въ сторону лѣса. Никто не могъ ничего слышать, но спорить съ старикомъ не приходилось: своимъ чуткимъ ухомъ онъ, какъ говорили, могъ слышать прозябаніе травки. А она... она съ живостью вскочила съ мѣста, прошлась взадъ и впередъ, потомъ остановилась и стала внимательно прислушиваться. Готтгольдъ видѣлъ, какъ она поднесла обѣ руки къ сердцу. Что дѣлалось въ его собственномъ сердцѣ -- разсказать нелегко...

Въ послѣднее время -- то-есть передъ экзаменомъ, окончившимся теперь совершенно благополучію -- Куртъ, и Готтгольдъ не были въ Долланѣ. Поэтому Готтгольдъ ничего не зналъ, что и какъ произошло здѣсь въ его отсутствіе. Куртъ, правда, сообщалъ ему, какъ-бы между прочимъ, что Карлъ Брандовъ вернулся изъ академіи. Теперь... теперь онъ понялъ, догадался. Вдали отдавался лошадиный топотъ,-- Карлъ Брандовъ скакалъ сюда и скакалъ уже не въ первый разъ изъ своего Далица. Готтгольдъ отлично понялъ, что значила эта странная перемѣна въ ея лицѣ, такъ озадачившая его сегодня. Тихая, грустная мечтательность уступила теперь въ ней мѣсто внезапному, страстному порыву. Онъ зналъ все, все -- зналъ, что разбитъ, изломанъ его храмъ, поругана святыня... И вотъ онъ стоитъ поодаль, въ сторонкѣ,-- пошевельнуться не можетъ, тогда какъ другіе бросаются на встрѣчу удалому всаднику. Ловкій кавалеръ прыгаетъ вонъ изъ сѣдла, его окружаютъ, весело здороваются съ нимъ, но онъ высвобождается изъ этой группы и... не одинъ!.. Онъ охватываетъ рукою ея талію, наклоняется къ ней, шепчетъ ей на ухо, а она... тоже нѣжно льнетъ къ нему... и такъ они проходятъ мимо него, беззаботно весело, ни сколько его не замѣчая... Все небо было теперь залито луннымъ блескомъ и свѣтило имъ въ лица, и ярко обозначало въ нихъ каждую черточку... Но больше Готтгольдъ уже ничего не видѣлъ, не слышалъ и впослѣдствіи могъ только припомнить себѣ, что онъ долго-долго бродилъ вдали отъ людей, у опушки стемнѣвшаго лѣса -- съ шальной головой, дико бившимся, рыдавшимъ сердцемъ,-- потомъ... потомъ побрелъ чрезъ тихій, душный лѣсъ, съ глупо-понуренной головой и раза два вскрикнулъ -- дико, пронзительно, какъ наткнувшійся на холодное остріе звѣрь... Изъ лѣсу вышелъ на широкое взморье: величаво разстилалось предъ нимъ сонная водяная даль и ширь, лелѣемая бѣлымъ луннымъ свѣтомъ... Готтгольдъ бросается на землю, на прибрежный песокъ, и тутъ только изъ глазъ его хлынули слезы -- жгучія, мучительныя слезы... Мало-по-малу, однако, рыданія его становились тише, точно свѣжее дыханіе вольнаго моря, какъ колыбельная пѣсенька старушки-няни, убаюкивало его бѣдное, больное сердце. Онъ становится на колѣни, руки поднимаются кверху, изъ души льется нѣмая, судорожная молитва -- и только съ просонковъ расколыхавшееся море переводило молитву эту на слова и звуки... Но вдругъ, возлѣ него, словно изъ земли, выростаетъ старый Бославъ. Готтгольдъ рѣшительно не слышалъ, какъ и откуда онъ подошелъ къ нему, да и старикъ былъ угрюмъ и ни о чемъ съ нимъ не заговаривалъ. Молча пошли они вмѣстѣ вдоль по взморью и пришли въ одинокую хижину старика между отмелями. Тамъ Бославъ приготовилъ ему незатѣйливую постель и молча пригладилъ ему рукою мокрые волосы, когда юноша улегся--чтобы цѣлый часъ повертѣться безъ сна, да глядѣть на полосу луннаго свѣта, освѣщавшую, сквозь низенькое окошко, ружья, сѣти, да птичьи чучела по стѣнамъ,-- пока шуршанье прибрежныхъ деревьевъ, да монотонный плескъ моря не убаюкали бѣдняка волей-неволей...

Готтгольдъ вдругъ очнулся изъ угрюмаго раздумья. Экипажъ остановился. Лошади уже пробрались въ лѣсъ, пересѣкавшій въ этомъ мѣстѣ дорогу межь густыхъ буковыхъ вѣтвей, прокрадывался какой-нибудь одинокій лучъ только-что взошедшаго мѣсяца.

-- Да что имъ сталось вдругъ, клячамъ-то моимъ? недоумѣвалъ Іохенъ, понукая испуганныхъ лошадей.

Вправо отъ дороги, между густымъ хворостомъ и кустами, послышался трескъ и шорохъ -- и чѣмъ дальше, все явственнѣе; вдругъ изъ лѣсистой густоты проламывается какая-то темная, сплошная, подвижная масса и мигомъ перебѣгаетъ въ кусты но другую сторону дороги. Лошади становятся на дыбы, фыркаютъ, кидаются въ сторону, такъ-что пассажиръ и кучеръ, выскочивъ изъ экипажа, едва могли съ ними справиться.

-- А чтобъ вамъ всѣмъ переколѣть, проклятые! ругнулся Іохешъ;-- и ужь это мнѣ, знаете, не въ первый разъ на волковъ натыкаться въ этомъ самомъ мѣстѣ... Чего только начальство наше смотритъ... что ни годъ, то ихъ больше тутъ плодится... если-бы не старый Бославъ,-- тотъ, спасибо ему, все-таки хоть немножко помогаетъ,-- проѣзду-бы совсѣмъ не было... Слышали вы, а?..

Въ лѣвой сторонѣ лѣса, куда шмыгнула стая волковъ, уже на довольно большомъ разстояніи раздался ружейный выстрѣлъ.

-- Это все старикъ охотится, тихо замѣтилъ Іохенъ,-- засвиститъ только, они такъ сами къ нему подъ выстрѣлъ и бѣгутъ... Вотъ вы, г. Готтгольдъ, ничему не вѣрите, а когда-бы знали, что только выдѣлываетъ старый Бославъ, такъ, пожалуй, другое-бы сказали... Такія штуки знаетъ, что... колдунъ одно слово.

-- Такъ старикъ до сихъ поръ живъ? спросилъ Готтгольдъ, когда они осторожно пробирались далѣе по лѣсу.

-- Да что ему дѣлается? ухмыльнулся Іохенъ:-- добрые люди говорятъ про него, что онъ можетъ прожить, сколько захочетъ... Ну, да я этому, положимъ, не вѣрю -- придетъ пора, и онъ протянетъ ножки, хоть я ему того и не желаю, Господь съ нимъ... А только слышалъ я отъ тѣхъ, что знали его лѣтъ пятьдесятъ назадъ: и тогда, говорятъ, былъ такой-же, какъ по сію пору...

-- И онъ все возлѣ моря живетъ, въ своей будкѣ?

-- А то гдѣ-же?.. лаконически отозвался Іохенъ.

Выѣхали они, наконецъ, на ровную шоссейную дорогу, усаженную стройными тополями. Все показывало усталому пассажиру близость большого города, резиденціи. Еще оставалось съ добрый часъ ѣзды, но дорога шла нѣсколько наклонной гладью, и лошади, хорошо зная, что ихъ дневная работа приходитъ къ концу и ясли съ кормомъ уже не за горами, собрали послѣднія силы и бѣжали рѣзвой рысью. По темно-синему небу плыла, въ полномъ блескѣ, лишь немного выщербленная луна. Тамъ и сямъ, среди стемнѣвшаго ландшафта, красноватый, дребезжащій огонекъ обозначалъ мѣсто барскаго двора или уединенной крестьянской усадьбы. Но вотъ на холмистой отлогости, куда дорога опять стала подниматься, стало значительно свѣтлѣе. Бѣлыя стѣны красивыхъ домовъ яркимъ контуромъ обозначались отъ темной зелени кустовъ и деревьевъ; наконецъ, лошадиныя копыта застучали по каменной мостовой и нѣсколько минутъ спустя экипажъ остановился передъ большимъ отелемъ, котораго дородный хозяинъ встрѣтилъ запоздалаго гостя со всѣмъ широкимъ, сѣверо-нѣмецкимъ радушіемъ.

-----

Готтгольдъ разсчитывалъ пріѣхать въ П. еще днемъ, но теперь было уже десять часовъ, слѣдовательно, нѣсколько поздно, чтобы отправиться, согласно своему письменному обѣщанію, съ визитомъ къ г. Волльнову. Однако, онъ могъ ожидать, несмотря на позднее время, и притомъ о дѣлѣ можно было перетолковать съ нимъ въ какія-нибудь десять минутъ. Только-бы покончить съ этой побочной цѣлью его поѣздки, и затѣмъ, рано утромъ можно было-бы ѣхать далѣе -- хоть даже сегодня ночью, если-бы было можно...

Что-то невыразимо-странное творилось на душѣ у Готтгольда. Впечатлѣнія этого дня, особенно встрѣча съ товарищемъ дѣтскихъ игръ и шалостей,-- были еще такъ свѣжи и сильны... Проходя уже совершенно стихшею улицею парка къ квартирѣ своего повѣреннаго, Готтгольдъ раза два останавливался подъ темными деревьями, полной грудью вдыхалъ въ себя ночной воздухъ и отмахивался рукой, точно желая отогнать отъ себя рой невеселыхъ думъ и воспоминаній.

-- Хорошо хоть теперь не наткнешься на стараго знакомаго!.. подумалось ему, когда онъ взялся за звонокъ у двери одного изъ лучшихъ домовъ на площади.

-- Г. Волльновъ дома! сообщила молоденькая, смазливая служанка,-- какже-съ, онъ дома и...

-- И проситъ пожаловать!.. подхватилъ самъ господинъ Волльновъ, выходя изъ своей конторы и протягивая поздному гостю широкую мускулистую руку: -- очень, очень радъ, что, наконецъ, могу познакомиться съ вами лично... прискорбно, конечно, что поводомъ къ нашему знакомству послужило такое печальное обстоятельство... Ахъ, извините, вы ужинали уже или нѣтъ? Нѣтъ?.. Ну, и отлично, я тоже еще только собираюсь... Ужь, извините, вы должны будете ограничиться только моей компаніей, по крайней мѣрѣ, сначала... Жена моя въ гости приглашена и ушла совершенно противъ желанія, потому ей такъ хочется возобновить или... это я ее такъ поправляю, хе, хе, хе... заново свести знакомство съ вами... Вѣдь вы, въ самомъ дѣлѣ, едва-ли можете ее припомнить... Такъ она обѣщала къ десяти часамъ назадъ вернуться... Ну, да на эти обѣщанія, впрочемъ, много полагаться нельзя, а мы еще потолкуемъ съ часокъ промежъ, себя, на досугѣ...

Готтгольдъ извинился за нѣсколько поздній визитъ. Что-жь, говоритъ, думалъ, что лучше явиться поздно, чѣмъ совсѣмъ не явиться, такъ какъ завтра, рано утромъ, ему непремѣнно надобно ѣхать далѣе.

-- Ну, я все-таки думаю, что вы пробудете у насъ долѣе! засмѣялся г. Волльновъ: -- однако... время -- деньги, какъ говорятъ англичане, а потому, пока Штина {Уменьшительная форма имени Христина.} приготовитъ намъ ужинъ, мы съ вами денежными дѣлами займемся... У меня уже все готово...

Г. Волльновъ повелъ Готтгольда въ маленькую приватную конторку, усадилъ на уютный диванчикъ и самъ усѣлся возлѣ него въ кожаное кресло передъ круглымъ столомъ, на которомъ, при свѣтѣ лампы, были тщательно подобраны различныя бумаги.

-- Вотъ-съ здѣсь вамъ всѣ документы, касающіеся имущества вашего покойнаго батюшки, продолжалъ Волльновъ:-- согласно довѣренности, присланной вами изъ Милана, я всѣмъ уже распорядился, да, правду сказать, и труда-то не особенно много было... Наличными деньгами оказалось всего нѣсколько талеровъ, а что касается мебели и различной домашней утвари, то даже пустынники египетской Фиваиды не могли жить такъ незатѣйливо и скромно, какъ вашъ батюшка въ послѣдніе годы своего земного поприща... Если и осталось что-нибудь, дѣйствительно, цѣнное, такъ это только библіотека, и тутъ я позволилъ нѣсколько отступить отъ вашего распоряженія. Вы назначили всю выручку въ пользу бѣдныхъ того прихода и вмѣстѣ съ тѣмъ предоставили тому, кто заступитъ мѣсто вашего отца, право назначить книгамъ свою собственную цѣпу, буде онъ пожелаетъ пріобрѣсти то или другое изъ библіотеки,-- въ томъ, весьма естественномъ предположеніи, что покупатель не воспользуется правомъ этимъ безцеремонно. Но пасторъ Земмель, знаете, не изъ такихъ... Забрался, какъ козелъ въ огородъ, и захотѣлъ поживиться не то, что лучшимъ, а всѣмъ... и притомъ, по возможности, даромъ... Короче говоря, вашихъ двухъ распоряженій никакъ нельзя было согласить, и такъ какъ я предполагалъ, что бѣдные лежали намъ ближе къ сердцу, чѣмъ преподобнѣйшій пасторъ... хоть онъ и много толковалъ объ интимной дружбѣ съ вами еще въ университетѣ и даже, если не ошибаюсь, со школьной скамейки... то... то... ему отдано кое-что незначительное,-- приставалъ ужь больно,-- все-же прочее я предложилъ одной почтенной книгопродавческой фирмѣ и, наконецъ, сошелся послѣ обычныхъ торговъ да переторжекъ... Этимъ путемъ,-- какъ я уже вамъ писалъ,-- мы реализировали болѣе или менѣе кругленькую сумму и... и... если вы останетесь много такъ довольны, какъ бѣдняки рамминскаго прихода, то, стало-быть, я все-таки умѣлъ потрафить...

Темные глазки Волльнова весело ухмыльнулись, когда Готтгольдъ съ признательностью протянулъ ему черезъ столъ руку.

-- Повторяю вамъ, труда было тутъ немного, продолжалъ онъ,-- да и это только я развѣ сдѣлалъ-бы съ величайшимъ удовольствіемъ для человѣка, которому все-таки обязанъ весьма важной услугой?..

-- Важной услугой!? Мнѣ!?..

-- Вамъ, именно вамъ... Лѣтъ пять тому назадъ, когда вы только-что получили наслѣдство, у меня въ конторѣ находились ввѣренные вами десять тысячъ талеровъ... и если-бы вы ихъ тогда взяли, какъ я вамъ настоятельно совѣтовалъ, то сегодня вашъ покорный слуга не имѣлъ-бы пріятной возможности возвратить вамъ взятое со всею благодарностью...

-- Э, полноте, пожалуйста! крикнулъ Готтгольдъ, удерживая руку Волльнова, протянувшуюся за большимъ, туго связаннымъ и заклееннымъ пакетомъ.

-- Деньги давно уже у меня готовы и отложены, объяснялъ Волльновъ: -- чистаганчикомъ и въ благонадежныхъ облигаціяхъ по нынѣшнему курсу...

-- Да не хочу я ихъ теперь также, какъ тогда не хотѣлъ...

-- Какъ вамъ угодно, теперь я не стану уговаривать васъ такъ настойчиво, какъ пять лѣтъ тому назадъ. Въ настоящее время -- смѣло могу сказать это -- деньги ваши въ хорошемъ, сохранномъ мѣстѣ, и я могу предложить вамъ самые выгодные проценты... Но тогда было но то: новую банкирскую контору мнѣ пришлось открывать при весьма странно-сложившихся обстоятельствахъ. Каждую минуту неблагонадежность моихъ кліентовъ -- то есть здѣшнихъ помѣщиковъ -- заставляла опасаться кризиса и потому я, по долгу совѣсти, совѣтовалъ вамъ ввѣрить деньги если не болѣе честнымъ, то все-таки болѣе вѣрнымъ рукамъ... Вы-же и слышать ничего не хотѣли, требовали, чтобъ деньги оставались у меня, хоть-бы даже безъ всякихъ процентовъ...

-- Вы согласитесь, однако, г. Волльновъ, что въ этомъ случаѣ я сообразовался только съ желаніемъ дяди...

-- Этого я не знаю, возражалъ банкиръ: -- если вашъ дядюшка поручалъ мнѣ деньги, то въ этомъ былъ для него дѣйствительный интересъ. Значительныя выгоды, доставленныя мною конторѣ въ Штеттинѣ, благодаря обширной дѣловой практикѣ, почти за-пово созданной мною здѣсь,-- ужь это, извините, я могу сказать, положа руку на сердце,-- да, такъ эти выгоды превышали тягость всякаго и притомъ только возможнаго убытка... Но дядя вашъ, дѣлая васъ, по духовному завѣщанію, своимъ наслѣдникомъ, въ то-же время ясно понималъ, что художникъ не купецъ, что у него есть и должны быть совсѣмъ другіе интересы...

-- Да, да, съ азартомъ подхватилъ Готтгольдъ,-- интересы искуства... Другихъ у меня никогда не было и никогда не будетъ... Ради этой цѣли и притомъ только ради этой я поблагодарилъ судьбу за богатое наслѣдство, такъ неожиданно меня озолотившее...

-- Это-то я хорошо знаю, ввернулъ г. Волльновъ,-- поддержка, выдаваемая мною, на вашъ текущій счетъ, бѣдному, талантливому Брюгбергу въ Штр., доказываетъ это лучше всего... Ну, и я думаю, онъ не единственный вашъ пенсіонеръ...

-- Жаль только, что поддержка не пригодилась ему такъ, какъ мнѣ, хоть и подоспѣла, кажись, еще во-время...

Онъ склонилъ голову на лѣвую руку и сталъ задумчиво чертить каракульки на лежавшемъ предъ нимъ листѣ.

-- Да, мой другъ, продолжалъ онъ стихшимъ голосомъ,-- въ ужасную, критическую минуту свалился ко мнѣ кладъ,-- хорошо, что не опоздалъ... Два года маялся я въ Мюнхенѣ, еле зарабатывая насущный кусокъ хлѣба и посвящая каждый часъ, каждую минуту скареднаго досуга моему милому, дорогому искуству... Вы не повѣрите, какъ туго онъ дастся начинающему, особенно, если начинать приходится двадцати одного года отъ роду... Сила была во мнѣ почти подломана, одна за другой погасали послѣднія тусклыя звѣздочки надежды... Къ жизни уже ничто меня не привязывало... или привязывало одно тупое упорство противъ судьбы -- обидной и незаслуженной, какъ я думалъ,-- да стыдъ откланяться съ этого свѣта дуракомъ... въ глазахъ того, кто воспроизвелъ меня на этотъ прелестный свѣтъ... О, никогда не забуду той ужасной минуты! Прихожу вечеромъ домой, въ теплую мансарду изъ мастерской извѣстнаго художника -- меня ввелъ туда одинъ знакомый... Впечатлѣніе, оставленное во мнѣ геніяльными созданіями кисти, давило, рвало на части душу, тогда какъ тѣло еле двигалось отъ истощенія,-- надо вамъ сказать, что дня два тому назадъ я рѣшился не давать никакихъ уроковъ, хоть-бы околѣть пришлось голодной смертью. И, дѣйствительно, жрать мнѣ хотѣлось до отчаянья, до одури... Сажусь къ мольберту, но краски сливаются въ какую-ту сѣрую бурду, палитра выпадаетъ изъ рукъ. Еле дотащился до стола, хоть стаканомъ воды голодъ запить, и вдругъ вижу -- на столѣ письмо лежитъ. Распечатываю: какой-то родственникъ, котораго я никогда въ глаза не видѣлъ, передъ смертью дѣлаетъ меня своимъ наслѣдникомъ, и письмо извѣщаетъ меня, что я теперь обладатель имущества, стоимостью въ сотнягу тысячъ талеровъ, только по предварительной оцѣнкѣ!!!.. И вотъ я произношу торжественную клятву: "Это должно принадлежать искуству и тебѣ самому только въ тои мѣрѣ, въ какой ты будешь художникомъ!.." Что могло быть этого естественнѣе въ подобную диковинную минуту, я васъ спрашиваю?!..

-- Это-то, положимъ, весьма просто и естественно, замѣтилъ Волльновъ,-- но то, что вы сдержали вашу клятву -- а мнѣ извѣстно, что вы се, дѣйствительно, сдержали -- вотъ что, по моему, по совсѣмъ просто и не совсѣмъ естественно въ нашемъ братѣ двуногомъ... Однако, съ дѣлами мы, кажись, совсѣмъ покончили, такъ не угодно-ли вамъ побесѣдовать далѣе за стаканомъ добраго винца...

Волльновъ отворилъ дверь довольно просторной комнаты, служившей, очевидно, столовою, но -- судя по удобной мебели -- также жилымъ помѣщеніемъ. Готтгольда пригласили сѣсть за покрытый безукоризненно бѣлой скатертью столъ, уставленный всѣми возможными деликатесами въ дорогомъ фарфорѣ и нѣсколькими бутылками съ виномъ. Усаживаясь на мѣсто, Готтгольдъ нечаянно взглянулъ на двѣ-три картины, писанныя маслянными красками и со вкусомъ развѣшанныя по стѣнамъ.

-- Вы ужь извините художнику его любопытство! обратился онъ къ хозяину.

-- Совершенно извиняю, хоть самъ весьма мало смыслю или лучше ничего не смыслю въ вашемъ искуствѣ, засмѣялся г. Волльновъ, подстилая салфетку подъ круглый, увѣсистый подбородокъ:-- но жена у меня, я вамъ скажу, страстная любительница живописи или -- какъ она величаетъ себя, когда не на шутку расходится -- цѣнительница искуства, хе, хе, хе... Ужь вы сдѣлайте милость, позвольте ей похвастать предъ вами своими сокровищами. Боюсь только, что ея коллекція не удостоится вашего одобренія... за исключеніемъ, впрочемъ, одной картины; эта работа не только мнѣ, но и всякому, кто ее видѣлъ, кажется положительно образцовымъ произведеніемъ...

Готтгольду сильно хотѣлось-бы подойти къ картинамъ ближе. Одна изъ нихъ, висѣвшая нѣсколько далѣе другихъ, особенно бросалась ему въ глаза, какъ что-то поразительно знакомое. Но г. Волльновъ уже налилъ зеленые стаканы ароматнымъ рейнвейномъ, тогда какъ въ дверь съ шумомъ и трескомъ просунулась дюжая старушка, тащившая блюдо жареныхъ морскихъ рыбъ въ красныхъ, закоптѣлыхъ рукахъ.

-- Штина увѣряетъ, что вы когда-то особенно любили жареную рыбку -- ухмыльнулся г. Волльновъ -- и вотъ какъ видите, не вытерпѣла... сама пожелала поднести любимый провіантъ...

Готтгольдъ взглянулъ на коренастую старушку и сейчасъ-же узналъ добрую Штину Лахмундъ, часто навѣдывавшую въ господскомъ домѣ, въ Долланѣ, всѣмъ домашнимъ хозяйствомъ, вмѣсто хворой и слабой хозяйки дома. Когда-же она умерла, Штина стала хозяйничать одна и, благодаря своему юмору и смышлености, умѣла со всѣми поставить себя въ почетное положеніе, что было зачастую не совсѣмъ легко, особенно съ шаловливыми, неотвязчивыми мальчуганами.

Когда Штина поставила блюдо на столъ, Готтгольдъ протянулъ руку старой знакомой. Старуха сначала отерла фартукомъ красныя руки, безъ всякой, впрочемъ, надобности, и уже затѣмъ покрыла руку Готтгольда широкой, жирной ладонью.

-- Ну, что, вѣдь я такъ и знала, что вы меня сразу признаете! обрадовалась старуха, толстая фигура которой словно разрѣзалась по-поламъ широкой улыбкой:-- да только измѣнились-же вы какъ, г. Готтгольдъ!! Молодецъ молодцомъ, да и шабашъ!.. Вотъ я-то васъ, ей-богу, не признала, куда!..

-- Ужь будто-бы я былъ такъ дуренъ прежде, Штина, засмѣялся Готтгольдъ.

-- Нѣтъ, не то чтобы уже дуренъ, объясняла Штина, пристально вглядываясь въ лицо гостя,-- и тогда у васъ были красивые такіе, голубые глазки... а только глядѣли-то они всегда такъ жалобно, да скучно, что иного за сердце, право, хватало... Личико было худенькое такое, по-поламъ раскроено, вотъ отъ этихъ самыхъ и по сихъ мѣстъ,-- зарубка такая страшная... И еще такого красавчика располосовать такъ, а чтобъ ему добра не было...

-- Ну, что было, то было и болью поросло, замѣтилъ Готтгольдъ.

-- И бородою, съострила Штина,-- а борода-то у васъ важная...

-- Однако, скажи-ка ты Линѣ, чтобы принесла намъ бутылку съ красной печатью! приказалъ Волльновъ, такъ какъ ему показалось, что гостю начиналъ надоѣдать этотъ нѣжно-полицейскій осмотръ его физіономіи.

Штина еще нѣсколько разъ всплеснула и развела руками и, наконецъ, рѣшилась убраться, когда ей на смѣну, прислуживать господамъ, тихо вошла молоденькая, смазливая дѣвушка.

-- Ужь вы, пожалуйста, не сердитесь на меня, если я не могъ избавить васъ отъ этой маленькой сценки! извинялся Волльновъ,-- старуха такъ обрадовалась вашему пріѣзду... ну, и притомъ кто возвращается на родину, тому, ужь знаете, волей-неволей приходится наталкиваться на старыхъ знакомыхъ...

-- Это ужь довелось мнѣ испытать сегодня, улыбнулся Готтгольдъ,-- ваша супруга, если не ошибаюсь, тоже...

-- Имѣла честь васъ знать, когда вы были еще не знаменитымъ художникомъ, а робкимъ, тринадцатилѣтнимъ дикаремъ... Еще до сихъ поръ она разсказываетъ мнѣ о какой-то дѣтской вечеринкѣ, съ превеликимъ трудомъ устроенной здѣшними маменьками: вы были мальчишка упрямый, и заставить васъ танцовать нельзя было ни за какія коврижки... Но когда вы увидѣли, что никто не хотѣлъ быть кавалеромъ маленькой Оттиліи Блауштейнъ, то, побѣдивъ свою робость, взяли ее и пошли, и пошли... Она и теперь не можетъ забыть этой рыцарской любезности...

-- Такъ мамзель Оттилія?..

-- Шесть лѣтъ уже состоитъ моей супругой! засмѣялся Волльновъ: -- васъ, кажется, это нѣсколько удивляетъ, да? Вы быстро сообразили, что вашей маленькой дамѣ теперь можетъ быть всего лѣтъ двадцать-пять отъ роду, тогда какъ вашему покорному слугѣ смѣло можно насчитать пять десятковъ съ весьма почтеннымъ хвостикомъ, напримѣръ пятьдесятъ-шесть, не такъ-ли?.. Изволите-ли видѣть, мы евреи...

-- Развѣ вы евреи? полюбопытствовалъ Готтгольдъ.

-- Чистѣйшей жидовской породы! подтвердилъ Волльновъ: -- да будто вы не изволили замѣтить, какъ скоро, съ этакой жидовской поспѣшностью я убралъ денежки въ ящикъ; ха, ха, ха?.. Да-съ, чистокровный польскій жидъ, только изъ одной вѣры въ другую перешелъ, каковой скачокъ для такого позитивнаго философа, какъ я, конечно, не былъ особенно труденъ... Нельзя было, знаете: жена приставала, моисеевъ законъ, говоритъ, и такъ для нея сокомъ вышелъ,-- ну, и кромѣ того, нѣкоторыя другія, чисто дѣловыя соображенія, понимаете?.. Постойте, что-же я хотѣлъ собственно... ахъ, да: мы евреи или точнѣе мы, воспитанные по-еврейски, и къ браку, какъ ко всему другому, не относимся романтично, а прямо держимся закона... не моисеева, а закона природы; законъ-же этотъ, какъ сами изволите знать, весьма хромаетъ по части романтизма; въ немъ все сухо, трезво, за то и логично...

-- Вы полагаете, слѣдовательно, что расовое различіе въ области супруговъ -- одно изъ условій этого естественнаго закона?..

-- Нисколько, оно не можетъ быть только препятствіемъ, при извѣстныхъ другихъ условіяхъ...

-- Положимъ, что не можетъ, однако...

-- Виноватъ, позвольте мнѣ пояснить мое мнѣніе нѣкоторыми статистическими данными. Я происхожу отъ такого рода, гдѣ всѣ были замѣчательно живучи. Дѣдушка мой подъ старость не помнилъ ни мѣста, ни времени своего рожденія и прожилъ, говорятъ, гораздо болѣе ста лѣтъ... правда, ослѣпъ, хромымъ сдѣлался... но умственныя силы сохранилъ во всей свѣжести. Отецъ прожилъ девяносто лѣтъ. А я... помилуйте, я еще совсѣмъ молодецъ... почему-же мнѣ было не жениться пятидесяти лѣтъ? Вѣдь я имѣю всѣ шансы дождаться того времени, когда выростетъ и окрѣпнетъ нарожденное мною юное поколѣніе.-- теперь у меня уже трое наберется -- хоть-бы оно увеличилось еще новыми членами... предполагая, что я доживу до восьмидесяти лѣтъ, а развѣ мои предки, въ отцовской линіи, не дали мнѣ права на это разсчитывать почти навѣрняка?..

Волльновъ самодовольно отвалилъ дюжія плечи къ спинкѣ стула, потеръ рукою широкій лобъ и запустилъ пальцы въ густые, черные волосы, въ которыхъ Готтгольдъ не могъ замѣтить еще ни одной сѣдинки,

-- Если не ошибаюсь, заговорилъ гость,-- то вы держитесь того мнѣнія, что бракъ прежде всего долженъ имѣть въ виду благополучіе дѣтей, причемъ, разумѣется, весьма важно изучить время, чтобы знать, какъ и для какихъ цѣлей родить и воспитывать дѣтей, не такъ-ли?..

-- Совершенно вѣряо-съ, подтвердилъ Волльновъ,-- прежде всего для дѣтей; скажу болѣе -- прежде всего и послѣ всего для дѣтей...

-- Ну-съ, а супруги?..

-- Супруги должны довольствоваться уже одною любовью къ своимъ дѣтямъ, находить отраду и счастье въ родившемся отъ нихъ новомъ племени... Въ этомъ для нихъ -- замѣна погибшихъ иллюзій, награда за всѣ лишенія и заботы, неизбѣжно вытекающія изъ этой самой любви, этого счастья.

-- Хорошо-съ, но ихъ собственная любовь другъ къ другу,-- то чувство, что свело ихъ вмѣстѣ, заставило сдѣлать именно этотъ выборъ, а не какой-нибудь другой -- изъ безконечнаго множества другихъ вѣроятностей,-- любовь, которая должна рости съ каждымъ годомъ и, въ концѣ концовъ, возвышать, облагораживать, согрѣвать всякую нашу мысль, всякое побужденіе,-- по вашему любви этой въ бракѣ вовсе не нужно, да? Есть, молъ, хорошо, а нѣтъ -- и безъ нея обойдемся, не такъ-ли?.. Ну, извините, я думаю иначе. Любовь вездѣ, да только не въ аду! сказалъ Вольфрамъ фонъ-Эшенбахъ: -- не знаю, насколько онъ вѣрно сказалъ, но хорошо знаю, что тотъ бракъ, гдѣ нѣтъ любви, мало того,-- нѣтъ любви, какъ я, именно я ее понимаю,-- такой бракъ, по моему, адъ, хуже ада...

Все это Готтгольдъ проговорилъ необыкновенно запальчиво и какъ ни старался умѣрить свое волненіе, однако оно не ускользнуло отъ чуткаго слуха его собесѣдника.

-- Послушайте, оставимте лучше это, ласково попросилъ хозяинъ,-- поговоримте о чемъ-нибудь другомъ, въ чемъ намъ легче между собою согласиться...

-- Нѣтъ-съ, зачѣмъ-же, поговоримте именно объ этомъ, приставалъ Готтгольдъ,-- для меня очень важно и интересно знать обстоятельно мнѣніе человѣка, мною вполнѣ уважаемаго,-- мнѣніе о предметѣ весьма не мелкомъ и не шуточномъ... Я убѣжденъ, что вы еще многое хотѣли сказать...

-- Да хотѣть-то, можетъ быть, и хотѣлъ, нѣсколько смѣшался Волльновъ, боюсь только, знаете, что при вашемъ настоящемъ взглядѣ на бракъ, немногое вамъ понравится изъ того, что я хотѣлъ сказать. Говорю при вашемъ настоящемъ взглядѣ, потому... вы ужь выросли въ романическихъ традиціяхъ и какъ артистъ, можетъ быть, еще болѣе кого другого склонны идеализировать все человѣческое, а такихъ людей исправляетъ одинъ только опытъ... И такъ, если вы позволите, я добавлю кое-что... говоря откровенно, я настолько убѣжденъ въ основательности моего собственнаго мнѣнія и такъ глубоко уважаю васъ, какъ развитого оппонента, что мнѣ самому не хотѣлось-бы оставить вашъ послѣдній аргументъ безъ возраженія. Вы сказали, что бракъ безъ любви -- какъ вы ее изобразили -- настоящій адъ, хуже ада. Я-же утверждаю, что именно эта любовь или, точнѣе говоря, искуственная мечта, идеалъ подобной любви обращаетъ въ адъ многія, очень многія супружества...

-- Да, именно, подхватилъ Готтгольдъ,-- неосуществленіе честныхъ идеаловъ... это-то и великое несчастіе...

-- Прибавьте -- неизбѣжно, по крайней мѣрѣ, въ большинствѣ случаевъ... Вы, конечно, согласитесь со мною, что браки, вообще, начинаются именно такой мечтою... должны такъ начинаться,-- нужно-жь съ чего-нибудь да начать... Само собою разумѣется, мечта принимаетъ болѣе или менѣе блестящій, заманчивый характеръ, смотря по темпераменту и степени развитія мечтателя... На свѣтѣ, знаете, найдется мало людей, которые не имѣли-бы претензіи быть награжденными особенно, предпочтительно, если дѣлаютъ то, что должны дѣлать по отношенію къ природѣ и обществу... Но когда впослѣдствіи такой замечтавшійся смертный увидитъ, что въ бракѣ открываются совершенно другія цѣли, чѣмъ осуществленіе милыхъ идеаловъ, когда онъ убѣдится, что цѣли эти достигаются тѣмъ легче, чѣмъ меньше онъ будетъ мечтать и бредить, тогда... тогда онъ запоетъ другое: сначала-то, можетъ быть, съ удивленіемъ протретъ себѣ глаза, осмотрится дико, но потомъ оставитъ трагическую декламацію и увидитъ предметъ такимъ, каковъ онъ въ дѣйствительности. Мнѣ уже пришлось на своемъ вѣку вдоволь приглядѣться къ такимъ бракамъ -- въ Англіи, въ Америкѣ, во Франціи, въ Италіи, куда только случалось заглянуть... Это -- съ позволенія высокоуважаемаго человѣчества -- дюжинные, грѣшные, общечеловѣческіе браки... вѣдь и самое-то человѣчество, en niasse, состоитъ изъ людей дюжинныхъ... Браки, фотографически, монотонно сходные одинъ съ другимъ. Въ нихъ вы найдете одну сухую, но за то здоровую прозу... скромненькое, спокойное chez-soi... ну, и разумѣется, не безъ дрязгъ, не безъ жгучаго горя. Но ничего такого, что не было уже въ природѣ человѣка -- слабаго, подверженнаго всякимъ невзгодамъ, однимъ словомъ, смертнаго существа -- ничего, что вытекало-бы изъ самаго брака... Но страданій послѣдней категоріи и не оберешься тамъ, гдѣ люди, и оженившись, упорно хотятъ осуществить мечтанія влюбленныхъ или даже облечь ихъ, эти мечтанія, въ еще болѣе блестящую дѣйствительность...

Грустная, безъисходная борьба, напрасный порывъ куда-то, къ чему-то, безполезная трата силъ -- дорогихъ силъ, нужныхъ для болѣе крупныхъ цѣлой, наконецъ, безсмысленная, ни къ чему неводу щая жестокость къ самому себѣ и другимъ... вотъ результаты идеализированнаго брака!.. Замѣтьте, я говорю здѣсь только о людяхъ, умѣющихъ добросовѣстно относиться къ жизни, а не о тупомъ равнодушіи, неспособномъ проникнуться никакой моральной идеей и о не похотливомъ волокитствѣ, махнувшемъ рукою на все нравственное и серьезное....

-- Прекрасно, прекрасно, возражалъ Готтгольдъ,-- по почему-бы добросовѣстнымъ и серьезнымъ людямъ не исправить ошибку, вкравшуюся въ ихъ жизнь, когда ошибка эта хорошо замѣчена и когда еще есть время все передѣлать къ лучшему?..

-- Гмъ, передѣлать! Какимъ образомъ?..

-- Возвратить другъ другу полнѣйшую свободу...

-- Свободу! Какую свободу?!! Опять опутать себя новыми кандалами, сдѣлать новый выборъ, если онъ только давнымъ-давно уже не сдѣланъ, какъ бываетъ обыкновенно?!.. Но кто вамъ поручится, что этотъ новый выборъ будетъ удачнѣе, благоразумнѣе перваго?.. Не забывайте опять-таки, что мы говоримъ о добросовѣстныхъ и серьезныхъ людяхъ. Вѣдь и первый-то выборъ онѣ сдѣлали съ полнѣйшей серьезностью и нравственнымъ раздумьемъ, какъ люди вполнѣ порядочные и ничѣмъ, рѣшительно ничѣмъ, не стѣсненные въ своемъ выборѣ. Если-же, несмотря на все это, жестоко ошиблись, то что можетъ быть во второй разъ -- подъ гнетомъ новыхъ, тяжелыхъ препятствій и неудобствъ, подъ диктовку шальной и уже преступной страсти?!.. Возьмите, напримѣръ, хоть мою спеціальность. Если новый конторщикъ у меня начнетъ порученный ему счетъ какой-нибудь крупной ошибкой, то я его еще за это не прогоню съ мѣста, но уже никогда не поручу ему ни важной конторской смѣты, ни контроля... И притомъ, когда еще не поздно, сказали вы. А когда не поздно, позвольте спросить? Съ тѣхъ поръ, какъ мужъ и жена стали принадлежать другъ другу душой и тѣломъ,-- вѣдь добросовѣстные, серьезные люди иначе и не дѣлаютъ,-- уже тогда, можетъ быть, нѣтъ возврата и, навѣрное, его нѣтъ... тутъ я опять возвращаюсь къ тому-же, съ чего началъ, къ альфѣ и омегѣ всякаго брака... навѣрное уже поздно, какъ только брачный союзъ скрѣпится дѣтьми, такъ-какъ они-то и придаютъ ему неразрывный, глубоко-нравственный характеръ... Я уже достаточно успѣлъ запастись наблюденіями на этотъ счетъ; такъ повѣрьте-же мнѣ, разрывъ между супругами глубже и глубже западаетъ въ сердце дѣтей,-- рано или поздно онъ отзовется въ нихъ ѣдкой болью, предполагая, что у нихъ есть сердце, такъ-какъ это на практикѣ, разумѣется, не всегда бываетъ...

-- Да, помилуйте! почти вышелъ изъ себя разгорячившійся Готтгольдъ,-- будто сердцу дѣтей легче отъ того, что ихъ родители замучили, загрызли другъ друга, прожили свою жизнь, какъ кошка съ собакой...

-- Не загрызутъ они другъ друга, настаивалъ Волльновъ,-- ей-богу, не загрызутъ, если-бы умѣли, какъ я это сказалъ, скромно довольствоваться своимъ положеніемъ, если-бы они навсегда зарубили у себя въ сердцѣ слѣдующее: ради нашего малютки мы должны жить, полюбить свою долю, держать въ опрятности нашу житейскую книгу и -- если, дѣйствительно, въ нее вкралась какая-нибудь ошибка -- провѣрять счеты десять, двадцать, тысячу разъ, пока не найдемъ и не исправимъ эту ошибку... Кто-же отвѣчаетъ за результатъ, какъ не тотъ, кто самъ завелъ эту книгу?.. Наконецъ, если хотите... и тутъ бываетъ банкротство: обсчитался, прогорѣлъ, голякомъ вышелъ, но... но все-таки съ сознаніемъ, что долгъ исполненъ, совѣсть чиста. Горе тому, кто не можетъ думать такъ о своихъ родителяхъ! А кто можетъ подумать это, сказать это -- тому хорошо... На могилѣ родителей онъ проронитъ, конечно, слезу, но слезу тихую, сладкую и потомъ... съ миромъ и отрадой пойдетъ въ жизнь далѣе и далѣе...

Готтгольдъ опустилъ голову на руку: "Помиримся", сказалъ онъ недавно тѣни своего отца, и между тѣмъ... тихими, сладкими слезами омочилъ онъ могилу матери... И неужели слезы эти были-бы больнѣе, если-бы отецъ и мать, не умѣя сжиться между собою мирно и честно, разошлись порознь... если-бы мать искала своего счастья и нашла ого... въ объятіяхъ другого?!..

Темные глаза Волльнова полу-сострадательно, полу-сурово глядѣли на честное лицо гостя, казалось, боровшагося съ горькимъ сомнѣніемъ и грустными воспоминаніями. Ужь не наговорилъ-ли онъ ему слишкомъ много... или, можетъ быть, не сказалъ всего, что нужно было сказать?.. Молодой человѣкъ былъ такъ поразительно похожъ на свою родную мать, и однако въ немъ и отцовскаго много было: замолчать-ли или говорить далѣе и разсказать ему исторію его родителей?!..

Но въ эту минуту послышался звонокъ и изъ передней къ нимъ уже доносился звонкій голосъ хозяйки. Ну, и слава Богу! Разговоръ угрожалъ принять слишкомъ серьезный оборотъ, а она, вѣчно безоблачная, рѣзвая, живо разгонитъ ихъ хандроватыя думы и заставитъ заговорить о чемъ-нибуь повеселѣе...

ГЛАВА IV.

-- Прошу тысячу извиненій! звенѣлъ голосокъ г-жи Волльновъ въ двери комнаты.

-- Не много-ли будетъ! засмѣялся супругъ, поднимаясь вмѣстѣ съ Готтгольдомъ и выступивъ ей на-встрѣчу.

-- А тебѣ вѣчно считаться со мной хочется, пропустить никакъ нельзя...

-- Но вѣдь я все-же прощаю великодушно...

-- А перебивать тоже на каждомъ шагу не слѣдуетъ... Я вотъ приготовила самую блестящую изъ всѣхъ своихъ рѣчей, а онъ... у, противной какой.

-- И рѣчь эта, всеконечно, начиналась съ привѣтствія: "здравствуйте", а?

-- Ну, разумѣется, здравствуйте, здравствуйте, добро пожаловать, дорогой гость! пропищала мадамъ Волльновъ, протягивая Готтгольду свои жирная, маленькія ручки и съ живѣйшимъ любопытствомъ вглядываясь въ него карими, бѣгающими глазками:-- да, какъ-же вы выросли, выровнялись, ой, ой, ой... похорошѣли какъ, прелесть!..

Готтгольдъ, къ сожалѣнію, не могъ отвѣтить ей тѣмъ-же комплиментомъ. Оттилія Блауштейнъ -- съ тѣхъ поръ какъ онъ видѣлъ ее въ послѣдній разъ -- тоже, разумѣется, стала крупнѣе, но какъ будто совсѣмъ не выросла и вовсе не похорошѣла. Но полное, слегка красноватое лицо дышало такимъ добродушіемъ, такой неподдѣльной веселостью, что Готтгольду не стоило большого труда, на дружеское привѣтствіе своей старой знакомой, отвѣтить тою-же искренностью.

Она пригласила обоихъ кавалеровъ опять сѣсть за столъ, съ ихъ позволенія, сама подсѣла къ нимъ и попросила стаканъ вина -- такъ много, говоритъ, болтала сегодня вечеромъ, что въ глоткѣ совсѣмъ пересохло. Но потомъ быстро вскочила со стула и шопотомъ спросила мужа, показывалъ-ли онъ гостю одно сокровище...

-- Да нѣтъ-же, нѣтъ! улыбнулся г. Волльновъ, нѣжно замотавъ головой,-- вѣдь это значило тебя самую лишать неисчерпаемаго удовольствія...

-- Спасибо, родной мой! поцѣловала она его на лету въ голову и потомъ обратилась къ Готтгольду.

-- Пожалуйте-ка сюда... я вотъ докажу, что та маленькая жидовка, съ которой вы когда-то не побрезгали танцовать, тоже благодарность умѣла чувствовать... Вотъ поглядите-ка сюда... это я купила для памяти о васъ и купила-бы, хоть-бы за него спросили столько, сколько, дѣйствительно, стоитъ эта чудная работа... Но мнѣ она досталась просто за безцѣнокъ...

Оттилія взяла свѣчу и подвела Готтгольда къ ландшафту, еще прежде показавшемуся для него чѣмъ-то очень знакомымъ.

Взглянувъ на картину, Готтгольдъ страстно измѣнился въ лицѣ и чуть не вскрикнулъ, какъ-будто сильно испугавшись.

-- Это Долланъ! засмѣялась къ нему Оттилія.

Готтгольдъ ничего не отвѣчалъ; онъ взялъ свѣчу изъ рукъ хозяйки и поднялъ ее ближе въ высоко висѣвшей на стѣнѣ картинѣ. Да, да, это -- его работа, и сколько любви, сколько глубокой душевной скорби потратилъ на нее художникъ! Объ этой самой картинѣ онъ разсказывалъ прежде г. Волльнову,-- какъ она угрюмо торчала у него на мольбертѣ въ этотъ самый вечеръ, когда въ судьбѣ его произошелъ вдругъ такой нежданный, негаданный поворотъ. Готтгольду хотѣлось тогда совсѣмъ порвать съ грустнымъ прошлымъ и въ знакъ того, что для него начинается періодъ болѣе смѣлыхъ надеждъ, онъ подарилъ кому-то эскизъ, и, такимъ образомъ, картина не была уничтожена, но попала на выставку художественныхъ произведеній, потомъ на другую, на третью и такъ далѣе, пока, наконецъ, она была продана, но кому, куда -- онъ этого не зналъ, да и не интересовался знать. Такъ или иначе картина должна была для него исчезнуть. А между-тѣмъ онъ все еще не могъ совершенно отдѣлаться отъ воспоминанія о ней за все это время. Готтгольдъ не забылъ ея и могъ-бы нарисовать на память въ другой разъ, но... но въ эту новую работу онъ уже не вложилъ-бы прежней жгучей боли души, затаенной слезы сердца. И вотъ онъ опять встрѣчается съ своей картиной -- теперь, когда въ немъ такъ чутко и трепетно пробудилось все былое и пережитое, такъ полно встало въ душѣ, какъ было въ ту пору, когда каждый легкій вѣтерокъ обвивалъ юнаго художника ароматомъ родимыхъ елей, свѣжестью моря, шопотомъ любви...

-- А не хотите-ли знать, какъ я пріобрѣла эту картину и какъ узнала, что это ваша работа!.. О это цѣлая исторія! продолжала г-жа Волльновъ: -- вы, конечно, знаете, что мы, непосвященные, не умѣемъ различать вашихъ значковъ и подписей, господа художники... по крайней мѣрѣ, я тогда не была еще большой мастерицей по этой части... Но вѣдь на счастье нѣтъ закона, не правда-іи?.. Это самое я говорила и Цециліи Брандовъ... Она, знаете, была тогда, то-есть лѣтъ шесть тому назадъ... ахъ, да, надо-же вамъ сказать сначала, что я только-что вышла замужъ... вотъ чуть было не сказала на ярмаркѣ въ Зундинѣ, ха, ха, ха... Но на ярмарку пріѣзжали только мужчины... шерсть сбывать и покупать... а мы, дамы, конечно, больше интересовались художественной выставкой. Такъ вотъ я съ ней тутъ и повстрѣчалась. Ну, мы, разумѣется, о многомъ разговорились между собой... какъ двѣ подруги, невидѣвшіяся еще съ самого выпуска изъ пансіона... вы, можетъ быть, уже не помните, что я училась съ Цециліей въ одномъ пансіонѣ, въ Зундинѣ... Много говорила собственно одна я, ха, ха, ха... потому-что Цецилія была очень пасмурна и молчалива... если не ошибаюсь, незадолго предъ тѣмъ она похоронила своего второго ребенка... Потомъ въ толпѣ насъ какъ-то разрознили и уже послѣ я застаю ее совершенно одну... въ задней залѣ... передъ какою-то картиной... Она, должно быть, плакала, но когда я подошла къ ней, поскорѣе отерла слезы...

-- Скажи, пожалуйста, говорю я,-- да это, кажется...

-- Да, перебила она,-- это онъ рисовалъ...

-- Кто онъ?..

Ну, однимъ словомъ, говоритъ, что рисовали картину вы и никто другой... Напрасно я ее увѣряла, что буквы "Г. В.", въ углу картины, могли обозначать Богъ знаетъ кого... она упрямо стояла на своемъ... Видите-ли, какъ я недалека была тогда попасти живописи, ну, а теперь, конечно, но... что съ вами, ваша рука дрожитъ, вы эдакъ, пожалуй, подсвѣчникъ уроните?..

-- Послушайте, отдайте мнѣ эту картину! проговорилъ Готтгольдъ, но потомъ, замѣтивъ, что мужъ и жена поглядѣли на него съ удивленіемъ, поспѣшилъ прибавить спокойнымъ голосомъ, ставя свѣчку на столъ:-- положа рука на сердце, работа эта не стоитъ быть вывѣшенною между вашими другими, отчасти замѣчательными картинами. Это -- не болѣе, какъ ученическая работа, наляпанная притомъ по очень бѣгло набросанному эскизу, просто на память... А я-бы нарисовалъ вамъ другую, лучшую картину... даже сюжетъ предоставляю вашему выбору, если хотите этотъ самый...

-- Въ самомъ дѣлѣ,-- о, да я-бы съ величайшимъ восторгомъ! обрадовалась г-жа Волльновъ:-- позвольте поймать васъ на словѣ... лучшей-то картины вы, положимъ, не нарисуете... это невозможно,-- но другую, собственно для меня, работы перваго ландшафтиста нашего времени, помилуйте... да это-бы... да я-бы просто угорѣла отъ восторга и гордости, на всю жизнь угорѣла-бы! Вашу руку! Оттилія протянула обѣ руки Готтгольду.

-- Ну, такъ, стало быть, по-рукамъ! предложилъ г. Волльновъ,-- по старому обычаю сейчасъ могарычъ и запьемъ, хе, хе, хе... Вотъ вы сами изволите видѣть, г. Готтгольдъ Веберъ,-- чего самъ чортъ не можетъ подѣлать, то обдѣлаетъ женщина. Ужь какъ я васъ упрашивалъ погостить между нами, и все было-бы напрасно: но вотъ налетаетъ прекрасный полъ,-- и человѣкъ смирился, подобрѣлъ... И отлично, ей-богу, отлично!!..

-- А ужь Цецилія-то какъ обрадуется! подхватила г-жа Волльновъ:-- жаль ее, право, бѣдненькую! Маленькое, пріятное развлеченіе принесетъ ей, я думаю, большую отраду...

Готтгольдъ весь измѣнился въ лицѣ. Давая хозяйкѣ свое обѣщаніе, онъ вовсе не хотѣлъ пріискать для себя удобный предлогъ видѣться съ Цециліей.

-- Послушай, ты ужь слишкомъ безцеремонно навязываешь нашему гостю эту командировку, попрекнулъ г. Волльновъ,-- я полагаю, ты могла-бы легко удовлетвориться и копіей...

-- Да какая копія?! Ты понимаешь, что дѣло вовсе не въ копіи, а въ совершенно новой картинѣ!.. горячилась Оттилія: -- впрочемъ, ты, мой другъ, этого не понимаешь или... г. Веберъ едва-ли ухитрится понимать тебя...

-- Да видишь-ли, я не хотѣлъ разставаться съ гостемъ такъ скоро... мнѣ-бы желательно было подолѣе продержать его у насъ...

-- Да ты сначала разбери хорошенько! приставала къ нему жена:-- видите-ли, г. Веберъ, онъ терпѣть не можетъ гг. Брандовъ, за что именно -- Богъ вѣдаетъ... Собственно его я сама не особенно люблю и тоже не могу сказать, чтобы имѣла къ тому какую-нибудь опредѣленную причину; -- развѣ за то только, что онъ постоянно на дѣтскихъ вечеринкахъ дразнилъ меня, какъ шпилька острая... Но я хлопочу здѣсь вовсе не ради него, а ради его доброй, милой жены...

-- А такъ-какъ мужъ, да жена одна сатана...

-- Конечно, конечно, Эмиль, если-бы всѣ такъ думали, какъ ты и... слѣдовательно и я; но вѣдь нѣтъ правила безъ исключенія, и вотъ именно у гг. Брандовъ супружество вышло такъ скверно и горько, что я, право, не знаю...

-- Зачѣмъ намъ такъ много ими заниматься, не правда-ли? подхватилъ г. Волльновъ:-- дѣйствительно, это тѣмъ безполезнѣе, что нашъ гость не можетъ особенно интересоваться этой темой...

-- Не можетъ особенно интересоваться, скажите, пожалуйста! пропищала Оттилія, всплеснувъ жирными ручками,-- сдѣлайте одолженіе, г. Готтгольдъ... ахъ, вотъ опять, по старой привычкѣ васъ такъ называю,-- извините, пожалуйста... да, такъ урезоньте вы этого чудака... представьте, гётевское сродство душъ онъ называетъ чепухой...

-- Извини, я сказалъ -- неморально...

-- Неправда, неправда, чепуха -- это твое слово,-- еще третьяго дня, вечеромъ; когда мы коснулись этого предмета, и ты осмѣлился утверждать, будто Гёте покривилъ душою -- слышите-ли, покривилъ душою, выставивъ единственное лицо, умѣвшее сказать о бракѣ кое-что дѣльное, какимъ-то полупомѣшаннымъ...

-- Прекрасно, но къ чему ты приплела сюда сродство душъ? почти съ досадою отозвался Волльновъ.

-- Видите-ли, онъ въ сродство душъ не вѣритъ, ей-богу, не вѣритъ! торжествовала Оттилія,-- и увѣряетъ, что такая ерунда можетъ завестись только въ очень жидкихъ, больныхъ мозгахъ, какъ вѣра въ духовъ, привидѣнія и такъ далѣе. Ну-съ, а если пошло на правду, такъ онъ только прикидывается и втайнѣ вѣритъ въ то, противъ чего такъ вооружается, даже болѣе кого другого... и теперь, какъ видите, словно ребенокъ малый, пугливо хватаетъ васъ за сюртукъ при одной мысли, что вотъ вы отправитесь въ Долланъ и увидите... подругу молодыхъ лѣтъ, ха, ха, ха...

-- Да перестань-же, шалунья! упрашивалѣ г. Волльновъ, стараясь замаскировать притворнымъ смѣхомъ свое замѣшательство...

-- А знаете-ли, сегодня весь вечеръ мы ни о чемъ другомъ и не говорили! весело расхохоталась Оттилія.-- Надо вамъ сказать, г. Готтгольдъ, что кромѣ меня тамъ были еще три дамочки того незабвеннаго танцовальнаго вечера,-- ' всѣ онѣ теперь уже замужемъ,-- Полина Эллисъ... ну, эта, можетъ быть, въ самомъ дѣлѣ, васъ нисколько не интересуетъ,-- потомъ Луиза Пальмъ... съ карими глазками, мы называли ее zingarella, цыганочкой... и третья -- Гермина Зандбергъ,-- помните, хорошенькая эдакая барышня... Жаль, что коситъ на одинъ глазъ и немножко пришепетываетъ... Мы знали буквально все и могли отлично припомнить мельчайшія подробности... особенно, вашъ поединокъ съ Карломъ Брандовомъ...

-- Сколько мнѣ помнится, однако, ни одна изъ названныхъ дамъ не присутствовала при этомъ поединкѣ, замѣтилъ Готтгольдъ.

-- Браво, браво!! подтрунивалъ мужъ.

-- Вовсе-же не браво! надулась Оттилія,-- и вовсе неделикатно со стороны г. Готтгольда поднимать насъ на смѣхъ за то, что мы сохранили добрую о немъ память такъ долго, такъ долго...

-- Избавь Богъ, чтобы я... оправдывался Готтгольдъ,-- напротивъ, я чувствую себя высоко польщеннымъ, если моя особа, хоть на нѣсколько минутъ, могла послужить темой для такихъ очаровательныхъ собесѣдницъ...

-- Злой вы насмѣшникъ, вотъ что!..

-- Еще разъ увѣряю васъ, что говорю совершенно серьезно.

-- А если я доказательства потребую?..

-- Я-бы самъ желалъ доказать вамъ это, чѣмъ только могу.

-- Такъ раскажите-же намъ, изъ чего и какъ затѣялась между вами дуэль! попросила Оттилія, ярко раскраснѣвшись: -- мы никакъ не могли между собою поладить относительно этой исторіи, признаюсь вамъ чистосердечно: -- одна говоритъ, что дѣло было такъ, другая, что не такъ, а вотъ какъ... ну, и, въ концѣ концовъ, выходило то, что мы ничего положительнаго не знали. Не будете-ли вы такъ любезны?...

-- Извольте, извольте, поклонился Готтгольдъ.

Давно уже онъ замѣчалъ, что г. Волльнову хотѣлось дать разговору другой оборотъ. Нужно было, слѣдовательно, убѣдиться, что околичныя замѣчанія хозяина были вовсе не такъ невинны, какими онѣ сначала показались его гостю. Ужь не разсказала-ли мадамъ Волльновъ цѣлый романъ въ какомъ-нибудь свирѣпомъ вкусѣ, и не навязала-ли въ этомъ романѣ самому Готтгольду невообразимо нелѣпую роль?.. Нужно было положить конецъ всѣмъ этимъ глупымъ толкамъ. Всего лучше для этого, сообразилъ Готтгольдъ,-- исполнить желаніе г-жи Волльновъ и здѣсь-же подробно разсказать всю исторію, разсказать искренно и правдиво, какъ если-бы она случилась не съ нимъ, а съ какимъ-нибудь совершенно постороннимъ лицомъ.

Объ этомъ именно такъ серьезно и раздумывалъ Готтгольдъ, медленно поднося къ губамъ налитый виномъ стаканъ. Наконецъ, онъ съ живостью ухватился за эту мысль и съ любезной улыбкой обратился къ г-жѣ Вольновъ:

-- Съ какимъ удовольствіемъ я желалъ-бы начать мой разсказъ знаменитымъ приступомъ въ классической рѣчи Энея: "о, царица, ты обновляешь несказанную боль старой раны"... но, увѣряю васъ, въ настоящемъ случаѣ это не идетъ ни въ селу, ни къ городу. Въ дурную погоду рана моя, дѣйствительно, какъ-будто даетъ себя чувствовать, но "несказанною болью" этого ощущенія все-таки назвать нельзя, да и, вообще, въ подобныя минуты я ощущаю только, что въ молодости всякій бываетъ подчасъ несказанно глупъ и выдѣлываетъ такія дурачества, за которыя самому впослѣдствіи дѣлается стыдно. Къ категорія этихъ послѣднихъ принадлежитъ между прочимъ и моя ссора съ Карломъ Брандовымъ, но, надо вамъ замѣтить только, уважаемая хозяюшка, что ссора наша началась не во время танцкласса, но втихомолку тлѣла уже довольно долго и, наконецъ, на вечеринкѣ завершилась звонкимъ скандаломъ. Но первымъ поводомъ къ разладу послужило слѣдующее: у насъ, во второмъ классѣ, было узаконено стариннымъ, свято-уважаемымъ обычаемъ, что только "старички" имѣли право стоять или ходить въ открытомъ пространствѣ между первой скамьей и кафедрой, тогда какъ "новички", до истеченія перваго семестра, не смѣли высунуть туда и носа -- подъ страхомъ тяжкой потасовки. Карлъ Брандовъ принадлежалъ къ старичкамъ, даже къ очень древнимъ старичкамъ, потому что сидѣлъ во второмъ классѣ уже третій годъ и постоянно тамъ, куда забивались самые убогіе мудрецы, хотя ему пошелъ уже девятнадцатый годъ. Я-же былъ изъ "новичковъ", самыхъ юныхъ и зеленыхъ -- всего четырнадцати лѣтъ поступилъ въ этотъ классъ, какъ теперь помню, послѣ рождественскихъ святокъ,-- къ великой досадѣ моего родителя, такъ какъ онъ, самолично приготовивъ меня къ экзамену, ожидалъ, что меня непремѣнно примутъ въ старшій классъ. И дѣйствительно, я былъ подготовленъ хорошо, такъ что когда, по прошествіи первой недѣли, пошла повѣрка задачъ, называемыхъ у насъ extemporalia, то оказалось, что моя работа возведена въ достоинство "Primus omnium". И между тѣмъ не смѣть выйдти передъ первую скамейку! Еще въ самомъ началѣ запрещеніе это показалось мнѣ унизительнымъ, но теперь я пряно возвысилъ голосъ и открыто объявилъ, что знать не хочу никакихъ ограниченій и требую отмѣны глупаго обычая, притомъ не только для себя одного, но и для всѣхъ новичковъ, такъ какъ я считалъ себя ихъ представителемъ.

Высказавъ такъ категорически свое требованіе, я слѣдовалъ только своему врожденному чувству справедливости, безъ всякой задней мысли. Оказалось, между тѣмъ, что самый хитрый демагогическій агитаторъ не могъ-бы дѣйствовать успѣшнѣе. Возьмись я хлопотать особнякомъ, ради одного себя,-- едва-ли мнѣ удалосьбы провести мой смѣлый билль, но теперь мое дѣло стало дѣломъ всѣхъ... то есть всѣхъ новичковъ. А насъ было тогда въ классѣ -- ужь случаю такъ захотѣлось -- ровно столько-же, сколько и старичковъ. По части тѣлесной дюжести, этой важной вещи въ школьномъ быту, мы тоже могли-бы помѣряться съ кѣмъ угодно, а если чего и не хватило-бы въ этомъ отношеніи, то недостатокъ вполнѣ вознаграждался-бы буйнымъ энтузіазмомъ къ правому дѣлу -- если-бы... не было Карла Брандова!.. Но кому могла придти охота сцѣпиться съ этимъ плотнымъ восемнадцатилѣтнимъ парнемъ -- рослымъ, стройнымъ, какъ молодая ель?!.. Онъ свирѣпствовалъ-бы между нами, какъ Ахиллъ богоподобный между троянцами и неминуемо усѣялъ-бы поле брани -- уютную площадку въ еловой рощицѣ, позади училища -- тѣлами сшибленныхъ съ ногъ противниковъ. У насъ, надо вамъ сказать, было такое условіе, что кто въ схваткѣ дотронется спиною до земли, тотъ считается побѣжденнымъ и выбывшимъ изъ строя, и, такимъ образомъ, исходъ борьбы былъ подвергнутъ рѣшенію шести достопочтенныхъ судей изъ старшаго класса, принявшихъ на себя эту роль съ полнѣйшей готовностью.

Страшна была борьба, но отступать было уже нельзя, если-бы кто-нибудь изъ насъ и думалъ объ отступленіи, а это и въ голову никому не приходило. Насталъ роковой часъ -- въ субботу, подъ вечерокъ. Мы, разумѣется, такъ или иначе умѣли ускользнуть отъ учительскаго надзора. Ну, знаете, жутко и серьезно стало у насъ на душѣ, какъ не можетъ быть жутко и серьезно солдатамъ передъ тѣмъ, какъ ихъ готовятся вести противъ изрыгающей огонь и смерть батареи... Особенно у меня кошки скребли на сердцѣ: я затѣялъ споръ, впуталъ въ него всѣхъ юныхъ товарищей и, разумѣется, сознавалъ всю тяжесть падавшей на меня отвѣтственности въ случаѣ постыднаго пораженія,-- скверномъ случаѣ, пріобрѣтавшемъ въ моихъ глазахъ большую и большую вѣроятность. Что я рѣшился натянуть всѣ свои нервы, бороться до послѣдней крайности -- нечего, разумѣется, и говорить. Я все-таки не терялъ надежды и молился богамъ, чтобы они присудили мнѣ лично сцѣпиться съ Карломъ Брандовымъ,-- противники, видите-ли, должны были назначаться по жребію, только низложившій своего противника имѣлъ право выбирать другого -- между прочими, также вышедшими изъ схватки побѣдоносно, и такъ далѣе до тѣхъ поръ, пока борьба не рѣшится окончательно. Не могу вамъ навѣрное сказать, у кого наши мудрецы старшаго класса заимствовали эти остроумные законы,-- у Вальтеръ Скотта или у другого кого-нибудь, но знаю только, что впослѣдствіи, когда мнѣ случалось читать знаменитое изображеніе турнира въ "Айвенго", каждый разъ, бывало, съ живостью припоминаешь себѣ тотъ роковой вечеръ, затѣненную въ лѣсу площадку и раскраснѣвшіяся, въ свирѣпой схваткѣ, дѣтскія лица...

Былъ между нашими новичками одинъ шестнадцатилѣтній мальчикъ -- эдакая честная, открытая, симпатичная физіономія; его можно было-бы назвать даже хорошенькимъ, если-бы въ этомъ лицѣ было немножко болѣе жизни, если-бы большіе, голубые, милые глаза глядѣли менѣе задумчиво. Онъ былъ не высокаго роста, но довольно крѣпко сложенъ, и мы-бы на него много разсчитывали, если-бы какая-то сонливая скромность не брала у него верхъ надъ всей наличной тѣлесной силой. Никогда и ничѣмъ онъ передъ нами ее не обнаруживалъ и на наши докучливыя приставанья, кѣмъ онъ самъ, наконецъ, себя считаетъ -- бабой или силачомъ -- онъ добродушно пожималъ только широкими плечами...

-- Куртъ Венгофъ! ввернула г-жа Волльновъ.

-- Онъ самый... мой добрый, бѣдный Куртъ! подтвердилъ Готтгольдъ и въ голосѣ его отозвалась больная, дрожащая нотка, когда онъ заговорилъ о лучшемъ другѣ своихъ молодыхъ лѣтъ:-- какъ теперь вижу его... только-что легкимъ усиліемъ свалилъ съ ногъ своего противника, какъ жидкій снопъ, да и стоитъ себѣ скромненько, небрежно, точно далѣе дѣло до него вовсе не касается. Я тоже справился съ своимъ недругомъ и, весь выбившись изъ силъ, еле переводя духъ, вскакиваю на носи, вдругъ... на меня бросается Карлъ Брандовъ, уже успѣвшій побороть двухъ или трехъ нашихъ... "Скверно, чортъ возьми", крикнулъ я,-- "ты-то смотри, чтобъ онъ не больно радовался... " На побѣду я, само собою, не могъ разсчитывать. Но въ тоже мгновеніе Куртъ подскакиваетъ и становится передо мною, въ слѣдующее -- они сцѣпилась и Карлъ Брандовъ, съ первой-же ухватки почувствовалъ, что онъ имѣетъ дѣло съ противникомъ, по крайней мѣрѣ, нисколько не уступавшимъ ему въ силѣ и мужествѣ, тогда какъ по хладнокровію и упорной настойчивости ему было далеко до Курта, какъ показали послѣдствія. Преинтересно было посмотрѣть на борьбу этихъ двухъ юныхъ атлетовъ, и мы всѣ -- бойцы и судьи, побѣдители и побѣжденные -- пожелали насладиться этимъ рѣдкимъ зрѣлищемъ: составили возлѣ бойцовъ широкій кругъ и съ напряженнымъ вниманіемъ стали слѣдить за всѣми случайностями борьбы, со страхомъ или надеждой -- смотря по тому, кто къ какой партіи принадлежалъ -- съ громкими вскрикиваньями, перешедшими, наконецъ, для моихъ сподвижниковъ въ оглушительный, радостный возгласъ побѣды, когда Куртъ Венгофъ, поднялъ своего совершенно умаявшагося противника вверхъ и такъ швырнулъ его отъ себя, далеко на траву, что несчастный почти замертво растянулся во всю длину тѣла и долго пролежалъ, какъ безчувственная колода...

"Бой оконченъ, объявили остроумные судьи,-- изъ этомъ имъ совершенно можно было повѣрить: кто осмѣлился-бы выступить противъ побѣдителя Карла Брандова? Я же поспѣшилъ отъ всей души обнять моего дорогого Курта, поклялся ему въ вѣчной дружбѣ, потомъ обратился къ Карлу Брандову, успѣвшему подняться съ земли, и протянулъ ему руку, какъ начальникъ одной партіи главѣ другой,-- выразивъ надежду, что за этой честной борьбою послѣдуетъ честный миръ. Онъ взялъ мою руку, засмѣялся даже, насколько мнѣ помнится, и сказалъ, что онъ не такъ глупъ, чтобы на кого-нибудь сердиться за то, что было и чего уже не воротишь.

-- Гмъ, вотъ онъ весь свой вѣкъ такъ прожилъ, съ желчью замѣтила г-жа Волльновъ,-- въ глаза необыкновенно любезенъ и ласковъ, а за глаза такъ и наровитъ сдѣлать что-нибудь скверное...

-- Видите, видите, и она къ вашей партіи уже примкнула, подсмѣивался г. Волльновъ.

-- Что значитъ это "уже?" защищалась г-жа Волльновъ: -- да я иначе никогда не думала и не чувствовала -- всегда была противъ него и имѣла на это свои причины. Страшно подумать, что сталось-бы со мною на танцовальномъ вечерѣ, если-бы вы дружески не поспѣшили ко мнѣ на помощь. Нѣтъ, нѣтъ я этого никогда не забуду... это было съ вашей стороны тѣмъ благороднѣе, что вы нисколько мною не интересовались, но были неравнодушны къ хорошенькой Цециліи... но я за это на васъ, ей-богу, нисколько не сердилась...

-- Я полагаю, спорить съ вами совершенно напрасно...

-- Разумѣется, совершенно напрасно... Помните-ли... мы сидѣли тогда съ вами рядомъ... какъ вы вдругъ вскочили со стула, страшный такой, блѣдный отъ злости, весь трясетесь... это когда Карлъ Брандовъ поцѣловалъ Цецилію, а она ударилась въ слезы...

-- Да развѣ я не имѣлъ права выйти изъ себя? съ горячностью отозвался Готтгольдъ:-- всѣ мы, молодежь, порѣшили между собой, что если кому будетъ назначено въ фантахъ поцѣловать барышню, то всѣ такія нѣжности должны ограничиться только поцѣлуемъ руки. Замѣтьте, всѣ обязались къ тому торжественно, не исключая и Карла Брандова, и до того вечера условіе соблюдалось свято и ненарушино. Когда-же онъ позволилъ себѣ эту наглую выходку, я имѣлъ право за это разсердиться и не пропустить сквозь пальцы,-- вдвойнѣ имѣлъ право... въ Долланѣ мнѣ пришлось бывать такъ часто, что я очень близко сдружился какъ съ братомъ, такъ и съ сестрой, ну, и притомъ, вы сами, вѣроятно, помните, что этого страшнаго флегматика -- Курта, бывало никакими калачами не заманишь на танцклассъ и потому я долженъ былъ считать себя единственнымъ защитникомъ его сестры. Кромѣ того, Куртъ былъ не совсѣмъ въ ладу съ своими учителями,-- я едва-едва могъ подготовить его къ экзамену и перетащить въ старшій классъ... какая-нибудь скандальная ссора, какою угрожала эта исторія, сильно повредила-бы ему... изъ заведенія могли выключить... да и, наконецъ, Карлъ Брандовъ своей дерзостью хотѣлъ задѣть за живое собственно меня, взбѣсить меня, заставить поднять перчатку, вмѣсто Курта... ну, да, однимъ словомъ, все это -- юношескія дурачества, шалости... Я, право, краснѣю, когда подумаю обо всемъ этомъ, и потому позвольте ужь мнѣ досказать остальное въ возможно-сокращенномъ видѣ.

-- Ну-съ, стали мы, со всевозможной таинственностью, готовиться къ дуэли, продолжалъ Готтгольдъ, немного помолчавъ,-- потому видите, по мнѣнію нашихъ щекотливыхъ, въ этомъ отношеніи товарищей старшаго класса дѣло никакъ не могло обойтись безъ поединка по всей формѣ... О времени и мѣстѣ встрѣчи знали только пауканты и секунданты -- если вы позволите мнѣ употребить эти классическія выраженія. Достать оружіе было нетрудно,-- несмотря на строжайшія запрещенія у насъ въ обращеніи было, по крайней мѣрѣ, съ дюжину добрыхъ рапиръ. У Карла Брандова нашлась также пара такихъ рапиръ, и насчетъ его ловкости закадычные друзья разсказывали съ цѣлый корабль чудесъ. Но и у Курта розыскались два добрыхъ клинка,-- помню, какую адскую трескотню мы, бывало, поднимали ими въ глухой затиши долланскаго лѣса. Зрѣніе у меня было хорошее, рука -- твердая, несмотря на пятнадцатилѣтній возрастъ, и Карлъ Брандовъ не мало удивился, заставъ меня, имъ презираемаго, жалкаго противника, бодрымъ, хорошо вооруженнымъ молодцомъ... Видно было, по крайней мѣрѣ, что онъ каждую минуту чувствовалъ себя неловче, страшно горячился и этимъ самымъ далъ мнѣ возможность помѣриться съ нимъ силами, хотя, правду сказать, какъ боецъ, онъ былъ куда искуснѣе и опытнѣе меня. Мало того -- я отважился даже самъ перейти къ нападенію и отвѣсилъ ему такой молодецкій ударъ по плечу, что изъ рукава закапала кровь. Секунданты стали кричать: стой! стой! Я въ ту-же минуту опускаю свою рапиру. Но видно Брандовъ ужь черезъ-чуръ разсвирѣпѣлъ послѣ своей неудачи, если не слышалъ крика секундантовъ и не замѣтилъ движенія моей рапиры -- также какъ и я какъ, цѣлый мѣсяцъ послѣ того, ничего не видѣлъ и не слышалъ, что происходило со мною...

-- Онъ, говорятъ, два раза васъ ударилъ, замѣтила госпожа Волльновъ,-- и послѣдній разъ уже тогда, какъ вы на землѣ лежали...

-- Этому я никогда не повѣрю!.. весь вспыхнулъ Готтгольдъ,-- но дѣло-то въ томъ, что и секунданты наши, очевидно, страшно ошалѣли и впослѣдствіи не могли толково распознать, какъ, въ самомъ дѣлѣ, все это случилось... Однако... однако... добрѣйшая хозяюшка, почтеннѣйшій господинъ Волльновъ, мнѣ кажется, я уже злоупотребилъ вашимъ терпѣніемъ и потому позвольте мнѣ откланяться... Ай, ай, ай -- посмотрите, уже двѣнадцать!.. Такъ долго засидѣться,-- на что это похоже!..

-- А я бы... право всю ночь слушала! глубоко вздохнула госпожа Волльновъ, медленно поднимаясь со стула.-- Ахъ, молодость, молодость! Только вѣдь разъ въ жизни и бываешь молодымъ...

-- Ну, и слава Богу! засмѣялся Готтгольдъ,-- а то бы пришлось еще разъ навязать себѣ на шею всѣ эти непростительныя дурачества...

-- Г-мъ, да, но какой возрастъ, скажите, пожалуйста, гарантируетъ отъ дурачествъ? пасмурно улыбнулся господинъ Волльновъ.

-- Напримѣръ, твой почтенный возрастъ, другъ мой! обняла она мужа: -- ты, дѣйствительно, слишкомъ старъ и слишкомъ практиченъ для этого. Нѣтъ, нужно быть не только молодымъ, но и такимъ добрымъ, какъ господинъ Готтгольдъ, что-бы за всю свою доброту дождаться такой плохой награды. Воображаю, каково было у васъ на сердцѣ, когда Цецилія повѣнчалась съ этимъ самымъ Брандовымъ!! Кроткая, благородная, милая дѣвушка -- и вдругъ сойтись съ такимъ человѣкомъ!.. Это хоть кого заставитъ потерять навсегда всякую вѣру въ честность людей...

-- Мнѣ кажется, даже въ Израилѣ вѣра этого сорта не была особенно сильною! поморщился г. Волльновъ.

-- Скажите, пожалуйста, вы отправитесь, конечно?..

-- Сію-же минуту отправляюсь, сударыня!

-- Ахъ, какой несносный, да нѣтъ, не то: я хотѣла спросить,-- вѣдь вы, разумѣется, побываете въ Долланѣ?

-- Да, теперь нужно быть волей-неволей, хоть-бы и не ради картины...

-- А ради чего-же?

-- Запастись новой вѣрой въ человѣчество или, по крайней мѣрѣ, въ его важнѣйшую часть -- въ меня самого! отозвался Готтгольдъ насмѣшливымъ тономъ, опять не ускользнувшимъ отъ внимательнаго уха г. Волльнова.

Затѣмъ хозяинъ проводилъ Готтгольда до дверей.

-- А знаешь-ли, обратился онъ потомъ къ женѣ,-- я не совсѣмъ тобой доволенъ...

-- За что-же?

-- Да помилуй, что онъ можетъ обо мнѣ подумать? Вѣдь я ему тутъ проповѣдывалъ... ну, однимъ словомъ, глупо и неловко, вотъ что!.. Хорошо еще, что не разговорился далѣе!..

-- Да я-то тутъ чѣмъ-же виновата?

-- Почему не разсказала мнѣ прежде этой романтической исторія? Изъ нея оказывается достаточно яснымъ, что онъ любилъ твою подругу Цецилію,-- какъ ты ее называешь, хотя особенной дружбы я что-то между вами не замѣтилъ,-- навѣрное любилъ и, весьма вѣроятно, продолжаетъ любить и до сихъ поръ...

-- Въ самомъ дѣлѣ, ты такъ думаешь?.. будто обрадовалась госпожа Волльновъ, вскакивая съ мѣста и обнимая мужа,-- развѣ это замѣтно? Или онъ тебѣ признавался?..

Волльновъ расхохотался, на зло своей досадѣ.

-- Едва-ли онъ когда-нибудь выберетъ меня повѣреннымъ въ своихъ сердечныхъ дѣлахъ, особенно теперь, послѣ того какъ я, эдакій олухъ, старался цѣлый часъ направить его сердце на путь Истины, ха, ха, ха...

-- Его сердце?.. Я что-то не совсѣмъ понимаю тебя, Эмиль...

-- Весьма прискорбно, если не понимаешь... Странно, ей-богу, какъ это вы, барыни, недогадливы въ такихъ вещахъ, которыя, однако, съ гордостью считаете своей спеціальностью! Будто не понимаешь?.. Ну, а я увѣряю, что этотъ фантазеръ отлично тебя разобралъ, и завтра-же ни свѣтъ, ни заря въ Долланъ полетитъ...

-- Бѣды большой я въ этомъ еще не вижу! улыбнулась госпожа Волльновъ:-- почему-же имъ, скажи, сдѣлай милость, и не свидѣться, послѣ столькихъ лѣтъ разлуки... хоть-бы они и до сихъ поръ любили другъ друга?... Я отъ всей души желаю этого бѣдненькой Цециліи... утѣшеніе для нея такъ необходимо!..

-- Какъ деньги ея почтенному супругу! засмѣялся Волльновъ:-- послѣ-завтра -- послѣдній срокъ его векселямъ, валяющимся у меня въ конторѣ... на пять тысячъ, душа моя... Чтожь, можетъ быть, гость выручитъ ихъ обоихъ... за средствами у него дѣло не постоитъ...

-- Ахъ, да какъ-же ты, Эмиль, несносенъ съ своей вѣчной прозой!..

-- Я и не обѣщалъ тебѣ, что ты будешь имѣть въ своемъ супругѣ поэта...

-- Это, кажется, всѣ знаютъ...

-- А мнѣ хотѣлось-бы, что-бы ты знала это лучше всѣхъ...

-- Эмиль!!

-- Ну, ну, помиримся, другъ мой! Я, можетъ быть, и въ самомъ дѣлѣ не въ мѣру раскапризничалъ... Воля твоя, не люблю, когда люди мѣшаются не въ свое дѣло... Пусть ихъ чудаки дурачатся... а мы съ тобой лучше махнемъ на нихъ рукою и еще лучше -- спать ляжемъ...

V.

Всю ночь Готтгольдъ проворочался въ какомъ-то назойливомъ безпокойствѣ, и когда утромъ сразу очнулся отъ тяжелаго сна, солнце уже нѣсколько часовъ свѣтило въ его комнатѣ, сквозь бѣлыя тюлевыя занавѣски.

Чрезъ двѣ-три минуты онъ стоялъ уже совершенно одѣтымъ у открытаго окна. Выглянулъ -- издавна знакомая картина привѣтливо улыбнулась ему въ глаза... Круглая площадка, съ маленькимъ обелискомъ по срединѣ и мостовой, проросшей мѣстами зеленой травкой. Площадка эта втиснута въ рамку веселенькихъ, бѣлыхъ домиковъ съ свѣжими садами. Поодаль -- красивое зданіе училища; день былъ воскресный, и изъ открытыхъ оконъ училища, среди утренней затиши, къ нему доносилось пѣніе учениковъ -- такъ отчетливо доносилось, что онъ могъ слышать отдѣльныя слова хора; по правую руку, между домами и надъ крышами, выглядывала темная зелень стройныхъ, высокихъ деревьевъ большого парка. Далѣе, на лѣво, между кучкою другихъ домовъ, синѣла полоса моря, и маленькій островокъ, лежавшій какъ-бы у порога большого острова, блестящимъ кружкомъ обозначался на утреннемъ солнцѣ. Точь въ точь такою, родною, привѣтливою, картина эта представлялась ему прежде сотню тысячъ разъ, когда онъ, въ училищѣ, послѣ утренней молитвы, стоялъ вмѣстѣ съ Куртомъ у окна и глядѣлъ въ зеленую даль -- туда, гдѣ былъ Долланъ... Какъ теперь, его манило тогда изъ тѣсныхъ стѣнъ заведенія на солнечныя поля, въ тѣнистые лѣса, къ синему простору моря. И этотъ свѣтъ, эти тѣни, эта дальняя синева -- они-то и пробудили въ мальчикѣ горячую страсть копировать, списывать, на полотно переводить то, что такъ тревожно западало въ его молодую душу, заставляло ее жить и чувствовать. Они-то и были для него первыми нотами въ языкѣ красокъ и очертаній. Съ тѣхъ поръ онъ уже мастерски выучился владѣть этимъ языкомъ, а между тѣмъ именно этимъ роднымъ контурамъ онъ былъ обязанъ всѣмъ, чѣмъ былъ, что могъ создать. Вчера, когда онъ такъ пасмурно ѣхалъ по роднымъ полямъ, въ сердцѣ, у него, однако, пробудилась одна отрадная дума: что вся роскошная, дивно-художественная Италія, размышлялъ онъ,-- тамъ всѣ его усилія, всѣ порывы къ немыслимому творчеству остались-бы болѣе или менѣе напрасными, тамъ онъ рисовалъ только глазомъ и рукою,-- не сердцемъ; съ трудомъ, съ грѣхомъ по поламъ говорилъ на прекрасномъ, звучномъ, но все таки чужомъ языкѣ, не на томъ, что льется изъ души вольными, родными звуками... Да, именно, раздумывалъ Готтгольдъ далѣе, только на родинѣ, только подъ роднымъ небомъ можно сдѣлаться истиннымъ, великимъ художникомъ, который пишетъ не то, что можетъ написать нисколько не хуже, если не лучше, всякій другой, но создаетъ,-- какъ можетъ создавать одна крупная и самобытная сила... Но!.. послѣ всего, что было, что имъ пережито здѣсь... можетъ-ли эта родина быть для него еще родиной?! Почему-же нѣтъ если... если-бы и здѣсь онъ глядѣлъ на все такъ-же, какъ во всякомъ другомъ мѣстѣ, если-бы рѣшился и здѣсь оставаться только истиннымъ художникомъ, живущимъ лишь ради своихъ свѣтлыхъ идеаловъ?.. Для художника нѣтъ, какъ для другихъ, извѣстныхъ узкихъ рамокъ, и застигшую его боль души онъ воленъ выразить дарованнымъ ему свыше вдохновеніемъ. Искуство -- строгое, благородное искуство было его путеводительной звѣздою въ грустныя минуты ранней молодости, спасительнымъ талисманомъ -- въ тяжелую годину мюнхенскаго голода, его постояннымъ другомъ прежде и послѣ: почему-же ему не поддержать его и теперь, если онъ останется вѣренъ своему милому искуству, если укроется имъ, какъ своею свѣтлою и доброю эгидой?!..

Пѣніе учениковъ умолкло. Готтгольдъ провелъ рукою по угрюмымъ глазамъ и отошелъ отъ окна, когда кто-то довольно громко постучался въ дверь комнаты.

-- Это ты, Іохенъ?

-- Я самый, господинъ Готтгольдъ, осклабился Іохенъ Пребровъ, ставя на столъ подносъ съ чашкой кофе,-- такъ осторожно, какъ-будто онъ принесъ мыльный пузырь и боялся, что онъ лопнетъ при малѣйшемъ толчкѣ,-- лакей Классъ Классовъ въ погребъ ходилъ, какъ вы позвонили,-- его тутъ всѣ Louis прозываютъ, кто ихъ знаетъ, за что... такъ я вотъ подумалъ, не привести-ли вамъ кофе, можетъ, тошнѣе изъ моихъ рукъ не будетъ...

-- И отлично сдѣлалъ, спасибо тебѣ.

-- Да вотъ еще спросить я хотѣлъ: когда запрягать прикажете?

-- Я пробуду здѣсь еще денька два, замѣтилъ Готтгольдъ.

Широкая физіономія Іохена хотѣла при этихъ словахъ скроить улыбку, однако это ему рѣшительно не удалось, когда Готтгольдъ добавилъ далѣе:

-- Тебѣ, значитъ, придется ѣхать одному...

-- А что, вѣдь и я-бы дня на два остался... робко проговорилъ Іохенъ.

-- Можетъ быть, тебѣ этого нельзя, если я не удержу за собой твоего экипажа, а? Ну, ну, пожалуй, коляска за мной, и мы сейчасъ-же отправимся съ тобой въ Долланъ пѣшкомъ... вѣдь и ты непрочь-бы туда понавѣдаться, не такъ-ли? Иди, можетъ быть, лошадей боишься тутъ надолго оставить?..

Іохену, однако, это большихъ опасеній не представляло. Его закадычный пріятель Классъ Классенъ, за что-то произведенный здѣсь въ Louis, отлично присмотрѣлъ-бы за лошадьми и не далъ-бы ихъ въ обиду; но съ какой стати господину Готтгольду вздумалось идти пѣшкомъ, когда у нихъ была коляска и лошади?

-- Нѣтъ, нѣтъ, братъ, непремѣнно пѣшкомъ! настаивалъ Готтгольдъ.

-- Чтожъ, хоть и пѣшкомъ,-- охота, значитъ, пуще неволи! усмѣхнулся Іохенъ, почесывая въ затылкѣ,-- да только тугъ загвоздка маленькая есть... тамъ вы господъ уже не найдете.

-- Какъ-такъ?

-- Да такъ, что они тутъ сегодня мимо проѣхали, почитай съ часъ уже будетъ, объяснялъ Іохенъ,-- я сидѣлъ въ буфетѣ какъ-разъ въ то время, когда они у входа остановились...

Готтгольдъ поглядѣлъ на Іохена въ сильномъ изумленіи. Такъ она была здѣсь... и такъ близко, подъ тѣмъ самымъ окномъ, возлѣ котораго онъ стоялъ... и онъ не могъ видѣть ея милаго, хорошаго лица, какъ видѣлъ его Іохенъ... и между тѣмъ Іохенъ говорилъ объ этомъ такъ спокойно, какъ о самомъ ничтожномъ, будничномъ происшествіи!!

-- Барыня оставалась въ экипажѣ, разсказывалъ далѣе Іохенъ,-- а онъ самъ вошелъ въ буфетъ... перехватить рюмку рому... Въ комнатѣ тогда никого не было,-- ну, я, знаете, ему и прислужился, потому самъ возлѣ шкапа только-что стаканчикъ выпилъ... Ну, спрашиваетъ меня, откуда я и какъ... Пассажира, говорю, привезъ, да кажись сегодня-же и дальше поѣдемъ, какъ встанетъ... Не знаешь-ли, говорить, кто онъ такой? Ну, я, разумѣется, сказалъ, что не знаю... дружбы-то большой межъ ваіи, кажись, никогда не было... да и кромѣ того, чѣмъ дальше отъ господина Брандова, тѣмъ лучше, ей-богу!.. А что, неправду я говорю?.. Ну, слово за слово, стали мы болтать между собою;, потомъ онъ часы вынимаетъ,-- ѣду, говоритъ, въ Плюггенгофъ и вернусь ужь, можетъ, завтра вечеромъ... Потомъ выпилъ-это свой ромъ... на обратномъ пути, должно быть, заплатитъ... да и выбѣжалъ къ своему экипажу... а лошадки были у него бурыя,-- знатныя лошадки, особенно коренникъ... Хоть-бы и вамъ любо было-бы взглянуть, потому вы тоже въ лошадяхъ толкъ знаете, это я еще вчера замѣтилъ...

Но Готтгольдъ все еще не могъ придти въ себя и стоялъ, глубоко понуривъ голову. Она... она даже знать не будетъ, что онъ былъ здѣсь, въ родныхъ мѣстахъ!!

Что-жъ, тѣмъ лучше! Вѣдь онъ самъ не искалъ встрѣчи съ нею. Дорога была для него открыта, свободна... онъ могъ безъ всякихъ помѣхъ, безъ сердечной тревоги заняться своей работой, задуманной въ планѣ еще вчера, когда онъ возвращался чрезъ стемнѣвшій паркъ отъ господъ Волльновъ.

Часъ спустя Готтгольдъ и Іохенъ шли по направленію къ Доллану,-- сначала большой проѣзжей дорогой, потокъ боковыми, ведущими напрямикъ тропинками, еще хорошо знакомыми молодому художнику.

И вотъ онъ шелъ, весь отдавшись воспоминаніямъ о былыхъ и уже невозвратимыхъ дняхъ. Вокругъ его весело щебетали жаворонки, по стихшимъ полямъ важно прогуливались сизыя галки, тамъ и сямъ, подъ болотистыми ложбинками, вспархивали и стрекотали пестрыя сороки, а у дальней лѣсистой опушки, высоко-высоко въ небѣ, орелъ описывалъ свои величавые, размашистые круги... Кромѣ своего маленькаго, завернутаго въ пестрый шерстяной платокъ узелка, добрый Іохенъ вызвался нести также дорожную сумку и рисовальный ящикъ Готтгольда. Все время онъ шелъ нѣсколько позади и не приставалъ къ угрюмому товарищу съ своей, обыкновенно умѣренной говорливостью. У Іохена были свои собственныя думы, но онѣ уходили не въ прошлое, а сосредоточивались на будущемъ. Онѣ, думы эти, давно уже наворачивались у него на языкъ, и вся бѣда была въ томъ, что онъ не зналъ, какъ приступить къ бесѣдѣ. Но вотъ они все ближе и ближе подходили въ повороту лѣса, гдѣ Іохенъ долженъ былъ на этотъ день разстаться съ Готтгольдонъ. Нужно было, слѣдовательно, поспѣшить объясниться и вывѣдать его мнѣніе объ одномъ интересномъ предметѣ. Кое-какъ Іохенъ собрался съ духомъ, нагналъ Готтгольда въ два исполинскихъ шага, двѣ-три минуты прошелъ молча рядомъ съ нимъ и самъ не жало испугался, когда, послѣ многихъ мысленныхъ репетицій, рѣшился выговорить въ слухъ такой вопросъ:

-- А что вы скажете, господинъ Готтгольдъ, насчетъ, то-есть, супружества?

Готтгольдъ сразу остановился и съ удивленіемъ поглядѣлъ на добраго Іохена. У того также какъ-будто подкосились колѣни, тогда какъ широкая фигура съ дико-выпяленными глазами приняла такое уморительное выраженіе, что Готтгольдъ не могъ скрыть невольной улыбки.

-- Это съ какой тебѣ стати вздумалось?..

-- Да съ такой, что я жениться хочу...

-- Стало-быть эту штуку ты долженъ знать лучше меня, потому я, братъ, вовсе не хочу жениться...

Іохенъ открылъ ротъ и раза два прожевалъ торопливо, точно ему приходилось проглотить слишкомъ крупный комъ. Готтгольдъ уже не могъ выдержать и безцеремонно расхохотался.

-- Къ чему ты, милый мой, съ такими обиняками подъѣзжаешь?.. А еще старый пріятель... стыдно, братъ! Я охотно дамъ тебѣ совѣтъ первѣйшаго сорта, да если хочешь благословлю обѣими руками, но вѣдь нужно-же мнѣ сначала знать, въ чемъ дѣло... Такъ ты, стало-быть, жениться задумалъ, а?

-- Такъ точно, господинъ Готтгольдъ, признался, наконецъ, Іохенъ, стирая рукою крупныя капли пота съ загорѣвшаго лба,-- то-есть я-то собственно ничего не хочу, а вотъ она.... ужь больно хочетъ...

-- Ну, и это уже хорошо... А кто эта она?

-- Штина Лахмундъ.

-- Господь съ тобой, Іохенъ: вѣдь она, по крайней мѣрѣ, пятнадцатью годами старше тебя!

-- Чѣмъ-же она тутъ виновата?..

-- Разумѣется, ничѣмъ...

-- А дѣвушка хорошая, дюжая... только вотъ когда ходитъ, переваливается, какъ утка откормленная, потому больно ужь въ тѣлѣ... Ну, да это не бѣда... вотъ она сама говоритъ, что легче станетъ на ходу, какъ работать будетъ больше, чѣмъ у господъ Волльновъ... тамъ, видите, разжирѣла ужь очень...

-- Ну, если она сама это говоритъ...

-- Да къ тому еще и деньгу маленькую скопила, у господъ служивши, а вотъ родители ея... они теперь въ Тиссовѣ... да мы съ вами, господинъ Готтгольдъ, кажись, заѣзжали туда, водою, помните?.. И еще съ нами молодой баринъ тоже былъ... а зыбь была сердитая, страшная, и вы выкупались, какъ мокрыя курицы,-- старикъ Лахмундъ только головой покачалъ -- диковинное, говоритъ, дѣло, какъ это вы совсѣмъ не потонули...

-- Да, да, и попотчивалъ насъ знатнымъ грогомъ, припоминалъ Готтгольдъ.

-- И еще молодой-то баринъ хлебнулъ немножко лишняго, взялъ-это у старика длинную куртку, нарядился, а на голову -- шапку матроскую, и ужь какъ чудилъ-то, хе, хе, хе!.. Эхъ, времячко было золотое, господинъ Готтгольдъ!

Іохенъ окончательно запутался и не зналъ, о чемъ собственно повелъ свое повѣствованіе, но при дружеской помощи Готтгольда разсказалъ далѣе, какъ родители Штины, люди. въ своемъ кругу довольно зажиточные, обработивали усадьбу въ приморской рыбачьей деревушкѣ и содержали нѣчто въ родѣ заѣзжаго двора, но теперь, удрученные годами, хотѣли передать бразды правленія своей единственной дочери и пользоваться лишь своей стариковской частью, подъ тѣмъ однако непремѣннымъ условіемъ, чтобы она вышла замужъ за хорошаго человѣка.

Іохенъ узналъ все это отъ самой Штины, когда сдѣлалъ ей визитъ въ кухню,-- въ тотъ самый часъ, когда Готтгольдъ сидѣлъ у ея господъ. Взаключеніе всего разсказа она спросила Іохена, не желаетъ-ли онъ быть ея супругомъ.

-- Она, видите, знаетъ меня еще малымъ парнишкой, продолжалъ разъяснять Іохенъ,-- знаетъ, что я человѣкъ трезвый, работящій, хорошо умѣю ходить за лошадьми, да и въ полѣ ногу работать и на лодкѣ возьнусь провезть кого случится,-- коли зыбь не очень большая...

-- Стало-быть, на этотъ счетъ все обстоитъ благополучно, замѣтилъ Готтгольдъ,-- но главный вопросъ -- не противна-ли она тебѣ?

-- Да вотъ только это одно, призадумался Іохенъ,-- она сама, знаете, меня вчера спрашивала... нравится-ли, то-есть, мнѣ... ну, что мнѣ было ей сказать?..

-- Правду, сущую правду, Іохенъ!

-- Да я такъ и сдѣлалъ, господинъ Готтгольдъ:-- нѣтъ, говорю, до сихъ поръ не то, чтобы ужь очень... А она -- смѣяться. Это, говоритъ, ничего не значитъ -- стерпится-слюбится, были-бы женихъ да невѣста люди честные, хорошіе. Ты-бы, говоритъ, хоть господина Готтгольда спросилъ, онъ эту самую статью хорошо знаетъ...

-- Я-то?!..

-- Такъ точно; уму-разуму, говоритъ, тебя выучитъ, потому человѣкъ добрый, ну и кромѣ того... гмъ...

-- Что?

-- Если-бы, говоритъ, онъ женился на нашей барышнѣ, то ей въ тысячу разъ лучше было-бы, чѣмъ теперь... А и то сказать, господинъ Готтгольдъ, я вотъ самъ видѣлъ ее сегодня черезъ окно... только со сторонки... когда она одна въ экипажѣ сидѣла: воля ваша, а не сладко ей, должно быть, живется. Штина тоже говоритъ, что и радоваться ей правда-что нечему... Вы какъ полагаете, господинъ Готтгольдъ?

-- Я... не знаю... не думаю! смѣшался Готтгольдъ: -- всѣмъ слухамъ тоже вѣрить нельзя... однако, вернемся лучше къ твоему дѣлу...

-- Такъ что-же вы мнѣ скажете?

-- Да что тутъ разсказывать много?.. Лежитъ у тебя къ ней сердце -- стало-быть по рукамъ, женись-себѣ на Штинѣ... дѣвушка, въ сакомъ дѣлѣ, хорошая, честная... не обижай ее, и пошли вамъ Господь всякаго благополучія!..

Чтобы удобнѣе продолжать этотъ важный разговоръ, они усѣлись въ тѣни лѣсистой опушки. Но вдругъ Готтгольдъ вскочилъ на ноги, второпяхъ подхватилъ свою дорожную сумку и рисовальный ящикъ, положенные на травѣ Іохеномъ, пожалъ товарищу смуглую, мозолистую руку и, не оборачиваясь, пошелъ въ густоту лѣса.

Іохенъ поглядѣлъ немного уходившему вслѣдъ, потомъ поднялъ палкой свой узелокъ на плечи и сталъ взбираться по отлогости, на верхнемъ ребрѣ которой виднѣлась крыша отцовской кузницы.

VI.

Готтгольдъ шелъ по лѣсу торопливыми, судорожными шагами, точно ему нельзя было терять ни одной минуты. Его гнали все тѣ-же пасмурныя, мучительныя думы, неотвязчивыя, какъ рой комаровъ, преслѣдовавшихъ его со всѣхъ сторонъ, то поднимаясь сверхъ головы, то опускаясь, то опережая, то оставаясь позади -- во все время, когда онъ шелъ въ лѣсной затиши.

-- Вотъ судьба-то, судьба! бормоталъ онъ, шагая далѣе,-- неужели мнѣ всякій встрѣчный будетъ колоть этимъ глаза, точно я виноватъ, что ей нѣтъ въ жизни счастья?.. Гмъ, да гдѣ оно это счастье, гдѣ счастливые?.. Какіе-нибудь непогрѣшимые математики, отъ доски до доски вызубрившіе свою нехитрую житейскую мораль, въ родѣ самодовольнаго, благоразумнаго фарисея -- Волльнова... или добродушные философы, въ родѣ Іохена, для котораго пятнадцать лѣтъ больше или меньше въ возрастѣ обожаемой ничего не значатъ, лишь-бы съумѣла покормить его до отвалу?!.. Развѣ я самъ счастливъ? И могутъ-ли сказать это особѣ многіе, очень многіе, виноватые только тѣмъ, что они -- живые люди, съ сердцемъ, способнымъ къ чувству, къ сознанію боли, къ состраданію?.. О, будь проклято все наше такъ называемое состраданіе, дешевенькія симпатіи!! Онѣ-то и дѣлаютъ человѣка пошлѣйшей двуногой размазнею... О чемъ вы шелестите почтенные буковые великаны, разсыпая по сырой лѣсной землѣ свою блеклую, осеннюю листву, чтобы потомъ, весною, опять принарядиться въ свою щеголеватую зелень, о чемъ?.. Или ты, о чемъ журчишь скромный ручеекъ, что такъ хлопотливо несешь къ морю свои темноватыя струйки, какъ и въ то время, когда я, рѣзвымъ мальчуганомъ, бѣгалъ на твоемъ бережку и считалъ себя не вѣсть какимъ героемъ, когда мнѣ удавалось перепрыгнуть чрезъ твою узенькую ширину?.. Да, въ этомъ шелестѣ, въ этомъ журчаніи, мнѣ слышится та-же пѣсенька, что вчера щебетала ласточка,-- пѣсня о вѣчно дѣятельной, вѣчно сильной молодости природы и о жалкомъ непостоянствѣ, смѣшной безхарактерности нашего брата двуногаго, подталкиваемаго сзади то страхомъ, то надеждой... Толчки эти неизбѣжно роютъ ему впереди только раннюю могилу, а между тѣмъ онъ-то и считаетъ себя счастливымъ, пока еще можетъ бояться или надѣяться... Разъ опустѣетъ сердце,-- ему уже никогда не быть полнымъ, живымъ или... или его наполнитъ презрѣніе ко всѣмъ и ко всему, да желчная досада, что оно, глупое, могло такъ судорожно биться страхомъ или надеждою... Но я-то... уже ни на что не надѣюсь, слѣдовательно, и бояться мнѣ нечего, и всего менѣе той знакомой картины, что скоро откроется передо мною...

Широкая, совершенно заброшенная дорога до сихъ поръ шла по направленію ручья и, съ правой стороны, уходила далѣе въ глубь лѣса, къ морю. Но въ этомъ мѣстѣ отъ нея отдѣлилась узенькая тропинка. Сначала она извивалась между рослыми, стройными стволами, но далѣе поднималась по отлогости между глухихъ, низкихъ кустарниковъ. Скатъ этой отлогости былъ устланъ верескомъ и сорнымъ дрокомъ -- до крайней верхней линіи, гдѣ люди незапамятной старины свалили исполинскій могильный памятникъ какому-нибудь своему князьку -- изъ массивныхъ, заросшихъ мхомъ каменныхъ глыбъ, глубоко засѣвшихъ въ землю. Съ этого-то мѣста Готтгольдъ когда-то набросалъ эскизъ, еще нетвердой рукою, а потомъ нарисовалъ цѣлую картину, украшавшую теперь гостинную госпожи Волльновъ.

И вотъ онъ опять стоялъ здѣсь, послѣ десяти долгихъ лѣтъ,-- въ тѣни одного изъ большихъ камней, заслонявшаго горячіе лучи полуденнаго солнца,-- а передъ нимъ, во всей красѣ, раскинулся роскошный виноградникъ, какъ въ ту золотую юношескую пору, когда Готтгольдъ никогда не могъ имъ довольно налюбоваться! Время не посмѣло коснуться этой дивно-гармонической картины, и даже часъ этотъ былъ какъ-будто нарочно выбранъ для того, чтобы рай его молодости развернулся предъ нимъ во всемъ яркомъ соблазнѣ...

Было около полудня. Изъ-за густыхъ, залитыхъ солнцемъ верховъ буковъ затѣнѣли роскошные луга, золотились благодатныя пажити, и деревня Долланъ, словно уютный, солнечный эдемъ, бѣлѣла и блестѣла вдали, окруженная со всѣхъ сторонъ тѣнистыми, занесенными богатымъ полѣсьемъ холмами. Посреди луговъ и пажитей, словно вынырнувъ изъ темной зелени сада, обозначалисъ соломенныя крыши дворовыхъ построекъ и черепичная кровля длиннаго, низкаго господскаго дома. Въ его красномъ фронтонѣ Готтгольдъ хорошо различалъ маленькое окошко уютной комнатки, гдѣ онъ поселялся вмѣстѣ съ Куртомъ, когда ему приходилось бывать въ Долланѣ. Сколько воспоминаній вызывало въ немъ это окошко! И какъ трудно ему было отвести глаза отъ этого завѣтнаго уголка,-- хоть-бы, напримѣръ, направо, гдѣ между раздвинувшихся холмовъ, словно звѣздочки, блестѣли паруса на далеко синеватомъ морѣ!.. А налѣво, глазъ его могъ встрѣтить только темную, обыкновенную покатость, и на ней -- одинокую кузницу подъ вѣковымъ дубомъ -- единственнымъ деревомъ среди этой голой скатерти, поодаль опять обнесенной кругомъ лѣсистымъ взгорьемъ, придвигавшимъ весь этотъ ландшафтъ къ деревнѣ... Ничто не могло быть торжественнѣе этого полуденнаго часа. Ни малѣйшаго дыханія въ тепломъ, блестящемъ эфирѣ; неподвижно повисли освѣтительно бѣлыя тучки на темносинемъ, глубокомъ небѣ, неподвижно замерли верхи деревьевъ, даже цвѣтущіе кусты, даже нѣжные травяные стебли. Беззвучіе и тишина далеко вокругъ; даже кузнечикъ, стрекотавшій между камней исполинскаго могильнаго памятника, вдругъ замолчалъ,-- должно быть, испугавшись большой, бурой змѣи, поднявшей шею и впившейся въ Готтгольда круглыми, блестящими глазами, въ нѣсколькихъ шагахъ отъ него, на одной изъ каменныхъ глыбъ, тогда какъ все прочее тѣло гадины лежало неподвижно, зарывшись въ густой верескъ. Готтгольдъ совсѣмъ было не замѣтилъ змѣи, и теперь глядѣлъ на нее не безъ невольнаго трепета. Въ этомъ оцѣпененіи природы ему чудилось что-то одушевленное.

Точно-бы духъ сиротства и запустѣнія принялъ эту змѣиную форму. Страшно... страшно, какъ подумается, что это горькая доля, изъ того господскаго дома, съ одичавшимъ садомъ, что это -- запустѣніе, хозяйничающее въ этой далекой отъ людей долинѣ -- глядитъ на тебя холодными, ядовитыми глазами... Страшно, когда, среди этой могильной затиши, начнешь прислушиваться къ милому голосу и... не услышишь ничего, кромѣ горячечнаго шума въ своей головѣ, да безсильныхъ конвульсій испуганнаго сердца....

Прочь, демонъ, прочь!!..

Готтгольдъ поднялъ палку; змѣя скрылась. Подойдя къ скалѣ, гдѣ она лежала, Готтгольдъ уже ничего не видѣлъ, кромѣ мелкихъ цвѣточковъ вереска,-- змѣя, должно быть, юркнула въ мягкую, густую траву.

Или... или... не было ли все это только игрою его воображенія? Цвѣточки, конечно, покачивались, но развѣ не могъ ихъ колыхать легкій вѣтерокъ, подувавшій сильнѣе я сильнѣе въ удушливомъ воздухѣ?.. Вотъ уже все вокругъ него зашелестѣло, заколыхалось -- въ лѣсу, позади него, и снизу, между проснувшимися вершинами деревьевъ, и, наконецъ, съ моря полный, посвѣжѣвшій вѣтеръ дохнулъ на опаленную землю...

Готтгольдъ прогналъ отъ себя воображаемые ужасы и опять осмотрѣлся среди роскошнаго ландшафта,-- но теперь уже взглядомъ художника, старающагося схватить оригиналъ съ его наилучшей стороны.

-- Я выбралъ тогда утреннее освѣщеніе, подумалось ему,-- если только подобную попытку можно назвать художественнымъ выборомъ... Гмъ, это была ошибка... для картины нужно было-бы воспользоваться воздушными эфектами... Но солнце лучше будетъ помѣстить слѣва, эдакъ не очень высоко надъ всей мѣстностью... напримѣръ, надъ кузницею... тамъ оно будетъ часовъ въ шесть... До восьми, думаю, управлюсь со всѣмъ, картина можетъ выйти, дѣйствительно, хорошая... пожалуй, понравится и не одной любезной трещоткѣ, госпожѣ Волльновъ...

VII.

Готтгольдъ подобралъ свои вещи; но потомъ ему подумалось, что ящикъ можно было-бы оставить и здѣсь. Онъ приставилъ его къ той самой скалѣ, гдѣ прежде лежала змѣя, въ густой тѣни, а самъ лѣсною дорогою, уходившею внизъ по, отлогости, спустился въ длинную ложбину. Здѣсь лѣсной ручеекъ струился къ морю и у истока этого ручья, въ небольшомъ заливѣ, между обрывистыми прибрежными утесами, одиноко бѣлѣла хижина дяди Бослава. Въ Долланѣ всѣ называли ее береговою будкою,-- и не въ одномъ только Долланѣ. Подъ этимъ названіемъ хижина была извѣстна далеко-далеко въ окрестности, особенно между моряками, такъ какъ она служила для нихъ спасительною примѣтою у опаснаго, крутого прибрежья и при томъ не только днемъ, но еще болѣе ночью, когда въ глухую, непроглядную тьму добрый огонекъ изъ окошка дяди Бослава дружески свѣтилъ бѣднякамъ, застигнутымъ сердитой, ночною зыбью. Огонекъ свѣтилъ очень далеко,-- умный старикъ прибилъ сзади пламени большой жестяной кругъ, отражавшій яркій блескъ, словно блестящее, отполированное серебро. Лѣтъ семьдесятъ уже горѣлъ этотъ маякъ,-- къ благодарной радости моряковъ и къ чести добраго дѣда, дѣлавшаго это не по чьему-либо приказанію, но единственно по внушенію честнаго стариковскаго сердца.

Лѣтъ семьдесятъ... то есть скорѣе больше, чѣмъ меньше. Насколько могли припомнить себѣ самые древніе изъ мѣстныхъ старожиловъ, дядя Бославъ проживалъ все въ той-же береговой будкѣ,-- мудрено-ли, если молодежи онъ казался существомъ загадочнымъ, почти баснословнымъ!!.. Даже долланскіе родственники сбивались съ толку на его счетъ, хотя онъ жилъ межъ ними, зачастую гостилъ у нихъ и принималъ участіе въ ихъ горѣ и радостяхъ,-- разумѣется, по своему, втихомолку. Одинъ изъ нихъ -- отецъ Курта -- впрочемъ, зналъ исторію старика и разсказывалъ ее другимъ. Готтгольдъ уже не помнилъ хорошенько, при какомъ случаѣ это разсказывалось: своимъ-ли домашнимъ мальчуганамъ или нѣсколькимъ закадычнымъ пріятелямъ, за чарой добраго вина, и мальчишки только тайкомъ подслушивали интересный разсказъ, забившись въ темный уголъ...

Давно уже исторія эта не приходила Готтгольду на память. Все это, должно быть, случилось въ то незапамятное время, когда еще не было и слѣдовъ многихъ, очень многихъ древнихъ буковъ, теперь шелестѣвшихъ здѣсь такими роскошными верхами. Но въ эту минуту онъ вдругъ припомнилъ себѣ старинную исторію,-- припомнилъ до мельчайшихъ подробностей и только не могъ себѣ отдать отчета, слишалъ-ли онъ то или другое уже прежде или самъ присочинилъ впослѣдствіи или, наконецъ, вычиталъ теперь -- изъ шелеста кудрявыхъ великановъ лѣса или изъ звонкаго плеска ручейка, бѣжавшаго вдоль его тропинки.

Въ ту пору, когда здѣсь еще хозяйничалъ "шведъ",-- такъ начинались всѣ эти повѣствованія -- жили-были на островѣ два двоюродные брата, прозвищемъ Венговъ -- Адольфъ и Бочиславъ. Оба были молоды, красивы, сложены богатырями,-- и оба одинаково страстно влюбились въ прелестную, молодую дѣвушку. Но отецъ упрямо хотѣлъ выдать ее только за человѣка богатаго,-- по той простой причинѣ, что у него самого ничего не имѣлось, кромѣ знатной, старинной породы, да большой рыцарской вотчины Далицъ, на которой значилось гораздо больше долговъ, чѣмъ сколько она вся могла стоить гуртомъ, при самой выгодной продажѣ. Оба кузена-претендента были люди не богъ вѣсть какіе знатные, но все-же происходили изъ стариннаго, почтеннаго рода и далицкій помѣщикъ не имѣлъ-бы противъ нихъ рѣшительно ничего, кромѣ развѣ того единственнаго обстоятельства, что они были чуть-ли не бѣднѣе его самого. Ни у того, ни у другого за душою, дѣйствительно, ничего не значилось, если не считать добраго охотничьяго ружья, съ необходимыми къ нему принадлежностями, да пары огромныхъ сапоговъ съ толстыми подошвами,-- сапоговъ, хорошо извѣстныхъ своимъ стукомъ многимъ помѣщикамъ на островѣ, гдѣ братья всегда находили радушный пріемъ, какъ удалые охотники и застольные пріятели. Какъ ростомъ, такъ и лицомъ они были поразительно схожи между собою. Но этого мало: сходство это замѣчалось и въ ихъ характерахъ, во всемъ, что они ни дѣлали, такъ что и того, и другого всякій принималъ съ искреннимъ удовольствіемъ, но еще радостнѣе -- обоихъ вмѣстѣ, какъ это почти всегда и случалось. Любили-же они другъ друга гораздо искреннѣе и сильнѣе, чѣмъ иные родные братья, а что касается ихъ общей страсти къ прелестной Ульрикѣ фон-Далицъ, то надежды для того и другого были до того слабы, что ссориться изъ-за этого между собою ужь рѣшительно не стоило.

Но тутъ вдругъ случилось нѣчто такое, что рѣзко перемѣнило положеніе родичей-охотниковъ, по крайней мѣрѣ, положеніе одного изъ нихъ.

Въ Швеціи умеръ ихъ дядя -- очень богатый человѣкъ, но чудакъ, какихъ свѣтъ не производилъ. Кромѣ многихъ имѣній въ Швеціи, ему-же принадлежала также и одна великолѣпная вотчина на островѣ -- роскошный, богатый Долланъ. Къ вотчинѣ этой принадлежали тогда еще всѣ лѣса далеко вокругъ,-- до самаго моря,-- а съ другой стороны -- цся прилегающая, открытая мѣстность -- вплоть до крайней горной межи. Такъ вотъ эту-то вотчину онъ обѣщалъ обоимъ двоюроднымъ братцамъ или, точнѣе говоря, одному изъ нихъ, потому что въ духовномъ завѣщаніи было сказано ужасно странно: пусть, говоритъ, достается тому, кого шесть третейскихъ судей, выбранныхъ изъ ровесниковъ того-же сословія, объявятъ лучшимъ человѣкомъ? Посмѣялись добрые люди надъ такимъ курьезнымъ условіемъ -- посмѣялись и сами двоюродные братцы. Но скоро на душѣ стало у нихъ очень невесело,-- вспомнили, что тутъ дѣло не въ одной богатой вотчинѣ Долланъ, но и въ рукѣ прелестной Ульрики фон-Далицъ, такъ какъ отецъ съ перваго-же слова рѣшился-бы выдать ее за обладателя Доллана.

Странно было поглядѣть тогда на обоихъ родственниковъ: до сихъ поръ они жили между собою, какъ друзья неразлучные, а теперь всякій наровилъ идти своей особой дорогой и когда они какъ-нибудь невзначай встрѣчались, то измѣряли другъ друга серьезнымъ, непривѣтливымъ, почти злымъ взглядомъ, точно-бы хотѣли сказать: послушай, братъ, а вѣдь лучшій-то человѣкъ между нами -- я...

Въ сокровенной глубинѣ сердца каждый изъ нихъ долженъ былъ, по крайней мѣрѣ, сознаться, что это еще Богъ вѣдаетъ; такъ думали и судьи, выбранные кузенами съ условіемъ безъ всякихъ отговорокъ подчиниться ихъ рѣшенію. Всѣ шестеро были весьма порядочные молодые люди, взявшіеся за дѣло очень серьезно, даже съ нѣкоторой торжественностью. Стали они совѣщаться между собою въ безконечно-длинномъ рядѣ засѣданій, выпивая неизмѣримыя количества добраго, стараго винца, выкуривая невообразимое число трубокъ,-- пока не пришли, наконецъ, къ результату, по мнѣнію всѣхъ, весьма мудрому и справедливому.

Судья порѣшили объявить лучшимъ человѣкомъ того изъ двухъ кузеновъ, кто удовлетворительно исполнитъ шесть порученныхъ имъ задачъ.

Ну, конечно, плохо-бы пришлось обоимъ соперникамъ, если-бы судьи зачерпнули свою мудрость изъ какой-нибудь философской книги или тамъ другой какой головоломной метафизики. Но это ни одному изъ нихъ и во снѣ не мерещилось. Нѣтъ, лучшимъ человѣкомъ они согласились признать того, кто, во-первыхъ, втеченіи двухъ сутокъ проѣдетъ передъ судьями на молодомъ, еще незнакомомъ съ уздой жеребчикѣ четырьмя главными аллюрами -- шагомъ, рысью, галопомъ и маршъ-маршемъ; во-вторыхъ, промчится во весь духъ на четвернѣ молодыхъ, ретивыхъ коней по отлогому лѣсистому спуску отъ господскаго дома въ Долланѣ, до старой кузницы, притомъ въ заранѣе назначенномъ направленіи; въ третьихъ, проплыветъ по морю одну нѣмецкую милю, отъ берега до самого дальняго, стоящаго на якорѣ судна; въ четвертыхъ, отъ захода до восхода солнца, то есть втеченіи коротенькой іюньской ночи, опорожнитъ одинъ дюжину забористаго краснаго винца, и въ пятыхъ, втеченіи того-же времени, кромѣ того, съумѣетъ съиграть съ судьями, раздѣленными на двѣ смѣны, въ бостонъ и не сдѣлаетъ ни одной грубой ошибки. Если-же какъ и слѣдовало ожидать, всего этого будетъ недостаточно для опредѣленнаго рѣшенія въ ту или другую сторону, то каждый изъ тяжущихся долженъ былъ пустить двѣнадцать выстрѣловъ, въ мишень, съ двухъ сотъ шаговъ разстоянія, и кто попадетъ въ большее число обводовъ, тотъ значитъ и будетъ окончательно "лучшимъ человѣкомъ" и обладателемъ Доллана.

Въ сущности, это послѣднее, шестое испытаніе было невольною, подсказанною необходимостью уловкою, и судьи рѣшились на нее весьма неохотно. Всякому, даже малому ребенку было хорошо извѣстно, что Бочиславъ, какъ стрѣлокъ, могъ заткнуть за поясъ не только своего двоюроднаго брата, но и кого-бы то ни было другого на цѣломъ островѣ. Но... нужно-же было чѣмъ-нибудь порѣшить дѣло и такъ какъ Адольфъ ничего не возражалъ противъ шестого нумера, вѣроятно, надѣясь выйти побѣдителемъ прежде, чѣмъ дойдетъ до стрѣльбы, то все обстояло въ порядкѣ и состязаніе могло начаться безпрепятственно.

Оно и началось; но какъ всѣ ожидали, такъ и случилось. Оба юные соперника проѣхали на жеребцахъ, промчались четвернею, проплыли нѣмецкую милю, опорожнили по дюжинѣ вина, съиграли въ бостонъ -- такъ мастерски, такими равносильными молодцами, что самый придирчивый глазъ не могъ подмѣтить ни малѣйшей разницы въ доброкачественности ихъ подвиговъ, и судьи, скрѣпя сердце, волей-неволей, должны были приступить къ послѣднему испытанію, заранѣе предвидя его исходъ.

И дѣйствительно, жутко и скверно было на честномъ, молодецкомъ сердцѣ бѣднаго Адольфа, когда онъ, въ роковой день, явился на мѣстѣ послѣдняго состязанія. Пришолъ, глубоко унылый, точно вареный, и судьи, особенно, къ нему благоволившіе, напрасно старались пріободрить его, тихонько нашептывая то и другое. "Нѣтъ", говоритъ,-- лучше рукой махни, да отступись"...

Но всѣхъ не мало удивило, что и Бочиславъ былъ будто не въ своей тарелкѣ, даже еще неспокойнѣе своего родственника. Блѣдный такой, большіе голубые глаза точно совсѣмъ потухли. Короткіе пріятели съ ужасомъ замѣтили, что его смуглая рука -- обыкновенно крѣпкая, молодецкая -- дрожала, словно нѣжная ручка барышни, когда братья, по доброму обычаю, поздоровались между собою передъ началомъ борьбы.

Бросили жребій, кому стрѣлять первому; Адольфу достался первый выстрѣлъ.

Онъ цѣлился долго-долго, нѣсколько разъ опять отводилъ глаза отъ прицѣла, наконецъ... попалъ въ предпослѣдній кругъ.

-- Я такъ и зналъ! угрюмо проворчалъ онъ, проводя рукою по глазамъ. Отъ досады онъ уши хотѣлъ-бы себѣ законопатить. Но вдругъ весь встрепенулся, когда вмѣсто ожидаемаго имъ крика "центръ" одинъ изъ судей громко объявилъ нумеръ послѣді няго на мишени обвода.

Можетъ-ли быть! Ага, значитъ есть еще надежда... Адольфъ, запасается всею своею удалью и бодростью -- стрѣляетъ все лучше и лучше,-- третій кругъ, четвертый, шестой, девятый, десятый... потомъ опять шестой... вотъ опять десятый... А Бочиславъ однимъ кругомъ постоянно остается позади него... Хоть однимъ только кругомъ, не больше, не меньше, а все-таки позади...

-- Вишь ты, играетъ съ бѣднымъ, какъ кошка съ нышкой!.. улыбались судьи послѣ первыхъ трехъ выстрѣловъ.

А Бочиславъ становился блѣднѣе и блѣднѣе; все сильнѣе дрожала у него рука съ каждымъ выстрѣломъ и успокоивалась только въ самый моментъ окончательнаго прицѣла. И каждый разъ, однако, однимъ кругомъ позади Адольфа. Наконецъ -- послѣдній выстрѣлъ... Для Адольфа это былъ самый худшій впродолженіи всей стрѣльбы. Въ сильной, горячей суматохѣ онъ могъ разглядѣть только край мишени. Ну, если теперь Бочиславъ попадетъ въ центръ,-- все пропало... Весь заманчивый исходъ долгой борьбы -- богатое наслѣдство, прелестная невѣста... все, все зависѣло теперь отъ одного выстрѣла.

Блѣдный, какъ полотно, Бочиславъ сталъ на свое мѣсто. Но его рука уже больше не дрожала. Твердо, неподвижно, словно-бы рука его была припаяна къ ружью, сталъ онъ цѣлиться,-- дуло не двигалось ни на волосокъ, точно впилось въ свою цѣль... раздался, наконецъ, выстрѣлъ...

-- Ну, этотъ маху не дастъ! заранѣе рѣшили судьи.

Подходятъ къ цѣли свидѣтели, ищутъ вездѣ, ощупываютъ,-- пули не могутъ найдти... Подходятъ судьи, ищутъ, ищутъ,-- пули не могутъ найти... Случилось нѣчто неслыханное, невѣроятное -- Бочиславъ даже въ мишень не попалъ!

Судьи переглядываются почти съ ужасомъ и, жалѣя бѣднаго Бочислава, не рѣшаются объявить о томъ, что однако должно быть объявлено. Тогда Бочиславъ подходитъ къ своему сопернику, робко потупившему глаза, точно стыдясь своей побѣдѣ, хватаетъ его за руку, хочетъ сказать что-то, но смертельно поблѣднѣвшія губы только болѣзненно дрожатъ и чавкаютъ. Но злой бранью, проклятіемъ это не могло быть, потому что онъ со слезами кидается къ Адольфу на шею, прижимаетъ его къ своей груди... потомъ вырывается отъ него и, не сказавъ ни слова, уходитъ, куда глаза глядятъ...

Долго о немъ не было ни слуху, ни духу. Говорили, будто онъ наложилъ на себя руки; но другіе увѣряли, что онъ заживо похоронилъ себя въ снѣгахъ и льдахъ горной Норвегіи и охотится тамъ на волковъ и медвѣдей,-- кто ихъ знаетъ, можетъ и правду говорили. Во всякомъ случаѣ, вѣрно было то, что Бочиславъ еще въ живыхъ находился. Нѣсколько лѣтъ спустя онъ опять невзначай появился на землѣ одного изъ хорошихъ пріятелей -- принадлежавшаго также къ шести третейскимъ судьямъ -- тутъ-то съ нимъ нечаянно повстрѣчались двоюродный братецъ Адольфъ и его молоденькая супруга,-- повстрѣчались совершенно случайно, потому что о его возвращеніи на родину ни одинъ изъ нихъ не зналъ,-- и еще молоденькая барыня такъ сильно перепугалась, что лишилась чувствъ, и нужно было не мало труда, чтобы заставить ее очнуться. Надо замѣтить, что барыня эта, подобно многимъ въ околодкѣ, давнымъ-давно считала Бочислава покойникомъ, и по этому поводу не разъ уже горячо спорила съ мужемъ, увѣрявшемъ, что его родственникъ еще живъ. Впрочемъ, какъ ходили слухи, это не было единственною причиною разлада между супругами. Благоденственному и мирному житію ихъ, дѣйствительно, мѣшало многое другое. Старый мотоватый господинъ фон-Далицъ продалъ свое имѣніе нѣкоему господину Брандову -- предку нынѣшняго Карла Брандова,-- потомъ пожуировалъ всласть года два на хлѣбахъ зятя и, наконецъ, догадался преставиться. Но дочка наслѣдовала во иногомъ папенькины замашки и наклонности, и это было тѣмъ хуже, что самого Адольфа далеко нельзя было назвать экономнымъ хозяиномъ.

Но будь онъ даже великолѣпнымъ хозяиномъ, это нисколько не помѣшало-бы ему сдѣлать то, къ чему обязывало его уже простѣйшее чувство признательности. Несмотря на запальчивыя противорѣчія своей супруги, онъ пригласилъ погостить къ себѣ въ Долланъ своего несчастнаго родственника -- Бочислава, чтобы потомъ удержать его при себѣ какъ можно долѣе. Сначала Бочиславъ отпирался руками и ногами отъ такого приглашенія и, разумѣется, имѣлъ на это самыя уважительныя причины. Только теперь всѣ узнали, почему такъ страшно не повезло ему; наканунѣ состязанія Ульрика подсылала къ Бочиславу одну свою подругу и кузину, бѣдную сиротку Эмму фон-Далицъ, пріютившуюся у богатыхъ родственниковъ въ качествѣ приживалки,-- подсылала съ такимъ нелюбезнымъ рѣшеніемъ: хоть-бы весь божій свѣтъ призналъ его лучшимъ человѣкомъ, она никогда не будетъ его женою, но выйдетъ только за одного Адольфа, потому что любитъ его и будетъ любить до гробовой доски. Не имѣя ни малѣйшей надежды получить руку жестокой красавицы, Бочиславъ безъ труда уступилъ своему счастливому кузену богатое наслѣдство, потому что не видѣлъ въ немъ одномъ ничего особенно заманчиваго. Итакъ, долго Бочиславъ не рѣшался принять приглашеніе своего родственника, наконецъ, согласился пріѣхать не болѣе, какъ на нѣсколько дней. Но потомъ изъ дней составлялись недѣли, изъ недѣль -- мѣсяцы, потомъ прошелъ и цѣлый рядъ лѣтъ,-- такой длинный рядъ, что уже четвертое поколѣніе заставало стараго Бочислава Венгофа -- или, какъ его здѣсь всѣ называли,-- дядю Бослава все въ той-же береговой будкѣ близь деревни Доллана. Туда онъ переселился уже спустя первую недѣлю, заплативъ что-то очень немного за клочекъ земли и этотъ самый домикъ казнѣ, первоначально предназначавшей постройку эту для сторожевой будки на взморьѣ. Но если будка не принадлежала, такимъ образомъ, къ Доллану, но составляла неотъемлемую собственность дяди Бослава, то самъ дядя Бославъ всею душою и жизнію льнулъ къ Доллану,-- такъ что насчетъ этой связи между людьми стали ходить самые баснословные толки и догадки. Старикъ представлялся то добрымъ, то злымъ геніемъ долланской вотчины, въ особенности фамиліи Венгофъ. Но если онъ и былъ добрымъ духомъ этого рода, все-таки не могъ уберечь его отъ горькихъ невзгодъ, не могъ помѣшать тому, что уже сынъ Адольфа и Ульрики, наслѣдовавшій мотоватость своихъ далицскихъ предковъ, продалъ, къ концу прошлаго столѣтія, свое имѣніе монастырю св. Юргена и былъ радъ-радешенекъ, что ему позволили сидѣть на своей прежней землѣ въ качествѣ арендатора и нахлѣбника. Дядя Бославъ не могъ помѣшать ни этому, ни многому другому, что тутъ творилось до самаго послѣдняго времени...

-- Что за вздоръ! встрепенулся вдругъ Готтгольдъ,-- какъ это можно такъ ошалѣть отъ лѣсного шелеста, журчанія ручья да старинныхъ, диковинныхъ разсказовъ?! Вѣдь это все змѣя нагнала на меня эту шальную блажь своими холодными, ядовитыми глазами,-- и вотъ я до сихъ поръ точно околдованъ. Пора, наконецъ, и очнуться... Тамъ, между вѣтвей, блеститъ благодатное море -- мое милое, привольное море! Его свѣжее дыханіе разсѣетъ этотъ глупый угаръ... Да, какъ подумаешь, что тотъ древній дѣдъ, что живетъ тамъ, въ будкѣ... рано привыкъ ломать себя, еще на порогѣ жизни умѣлъ отказаться отъ золота и женской благосклонности, чтобъ остаться самимъ собою, крѣпкой, хорошей натурой... нѣтъ, онъ-то и былъ лучшимъ человѣкомъ...

Все далѣе и далѣе Готтгольдъ подвигался по направленію ручья, бѣжавшаго теперь смѣлѣе, громче, иногда маленькими каскадами, въ темное ущелье, заросшее высокимъ, густымъ папоротникомъ. Въ нѣсколько минутъ Готтгольдъ дошелъ до берега. По правую руку высовывался узкій мысъ, какъ и прочее прибрежье, занесенный мелкими камнями, и почти на самомъ концѣ этого мыса, тянувшагося шаговъ на сто вглубь моря, одиноко бѣлѣло убѣжище дяди Бослава. Надъ будкою, на высокомъ шестѣ и теперь, какъ было въ годы ранней молодости Готтгольда, развѣвался истрепавшійся флагъ. Флагъ этотъ былъ когда-то шведскимъ, но на вѣтрѣ, да непогодѣ такъ сильно вылинялъ и такъ усердно былъ заштопанъ и заплатанъ во многихъ мѣстахъ, что нынѣшнія власти нисколько не придирались къ этому напоминанію о прежнемъ чужеземномъ господствѣ, если только и обращали какое-нибудь вниманіе на житье-бытье стараго Бослава. Этого они, впрочемъ, никогда не дѣлали, и старый, перештопанный флагъ весело шелестѣлъ и хлопалъ на свѣжемъ вѣтрѣ, становившемся все крѣпче, когда Готтгольдъ остановился передъ низенькой, неуклюжей постройкой, кое-какъ сколоченной изъ отчасти неотесанныхъ прибрежныхъ камней. Внутрь ея вела единственная, убогая дверь со стороны суши. Дверь была заперта. Въ маленькія, занесенныя желѣзными рѣшетками окна, пропускавшія свѣтъ въ кухню и кладовую, заглянуть было невозможно, такъ-какъ окна эти находились выше человѣческаго роста, почти подъ самою крышею. Съ передней стороны, обращенной къ морю, были, правда, два большіе окна, но они были закрыты массивными желѣзными ставнями. Старика, очевидно, не было дома.

-- Клѣтка опустѣла! подумалось Готтгольду,-- что-жъ, какъ вернешься черезъ десятокъ лѣтъ, да понавѣдаешься къ тому, кого оставилъ восьмидесятилѣтнимъ дѣдомъ, мудренаго ничего нѣтъ, если и дома не окажется...

А между тѣмъ вѣрить ему отчего-то не хотѣлось, чтобъ старика не было въ живыхъ. Еще такъ недавно онъ вспоминалъ о немъ со всею яркою отчетливостью, почти видѣлъ его лицомъ къ лицу въ своемъ воображеніи: такъ и казалось ему, что вотъ онъ самъ идетъ, высокій молодцоватый старикъ, идетъ мѣрными, саженными шагами, какъ бывало прежде. Нѣтъ, нѣтъ, старина этотъ изъ живучаго, богатырскаго племени -- навѣрное уцѣлѣлъ и въ эти ничтожныя десять лѣтъ... Ну, и притомъ все здѣсь -- домъ, маленькій дворъ, обнесенный какою-то по истинѣ циклопической стѣною, крошечный садикъ, акуратно обложенный кучами морскихъ ракушекъ,-- все это вовсе не казалось заглохшимъ и заброшеннымъ. На всемъ были слѣды придирчивой опрятности и заботливости старика. Небольшой мостикъ во внутренней бухтѣ, гдѣ была обыкновенно привязана лодка, повидимому, еще недавно починялся, такъ-какъ Готтгольдъ видѣлъ тамъ и сямъ новыя деревянныя заплаты. Но лодки нигдѣ не было видно. Дядя Бославъ, безъ сомнѣнія, отправился куда-нибудь въ далекое плаваніе. Это, конечно, не согласовалось съ привычками дѣда, но вѣдь въ его образѣ жизни за эти послѣднія десять лѣтъ иногое могло измѣниться...

Было уже далеко за полдень. Затруднительная дорога по ущелью къ береговой будкѣ потребовала больше времени, чѣмъ сначала предполагалъ Готтгольдъ. Прождать стараго съ часъ еще можно будетъ, соображалъ онъ,-- но потомъ надо вернуться назадъ, къ могильному кургану съ каменными глыбами, рисовать до захода солнца и расположиться на ночлегъ въ гостепріимной кузницѣ. А завтра, рано утромъ, можно будетъ опять навѣдаться къ старому пріятелю -- тогда онъ навѣрное уже дома будетъ -- такъ чтобы часамъ къ двѣнадцати вернуться въ Прору, проститься къ господами Волльновъ и затѣмъ безъ всякихъ задержекъ ѣхать съ Іохеномъ далѣе. Вчера ему подумалось, что картину можно будетъ окончательно отдѣлать уже въ Прорѣ. Но вѣдь завтра вечеромъ, какъ сообщалъ Іохенъ, они будутъ возвращаться изъ Плюгенгофа, а ему не хотѣлось во второй разъ напрашиваться на возможность встрѣчи съ Карломъ Брандовомъ, угрожавшую ему уже сегодня.

Молодой художникъ расположился бивуакомъ на прибрежномъ бугрѣ, въ тѣни буковъ, тянувшихся въ этомъ мѣстѣ до обрывистаго взморья. Подобныя экскурсіи для Готтгольда, какъ художника, были не въ диковинку, и въ это время онъ привыкъ, иногда по цѣлымъ днямъ, обходиться кускомъ хлѣба, да глоткомъ крѣпительнаго вина изъ своей дорожной фляжки. Поэтому голода онъ теперь не чувствовалъ, но послѣ такихъ длинныхъ переходовъ не могъ не поддаться усталости и улегся неиного отдохнуть. Надъ головой его шумѣли кудрявые буки, внизу -- бѣлыя волны, набѣгая на каменистое прибрежье, вытягивали все ту-же монотонную пѣсню, и скоро глаза Готтгольда, утомленные панорамой безконечной водяной равнины, сомкнулись въ тихой, сладкой дремотѣ...

VIII.

Часа два спустя Карлъ Брандовъ и Генрихъ Шель ѣхали по дорогѣ отъ кузницы къ Доллану, гдѣ они уже проѣзжали не болѣе десяти минутъ тому назадъ, только въ обратномъ направленіи. Они ѣхали рѣзвой рысью, верхами -- слуга шагахъ въ шести позади господина, но, конечно, не изъ робкаго уваженія и не потому также, чтобы онъ сидѣлъ на худшемъ рысакѣ. Совершенно напротивъ: его бурый конь былъ чистокровной скаковой породы, тогда какъ подъ господиномъ была рыжая, скромная лошадка изъ ублюдковъ. При одномъ взглядѣ на коня Шеля всякій встрѣчный могъ только удивиться, что такое великолѣпное животное употребляютъ для такой будничной цѣли.

Но Генрихъ Шель былъ ѣздокъ далеко не будничный и не дюжинный. Онъ такъ мастерски управлялъ каждымъ движеніемъ коня по кочковатой дорогѣ, точно-бы ѣхалъ по ровному полу манежа. Ни малѣйшій капризъ или неловкость не проходили для коня даромъ. Генрихъ теперь и отсталъ немного собственно для того, что-бъ помуштровать коня за какой-то проступокъ.

Вдругъ Карлъ Брандовъ нѣсколько придержалъ узду и окликнулъ своего товарища чрезъ плечо:

-- Да ты увѣренъ-ли, что точно видѣлъ его?

-- Говорятъ вамъ, проходилъ всего въ какихъ-нибудь ста шагахъ, съ досадою проворчалъ Генрихъ Шель,-- и времени достаточно было, чтобы, то есть, разглядѣть хорошенько. Онъ стоялъ тамъ, вверху,-- и не пошевельнется, точно, ей-богу, къ мѣсту приросъ...

-- Да почему-же это бестія Іохенъ распинается, что не знаетъ, куда онъ теперь дѣвался.

-- А можетъ и вправду не знаетъ...

-- Эдакій олухъ!!.

Они поровнялись и немного проѣхали молча. Господинъ брюзгливо въ даль глядитъ, конюхъ урывками поглядываетъ на него своими хитрыми, косыми глазами. Вотъ онъ подъѣзжаетъ къ нему еще немного ближе.

-- Да откуда ему знать-то? сдвигаетъ онъ плечами,-- вотъ и я въ толкъ никакъ не возьму, ради чего вы гоняетесь за нимъ, точно кошка за мышкой...

-- А тебѣ что за дѣло?..

-- И съ какой радости такъ скоро изъ Плюпенгофа вернулись, да чуть коней не зарѣзали при этомъ... Что-жь, я-то всего получилъ отъ васъ одинъ луидоръ, какъ сказалъ, что видѣлъ его...

-- Шесть другихъ получишь, если скажешь, гдѣ мнѣ его теперь найти... пообѣщалъ Карлъ Брандовъ съ живостью поворачиваясь на сѣдлѣ.

-- Гдѣ вамъ его найти?.. Это-то штука не хитрая: у стараго, въ береговой будкѣ...

-- То-есть тамъ, гдѣ я его искать не буду...

-- Потому старый-то чортъ пулей можетъ угостить вашу милость... А насчетъ шести луидоровъ... Ждать придется долго отъ вашей милости, вотъ бѣда-то!.. Ну, да Господь съ вами, я вамъ и безъ денегъ скажу, гдѣ вы на него наткнетесь... только позвольте по трясинѣ прокатиться на Браунлокѣ...

-- Ты съума сошелъ?

-- Я переѣду на ту сторону скорѣе, чѣмъ вы чрезъ гору... Идетъ, что-ли?..

Дорога поднималась теперь довольно круто къ холмистой возвышенности, заканчивавшей собой горную межу, проходившую съ лѣвой стороны. Вправо отъ бугра и вплоть до лѣса пролегала большая трясина или болото, переходившее потомъ въ лѣсной потокъ, сбѣгавшій къ морю,-- тотъ самый, вдоль котораго Готтгольдъ шелъ сегодня утромъ.

Въ давнія времена, эта бугристая возвышенность, безъ сомнѣнія, также была занята болотомъ и въ моментъ погруженія подъ воду, была, вѣроятно, очень крута, но мало-по-малу, вода, просачивавшаяся сверху, настолько смыла эту крутизну, что она обратилась въ длинный, отлогій, топкій спускъ. Старая битая дорога проходила у самого края этой трясины, тогда какъ далѣе вверхъ большіе камни дѣлали всякій проѣздъ невозможнымъ, по крайней мѣрѣ, для колесныхъ экипажей и телѣгъ, хотя пѣшеходъ и всадникъ кое-какъ и могли тамъ пробраться. Само собою разумѣется, дорога не была такъ убійственна въ то время, когда Бочиславъ и Адольфъ Венгофъ должны были вскачь пронестись по ней на колесахъ, потому что теперь никакому здравомыслящему человѣку не казалось возможнымъ проѣхать экипажемъ здѣсь иначе, какъ осторожнымъ шажкомъ. Іохенъ Пребровъ, слѣдовательно, не вралъ, когда говорилъ, что для него -- какъ и всякого другого -- не стоило большого труда исполнить оригинальную затѣю Курта, то-есть вывернуть новобрачныхъ, во время ихъ свадебнаго кортежа, внизъ -- въ грязную покатую трясину...

Господинъ и слуга придержали своихъ коней; Карлъ Брандовъ нѣсколько поглядѣлъ на гору и на широкое болото.

-- Одурѣлъ совсѣмъ! сморщился онъ еще разъ.

-- Одурѣлъ или нѣтъ, ухмыльнулся самодовольно Генрихъ Шель,-- а только вы сами поглядите... Былъ я сегодня утромъ въ Зальховѣ -- покалякать съ мистеромъ Томсономъ хотѣлось. Не худо-бы, говоритъ, на господской скачкѣ мѣсто съ болотомъ выбрать, потому какъ вашъ Браувлокъ тяжелъ на ходу... это они такъ думаютъ... такъ, стало быть, вамъ въ объѣздъ придется, хе, хе, хе... А вѣдь досадно будетъ, ваша милость, какъ насъ перескочитъ какая-нибудь клячонка, хоть-бы Бесси... То-то графъ Грибенъ и другіе господа смѣяться станутъ... да, пожалуй, и я съ ними...

-- Тебѣ-то тутъ также нечего смѣяться, какъ и мнѣ! проворчалъ Брандовъ и затѣмъ добавилъ сквозь зубы:-- впрочемъ -- теперь-то для пеня все равно...

-- Такъ прикажете? приставалъ Генрихъ Шель, замѣтивъ нерѣшительность своего господина.

-- Да скачи себѣ, коли хочется...

Гадкая образина Генриха Шеля просіяла радостью. Онъ быстро обернулъ своего коня, уже Давно закусившаго удила отъ нетерпѣнія, прогалопировалъ съ сотню шаговъ въ болоту, потомъ остановился и крикнулъ Брандову:

-- Готовы?

-- Да.

-- Разъ, два три... маршъ!

Браунлокъ рванулся впередъ исполинскимъ скачкомъ и потомъ понесся по трясинѣ. Далѣе и далѣе скользили легкія копыта по мокрой, мягкой травѣ, вода съ плескомъ разбрызгивалась въ стороны, но бѣшеная рысь не замедлялась, напротивъ, становилась быстрѣе, порывистѣе съ каждымъ шагомъ, точно-бы благородное животное понимало, что подъ его ногами тряслась влажная бездна и что тутъ поставлена ребромъ жизнь коня и сумасшедшаго всадника. Но вотъ топкая земля становилась тверже и тверже. Почти невѣроятное удалось на славу: Браунлокъ перебѣжалъ чрезъ трясину, онъ перебѣжалъ-бы чрезъ всѣ тундры и болота на свѣтѣ...

-- Ну теперь не страшны мнѣ никакіе заклады! весело шепнулъ самъ себѣ Брандовъ,-- съ эдакимъ конемъ... и еще уступить его Плюггену... за какія-нибудь плевыя пять тысячъ талеровъ... Какъ-же, дурака нашелъ!.. Вѣрно пошутилъ только, вѣдь онъ тоже забавникъ!.. А между тѣмъ денегъ нужно гдѣ-нибудь достать, хоть-бы украсть, хоть-бы зарѣзать кого пришлось... Стой, ты, голлла...

Брандовъ весь впился глазами въ удалаго Браунлока, хотя самъ въ то-же время несся вскачь по отлогости, не обращая никакого вниманія на дорогу. Его рыжій конь, привыкшій проѣзжать въ этомъ мѣстѣ обыкновенно шажкомъ, вдругъ пугливо отскочилъ отъ края болота: камни и глина посыпались изъ подъ его копытъ внизъ по спуску...

-- Стой, шалишь! прикрикнулъ еще разъ Брандовъ, съ силою удерживая испуганное животное,-- вотъ чуть самъ было не свернулъ себѣ шеи...

Онъ сталъ спускаться осторожнѣе съ другой стороны бугра и, наконецъ, подскочилъ къ Генриху, гарцовавшему взадъ и впередъ у окраины болота, стараясь успокоить фыркавшаго коня.

-- Молодецъ, ей-богу, молодецъ!.. Ну, потѣшилъ себя... скажиже мнѣ теперь, гдѣ найти его?..

-- Да тамъ, на курганѣ, ткнулъ пальцемъ Генрихъ:-- какъ онъ ушелъ куда-то, я самъ значитъ, былъ тамъ и еще штуку какую-то нашелъ, ящикъ что-ли... Бижу -- ключъ торчитъ; заглянулъ -- тамъ у него припрятано все, что, значитъ, для рисованья нужно... Ящичекъ поставленъ былъ эдакъ акуратно, въ тѣни; въ шесть-то часовъ уже солнце бываетъ въ томъ мѣстѣ, гдѣ часовъ въ двѣнадцать тѣнь. Ящичекъ, я полагаю, и до сихъ поръ тамъ...

-- Почему-жь ты мнѣ прежде объ этомъ не сказалъ?..

-- Спасибо лучше скажите за то, что теперь говорю, оскалилъ зубы Генрихъ, нѣжно трепля Браунлока по крутой шеѣ,-- а то вы такъ и не знали-бы, что съ такимъ конемъ можете зашибить еще не одну тысячу...

-- Теперь ровно шесть! пробормоталъ Брандовъ, взглянувъ на свои часы.

-- Такъ поѣзжайте, ваша милость, туда и захватите его... А я съ Браунлокомъ домой... Прикажете доложить барынѣ, что сегодня вечеромъ у насъ гость будетъ?

-- Я еще самъ хорошенько не знаю...

-- Барынѣ то нашей, я полагаю, пріятно будетъ...

-- Ну, ну, убирайся и смотри... лучше держи языкъ за зубами...

Грубая фигура Генриха отвратительно ухмыльнулась. Онъ лукаво подмигнулъ, взглянувъ на Брандова, но ничего не сказалъ; потомъ повернулъ своего коня и уѣхалъ медленнымъ галопомъ.

-- Отъ этой тонкой бестіи никакъ не скроешься! соображалъ Карлъ Брандовъ, отъѣзжая далѣе по спуску въ лѣсъ:-- точно бы я для него изъ стекла вылитъ... Ну, да это не бѣда, нужно-же имѣть хоть кого-нибудь кому можно было-бы вполнѣ довѣриться... да и, наконецъ, безъ него я и теперь никакъ не могу обойтись... Больно не хочется мнѣ зазывать къ себѣ этого... идіота, но... тутъ мнѣ представляется хорошій шансъ, и я былъ-бы положительнымъ олухомъ, если-бы сталъ разъигривать изъ себя щекотливаго въ такомъ анафемски скверномъ положеніи...

Карлъ Брандовъ выпустилъ узду изъ руки на шею лошади и поѣхалъ шагомъ по каменистой дорогѣ. Потомъ вынулъ изъ кармана письмо какое-то. Онъ засталъ его у себя съ полчаса тому назадъ, когда домой вернулся. Письмо содержало, слѣдующія строки:

"Милостивый государь и уважаемый другъ! Спѣшу увѣдомить васъ, что конкурсный совѣтъ -- какъ я уже и предсказывалъ вамъ -- вчера единодушно рѣшилъ ни подъ какимъ видомъ не откладывать далѣе срока платежа, напротивъ, настоять на тонъ, чтобы вы исполнили ваше честное и письменное обѣщаніе, то-есть сполна заплатили десять тысячъ въ надлежащій день. Весьма прискорбно для пеня писать вамъ это послѣ того, какъ вы со всею искренностью изображали мнѣ ваше настоящее положеніе. Я утѣшаю себя только тѣмъ, что вы, какъ человѣкъ, въ высшей степени горячій, выставили свои обстоятельства гораздо хуже, чѣмъ каковы они на самомъ дѣлѣ. Во всякомъ случаѣ, по моему, лучше, чтобы вы знали, что вамъ предстоитъ и могли употребить остающуюся для васъ недѣлю на пріисканіе какихъ-нибудь новыхъ источниковъ, если-бы прежніе были истощены окончательно.

"Такъ-какъ около того времени мнѣ нужно будетъ побывать еще у нѣкоторыхъ другихъ нашихъ помѣщиковъ, то къ пятнадцатому числу я надѣюсь быть я у васъ, и могу, если вамъ будетъ угодно, захватить отъ васъ съ собою деньги и избавить васъ отъ скучной необходимости ѣхать сюда лично. Можетъ быть и жену съ собою привезу; ей такъ хочется взглянуть на Долбанъ,-- иного ужь очень наслышалась отъ меня о его романтическомъ мѣстоположеніи,-- ну, и кромѣ того, ей пріятно будетъ еще разъ свидѣться съ своими подругами, вашей супругой и госпожою Волльновъ въ Прорѣ, послѣ столькихъ лѣтъ разлуки. Видите-ли, какъ я твердо убѣжденъ, что вы умѣете отдѣлять человѣка отъ приносимаго имъ грустнаго извѣстія и что всегда будете считать меня искренно преданнымъ вамъ и вашей уважаемой супругѣ, покорнѣйшимъ слугою. Бернгардъ Зелліенъ".

"Р. S. Только-что узналъ я, нѣчто для меня весьма интересное и, можетъ быть, не лишенное интереса также и для васъ. Сегодня былъ въ Зундинѣ, проѣздомъ, извѣстный живописецъ Готтгольдъ Веберъ; съ нимъ мнѣ случилось познакомиться въ Италіи, года два тому назадъ, тогда какъ вы, насколько мнѣ помнится изъ вашихъ-же разсказовъ, были его закадычнымъ пріятелемъ еще со школьной скамьи. Онъ ѣдетъ въ Прору я намѣренъ пробыть нѣкоторое время въ окрестностяхъ города. Безъ сомнѣнія, навѣситъ и васъ или, можетъ быть, вы сами захотите отыскать его. Онъ, дѣйствительно, принадлежитъ къ числу людей, стоящихъ того, чтобы имъ визитъ сдѣлать, хоть-бы для этого нужно было нарочно свернуть съ своей прямой дороги". Карлъ Брандовъ презрительно усмѣхнулся, сунулъ письмо въ карманъ и опять подобралъ узду.

-- Да тутъ, право, точно нечистый затесался!.. бродило у него въ головѣ:-- съ тѣхъ поръ, какъ я узналъ, что этотъ баринъ сюда долженъ пріѣхать, мнѣ такъ вотъ и кажется, что онъ, именно онъ можетъ выручить меня изъ бѣды. А почему спрашивается!.. Да просто потому, что только набитый дуракъ можетъ за это взяться, а ужь такого олуха, какъ онъ, ей-богу, я въ жизнь свою не зналъ, ха, ха, ха... И въ то время какъ я проѣзжаю тутъ чуть не мимо самого его носа, пріятели стараются всячески натравить меня на звѣрька, а онъ знай улепетываетъ... Эта каналья Іохенъ и сегодня получилъ инструкцію не говорить, куда его нелегкая понесла... Но для такихъ людей, право, стоитъ крюкъ сдѣлать, съ прямой-то дороги... Ну, а для нея-то какой прелестный сюрпризъ, какъ я его съ собой привезу,-- угоритъ, да и только, ха, ха, ха...

Но въ этомъ хохотѣ слышалось еще болѣе ядовитой желчи, чѣмъ въ первый разъ; скоро смѣхъ этотъ оборвался между стиснутыми зубами, тогда какъ своимъ хлыстомъ Брандовъ ударилъ по нѣсколькимъ вѣтвямъ, высунувшимся на дорогу.

-- Какъ поблѣднѣла, голубушка моя, когда попъ съ своею неожиданною новостью подъѣхалъ, а!! Натурально, не хотѣла дать этого никому замѣтить, еще-бы!! Да жаль только, что тутъ по неволѣ все замѣтишь, какъ втеченіи девяти или десяти лѣтъ вкусишь сладость ежедневнаго сожительства... И какъ глубокомысленно поглядѣла, когда я такъ скоро сталъ откланяваться,-- знаешь, дескать, въ чемъ штука..? А потомъ, дорогою-то, притихла, бѣдненькая, онѣмѣла,-- ужь какъ только я ни разсыпался передъ нею мелкимъ бѣсомъ... Нѣ-ѣѣ-ѣтъ, перестала вѣрить моей любезности... Я и самъ-то ей не больно вѣрю... Но... но... такъ часто дразнилъ ее этимъ гусемъ, что... стоитъ, право, и побаловать немножко!.. И если сей глупый аркадскій пастушокъ болѣе ради нея, чѣмъ ради меня, въ прятки играетъ,-- что-жь, тѣмъ легче будетъ водить его заносъ, тѣмъ забавнѣе будетъ вся комедія... Но прежде чѣмъ разъиграть ее, нужно найти его, вотъ въ чемъ штука!.. Мы это сейчасъ увидимъ...

Карлъ Брандовъ выпрыгнулъ изъ сѣдла, привязалъ лошадь въ ближней вѣтви и узкой лѣсной тропинкой сталъ взбираться къ высокому могильному кургану.

IX.

А тамъ, вверху, Готтгольдъ уже болѣе получаса рисовалъ со всѣмъ усердіемъ художника, свѣтлымъ глазомъ и душою схватившаго свой ландшафтъ въ такую минуту, которою нужно дорожить и пользоваться.

Хоть-бы тотъ-же яркій, гармоническій свѣтъ заливалъ небо, землю и море завтра, при заходѣ солнца, хоть-бы отъ холмовъ въ долину, въ ложбины падали тѣ-же отчетливо загрунтованныя тѣни, но Готтгольдъ не могъ уже быть на этомъ мѣстѣ опять, не могъ припомнить забытое, докончить начатое.

И вотъ онъ сидитъ на одномъ изъ низкихъ каменныхъ выступовъ кургана, съ мольбертомъ на колѣняхъ, охватывая вдохновеннымъ глазомъ художника красоту мѣста и минуты, и снимая опытной рукою копію съ этой живой роскоши. Краски на палитрѣ мѣшались точно сами собою, и каждая черта, проведенная кистью на небольшомъ кускѣ холста, болѣе и болѣе приближала копію къ природѣ -- съ такой изумительной быстротой и отчетливостью, что художникъ, съ внутренней радостью, не могъ не подивиться самому себѣ. Никогда еще работа не давалась ему такъ легко и хорошо, никогда мысль и исполненіе такъ гармонически между собою не сливались, и никогда еще его такъ не одушевляло свѣтлое сознаніе своей собственной силы.

-- Ну, не правду-ли я говорилъ, что здѣсь, только здѣсь мнѣ можно выполнить свое художественное призваніе?.. радовался мыслимо Готтгольдъ,-- и не оправдался-ли на мнѣ, въ самомъ дѣлѣ, древній мифъ объ Антеѣ?.. Что-жъ, если сообразить, всѣ мы -- дѣти своей земли... не вина матери, если мы отъ нея отрываемся и залетаемъ Богъ вѣсть къ какимъ далекимъ солнцамъ -- искать вдохновенія. Припечетъ хорошенько -- жалкія восковыя крылья и растаютъ, дѣло понятное... Вотъ и мнѣ тоже довелось быть такимъ смѣшнымъ Икаромъ...

-- Да, да, прибавилъ онъ уже вслухъ,-- вѣдь какъ подумаешь, можно-ли сравнивать этотъ скромный уголокъ съ роскошными эдемами для нашего брата, художника,-- съ Римомъ, Неаполемъ, Сиракузами?.. А между-тѣмъ, мнѣ тутъ лучше, привольнѣе, это -- мое родное гнѣздо!!

-- Въ которомъ тебя радостно привѣтствуетъ старый дружище!.. вдругъ послышался позади его чей-то звучный голосъ.

Готтгольдъ пугливо обернулся.

-- Карлъ Брандовъ!..

Дѣйствительно, предъ нимъ стоялъ стройный, молодцоватый помѣщикъ, опершись о тотъ камень, гдѣ сегодня утромъ сказалась змѣя. Круглые, жесткіе глаза его какъ-то больно и пристально вонзились въ художника и напомнили ему холодный взглядъ гадюки..

-- Я, я самый, подтвердилъ Карлъ Брандовъ, подходя ближе. Хотѣлось ему при этомъ радушную улыбку скроить, но усмѣшка была такъ-же холодна, какъ и протянутая Готтгольду рука. Художникъ, медля и нехотя, рѣшился подать свою руку.

-- Какъ ты меня нашелъ здѣсь? полюбопытствовалъ Готтгольдъ.

-- Э, братъ, я старый охотникъ! оскалилъ Брандовъ свои бѣлые зубы: -- ничто отъ меня не скроется... да еще на моей-то землѣ!!.. Все, братъ, случилось самымъ простымъ манеромъ. Уже недѣли двѣ тому назадъ я зналъ, что ты пріѣдешь. А сегодня утромъ былъ я у Плюггена, въ Плюггенгофѣ... у Отто-Плюггена, того, что соломой у насъ прозывался... помнишь?.. въ отличіе отъ своего младшаго братца Густова, то-есть сѣна... этотъ сталъ хозяиномъ въ Гранцевинцѣ... сѣно, солома, ха, ха, ха... Да, бишь, такъ у соломеннаго... пасторъ нашъ новый другъ говоритъ, что ты въ Ромминѣ былъ и опять въ Прору уѣхалъ... Натурально Плюггенъ, по моей просьбѣ, сейчасъ-же коляску за тобой командировалъ, чтобы привести тебя въ Плюггенгофъ, но тебя уже тамъ не было -- ушелъ, говорятъ, вмѣстѣ съ Іохеномъ Пребровомъ пѣшкомъ въ Долланъ... Само собою разумѣется, мнѣ уже въ Плюггенгофѣ не сидѣлось,-- хотя мы уже за столъ расположились... надѣялись, братъ, встрѣтить тебя съ налитыми чарами... Я чуть не зарѣзалъ своихъ лошадей, чуть не вышибъ духъ изъ жены -- скачу, лечу... думалъ, по крайней мѣрѣ, встрѣтить тебя на дорогѣ, если-бы ты былъ такъ любезенъ, что не хотѣлъ-бы подождать нашего возвращенія. Ну, пріѣзжаемъ, спрашиваемъ о тебѣ, еще не вылѣзая изъ экипажа -- никого, говорятъ, не было... Мы съ женою носы и новѣсили. А вонъ кто-то на курганѣ сидитъ! докладываетъ Генрихъ Шель, подходя къ коляскѣ,-- это, видишь, мой главный факторъ, хе, хе, хе... Еще съ утра, говоритъ, тотъ сидитъ, онъ самый, говоритъ, и есть... А что-жъ, очень можетъ быть! супруга-то соглашается,-- вѣрно дорогою узналъ, что насъ дома нѣтъ... да и пожелалъ съ пользою время употребить... человѣкъ вѣдь, говоритъ, очень аккуратный... а курганъ былъ и прежде его любимымъ мѣстомъ... Я, не говоря ни слова, бѣгу съ подзорной трубой въ верхнюю комнату, гляжу, гляжу... и вижу то, что Генрихъ Шель могъ разглядѣть и безъ трубки, даромъ что косоглазый... Лечу стремглавъ внизъ, на коня -- и вотъ нахожу, кого искалъ... Но теперь, сдѣлай милость, убери ты это поскорѣе... завтра то-же день будетъ, а на сегодня, ей-богу, достаточно... Прокопаться пять-шесть часовъ,-- ну, братъ, на это только одинъ художникъ способенъ... А ужь жена-то моя какъ обрадуется!!..

Карлъ Брандовъ перебросилъ себѣ чрезъ плечо сумку Готтгольда и протянулъ руку за рисовальнымъ ящикомъ, гдѣ художникъ самъ уже уложилъ все въ порядкѣ.

-- Постой! занялся Готтгольдъ.

-- Боишься довѣрить мнѣ свои сокровища, а?..

-- Не въ томъ дѣло...

-- Въ чемъ-же?

Готтгольдъ стоялъ въ нерѣшительности; но раздумывать долго было некогда.

-- Не могу я принять твоего дружескаго приглашенія!.. покачалъ онъ головою: -- благодарю за него, охотно вѣрю, что оно сдѣлано отъ добраго сердца... но не могу, не могу!..

-- Да почему-же, чудакъ ты эдакой?!..

-- А потому, что въ этомъ случаѣ покривлю душою... противъ себя и въ нѣкоторомъ смыслѣ также противъ тебя. Противъ себя, потому что я не могу быть въ Долланѣ, въ вашемъ домѣ, не наталкиваясь на кодомъ шагу, въ каждую минуту, на самыя грустныя воспоминанія, а кто не желалъ-бы оградить себя отъ такой пытки, если это можно?.. Противъ тебя... послушай, Брандовъ, вѣдь надо-же признаться откровенно: тебя я считалъ всегда своимъ недругомъ и мои чувства къ тебѣ не сдѣлались дружественнѣе до настоящаго дня, до этой самой минуты!.. Кому охота, скажи, пожалуйста, приглашать въ свой домъ человѣка, нечувствующаго къ намъ въ душѣ ни малѣйшей симпатіи?..

-- Да полно тебѣ, послушай! попрекалъ Брандовъ:-- неужели эта соломенная голова, Плюггенъ, и попъ были правы, когда пророчили мнѣ; не будетъ онъ у тебя, не будетъ!.. Врете вы, говорю я имъ, будетъ... хоть-бы для того только, чтобы доказать вамъ, что онъ былъ и всегда останется великодушнѣйшимъ человѣкомъ въ свѣтѣ... Нѣтъ, добрѣйшій Готтгольдъ, не выставляй меня, ради Бога, лгуномъ... не дай порадоваться этимъ олухамъ отпѣтымъ и мнѣ подобнымъ... вѣдь опять-къ случаю придерутся да на смѣхъ поднимутъ... Карлъ Брандовъ, скажутъ, все въ гору лѣзетъ, и вѣчно остается съ предлиннымъ носомъ... Признаюсь и я тебѣ съ сокрушеннымъ сердцемъ: не тотъ я уже теперь, какимъ былъ прежде,-- обнищалъ, нужда матушка скромности научила... Но только на этотъ разъ хотѣлось-бы показать имъ... Эхъ, какъ-бы хотѣлось!.. Твою руку, старый дружище, толковать-ли!! Я знаю тебя лучше, чѣмъ ты самъ, честное слово!..

Стали они спускаться по отлогости. Брандовъ несъ вещи Готтгольда, говорилъ безъ умолку и страшно горячился, мѣшая въ своей безсвязной тирадѣ то и другое. Готтгольдъ молчалъ и напрасно силился высвободиться отъ какого-то страннаго ошеломленія, раздражавшаго его мозгъ, давившаго сердце. Ему хотѣлось быть искреннимъ, раскрыться вполнѣ -- и онъ этого не-сдѣлать, не сказалъ послѣдняго слова, потому что не могъ его сказать, потому что выставишь-бы себя какимъ то школяромъ наивнымъ, если-бъ сдѣлалъ это признаніе, или поступилъ-бы неделикатно, если-бъ пряно отговаривался, не хочу, и баста!.. Но не было-ли это, во всякомъ случаѣ, лучше, чѣмъ увидѣться съ нею?!..

Готтгольдъ вдругъ остановился; на-скоро застегнулъ, почти рванулъ на себѣ сюртукъ и жилетъ,-- ему казалось, точно онъ готовъ задохнуться...

-- Чортъ знаетъ, какая духота въ лѣсу-то! замѣтилъ Карлъ Брандовъ:-- намъ-бы, пожалуй, ближе было пройти другой стороною и потомъ напрямикъ чрезъ поле... Да вотъ ради лошади моей, поневолѣ, въ обходъ нужно... Бонъ она, клячонка-то моя, копытами какъ стучитъ, соскучила, должно быть... Что, братъ, тоже en avant хочешь, а?..

Брандовъ подобралъ узду на руку, Готтгольдъ взялъ часть своихъ вещей; быстро прошли они бѣжавшею наискось тропинкой по лѣсу и скоро вышли на открытое поле. Въ нѣкоторомъ разстояніи виднѣлась господская усадьба, отдѣленная отъ нихъ нѣсколькими лугами, да высоко колосившеюся на нивѣ рожью. Усадьба уже вся затушевалась тѣнью, далеко отбрасываемою въ долину лѣсистымъ взгорьемъ, тогда какъ высокія деревья сада и стройные тополи, загораживавшіе дворъ съ трехъ другихъ сторонъ, еще свѣтились вечернимъ отблескомъ. Маленькое окошко въ верхней комнатѣ было также освѣщено и ярко блестѣло на солнцѣ. Готтгольдъ глазъ не могъ отвести отъ этого милаго окошка. Такъ и казалось ему, что вотъ-вотъ оно откроется,-- она выглянетъ оттуда и пригрозитъ ему своей бѣлой ручкой: дальше отсюда, христа-ради, дальше!!.. Потомъ у него опять, стало на душѣ какъ въ то время, когда онъ шелъ здѣсь вмѣстѣ съ Куртомъ, въ субботу подъ вечеровъ или въ воскресенье, и оба они пускались на перегонку, какъ только покажется вдали привѣтливая усадьба!!.. Съ каждымъ шагомъ на сердцѣ у него становилось душнѣе, тревожнѣе; онъ почти не слышалъ, что тараторилъ ему неугомонный спутникъ...

Но и Карлъ Брандовъ говорилъ теперь собственно для того, чтобы замаскировать предъ Готтгольдомъ свою неловкость и опасенія. Не лучше-ли, думаетъ,, было-бы предупредить жену о своемъ намѣреніи, хоть-бы пришлось выслушать отъ нея и цѣлый коробъ противорѣчій или -- что, разумѣется, еще хуже -- быть свидѣтелемъ ея восторга?!.. Или, по крайней мѣрѣ, не слѣдовало-ли ему подослать къ женѣ Генриха и предупредить ее о предстоящемъ визитѣ... вмѣсто того, чтобъ приказывать ему держать языкъ на привязи?!.. А можетъ быть, косой чортъ самъ догадался и несмотря на барское приказаніе, распорядился по-своему, какъ это бывало уже такъ часто, а?.. Гмъ... гмъ... но что-то будетъ, какъ онъ вдругъ, эдакъ невзначай, станетъ рядышкомъ съ нимъ... передъ своей супругой?!.. Что если она, въ присутствіи гостя, раскиснетъ, да безъ обиняковъ лгуномъ его сдѣлаетъ... такъ и такъ, молъ, благовѣрный навралъ вамъ страшно, я знать ничего не знала!!.. Чего добраго, съ нея станется, но... но... да и раскаяваться-же, чортъ возьми, будетъ, если только посмѣетъ!!..

-- Ага, вотъ мы и дома! громко обрадовался Карлъ Брандовъ, когда они уже были подъ старыми липами подъѣзда: -- милости просимъ въ Долланъ, къ старымъ друзьямъ, и еще, еще разъ наше душевное спасибо!!

Все это онъ прокричалъ уже въ полуотворенную дверь и потомъ опять прогорланилъ чрезъ стихшій дворъ со всею силою своихъ здоровенныхъ легкихъ.

-- Эй вы, Генрихъ, Фрицъ! Да куда вы запропастились, чтобъ васъ, канальи!! Но въ домѣ ничто не шевельнулось и во дворѣ также никто не показался.

-- Въ день воскресный у меня, видишь, всегда такъ бываетъ, ухмыльнулся Брандовъ,-- такъ и норовятъ, бестіи, лыжи навострить... особенно когда самого хозяина нѣтъ дома... Гика, Генрихъ, Фрицъ, ау!!..

Какой-то недоростокъ, въ грязной, красной курткѣ и неизмѣримыхъ голенищахъ, перебѣжалъ чрезъ дворъ и въ ту-же минуту изъ дома вышла молоденькая служанка. Брандовъ встрѣтилъ обоихъ весьма небарской руганью. Служанка надулась,-- у барыни, говоритъ, была, ребенокъ, говоритъ, расплакался и даже на рукахъ уняться не хочетъ. Казачокъ взялъ лошадь подъ уздцы и хмуро проворчалъ, что онъ помогалъ Генриху съ Браунлокомъ управляться, совсѣмъ лошадь захворала...

-- Ага, это все косой чортъ бѣды надѣлалъ! разсердился Брандовъ:-- ну, да и задамъ-же я ему, погоди у меня... Извини, братъ, я долженъ оставить тебя на минутку или... не пойдешь-ли и ты со мною, а?

Брандовъ, впрочемъ, не дожидалъ отвѣта Готтгольда и саженными шагами поспѣшилъ по двору,-- узнать, что случилось съ Браунлокомъ. Цецилія, думаетъ себѣ, занята теперь въ дѣтской... не выйдетъ къ гостю такъ скоро...

-- Что такое вашему ребенку сдѣлалось? спросилъ Готтгольдъ.

-- Да упала нечаянно и ручку себѣ повредила, и еще какъ разъ въ ту пору, какъ барыня домой вернулась!.. проворчала служанка, торопливо поворачиваясь въ дверь и мелькомъ взглянувъ съ любопытствомъ на гостя своими сѣрыми, влажными глазками.

X.

Готтгольдъ вошелъ за нею въ дверь, потомъ налѣво -- въ пріемную, и охотно пробрался-бы и далѣе въ смежную комнату, откуда послышался дѣтскій плачъ и голосъ матери, уговаривавшей ребенка,-- когда служанка отворила эту дверь и опять захлопнула ее за собою. Да, это былъ ея голосъ... онъ звучалъ нѣсколько глубже, мягче, чѣмъ прежде: по крайней мѣрѣ, ему такъ показалось. Но за дѣтскимъ плачемъ Готтгольдъ могъ уловить только двѣ-три разрозненныя нотки.

-- Бѣдное дитя! подумалось ему вдругъ,-- не могу-ли я тутъ помочь какъ-нибудь...

Его рука протянулась къ ручкѣ двери, но потомъ, въ ту-же минуту опустилась. Служанка скажетъ, что у нихъ гость какой-то есть, и тогда барыня сама не замедлитъ выйти. Ну, я притомъ Брандовъ скоро можетъ нагрянуть.

Готтгольдъ подошелъ къ открытому окну и, чрезъ опустѣвшій дворъ, взглянулъ на противоположную постройку, куда ушелъ Брандовъ. И нужно-же ему, въ самомъ дѣлѣ, такъ долго оставлять ее одну!.. Готтгольдъ опять отошелъ отъ окна; въ комнатѣ стало уже темнѣть, и гость безсознательно озиралъ вскользь картины и мебель. Многое знакомое бросалось ему въ глаза, но Готтгольдъ все прислушивался только къ сосѣдней комнатѣ. Тамъ -- все стихло, словно замерло, и въ этой тишинѣ громко отдавался только стукъ старыхъ шварцвальдскихъ часовъ, прежде имъ незамѣченныхъ, да вечерній вѣтеръ шуршалъ между липами, передъ окномъ,-- потомъ... потомъ онъ уже ровно ничего не слышалъ,-- ничего, кромѣ ускореннаго пульса въ своей горячей, кругомъ ходившей головѣ... Что если съ ребенкомъ какое-нибудь несчастье приключилось, что если... нѣтъ, узнать надо!

Но какъ только онъ сошелъ съ мѣста, вдругъ дверь отворяется и входить -- Цецилія. Служанка ничего не говорила ей насчетъ гостя, она сама пришла сюда взять кусокъ полотна изъ рабочей корзинки, стоявшей на одномъ изъ двухъ подоконниковъ. Готтгольдъ стоялъ въ тѣни большого, широкаго трюмо, и Цецилія совершенно его не замѣтила; идетъ далѣе, повернувшись лицомъ

къ болѣе освѣщенному окну, и вдругъ... почти наталкивается ни кого-то въ комнатѣ и съ испугомъ протягиваетъ къ нему обѣ руки. Сумеречный свѣтъ падалъ на ея блѣдное лицо, большіе темные глаза искрились какимъ-то страннымъ, стеклянымъ блескомъ...

-- Это я, я, Цецилія!

-- Готтгольдъ!!..

Руки его какъ-то сами собой протянулись и въ слѣдующую затѣмъ минуту онъ не могъ отдать себѣ отчета, дѣйствительно-ли прижималъ ее къ своей груди. Очнувшись, видитъ, что онъ стоитъ, возлѣ нея, у постельки больного ребенка.

-- Бѣдненькая Гретхенъ играла съ служанкой передъ нашимъ пріѣздомъ и упала прямо на ручку... Я думала сначала -- такъ, немножко ушиблась, а между тѣмъ ей все хуже и хуже... Не можетъ ручкой двигать и плачетъ, чуть дотронешься. Боюсь, какъ-бы кость себѣ не переломила, вотъ тутъ, у сустава...

Готтгольдъ наклонился надъ ребенкомъ. Дѣвочка съ удивленіемъ уставила на него глазенки, но не испугалась. И ему казалось, точно онъ глядитъ въ глаза Цециліи.

-- Ты новый докторъ, да? спросила малютка.

-- Нѣтъ, Гретхенъ, я не докторъ, но если ты любишь свою мамашу... правда, вѣдь любишь?.. такъ позволь мнѣ посмотрѣть твою ручку...

-- Ахъ, больно, ужасно больно! сквозь слезы сморщилась Гретхенъ.

-- Ничего, милое дитя, я не долго...

Готтгольдъ взялъ крошечную ручку и попробовалъ двигать ее въ плечевомъ соединеніи и въ локтѣ -- дѣвочка была совершенно спокойна; потомъ осторожно ощупавъ нижнюю часть руки и тихонько повернулъ ее у кости. Дѣвочка тихо вскрикнула. Готтгольдъ опять положилъ ручку на одѣло и выпрямился.

-- Нѣтъ, рука не сломана; это я могу утверждать положительно... сильный ушибъ, и больше ничего... Я съумѣю приложить ей простую повязку, чтобы въ изгибѣ не двигалась,-- и болѣть не будетъ... Этого пока достаточно, до прихода врача. Такъ могу-ли я?..

Онъ говорилъ очень тихо, но маленькая Гретхенъ все слышала.

-- Позволь ему, мамаша! упрашивала она: -- новый докторъ лучше того, стараго, право, мама, лучше... позволь ему!!..

Двѣ-три крупныя слезы скатились по блѣднымъ щекамъ Цециліи; у Готтгольда на душѣ также стало невыразимо тяжело. Онъ принялся объяснять, какая нужна повязка и спрбсилъ, нельзяля пріискать такую. Повязка нашлась. Готтгольдъ сталъ ее складывать.

-- Вѣдь вотъ и пригодилась! улыбнулся онъ: -- еще студентомъ будучи, я усердно посѣщалъ анатомическія и другія медицинскія лекціи, собственно ради своего искуства, да и вообще это меня интересовало... Съ этимъ кусочкомъ знанія мнѣ не разъ уже случалось помощь оказывать, когда лучшаго подъ руками не имѣлось... ну, и тогда дѣло было посерьезнѣе, чѣмъ теперь... Опасности, повторяю, нѣтъ ни малѣйшей и я, не задумываясь, взялъ-бы на себя всю отвѣтственность, если это нужно...

-- Я вамъ вполнѣ довѣряю...

У Готтгольда задрожали губы. Прежде они съ первой и до послѣдней минуты говорили другъ другу "ты* и никогда, ни во снѣ, ни на яву онъ не обращался къ ней иначе, когда думалъ о ней въ своихъ воспоминаніяхъ за эти десять лѣтъ!..

Повязка была приложена, какъ желалъ Готтгольдъ. Гретхенъ перестала плакать, и такъ какъ ручка уже не болѣла, то дѣвочка склонила головку на сторону и будто уснуть хотѣла. Готтгольдъ вышелъ изъ дѣтской въ пріемную, сталъ искать въ сумеркахъ свою шляпу, но вдругъ... въ душѣ у него отозвалось что-то невыразимо странное.

Еще за минуту передъ тѣмъ онъ нарочно хотѣлъ идти въ Брандову -- разсказать ему о состояніи его ребенка. Но потомъ... потомъ показалось ему, что это совершенно не нужно, мало того -- вовсе не кстати,-- точно-бы Карлу Брандову нѣтъ никакого дѣла до ребенка, также какъ онъ самъ не интересуется захворавшею лошадью Карла Брандова,-- будто только онъ и Цецилія имѣютъ право распоряжаться ребенкомъ и будто такъ было давно, всегда такъ было, а не въ какія-нибудь пятнадцать минутъ такъ сдѣлалось...

И вотъ онъ остановился въ этомъ диковинномъ настроеніи, весь поддался ему и пришелъ въ себя уже въ ту минуту, когда Цецилія тихо и торопливо подошла къ нему и съ тою-же осторожной торопливостью протянула къ нему обѣ руки.

-- Благодарю, благодарю тебя, Готтгольдъ!.. Тебѣ это страннымъ показалось, обиднымъ,-- это я хорошо замѣтила, но... но... дѣвочка глядѣла на насъ съ такимъ удивленіемъ... она все пересказываетъ... и притомъ теперь иначе и быть не можетъ... но въ этотъ разъ, въ этотъ послѣдній разъ я хотѣла говорить съ тобой по-доброму, по-старому... Такъ или иначе, а ты уже здѣсь...

-- Ты такъ говоришь, Цецилія, какъ будто тебѣ непріятно, что я здѣсь.

Готтгольдъ пожималъ ея обѣ руки. Но теперь она высвободила ихъ, бросилась на стулъ, у окна, и низко опустила голову. Готтгольдъ подошелъ къ ней.

-- Ты не желала, Цецилія, чтобъ я былъ у васъ?..

-- Ахъ нѣтъ-же, нѣтъ! тихо простонала она:-- я очень, очень желала увидѣться съ тобою... давно уже... всегда... Но тебѣ не слѣдовало являться сюда, самому не слѣдовало!..

-- Такъ я сію-же минуту уйду!..-- Да нѣтъ-же, не то... вовсе не то я хотѣла сказать! быстро приподняла она голову,-- ты здѣсь... ужь этого, слѣдовательно, не передѣлаешь. Теперь ты можешь... нѣтъ, долженъ остаться, до тѣхъ поръ...

Голосъ ея вдругъ оборвался. Она глядѣла въ открытое окно, и Готтгольдъ, слѣдя за ея взглядомъ, увидѣлъ въ глубинѣ двора Карла Брандова, разговаривавшаго съ Генрихомъ Шеломъ. Въ эту минуту онъ торопливо шагалъ къ дому.

-- Идетъ, идетъ! прошептала она,-- что-же ты хочешь сказать ему?..

-- Я не понимаю тебя, Цецилія...

-- Онъ ненавидитъ тебя...

-- Но въ такомъ случаѣ, съ какой стати ему было насильно тащить меня туда, гдѣ я вовсе не имѣлъ намѣренія быть?..

-- Онъ... онъ тащилъ тебя... самъ зазвалъ?.. Это непостижимо!!

-- Значитъ, одурачилъ и меня... и тебя... но это также просто невѣроятно!!..

Она уставила въ него испуганный взглядъ.

-- Невѣроятно! повторила она,-- я голову теряю...

Вдругъ блѣдное лицо ея искривилось горькой, болѣзненной усмѣшкой.

-- А, если такъ, шепнула она,-- то все можетъ оставаться межь нами, какъ было прежде, все улаживается...

-- А, друзья мои!! крикнулъ Брандовъ, увидѣвъ ихъ обоихъ въ окнѣ. Онъ поспѣшилъ широкими шагами къ дому и уже издали махалъ имъ рукою.

Входитъ въ комнату и еще съ порога двери кричитъ:

-- Ага, нашелъ уже мою барыньку, а?.. А что, каковъ сюрпризъ, а?.. Что дашь за это? Вотъ такъ-то лукаво дѣлишки надо обдѣлывать. Женѣ ни полсловечка... надоѣла и безъ того всякими нотаціями о нашей глупой старой враждѣ и прочихъ, давнымъ давно забытыхъ дурачествахъ... А я друга-то стараго увѣрилъ, что барыня-то ждетъ не дождется,-- вотъ такъ-то надо васъ, птичекъ рѣдкостныхъ, въ сѣти ловить, ха, ха, ха...

-- Тише, ты Гретхенъ разбудишь! попросила Цецилія.

-- Ахъ, да, что ей такое приключилось? спросилъ Брандовъ, понизивъ голосъ: -- вѣрно, вздоръ какой-нибудь... вотъ какъ и съ Браунлокомъ... фальшивая тревога... постой, да куда-же ты, Цецилія?..

Она пошла въ дѣтскую и плотно притворила за собою дверь. Готтгольдъ сообщилъ Карлу, въ какомъ положеніи онъ засталъ дѣвочку и что счелъ нужнымъ сдѣлать для оказанія первой помощи.

-- Да сейчасъ-же за докторомъ надо будетъ послать! сорвалось съ языка Брандова.

-- Я не думаю, чтобы это было безусловно необходимо! объяснялъ ему Готтгольдъ,-- но если ты безпокоишься...

-- Я, безпокоиться?! Нѣтъ, братъ, не такого десятка. Объ этомъ я, видишь, никогда не безпокоюсь... на счетъ всего, что касается ребенка, предоставляю вполнѣ распоряжаться моей благовѣрной... ахъ, да вотъ и ты здѣсь, другъ мой... Готтгольдъ полагаетъ, что посылать за Лаутербахонъ нѣтъ надобности... и притомъ это совершенно безполезно, по воскресеньямъ его и собаками нигдѣ не найдешь. А завтра утромъ мнѣ самому надо ѣхать туда, такъ я я захвачу ее съ собой... Какъ вы думаете, друзья мои?..

-- Не хочешь-ли еще разъ взглянуть на Гретхенъ? предложила Цецилія.

Готтгольдъ пошелъ за нею и оставилъ дверь незатворенною, полагая, что и Брандовъ захочетъ войти вслѣдъ за ними. Но Брандовъ остановился на половинѣ дороги. Злобно закусивъ нижнюю губу, онъ глядѣлъ, чрезъ отворенную дверь, на жену и гостя, когда они съ обѣихъ сторонъ въ одно время нагнулись надъ постелькой дѣвочки такъ близко, что лица ихъ, будто, прикасались другъ къ другу въ сумеречной комнатѣ. Ужь не перешептываются-ли?! Какъ-будто кто-то изъ нихъ сказалъ: "онъ одурачилъ насъ", или что-то въ этомъ родѣ, а?.. Нѣтъ, это Рика проворчала что-то. Надо приказать этой канальѣ, чтобы она за ними хорошенько тово... обо всемъ, чтобъ рапортовала... Ну, а пока до того, все уладилось, ей-богу, даже лучше, чѣмъ я могъ разсчитывать...

Медленно побрелъ онъ въ спальню, долго простоялъ въ нерѣшительности на порогѣ, невольно вздрогнувъ, когда мгновенный синеватый блескъ засвѣтилъ ему въ глаза и озарилъ темную комнату -- то была первая молнія грозы, готовой разразиться послѣ знойнаго дня. Въ домѣ отдавались дальніе раскаты грома; съ полусоннымъ шуршаньемъ отряхались въ саду деревья; тяжелыя дождевыя капли изрѣдка стали постукивать въ оконныя стекла...

Гроза давно уже пробушевала и ночь, глубокая ночь залегла кругомъ, когда Готтгольдъ, со свѣчкою въ рукѣ, тихо пробирался, между сваленнымъ хламомъ, по верхнему, сводчатому отдѣленію одноэтажнаго дома -- къ комнаткѣ въ мезонинѣ, отведенной ему для ночлега. Долго просидѣлъ онъ съ Брандовымъ за бутылкой вина въ комнатѣ, по правую руку отъ передней, въ той самой комнатѣ, гдѣ издавна помѣщался обыкновенно самъ хозяинъ дона. Потомъ Брандовъ вызвался его проводить, но Готтгольдъ отклонилъ отъ себя эту любезность. Санъ, говоритъ, найду дорогу, потому двѣ пары сапоговъ всегда стучатъ громче, чѣмъ одна, а тамъ, наверху, сколько помнится, шумъ шаговъ отдается ночью какъ-то особенно страшно.

-- Ну, ну, ладно, ступай одинъ, ужь коли такъ тишиной дорожишь, ради другихъ! засмѣялся Брандовъ:-- да смотри, чтобъ выспавшись не пришла-бы тебѣ фантазія завтра-же удирать отсюда, изъ этого ровно ничего не выйдетъ, увѣряю тебя... Завтра утромъ заѣду въ кузницу и прикажу Іохену Преброву ретироваться одному; пожалуй, посажу его къ своему кучеру. Фрицу, на козлы, а на обратномъ пути захвачу твои вещи изъ гостинницы. Раньше недѣли, ей-богу, не выпущу отъ себя... да я-бы съ величайшимъ удовольствіемъ, хоть-бы ты и навсегда у меня поселился. Только тебѣ едва-ли по вкусу придется. Человѣкъ молодой, любишь общество, а наша глушь, пожалуй, не въ ноготу станетъ. Да послушай, я, пожегъ быть, ужь черезъ-чуръ нажаловался тебѣ сегодня на свою скверную судьбу... даже болѣе, чѣмъ это прилично... Что, братъ, дѣлать, глядя не тебя, невольно завидовать станешь да подумаешь, что и изъ такого вахлака, какъ я, могло-бы выйти что-нибудь лучшее, если-бы, если-бы... Ну, ну, спокойной ночи, старый дружище, желаю пріятныхъ сновидѣній!..

И вотъ опять Готтгольдъ стоитъ въ своей знаковой,, памятной сердцу, комнаткѣ, у открытаго окошка... Съ деревьевъ еще падаютъ дождевыя капли, послѣ недавней грозы; въ ночномъ воздухѣ сыро и прохладно, но напрасно Готтгольдъ жадной грудью вдыхаетъ въ себя эту свѣжесть,-- сердцу его не становится ловче: глухо и тяжело стучитъ оно въ сдавленной груди, какъ у спящаго, когда какая-нибудь игра фантазіи пригонятъ къ головѣ горячую кровь... Да и не могло-ли показаться все это самой дикой игрою воображенія: онъ въ Долланѣ, онъ въ своей уютной, милой комнаткѣ и глядитъ въ окно, и видитъ блѣдно-матовый отсвѣтъ, падающій изъ нижняго окна на стемнѣвшіе кусты!!!.. Изъ нижняго окна, то-есть изъ окна той комнаты, гдѣ когда-то спала его, дорогая, хорошая дѣвушка и гдѣ она, въ эту минуту, сидитъ у изголовья своего ребенка -- его ребенка...

Готтгольдъ свалился на стулъ у окна и судорожно сдавилъ обѣими руками горячую голову.

Между сонными деревьями прошелестѣлъ ночной вѣтеръ и заставилъ его очнуться изъ этой тяжелой безсознательности. Онъ встаетъ съ мѣста; лихорадочная дрожь охватываетъ его съ ногъ до головы. Готтгольдъ запираетъ окно и въ темнотѣ бросается въ постель,-- свѣчка, принесенная имъ съ собою, давно уже погасла. И постель была еще та-же, гдѣ онъ спалъ такъ часто мальчикомъ и юношей. Готтгольдъ замѣтилъ это сразу, какъ только вошелъ въ комнату. Теперь опять подумалось ему о томъ-же и еще о томъ, какъ онъ въ послѣдній разъ лежалъ здѣсь, десять лѣтъ тому назадъ,-- рано утромъ, послѣ того, какъ первую половину этой ночи провелъ въ береговой будкѣ дяди Бослава. Чрезъ два часа, думалось ему тогда, какъ только они, внизу, проснутся, онъ сойдетъ къ нимъ и простится съ ними навѣки,-- и тогда, какъ теперь, напрасно ворочался онъ на подушкѣ, напрасно старался успокоить бѣдную шальную голову.

-- Побродилъ, помаялся такъ долго на бѣломъ свѣтѣ -- и вотъ опять на прежнемъ мѣстѣ очутился, въ той-же тѣсной комнаткѣ, такимъ-же, какимъ прежде былъ... Но такимъ-ли?.. Нѣтъ, вотъ тутъ, вотъ тутъ обнищалъ еще болѣе, несчастнѣе сталъ!!..

"Безпечно пустился я въ сторону дальнюю,--

Какъ чаша былъ полонъ нашъ домъ,--

Вернувшись, встрѣчаю пустыню печальную... "

Да, все пусто... пусто и безпривѣтно! пробормоталъ онъ, точнобы читалъ эти безотрадныя слова наболѣвшими безъ сна глазами,-- читалъ на противоположной, чисто выбѣленной, голой стѣнѣ, когда на ней сквозь ночную темноту, какъ-то уныло и холодно сталъ пробиваться первый сѣренькій разсвѣтъ утра...

XI.

Прошло нѣсколько тихихъ дней въ мирномъ, уютномъ Долланѣ; изо-дни въ день Готтгольдъ сбирался проститься съ этой сельской тишиной, но каждый разъ случалось что-нибудь особенное, заставлявшее его отложить этотъ послѣдній день до окончательнаго и послѣднѣйшаго. То вновь набросанный эскизъ непремѣнно нужно было отдѣлать, то маленькая Гретхенъ неутѣшно плакала, потому что дядя Готтгольдъ хотѣлъ откланяться какъ разъ въ день ея рожденія. Въ четвергъ рожь убирали съ полей: вечеромъ жнецы устроили маленькій сельскій праздникъ, разныя невинныя забайы придумали и,.чрезъ стараго управляющаго, Меллера, просили Готтгольда то тѣмъ, то другимъ помочь имъ при этомъ случаѣ. Въ пятницу пріѣхалъ Молодой архитекторъ,-- планъ составлять для новаго господскаго дола,-- и Брандовъ неотвязчиво желалъ знать мнѣніе Готтгольда. А завтра объ отъѣздѣ нечего было и думать, потому что Брандовъ на цѣлый день собирался хлопотать по дѣламъ; послѣ завтра поджидали ассесора Зеллина съ супругой: да кромѣ того, оба фонъ-Плюггенъ -- Отто и Густавъ -- должны были пріѣхать и какой-то господинъ Редебасъ изъ Далица, и еще кое-кто изъ сосѣдей... словомъ, маленькая компанія соберется,-- Брандовъ всѣмъ написалъ, что у него они застанутъ Готтгольда, и всѣ этому несказанно обрадовались, короче -- въ понедѣльникъ выѣхать никакъ невозможно, ну, такъ а въ понедѣльникъ можно будетъ посмотрѣть...

Вотъ подошла и суббота. Было уже за полдень. Брандовъ уѣхалъ куда-то еще съ утра и сказалъ, что вернется до вечера. Очень важное, должно быть, что-нибудь случилось, если онъ рѣшился бросить хозяйство въ этотъ день. Съ уборкой ржи Брандовъ страшно запоздалъ. На бѣду еще у него не было настоящаго управляющаго, тогда какъ Меллера, заступившаго его мѣсто, Брандовъ, въ бесѣдѣ съ Готтгольдомъ, нѣсколько разъ обзывалъ старымъ олухомъ, на котораго никакъ нельзя положиться. Слѣдовательно, людей, занятыхъ работою въ полѣ и на гумнѣ, приходилось оставлять въ этотъ день безъ надзора. Готтгольдъ вызывался было взять этотъ трудъ на себя, ужь если Брандову непремѣнно нужно отлучиться;-- Брандовъ зналъ, что Готтгольдъ справился-бы съ этимъ дѣломъ какъ нельзя лучше и что люди, полюбивъ добраго гостя, охотно повиновались-бы ему. Тѣмъ не менѣе отъ его услуги Брандовъ отказался на-отрѣзъ.

-- Съ моей стороны неделикатно уже то, что я долженъ тебя оставить на цѣлый день одного, но взваливать еще хлопоты разные... нѣтъ, голубчикъ, я не имѣю обыкновенія ничѣмъ обременять добрыхъ знакомыхъ... развѣ ужь до зарѣзу придется!..

Съ этими словами онъ и уѣхалъ. А Готтгольдъ подобралъ свои рисовальныя принадлежности, чтобы только имѣть какой-нибудь предлогъ тоже уйти изъ дому.

Долго и безцѣльно, подгоняемый какой-то странной тревогой, прошлялся онъ въ окрестныхъ лѣсахъ и по взморью; потомъ припомнилось ему вдругъ, что дядя Бославъ долженъ вернуться сегодня вечеромъ изъ своего плаванія въ Зундинъ -- такъ, по крайней мѣрѣ, передавалъ Карлъ Петерсъ, старый рыбакъ изъ Валова. А ужь кому-же и знать объ этомъ, какъ не Карлу Петерсу: старикъ вѣдь оставилъ ему ключъ отъ будки и поручилъ вечеромъ зажечь лампу, а ночью караулить. Кромѣ того, съ Бославомъ отправился плавать сынъ этого самаго Карла Петерса. Готтгольдъ дошелъ до самой будки и расположился выжидать на прибрежномъ бугрѣ, въ тѣни буковъ. Но море плескалось о берегъ такъ тоскливо и монотонно, часы тянулись такъ убійственно, скучно... Нѣтъ, подумалось Готтгольду, ужь если убраться изъ Доллана, то лучше завтра-же, а не въ понедѣльникъ, и сказать ей объ этомъ именно теперь.

-- Барыня съ Гретхенъ въ саду! сообщила хорошенькая Рика,-- на томъ самомъ мѣстѣ... да вы сами изволите знать...

Готтгольдъ спокойно поглядѣлъ на дѣвушку, быстро отвернувшую отъ него лицо; Послѣднее замѣчаніе было совсѣмъ не нужно, потому что садъ былъ такъ не великъ, что всякаго отыскать въ немъ было очень нетрудно. Но тонъ, какимъ служанка произнесла свое замѣчаніе, весьма непріятно отозвался въ ушахъ Готтгольда. Не разъ уже ему казалось, что сѣрые юркіе глазки горничной шпіонскимъ выраженіемъ перебѣгали то на него, то на Цецилію; нѣсколько разъ она невзначай вбѣгала въ комнату или подкрадывалась къ нимъ -- и каждый разъ съ вопросомъ, не звали-ли ее. Припомнились ему теперь слова Цециліи: "она все пересказываетъ... " "Должно быть то, что пересказывать не о чемъ", мысленно засмѣялся Готтгольдъ;-- завтра-же конецъ ея забавѣ будетъ, продолжалъ онъ раздумывать, медленно пробираясь вдоль изгороди къ укромной площадкѣ, также обнесенной свѣжей зеленью кустовъ и засаженной цвѣтами. Здѣсь Цецилія имѣла обыкновеніе находиться, около этого времени, вмѣстѣ съ ребенкомъ.

Гретхенъ, чуть замѣтила Готтгольда, побѣжала къ нему навстрѣчу.

-- А гдѣ ты былъ, дядя Готтгольдъ? Что мнѣ принесъ?..

Возвращаясь изъ своихъ прогулокъ, художникъ обыкновенно приносилъ дѣвочкѣ какой-нибудь рѣдкостный цвѣтокъ, или хорошенькіе камешки съ морского берега, или другую диковинку. Сегодня въ первый разъ онъ объ этомъ совсѣмъ забылъ. Дѣвочка сердито надула губки.

-- Не люблю тебя больше, вотъ что! кричала она, бѣгомъ возвращаясь къ матери,-- не люблю... не люблю... и мама тоже не будетъ любить, не будетъ... Сердитая головка выглядывала уже подъ защитою матери.

Готтгольдъ поклонился Цециліи и усѣлся поодаль на другой скамьѣ, какъ дѣлалъ постоянно, когда она не приглашала его сѣсть въ ней ближе. Сегодня она молча подала ему руку, почти не отведя глазъ отъ работы. Это кольнуло его теперь какъ-то особенно больно. Молча сталъ онъ глядѣть на нее; ему показалось, точно-бы глаза ея краснѣе стали. Не хотѣла-ли она сирыть предъ нимъ недавнія свѣжія слезы,-- скрыть, что еще умѣетъ выплакать горе?.. Холоднымъ тупымъ взглядомъ слѣдила она за шалившею поодаль дочкой,-- не хотѣла-ли заставить его подумать, что эти, когда-то живые, прекрасные глаза уже не способны ни къ какому болѣе теплому и задушевному взгляду?!.

-- Нѣтъ, это невыносимо! внутренно содрогнулся молодой художникъ.

Онъ всталъ съ мѣста и подошелъ къ Цециліи. Она плотнѣе прижала къ себѣ платье, хотя на большой скамьѣ мѣста было достаточно.

-- Гмъ, я почти обѣщалъ остаться до понедѣльника, Цецилія, робко началъ онъ,-- но не подумалъ при этомъ, что если Зеллинъ и его жена пріѣдутъ завтра, то должны будутъ у васъ заночевать... ну, да и кромѣ того другіе могутъ понаѣхать, а ты и безъ того здѣсь стѣснена.

-- Ты хочешь уѣхать? перебила его Цецилія,-- почему-же прямо не сказать этого?

Когда Готтгольдъ началъ говорить, она приподняла голову отъ работы и остановила на немъ быстрый, но невыразимо жуткій взглядъ, глубоко и больно западавшій въ сердце. Но голосъ ея, когда она отвѣчала, звучалъ совершенно спокойно, только какъ будто немножко глухо. Ей удалось даже улыбнуться, когда она опять взялась за свое рукодѣлье.

-- Скоро собираешься отсюда? тихо прибавила она послѣ небольшой паузы, такъ-какъ Готтгольдъ все еще не могъ придумать никакого отвѣта.

-- Да, думалъ завтра утромъ! отозвался Готтгольдъ, и при этомъ ему показалось, точно не онъ, а кто-то другой произнесъ эти слова. Карлъ сказалъ мнѣ, что завтра экипажъ отправляется отсюда...

-- Завтра утромъ!..

Она спустила работу на колѣни и закрыла глаза лѣвой рукою, тогда какъ пальцы другой руки, державшей работу, какъ будто слегка вздрогнули два-три раза. Потомъ лѣвая рука тяжело упала, Цецилія понурила голову, озабоченно сдвинувъ брови, и проговорила тѣмъ-же глухимъ голосомъ:

-- Да и съ какой стати мнѣ тебя удерживать?..

-- Хоть-бы ради того, что мое присутствіе здѣсь тебѣ не противно, попрекнулъ Готтгольдъ.

Ему показалось, какъ будто она его не слышала. Цецилія однако хорошо разобрала каждое слово, но долго молчала только для того, чтобы быть увѣренной, что не зальется слезами, когда станетъ говорить. Плакать она не хотѣла, не должна была. И вотъ опять мужественно собралась съ духомъ:

-- Ты самъ хорошо это знаешь, но... это вовсе не резонъ тебя удерживать. Я сама отлично вижу и чувствую, какъ невесело у насъ живется, какъ нестерпимо скучно для всякаго, кто не привыкъ къ такой жизни, а въ два-три дня не привыкнешь... Для этого нужны годы, десятки лѣтъ... Поэтому только я никого сюда и не приглашаю... не могу себѣ вообразить, чтобы кому-нибудь это было особенно пріятно... и также никого не задерживаю, въ увѣренности, что онъ самъ радъ отсюда вырваться... Почему-же съ тобою мнѣ поступить иначе, чѣмъ съ другими?..

-- Совершенно вѣрно, если для тебя я не больше другихъ...

-- Не больше, не больше!! Что это значитъ, скажи, пожалуйста? Отчего-же больше?.. Ужь не оттого-ли, что мы знакомы такъ давно, что были друзьями еще въ дѣтствѣ, да?.. Чти-же изъ этого? И что за важность -- эта дружба дѣтскихъ лѣтъ? Будто мы остались тѣми-же? Ты-то еще, можетъ быть... по крайней мѣрѣ, въ главномъ. Но я уже далеко н| то... такъ мало похожа на прежнюю Цецилію, какъ... дѣйствительность на наши свѣтлыя мечтанія... Ну, да впрочемъ, такъ или не такъ... но я замужемъ. А замужней женщинѣ друзья ненужны... у нея ихъ нѣтъ и быть не можетъ, если она любить мужа, а если не любитъ...

-- Да, если предположить этотъ послѣдній случай?.. подсказалъ Готтгольдъ, когда Цецилія вдругъ замолчала.

-- Это не такъ просто, какъ кажется съ перваго взгляда! смѣшалась Цецилія, просматривая строчку въ своемъ рукодѣльѣ:-- мало-ли чего нельзя вообразить... Можетъ, напримѣръ, случиться, что онъ-то, несмотря ни на что, все таки ее любитъ, а передъ истинной, доброй любовью у рѣдкой женщины, даже и не особенно щекотливой натуры, не отзовется въ сердцѣ нѣчто въ родѣ признательности... Но допустимъ даже, что онъ ее не любитъ... пересталъ любить или не любилъ никогда... все здѣсь будетъ зависитъ отъ того, какая у него жена. Очень можетъ случиться, что у нея нѣтъ ни капли гордости, и тогда она не постыдится повѣрить свое горе какому-нибудь другу, который можетъ со временемъ попасть въ ея любовники, или эта -- женщина самолюбивая, и въ такомъ случаѣ она... она... я не знаю, что сдѣлаетъ, но навѣрное скорѣе сквозь землю провалится, чѣмъ повѣсится кону-бы то ни было на шею и закричитъ: я несчастна, пожалѣйте меня!..

-- А если это вовсе не нужно, если ея несчастье на лицѣ написано, изъ глазъ смотритъ, въ ея голосѣ слышится?..

Цецилія на одну минуту нахмурилась. Но потомъ какъ-то особенно тщательно разгладила шовъ въ своей работѣ и проговорила безстрастнымъ, почти равнодушнымъ тономъ:

-- Кто можетъ быть такимъ геніальнымъ отгадчикомъ?!.. Кто можетъ, скажи, Бога ради, вычитывать чужія мысли изъ глазъ и при этомъ никогда не ошибаться, не быть игрушкой своей-же собственной дѣтской самоувѣренности?.. Однако, къ чему это мы заговорили о такихъ непріятныхъ вещахъ?.. Разскажи-ка лучше, куда ты намѣренъ отправиться и гдѣ поживать будешь? Ужь не назадъ-ли -- въ Италію, а? Ты, кажется, говорилъ объ этомъ еще недавно...

-- Благодарю за вниманіе, поклонился Готтгольдъ, съ дрожащими губами:-- но я еще самъ ничего не рѣшилъ. По выѣздѣ изъ Рима, разсчитывалъ было нѣкоторое время прожить здѣсь, на сѣверѣ, и посмотрѣть, не будетъ-ли родина для меня опять доброй, настоящей моей родиной. Но попытка, кажется, не удается или... уже не удалась...

-- Ну, я думаю, такъ скоро этого рѣшать нельзя... Впрочемъ, вопросъ этотъ важенъ только для насъ, обыкновенныхъ смертныхъ, а вы, господа художники, народъ, право, счастливый... для васъ родина -- въ искуствѣ, и эту родину вы всегда можете захватить съ собою, куда ни залетите...

-- А я полагаю, что мы можемъ послужить нашему искуству только въ своемъ отечествѣ.

-- Это почему?

-- Да потому, что только въ родной землѣ художникъ можетъ создать самое крупное, къ чему способенъ по характеру своего дарованія. Я заключаю это изъ исторіи всѣхъ искуствъ: они процвѣтали тогда только, когда артистъ или художникъ могъ развить свой талантъ въ родномъ краю, на близкихъ его сердцу сюжетахъ, представляемыхъ родиной и временемъ, въ которое онъ работаетъ,-- потому что въ этомъ смыслѣ и время можетъ быть названо родною сферою художника... Наконецъ, я заключаю это изъ моего собственнаго опыта: мнѣ пришлось уже узнать, что тѣ, которые въ самомъ началѣ не могли найти для себя въ своей сродной стихіи -- по мѣсту и времени -- никакого матеріяла,-- никогда не выходили истинными художниками, а только или поверхностными дилетантами или просто-на-просто шарлатанами, умѣвшими морочить своими жалкими, лишенными жизни и смысла малеваніями только эстетически слѣпую толпу, къ которой, въ сущности, сами они принадлежали съ ногъ до головы...

Предметъ этотъ въ подобную минуту интересовалъ Готтгольда весьма мало, и онъ заговорилъ о немъ только для того, чтобы заставить замолчать свою душевную горячку или, по крайней мѣрѣ, скрыть ее отъ сидѣвшей возлѣ него блѣдной, серьезной собесѣдницы. Мало-по-малу, однако, онъ заговорилъ съ большей живостью и, наконецъ, мысли его складывались такъ широко и свободно, что за минуту предъ тѣмъ онъ самъ подивился-бы такому краснорѣчивому порыву. Цецилія также въ началѣ слушала его разсѣянно, но чѣмъ далѣе, тѣмъ внимательнѣе сосредоточивалась на этомъ предметѣ: темные глаза ея загорѣлись прежнимъ живымъ блескомъ, когда она Опросила:

-- Какъ-же ты примѣняешь все это къ себѣ?

-- Разладъ съ отцомъ и многія другія грустныя воспоминанія,-- о нихъ говорить теперь не зачѣмъ,-- заставили меня, въ нѣкоторомъ смыслѣ, рано дезертировать изъ моей родины... и это-то было для меня большимъ несчастіемъ... Отъ всего родного меня оторвали въ такую раннюю пору, когда оно было для меня настоятельной необходимостью. Малымъ ребенкомъ бѣгалъ я по цвѣтущимъ лугамъ, рѣзвымъ подросткомъ шмыгалъ подъ деревьями, любуясь золотыми солнечными лучами, пробивавшимися между ихъ вершинами; или прислушиваясь къ шелесту дождя; между кудрявой зеленью заглядывался на родное небо, то ласковое, смѣющееся, то пасмурное, невыразимо грустное, глядѣлъ, въ вечерніе сумерки, на необозримую гладь моря или, уже юношей будучи, мысленно уплывалъ на его черныхъ волнахъ куда-то въ фантастическую даль, мечталъ о сраженіяхъ, о ранней геройской смерти... и вдругъ всего этого лишиться. такъ рано... А вѣдь могъ-бы я рисовать все это -- природу и мечтанія -- къ живой радости другихъ, вызывая своими картинами и въ нихъ воспоминанія о ранней жизненной порѣ... Теперь-же мнѣ пришлось рисовать не изъ души, не душою... что же другое могло выйти, кромѣ пестрой художественной мишуры?..

-- Зачѣмъ-же вы, художники, такъ усердно забиваетесь въ дальніе края? полюбопытствовала Цецилія.

Опять вся она обратилась въ любознательную дѣвушку прежнихъ лѣтъ, когда ярко свѣтила въ ея темныхъ глазахъ молодая, воспріимчивая душа, когда на губахъ звучалъ то свѣжій, серебряный смѣхъ, то серьезное и умное слово.

-- По-моему, многихъ тянетъ туда просто слѣпая и неразумная прихоть, отозвался Готтгольдъ,-- во всякомъ случаѣ, я посовѣтовалъ-бы молодому художнику отправляться въ Римъ тогда уже, когда онъ твердо освоился съ своимъ дѣломъ, а иначе изъ него выйдетъ только жалкій флюгеръ... Гете давнымъ давно уже написалъ свои взгляды о нѣмецкомъ искуствѣ, давнымъ давно самъ былъ въ немъ мастеромъ, прежде чѣмъ съѣздилъ въ Италію. И вотъ почему именно онъ могъ спокойно продолжать своего Фауста подъ итальянскими соснами виллы Боргезе, могъ вернуться съ богатымъ запасомъ наблюденій чужой страны и людей, ознакомиться съ тѣмъ, что они сдѣлали, втеченіи тысячелѣтій, подъ этимъ роскошнымъ небомъ, и въ то-же время остаться тѣмъ-же, какимъ онъ туда поѣхалъ. Въ искуствѣ, Цецилія, бываетъ тоже, что и въ государствѣ. Кто можетъ понимать крупныя условія въ механизмѣ государства, не заглянувъ сначала въ болѣе мелкія отношенія общественной жизни?.. Кто могъ-бы сослужить какую-нибудь важную службу обществу, не умѣя управлять своимъ собственнымъ домашнимъ очагомъ? Кто можетъ управлять своимъ долгомъ, семьей, не выучившись управлять самимъ собою?

Между тѣмъ подошла Гретхенъ. Цецилія взяла ее въ себѣ на колѣни, и дѣвочка сидѣла смирно, какъ-бы понимая, что теперь нельзя вмѣшиваться въ разговоръ. но какъ только Готтгольдъ замолчалъ, Гретхенъ вставила такое замѣчаніе:

-- Послушай, мама, пусть дядя Готтгольдъ будетъ моимъ папою... можно?..

Цецилій вся вспыхнула. Она быстро подхватила дѣвочку и спустила ее съ колѣнъ. Но видно Гретхенъ не хотѣла отказаться отъ своего оригинальнаго желанія.

-- Вѣдь какой онъ хорошій, сама посмотри... Глаза голубые, и всегда любитъ тебя, а папа часто сердится, развѣ не правда, мама?..

Цецилія вскочила съ скамьи и сдѣлала нѣсколько шаговъ,-- какъ будто хотѣла уйти. Но колѣни ея дрожали; она не могла идти далѣе и выпустила дѣвочку изъ рукъ. Гретхенъ расплакалась, испуганная этимъ страннымъ неудовольствіемъ матери, убѣжала прочь и въ слѣдующую-же минуту совершенно утѣшилась, погнавшись за двумя бабочками въ цвѣтникѣ. Цецилія остановилась, отвернувшись отъ Готтгольда.

-- Цецилія! окликнулъ ее Готтгольдъ.

Онъ подошелъ къ ней, хотѣлъ взять за слабо повисшую руку. Но Цецилія повернулась, и Готтгольдъ увидѣлъ настоящее лицо Медузы.

-- Цецилія!! тревожно повторилъ Готтгольдъ, протягивая къ ней обѣ руки.

Она не попятилась назадъ, даже не пошевельнулась; только лицо ея и полуоткрытыя губы странно подергивались. Когда она, наконецъ, заговорила, слова ея сходили съ губъ медленно, точно послѣднія кровавыя капли изъ смертельной раны.

-- Я не нуждаюсь въ твоемъ состраданіи, слышишь-ли ты это?.. Я не давала тебѣ никакого права жалѣть обо мнѣ,-- ни тебѣ, никому другому... Изъ-за чего ты меня мучишь, скажи, Бога ради?..

-- Не буду, не буду тебя болѣе мучить, Цецилія... Сказалъ, что ѣду отсюда, вотъ и все...

-- Ну, и поѣзжай себѣ съ Богомъ. Съ какой стати ты заговариваешь о подобныхъ вещахъ... со мною? Съ ума, что-ли, хочешь меня свести? Да я... я не желаю быть сумасшедшею...

-- А между тѣмъ, это... это настоящее сумасшествіе! горячо высказался Готтгольдъ:-- если не любишь его,-- а ты, дѣйствительно, не любишь, не можешь любить его,-- то никакой законъ, ни божескій, ни человѣческій, не въ силахъ принудить тебя выносить эту кровавую пытку, глохнуть въ нѣмой, безконечной скорби... Вѣдь если на то пошло, такъ и онъ тебя не любитъ...

-- Самъ признавался тебѣ?

-- Будто это нужно...

-- Нѣтъ, Готтгольдъ, честью твоею умоляю тебя... онъ самъ сказалъ тебѣ это?..

-- Нѣтъ, но...

-- А если любитъ... если... если я еще люблю его?! Какое та право имѣешь говорить со мной на подобную тему, какое?!.. Кто далъ тебѣ право унижать меня Въ моихъ собственныхъ глазахъ?.. Это-ли твоя хваленая дружба!!.

Готтгольдъ поникъ головою и отвернулся. Гретхенъ прибѣжала къ нему на-встрѣчу.

-- Ты это куда собрался, дядя Готтгольдъ?..

Онъ поднялъ дѣвочку, поцѣловалъ ее, потомъ опустилъ на землю и пошелъ въ сторону.

-- Что это съ дядею Готтгольдомъ, мама... чего онъ плачетъ? приставала Гретхенъ, цѣпляясь за платье матери:-- а вотъ папа нашъ никогда не плачетъ, правда, никогда, мама?..

Цецилія ничего не отвѣчала. Сухіе, тусклые глаза неподвижно остановились на томъ мѣстѣ, гдѣ между кустовъ скрылся Готтгольдъ.

-- Навсегда! тихо простонала она,-- на вѣки!!..

XII.

Готтгольдъ подошелъ къ полузасохшей липѣ, близь которой находилась маленькая деревянная калитка, выводившая, заглохшей изгородью, съ этой стороны изъ сада. Здѣсь онъ остановился и пугливымъ взглядомъ окинулъ лѣсъ, потемнѣвшій за залитыми солнцемъ полями. Въ подобную минуту повстрѣчаться съ кѣмъ-бы то ни было, можетъ быть, остановиться на пути, отвѣчать на поклонъ или вопросъ было-бы для него невыразимо тягостно. Но кругомъ живой души нигдѣ не было видно. Всѣ въ деревнѣ были заняты уборкою и перевозкою ржи съ большой нивы, по ту сторону усадьбы. Дорога къ ближнему лѣсу была безлюдна.

Съ какимъ-то безсмысленнымъ ожесточеніемъ припекая лѣтнее солнце, и знойный воздухъ замеръ подъ привольно колосившеюся пшеницей. Ни одна свѣвая струя воздуха не шевелила начинавшими крупно наливаться колосьями; безчисленные кузнечики стрекотали и рѣзвились по обѣ стороны узкой тропинки, извивавшейся чрезъ пашню. Не очень высоко въ воздухѣ плыла большая стая дикихъ голубей, быстро поворачиваясь то въ ту, то въ другую сторону, и тогда какая нибудь одинокая, бѣглая тучка стальнымъ щитомъ блестѣла на глубокомъ, лазоревомъ небѣ въ лучахъ солнца, уже спускавшагося за деревню.

Готтгольдъ видѣлъ все это,-- привыкъ всегда жить душою съ природой. Чувствовалъ и электрическое напряженіе воздуха, но оно какъ-бы еще болѣе помогало кровавымъ конвульсіямъ его сердца. Горячая слеза, выдавленная болью этого сердца, давно уже была прогнана... чувствомъ стыда. Какъ глупо и безтактно вызвалъ онъ эту послѣднюю сцену... какъ неудачно, въ концѣ долгой, мучительной недѣли, разъигралъ роль утѣшителя... чтобъ только узнать, что она все еще любитъ этого... господина и считаетъ себя несчастною потому только, что, можетъ быть, онъ любитъ ее не такъ страстно, какъ она его любитъ, какъ ей хочется быть имъ любимой!.. "Умоляю тебя, Готтгольдъ, твоею честью, онъ самъ сказалъ тебѣ это?.. Съ какимъ мучительнымъ замираніемъ сердца это было произнесено!.. И какъ страшно измѣнилось ея лицо, при одной мысли, что онъ отвѣтитъ: да!!.-- "Это ли твоя хваленая дружба?" Гмъ, да ужь и надоѣлъ-же онъ ей, дѣйствительно, этой дружбой... давно надоѣлъ, а сегодня вотъ опять вздумалъ за ту-же тактику взяться, съ тою только разницей, что не могъ, какъ было прежде, прикрыться маскою дружбы, не имѣлъ даже жалкаго утѣшенія -- повернуть тылъ незамѣтно и лукаво, какъ ретировался ночью, десять лѣтъ тому назадъ...

Здѣсь, у опушки лѣса, лежалъ онъ когда-то темной ночью, подъ большимъ дубомъ, и безсильно рвалъ и раскидывалъ мохъ и проклиналъ себя и весь свѣтъ, потому что при свѣтѣ луны видѣлъ счастливую, влюбленную парочку. А теперь свѣтило яркое, надоѣдливое солнце, свѣтило въ тотъ-же печальный уголокъ у опушки, точно поддразнивало его, точно хотѣло показать ему, какъ глупы были его страданія въ прежнее время и какъ непростительно глупо было, съ его стороны, до сихъ поръ отъ нихъ не вылечиться... А вѣдь она все-таки счастлива была!! Готтгольдъ хотѣлъ засмѣяться, но изъ груди его вырвался только какой-то ужасно нехорошій не то стонъ, не то крикъ, словно крикъ раненнаго звѣря... Совершенно такъ вскрикнулъ онъ и въ ту, давно минувшую ночь, когда пробирался въ душномъ лѣсу этою-же дорогой, тогда какъ деревья, словно смѣющіяся, поддразнивающія привидѣнія, танцовали вокругъ него въ блѣдной иллюминаціи мѣсяца... Теперь они равнодушно и спокойно грѣлись да солнышкѣ, точно хотѣли сказать: что намъ до твоего горя, созданнаго тобою-же самимъ, шальная ты голова!..

А мнѣ-то что до твоей муки!.. прошумѣло море, открывшееся предъ нимъ необозримой, холодной, темносиней далью, когда онъ изъ лѣсу вышелъ на крутое прибрежье. Такимъ-же величавымъ и прекраснымъ видѣлъ онъ море съ утесовъ Анакапри, когда оно дало ему мотивъ для одной изъ лучшихъ его картинъ. Но теперь Готтгольдъ вспомнилъ объ этомъ лишь вскользь, какъ измученный, опаленный солнцемъ странникъ вспоминаетъ на пыльной дорогѣ о прохладной затиши лѣса или о свѣжемъ вѣяньи съ чистаго ручья, у котораго онъ сидѣлъ когда-то, когда-то...

Внизу, въ маленькой, занесенной песчаными обрывами берега бухтѣ, плескались лодки, принадлежавшія владѣльцамъ имѣнія. Въ одной изъ нихъ, меньшей, онъ не разъ катался вдоль по берегу и потому имѣлъ у себя въ карманѣ ключъ отъ цѣпи, придерживавшей лодки у столбовъ прибрежья.

Шире и шире ложилась тѣнь на посвѣжѣвшую Зыбь, опережая Готтгольда, когда онъ сильными взмахами веселъ сталъ гнать лодку чрезъ широкій заливъ; на крайнемъ южномъ поворотѣ залива виднѣлась береговая будка, ярко освѣщенная въ эту минуту солнцемъ. Но тѣнь падала не отъ берега. Надъ крутымъ взморьемъ нависла тяжелая, черная туча, верхній край которой искрился краснымъ, зловѣщимъ блескомъ. Изъ лѣсистой дали въ морю ближе и ближе подходила гроза. Ну, и тѣмъ лучше! подумалось Готтгольду,-- по крайней мѣрѣ, на душѣ легче, свѣжѣе станетъ въ бѣшеномъ разгулѣ природы. Вотъ изъ черной тяжело-нависшей тучи сверкнула раскаленная молнійка, потомъ другая, потомъ третья... и съ какою-то злобной торопливостью туча разстилается дальше и дальше, гаситъ всякій свѣтъ на небѣ, на пребрежьи, на морѣ, вѣтеръ порывается съ сердитымъ визгомъ, и вздымаетъ, и гонитъ бѣлыми волнами до сихъ поръ спокойную водяную гладь...

Волны и вѣтеръ ударяютъ въ бокъ утлой лодки Готтгольда, играютъ ею, какъ мячикомъ, и загоняютъ все далѣе и далѣе въ почернѣвшее море. Напрасно онъ, замѣтивъ опасность, сталъ держать къ берегу. Послѣ нѣсколькихъ усилій ему стало ясно, единственная надежда для него въ томъ, что гроза минуетъ такъ-же скоро, какъ налетѣла.

Но демоны тьмы и бури, точно подслушали его дерзкій вызовъ и требовали своей жертвы. Глубже и гуще залегала ночная темь надъ расколыхавшимся моремъ; только на дальнемъ горизонтѣ блеснетъ какой-нибудь парусъ запоздалый, но теперь ночь уже все затушевала. Выше и выше прыгали сердитыя волны, отгоняя лодку отъ берега, когда зоркій глазъ Готтгольда сталъ различать вдали сѣрую, грязную полосу -- мѣловую гору съ вѣнчавшимъ ее темнымъ полѣсьемъ. Ему угрожало быть загнаннымъ въ открытое море, если только та или другая шальная волна не опрокинетъ лодку, чего можно было опасаться каждую минуту; казалось даже необъяснимымъ чудомъ, какъ это не случилось до сихъ поръ.

Съ геройскимъ хладнокровіемъ Готтгольдъ дѣлалъ все, что могъ, чтобы укрыться отъ бѣды: зорко слѣдилъ, какъ поднималась и падала каждая набѣгавшая волна, съ силою удерживая лодку по вѣтру то правымъ, то лѣвымъ весломъ, то обоими вмѣстѣ. Въ случаѣ, если-бы лодка опрокинулась, все зависѣло отъ того, пойдетъ-ли она прямо ко дну или останется поверхъ воды. При послѣдней вѣроятности положеніе его еще не было такъ безнадежно. Онъ могъ, пожалуй, продержаться нѣсколько часовъ, и тогда повернувшій въ другую сторону вѣтеръ могъ пригнать его въ берегу, или мимо идущее судно могло взять его къ себѣ на бортъ. Но если-бы лодку перевернуло, спасенія для него не было -- по всѣмъ человѣческимъ соображеніямъ. Выпустить весла изъ рукъ -- чтобы раздѣться -- нельзя было ни на одну секунду, а долго плыть одѣтымъ онъ не могъ надѣяться, хотя и былъ довольно хорошимъ пловцомъ, тѣмъ болѣе, что, несмотря на всю его бодрость и энергію, силы начали въ немъ замѣтно ослабѣвать, сначала -- постепенно, мало-по-малу, а тамъ скорѣе и чувствительнѣе. Прежде онъ съ необыкновенной легкостью выдѣлывалъ веслами самыя смѣлыя движенія и повороты, теперь весла двигались все тяжелѣе и лѣнивѣе въ усталыхъ рукахъ. Въ груди чувствовалась тяжесть, сердце едва шевелилось, дыханіе спирало хрипотой, кровь приливала къ вискамъ. Онъ долженъ былъ волей не волей -- что-бы ему ни угрожало -- перевести духъ съ минуту, убрать весла и пустить лодку по волѣ сердитой зыби.

Лодка сейчасъ-же стала зачерпывать воду. Готтгольдъ это предвидѣлъ: "теперь скоро всему конецъ!" раздумывалъ онъ,-- "да и что за бѣда!.. Ну, иное дѣло, если-бъ жить для нея можно было... тогда стоило-бы такихъ усилій... а то кому я, одинокій, нуженъ на свѣтѣ?.. Такому смерть, ей-Богу, не страшна... Положимъ, она подумаетъ: утопился нарочно, чтобъ мнѣ на зло сдѣлать... И съ моей стороны, можетъ быть, въ самомъ дѣлѣ, не любезно быть выброшеннымъ на берегъ весьма некрасивымъ трупомъ... Не любезно и, пожалуй, очень глупо!.. Но развѣ умнѣе безцѣльно скитаться на этомъ житейскомъ базарѣ, да и то сказать, что заплатить за глупость жизнію... кажется, дороже расплаты и не придумаешь... "

И все болѣе, все болѣзненнѣе путались мысли въ его отяжелѣвшей головѣ, когда онъ, въ послѣднемъ истощеніи силъ, нагнулся впередъ и безсмысленно глядѣлъ на весла, механически придерживая ихъ одеревенѣвшими пальцами. Надъ моремъ повисло тяжелое сѣровато-черное небо, лодка билась о волны и въ эту минуту на футъ глубины окунулась въ набѣжавшій пѣнистый валъ. Но все это Готтгольдъ видѣлъ точно на неясно мелькавшемъ заднемъ фонѣ, на которомъ со всею яркостью обозначались ея милыя черты,-- но не съ болѣзненно дрожащими губами, не съ холоднымъ взглядомъ Медузы,-- нѣтъ, она вся свѣтилась дружеской, ласкающей улыбкой, такъ неизгладимо врѣзавшеюся ему въ память еще во дни счастливаго, золотого дѣтства... А теперь она улыбнулась ему такъ всего на одно неуловимое мгновеніе!.. И вдругъ всю душу его охватила невыразимая боль и тоска -- тяжелое сожалѣніе о томъ, что онъ долженъ умереть, еще не поживъ полной жизнью, не выпросивъ у нея слова любви... Эта жизнь была для него источникомъ счастья_% если-бъ ему позволено было и далѣе любить ее... Жизнь эта принадлежала не ему, такъ или иначе, онъ долженъ былъ приберечь ее, бороться за нее до послѣдняго вздоха ради той, кому жизнь эта можетъ еще пригодиться... И теперь умереть, утонуть такъ глупо!!.

Измученные пальцы опять ухватились за весла, усталыя руки поднялись и сильнымъ, молодецкимъ ударомъ отбили напоръ накинувшихся волнъ. Отяжелѣвшіе глаза еще разъ окинули бѣлую, клокочущую зыбь, отыскивая спасенія,-- и вдругъ изъ груди вырвался радостный крикъ, когда изъ водяного пара, сгустившагося въ воздухѣ, вынырнулъ парусъ, словно подосланный какимъ-то добрымъ геніемъ. Въ слѣдующую минуту въ лодкѣ подплываетъ болѣе просторное судно, одинъ изъ бортовъ такъ глубоко засѣлъ въ водѣ, что передъ Готтгольдомъ открылся другой бортъ во всю вышину -- отъ носа до кормы. На этомъ бортѣ онъ различаетъ голову престарѣлаго лоцмана съ бѣлыми, какъ снѣгъ, развѣвающимися по вѣтру кудрями. У мачты чуть обрисовывается туловище какого-то молодого человѣка, держащаго въ рукѣ свернутую кольцомъ веревку. И вотъ веревка эта быстрой змѣей перекидывается чрезъ лодку. Готтгольдъ подхватываетъ ее, прицѣпляетъ къ крюку. Потомъ сильный поворотъ: почти до краевъ залитая водою лодка качнулась въ ту и другую сторону,-- но пальцы Готтгольда уже ухватились за бортъ спасительнаго судна; сверху его хватаютъ за плечи двѣ мускулистыя руки, а въ слѣдующее мгновеніе онъ въ изнеможеніи сваливается къ ногамъ стараго Бослава. Старикъ протягиваетъ ему лѣвую руку, а правою съ силою напираетъ на руль, чтобы его собственное судно не захлебнулось отъ воды...

XIII.

Море все еще было неспокойно послѣ недавней грозы, но солнце, передъ заходомъ, уже разсыпало по хмурымъ волнамъ золотыя дрожащія искорки. Въ темносиней вышинѣ неба уже вынырнули рѣзвыя звѣздочки; Готтгольдъ поглядѣлъ сначала на небо, потомъ на старика, сидѣвшаго съ нимъ рядомъ на скамьѣ подъ защитою толстыхъ стѣнъ берегового домика. Возлѣ нихъ, сквозь окошко, свѣтило пламя лампы, зажигаемой каждую ночь передъ домикомъ, съ тѣхъ поръ, какъ въ немъ поселился дядя Бославъ. Оно будетъ свѣтить здѣсь и долѣе, когда старый Бославъ закроетъ честные, на многое насмотрѣвшіеся на своемъ вѣку глаза, и собственно по этому дѣлу онъ рѣшился предпринять плаваніе въ Зундинъ -- первое послѣ того, какъ шестьдесятъ лѣтъ тому назадъ вернулся изъ Швеціи и, конечно, послѣднее на весь остатокъ его жизни. Отказаться на нѣсколько дней отъ своего уютнаго одиночества, чтобы опять потолкаться между людьми, для него стоило нѣкотораго раздумья. Но рѣшиться было нужно, и старикъ не счелъ себя вправѣ долго останавливаться'на томъ: легко или трудно будетъ для него справиться съ этой задачей. Взялъ съ собою молодого Карла Петерса, сына стараго, закадычнаго пріятеля, да и отплылъ въ Зундинъ. Тамъ цѣлую недѣлю добивался по утрамъ пріема у господина президента и каждый разъ его выпроваживали съ тѣмъ, что господинъ президентъ очень занятъ и принять не можетъ. Наконецъ, камердинеръ безъ обиняковъ объявилъ ему, чтобъ онъ не смѣлъ болѣе являться, но въ эту самую минуту господинъ президентъ изволилъ выйти изъ своего кабинета и, замѣтивъ старика, ласково спросилъ, кто онъ такой и что ему нужно? Тогда. докучливый посѣтитель сообщилъ привѣтливому сановнику, что его зовутъ Богиславъ Венгофъ, и что онъ былъ очень друженъ съ Мальте-фонъ-Криссовицемъ, портретъ котораго виситъ вотъ тутъ на стѣнѣ,-- это, должно быть, прадѣдушка господина президента, ввернулъ мимоходомъ старикъ. Покойный Мальте-фонъ-Бриссовицъ былъ одинъ изъ шести молодыхъ помѣщиковъ, вызвавшихся быть судьями въ состязаніи между Богиславомъ и Адольфомъ Венгофомъ. Президентъ, еще въ очень молодыхъ лѣтахъ, слышалъ удивительную исторію отъ своего отца, а тотъ передавалъ ее со словъ дѣда, дѣдъ -- со словъ прадѣда. И теперь президенту показалось какою-то сказочной невѣроятностью, что герой этой древней исторіи еще живъ и въ эту минуту сидитъ передъ нимъ на диванѣ. Онъ позвалъ жену и дочь, представилъ имъ старика и настоялъ на томъ, чтобы дядя Бославъ отобѣдалъ въ его семействѣ. Всѣ были необыкновенно ласковы и внимательны и -- что всего важнѣе -- президентъ, при прощаніи, завѣрилъ его своимъ графскимъ словомъ, что доброе дѣло, за которое онъвзялся хлопотать, съ этихъ поръ станетъ его собственнымъ.

-- Да, такъ не сегодня -- завтра тутъ начнутъ строить передъ домикомъ небольшой маячокъ на высокомъ каменномъ фундаментѣ, добавилъ дядя Бославъ,-- и свѣтъ его будетъ хватать еще одной милею дальше,чѣмъ моя лампа. Сторожевымъ назначили Карла Петерса. Онъ будетъ жить тутъ-же, со мною... домикъ-то мой уже теперь сдѣлается береговою будкою, а какъ умру, поступитъ въ казну... Стало быть, отлично справился съ нелестнымъ дѣломъ... Теперь, когда тушу на разсвѣтѣ свою лампу, незачѣмъ безпокоиться, засвѣчу-ли я ее вечеромъ... другіе найдутся...

Старикъ замолчалъ. Громче похлопывалъ шведскій флагъ на вышкѣ берегового домика, рѣзвѣе шумѣла волна между прибрежныхъ голышей. Съ какимъ-то робкимъ благоговѣніемъ Готтгольдъ взглянулъ на сидѣвшаго возлѣ него девяностолѣтняго дѣда. Голова его бѣлѣла зимой глубокой, а между тѣмъ сердце въ груди билось такою юношескою теплотою, такою любовью къ людямъ!.. Какъ горячо хлопоталъ онъ о несчастныхъ, застигнутыхъ въ морѣ ночною бурей, не ожидая ни. благодарности, ни любви... хлопоталъ о людяхъ, ему совершенно чуждыхъ, незнакомыхъ, про которыхъ онъ зналъ только, что они, бѣдные, борятся тамъ съ густой темнотою, непроглядной даже для его ястребинаго глаза,-- и будутъ держаться подальше отъ опаснаго прибрежья, когда завидятъ огонекъ,-- какъ учили ихъ этому отцы и дѣды... Дряхлый Бославъ умѣлъ жить исключительно для другихъ. Вся жизнь его была одною безконечной любовью къ брату, къ человѣку,-- и еще сегодня, какъ смѣло рискнулъ онъ своей бѣлой головой, спасая того, кто почти не хотѣлъ быть спасеннымъ, для кого жизнь утратила всякую прелесть, потому что онъ любилъ и не былъ любимъ!!.. Ну, что сказалъ-бы старикъ, еслибы ему признаться въ этомъ?.. Да и пойметъ-ли онъ такую эгоистическую блажь,-- онъ, умѣвшій, забывая себя, жить и дышать одинаково для всѣхъ дѣтски свѣтлой, неисчерпаемой любовью?..

-- Одна большая забота съ плечь долой! заговорилъ дядя Бославъ,-- правительство беретъ ее на себя... Но есть у меня и другая забота, и отъ этой освободить меня никто не можетъ...

-- Ужь не она-ли... Цецилія? поглядѣлъ на него Готтгольдъ съ тревожно застучавшимъ сердцемъ.

-- Она, она самая, правнучка Ульрики, проговорилъ старикъ,-- какъ двѣ капли воды на нее похожая, только будетъ, пожалуй, еще несчастнѣе... Ужь я-ли не убѣждалъ ихъ не отдавать ее за него... такъ нѣтъ-же, моего совѣта не послушали и по своему капризу сдѣлали, какъ всегда у нихъ было...

Какое-то странное уныніе и замѣшательство овладѣли старикомъ. Высокая, стройная фигура какъ-то съежилась, точно лишилась всей бодрости и силы; густой, и еще за нѣсколько минутъ твердый голосъ пискливо задрожалъ, когда послѣ небольшой паузы старикъ заговорилъ далѣе, обращаясь къ Готтгольду, боявшемуся прервать это молчаніе:

-- Да, вѣчно дѣлали по своему, по глупому... Продали всѣ свои земли, одну за другою, потомъ лѣса тоже спустили и стали арендаторами тамъ, гдѣ прежде хозяевами были. Словомъ, раззорились, погибли одинъ за другимъ. И я все это долженъ былъ видѣть и ничѣмъ не помочь бѣдѣ. Каждый разъ думалъ только, что вотъ ужь хуже этого ничто не можетъ быть,-- такъ нѣтъ, они ухитрялись выкинуть что-нибудь еще гораздо худшее. Всѣ-то они наобумъ жили, какъ въ голову шальную взбредетъ... Но подлецовъ не было между ними ни одного, положительно ни одного... Ну, и притомъ, какъ мужчины, могли честно прожить трудами рукъ своихъ. А теперь... теперь вмѣстѣ со мною угаснетъ даже наше старое, почтенное имя... Осталась изъ всего роду одна несчастная, беззащитная женщина, промѣнявшая свое имя на мужнино... на имя отъявленнаго негодяя, каковы были всѣ его предки... И этотъ-то негодяй утопитъ бѣдную въ своемъ позорѣ... и въ моемъ!!..

Послѣднее добавленіе было произнесено чуть слышно. Морщинистое лицо поникло на сильныя, жилистыя руки. Готтгольдъ опустилъ свою руку на колѣни старика.

-- Зачѣмъ вы все это говорите, дядя Бославъ? тихо попрекнулъ онъ,-- зачѣмъ обвиняете себя въ томъ несчастьи, котораго не могли отвратить? Не вы-ли всегда были добрымъ геніемъ этого рода?..

-- Я -- добрымъ геніемъ!!! Да когда-же это кончится, Господи!!..

Старикъ, въ сильномъ волненіи, вскочилъ съ мѣста, широкими шагами подошелъ ко взморью.и остановился, повернувъ лицо къ холодной зыби. Бѣлыя кудри старика развивались по вѣтру; онъ поднялъ обѣ руки къ стемнѣвшему морю, но потомъ опять опустилъ ихъ внизъ и пробормоталъ что-то непонятное. Готтгольдъ стоялъ возлѣ него сбоку.

Что это съ старикомъ дѣлается, подумалось ему,-- ужь не помѣшался-ли вдругъ?!..

-- Что съ вами, братецъ Бославъ? спрашиваетъ.

-- Гмъ, братецъ Бославъ!! закричалъ дѣдъ,-- ха, ха, ха, братецъ Бославъ!! Такъ, дѣйствительно, онъ меня называлъ, и она тоже, а вмѣстѣ съ ними и послѣ нихъ всѣ... всѣ... мои дѣти и дѣти дѣтей... до этого дня, ха, ха, ха!..

-- Братецъ Бославъ!..

-- Вѣчный и всесвѣтный братецъ! Вотъ и на могильномъ камнѣ меня пропишутъ съ этимъ названіемъ, что-жь, тѣмъ лучше... Я поклялся, что никто въ цѣломъ свѣтѣ не узнаетъ... но теперь силъ нѣтъ хранить эту тайну... Въ чемъ мы погрѣшили передъ человѣчествомъ... пусть узнаетъ это человѣкъ и пусть проститъ намъ вину отъ имени всей великой человѣческой семьи... А тебя я всегда очень любилъ, вотъ и сегодня не подоспѣй я, не быть-бы тебѣ въ живыхъ... такъ лучше передъ тобой каяться, чѣмъ передъ кѣмъ другимъ...

Онъ опять повелъ Готтгольда въ скамьѣ.

-- Ты, вѣроятно, уже слышалъ о моей исторіи съ двоюроднымъ братомъ Адольфомъ... въ Долланѣ?

-- Какже, слышалъ, подтвердилъ Готтгольдъ,-- и еще недавно обо всемъ этомъ передумалъ, передъ тѣмъ какъ явился провѣдать васъ... Не мало я дивился, съ какимъ рѣдкимъ великодушіемъ вы отказались отъ богатаго наслѣдства и отъ руки любимой дѣвушки, когда узнали, что она предпочитаетъ вашего родственника... Извѣстіе это сообщила вамъ Эмма фонъ-Далицъ, подруга Ульрики, наканунѣ того дня, когда дѣло должно было рѣшиться окончательно... кажется, такъ?

-- Да, улыбнулся дядя Бославъ,-- съ тою только разницею, что въ извѣстіи, переданномъ мнѣ Эммою, не было ни на волосъ правды... она солгала, обманула меня... этимъ способомъ хотѣла въ жены ко мнѣ попасть... потому полюбился я ей, не знаю за что,-- сама она объ этомъ все написала мнѣ года два послѣ того изъ Швеціи... передъ смертью-каялась... Въ этомъ-же созналась она и Ульрикѣ... Несчастная дѣвушка, подобно мнѣ, повѣрила, будто я насмѣхался надъ нею, будто говорилъ, что скорѣе женюсь на лапландкѣ, чѣмъ на ней... Но подходящей лапландки не нашлось, а ее, бѣдную, между-тѣмъ скрутили съ Адольфомъ. Когда я назадъ вернулся, она уже была женою Адольфа и матерью двоихъ дѣтей... Третій ребенокъ -- тоже мальчикъ -- родился годъ спустя послѣ моего возвращенія; два старшіе померли въ очень раннихъ годахъ, а третій остался въ живыхъ, былъ ея единственнымъ утѣшеніемъ... и этотъ третій былъ... мой сынъ!..

-- Горькая, горькая судьба! какъ-бы про себя замѣтилъ Готтгольдъ.

-- Не правда-ли, это горько и тяжело! подхватилъ старикъ: -- можетъ-ли быть кто-нибудь несчастнѣе человѣка, который не можетъ порадоваться своему дѣтищу, не можетъ передъ всѣми назвать именно то, что только и принАдлежитъ ему, его сердцу на всемъ широкомъ божьемъ свѣтѣ?.. А я этого но могъ, не смѣлъ. Ульрика была горда; она десять разъ скорѣе-бы умерла, чѣмъ открыто приняла-бы на себя стыдъ супружеской невѣрности. Я-же трусилъ... изъ любви къ ней... и также къ нему, честному, довѣрчивому, доброму Адольфу... Я съизмала любилъ его, какъ родного брата, и онъ также слѣпо довѣрялъ мнѣ я готовъ былъ-бы передъ цѣлымъ свѣтомъ утверждать, что я его лучшій, вѣрнѣйшій другъ... Такъ прошло нѣсколько убійственныхъ лѣтъ. Ульрика изнывала въ страшной борьбѣ между долгомъ и любовью, въ которой ей стыдно было признаться. Не вынесла, наконецъ, бѣдная, и умерла. Я долженъ былъ, пожимая, цѣлуя ея остывавшія руки, поклясться, что никому не выдамъ кашей страшной тайны. Для моего сына, для внуковъ я и остался старикомъ Бославомъ. Правда, они обращались со мною лучше, чѣмъ съ старымъ, ворчливымъ слугою, котораго не хотятъ прогнать изъ состраданія. Часто призйвали меня поболтать о томъ, о семъ, когда въ особенно веселомъ ударѣ находились... Когда въ семьѣ ребенокъ родится, старику Бославу, на крестинахъ, тоже давали скромное мѣсто гдѣ-нибудь въ концѣ стола, а случалось везти кого-нибудь на кладбище, въ Рамминъ, стараго Бослава сажали въ послѣднюю карету... если оставалось порожнее мѣсто. И все это я сносилъ молча, безропотно, хотя на душѣ... ну, да мало-ли, что тамъ выдѣлывалось!.. Этимъ смиреніемъ, этой покорной преданностью другимъ я думалъ искупить свой тяжкій грѣхъ, совершенный на моемъ-же родномъ племени. Но проклятіе тяготѣло и тяготитъ на мнѣ по прежнему: не удалось мнѣ уберечь племя мое отъ слезъ и нужды, и вотъ пришлось дожить до того, что къ нему и нищета уже стучится, голодъ...

-- Никогда, ни за что на свѣтѣ! съ живостью остановилъ его Готтгольдъ, вскакивая съ мѣста,-- этого не будетъ!..

-- Да что-же ты-то подѣлаешь? спросилъ, сдвинувъ плечами старикъ,-- денегъ ему займешь, что-ли? Будто вода остается между пальцами? Будто деньги долго залежатся въ карманѣ игрока?!.. Разъ какъ-то, вечеромъ, я снесъ ему свою экономію за шестьдесятъ лѣтъ. Сумма была немаловажная -- аренда за нѣсколько моихъ полей и луговъ, съ процентами и процентами на проценты: къ слѣдующему утру у него уже не оставалось ни единаго гроша. Ты говоришь мнѣ, что ты теперь сталъ богатымъ человѣкомъ, стало быть, можешь дать больше меня,-- да что толку-то? Взять-то я онъ возьметъ... сколько ему ни давай, а потомъ, когда не начто уже будетъ больше надѣяться, вытолкаетъ по шеямъ, да и ворота для тебя на запоръ,-- вотъ какъ со мной сдѣлалъ. Зналъ, что я не пойду на него жаловаться, да и не могу,-- потому никто не обязывалъ меня выдавать росписку, что я дарю все, что у меня есть своего, моей правнучкѣ...

-- А Цецилія?..

-- Что-жь Цецилія... вся пошла въ прабабушку. Горда ужь больно, и противъ своей горькой доли не знаетъ, и не хочетъ знать никакого другого средства, кромѣ украдкою глотаемыхъ слезъ... Охъ, ужь знаю я эти слезы, давно знаю... Какъ смочатъ ночью подушку одинокую, то глаза послѣ того глядятъ такъ неподвижно и пугливо... а она каждый разъ такъ глядѣла на меня, когда я послѣ того съ нею встрѣчался... правда, это случалось не очень часто... да постой, куда-же ты?..

Готтгольдъ торопливо вскочилъ со скамьи.

-- Не могу, и такъ долго засидѣлся.

-- Можетъ, она ждетъ тебя, Готтгольдъ, а?

Старикъ опустилъ руку на его плечо и пристально посмотрѣлъ на него глубокимъ, рѣзкимъ взглядомъ.

-- Нѣтъ, нѣтъ, смѣшался Готтгольдъ,-- не думаю...

-- Ну, и тѣмъ лучше, успокоился старикъ,-- ужь пусть-бы мнѣ одному суждено было пережить такое горе тяжелое... Когда-же мы съ тобой еще увидимся?..

-- Завтра я хотѣлъ выѣхать отсюда рано. Можетъ быть, изъ Проры опять побываю.

-- Поѣзжай съ Богомъ, такъ лучше... Мое дитя и безъ того крестъ тяжелый несетъ... чѣмъ скорѣе ты уѣдешь отсюда, тѣмъ лучше!..

ГЛАВА XIV.

"Гмъ, тѣмъ лучше!" угрюмо повторилъ Готтгольдъ, пробираясь во стемнѣвшему лѣсу,-- для кого лучше -- для меня?.. Но вѣдь мое дѣло -- рѣшенное... или для нея? Не все-ли ей равно, здѣсь-ли я, тамъ-ли?.. Для него?!.. Если онъ интересуется не мною, а моими деньгами, почему давно не сказалъ этого прямо? Уже не разъ я самъ вызывался къ нему съ подобной услугой... можетъ быть, не довольно ясно... силъ не хватило высказаться яснѣе... такъ и казалось мнѣ, что этимъ я покупаю у мужа позволеніе ухаживать за его женою..Почему-бы ему не открыться... или не, довѣряетъ моей искренности? Пожалуй, гордость не позволяетъ брать деньги отъ меня... именно отъ меня!.. А между-тѣмъ, кто другой могъ-бы ссудить его охотнѣе?.. Вѣдь это единственное, что я могу для нея сдѣлать Можетъ быть, этого только имъ и не достаетъ для полнаго счастья, можетъ быть, любовь ея такого сорта, что способна процвѣтать только при солнышкѣ матеріальнаго благополучія и готова зачахнуть въ минуту карманной невзгоды... Ну, постараемся помочь этой увядающей любви... Это вызоветъ свѣжія розы на ея щеки... повеселѣетъ, будетъ также звонко хохотать, какъ бывало прежде...

"Не совсѣмъ блестящая роль выпала мнѣ въ этой семейной драмѣ, надо сознаться... Но когда-же роль третьяго, подставного лица была блистательною и благородною?!.. Что-то долженъ былъ вытерпѣть этотъ несчастный старикъ! И каково теперь у него на сердцѣ!!.. И развѣ безвинно все это?.. Нѣтъ, только ложь -- тяжелый грѣхъ, а истина никогда! Союзъ между Адольфомъ Венгофомъ и Ульрикою фонъ-Далицъ, устроенный посредствомъ лжи -- былъ и остался ложью. Она любила другого! Этотъ другой является; чужая жена видитъ, что онъ все еще ее любитъ, какъ любилъ всегда. И вотъ, послѣ такой долгой, кровавой пытки, въ минуту угара, она отдается любимому человѣку. Но ставъ его женой передъ своей собственной совѣстью, она должна была сдѣлаться ею и въ глазахъ цѣлаго свѣта... Если она побоялась этого, если этотъ одинъ часъ,-- хоть-бы онъ потомъ и по возвращался,-- не порвалъ съ ея прежней жизнію и не началъ другой, новой -- то она солгала не разъ, не два, но тысячу разъ!... И эта чудовищная ложь свела ее -- гордую, прекрасную -- въ раннюю могилу, а онъ, несчастный, напрасно маялся всю жизнь, напрасно старался свалить съ себя бремя страшнаго преступленія,-- того преступленія, что онъ прогналъ съ своего порога честную правду и сдружился съ ложью... Свѣтлый геній человѣчества, обитающій въ яркихъ лучахъ истины, огради меня отъ ужаснѣйшаго изъ всѣхъ грѣховъ -- отъ лжи и обмана!..

Готтгольдъ подошелъ въ опушкѣ лѣса и вышелъ на небольшую поляну, пересѣкаемую узкой лѣсной тропинкой. Кто-то пробирался по этой тропинкѣ очень торопливыми шагами. Готтгольдъ всматривается и узнаетъ стараго управляющаго Меллера. Тотъ, съ своей стороны, протягиваетъ ко нему обѣ руки и вскрикиваетъ:

-- Слава тебѣ Господи, нашелъ таки васъ! Ну, знаете, задали-же вы всѣмъ намъ порядочнаго переполоху...

-- Я?! кому? какимъ образомъ?

-- Да вы же, вы, никто другой... А кому -- всѣмъ намъ безъ исключенія, особенно госпожѣ Брандовъ... она просто сама не своя... И еще спрашиваетъ, какимъ образомъ!! По вашему это ничего -- въ такую милую погодку сѣсть не то, что въ лодку, а скорѣе въ орѣховую скорлупу и пуститься въ море... экую игрушку нашли! А нашъ старый Христіанъ, спасибо ему, хватился васъ. Сначала просто зѣвалъ, да поглядывалъ -- посмотримъ молъ, какъ онъ плыть станетъ, но какъ разбушевалось въ морѣ-то, ужь не до любопытства было: бѣжитъ въ лѣсъ, ждетъ тамъ, пока буря кончится и вотъ съ полчаса тому будетъ -- присылаетъ своего мальчишку: лодки, говоритъ, и до сихъ поръ нѣтъ ни мѣстѣ, ужь не приключилось-ли несчастье какое молодому барину... Тутъ-то госпожа Брандовъ горячку и запорола: прибѣгаетъ, вся запыхавшись, къ намъ, и разсылаетъ того въ ту, того въ другую сторону... А съ нею, знаете, въ такихъ экстренныхъ случаяхъ шутки плохи, даромъ, что такая тихая и добрая... Ну, и мы тоже вструхнули порядкомъ: нѣсколькихъ молодцовъ сейчасъ-же командировали туда... въ Галловъ,-- можетъ, тамъ, думаемъ себѣ, васъ не прибило-ли въ берегу... двоихъ въ Нейговъ услали, а я самъ вотъ спѣшилъ въ будку въ старику... кажется, онъ сегодня уже вернулся... такъ спросить его хотѣлъ, что намъ дѣлать въ такой оказіи... Госпожа сама пожелала туда отправиться, да только я остановилъ...

-- А гдѣ она теперь?

-- Надо быть, въ полѣ до сихъ поръ, замѣтилъ Меллеръ, указывая рукою въ лѣвую сторону...-- я самъ вотъ сію минуту оттуда...

-- А давно-ли другихъ разослали?..

-- Да, почитай, въ одно время со мною; какъ не заболтаюсь тутъ съ вами, еще успѣю назадъ вернуть...

Управляющій повернулъ вправо, въ глубь лѣса, громко выкрикивая имена рабочихъ, тогда какъ Готтгольдъ пошелъ далѣе тою-же тропинкою и чрезъ нѣсколько минутъ добрался до выхода изъ лѣса, гдѣ старый кудрявый букъ зеленѣлъ въ открытомъ полѣ. Мѣсяцъ ронялъ робкій, мерцающій лучъ чрезъ поле, между большими грязными облаками. Впереди лѣса разстилалась широкая пашня, съ которой сегодня убирали рожь. Тяжело нагруженный возъ только-что трогался съ мѣста, возлѣ двухъ или трехъ другихъ еще шла работа, но не совсѣмъ усердно, какъ показалось Готтгольду. Рабочіе вели между собою оживленную бесѣду о чемъ-то и собирались тамъ и сямъ небольшими кучками между копнами, тянувшимися въ нѣсколько рядовъ у опушки лѣса. Готтгольду непріятно было подумать, что ради него спѣшная полевая работа была пріостановлена ими, по крайней мѣрѣ, подвигалась медленнѣе и лѣнивѣе. Онъ поспѣшилъ къ рабочимъ. Далеко озираетъ всю мѣстность кругомъ -- Цециліи нигдѣ не видно: должно быть, уже домой вернулась, подумалъ Готтгольдъ.

Но когда онъ подошелъ къ буку, со скамьи, окружавшей красивое, рослое дерево, поднялась какая-то бѣлая фигура. До сихъ поръ она сидѣла тамъ, закрывъ лицо обѣими руками, но шорохъ приближавшихся шаговъ заставилъ ее очнуться.

-- Ахъ, ради Бога, Меллеръ, гдѣ-же вы его...

-- Это я самъ, Цецилія, милая, дорогая Цецилія...

-- Готтгольдъ!!..

Она бросилась къ нему на грудь, онъ крѣпко обвилъ руками ея мягкій гибкій станъ, все ближе и ближе припадала она къ его страстно трепетавшему сердцу, и губы ея задрожали на его губахъ, долгимъ, изъ больной души вылившимся поцѣлуемъ...

-- Ахъ, да вотъ и вы здѣсь! послышалось вдругъ сзади, въ нѣсколькихъ шагахъ. Словно изъ земли выросъ передъ ними Карлъ Брандовъ. Вѣроятно, онъ былъ заслоненъ отъ нихъ послѣдними копнами, пріютившимися уже подъ крайними, низко повисшими вѣтвями бука. Но, приближаясь къ нимъ подъ тѣнью дерева, онъ могъ видѣть развѣ только бѣлѣвшее платье Цециліи. И однако въ хохотѣ его Готтгольду послышалось что-то неизъяснимо зловѣщее, и голосъ отдавался какимъ-то страннымъ, ужасно гадкимъ, пискливымъ тономъ, когда Брандовъ заговорилъ, размахивая, по своему обыкновенію, бичемъ въ ту и другую сторону:

-- Да, слышалъ я, слышалъ ужь всю исторію... И къ чему тебѣ, скажи на милость, дурачиться такъ... мало-ли, что можетъ случиться... Ну, будь я тутъ, не пустилъ-бы тебя, голубчика, просто не пустилъ-бы. А тутъ на гумнѣ съ этой проклятой уборкой!.. Ну, если, не дай Богъ, опять дождь пойдетъ... а на это, кажется, сильно похоже... да потомъ завтра такая-же мокрая погодка... какъ тутъ, прикажешь, управляться, а?.. Вмѣсто того, чтобъ на гумно снопы свозить, такъ прямо въ навозъ, что-ли, выворотить?.. Пропадетъ, все гнилью пропадетъ въ какую нибудь недѣлю...

-- Сохрани Господи, зачѣмъ пропадетъ! отозвался управляющій Меллеръ, только что вернувшійся изъ лѣсу съ другими разосланными рабочими:-- у насъ на гумнѣ и безъ того уже мѣста нѣтъ... продадимъ съ поля, и все отлично уладится...

-- Ну, да, ты-то знаешь лучше! прикрикнулъ Брандовъ.

-- Я хотѣлъ было начинать тамъ, вблизи гумна, но Генрихъ Щель сказалъ мнѣ, что вы сами изволили приказывать...

-- Какъ-же, я самъ, я самъ!! Вы вѣчно готовы свалить на меня свою собственную глупость, олухи, канальи!..

Уже не первый разъ Готтгольду приходилось выслушивать эти любезности Брандова его рабочимъ. Но никогда поводъ не былъ такъ ничтоженъ, никогда ругань не была такъ возмутительно несправедлива. Вѣдь самъ Готтгольдъ слышалъ, какъ сегодня утромъ Брандовъ подзывалъ къ себѣ передъ отъѣздомъ Генриха Шеля и приказывалъ чрезъ него, чтобы люди начинали уборку возлѣ лѣса. Ужь не пьянъ-ли напился? Или не видѣлъ-ли онъ больше, чѣмъ хотѣлъ дать замѣтить и теперь считалъ удобнымъ выместить свою злую ревность на совершенно неповинныхъ людяхъ?.. Или, можетъ быть, это была генеральная репетиція того, какъ онъ скоро призоветъ виновныхъ къ отчету и приметъ тонъ оскорбленнаго достоинства.

Этого будущаго, грознаго объясненія Готтгольдъ нисколько не трусилъ,-- бойлся только одной мысли, что оно можетъ произойти въ присутствіи Цециліи. Милую, любимую женщину ему-бы хотѣлось совершенно оградить отъ этого скандала, и притомъ онъ чувствовалъ, что прежде ему нужно обмѣняться съ нею, хотя однимъ словомъ, услышать отъ нея, что все это былъ не обманчивый, шальной сонъ, во свѣтлая дѣйствительность, что въ этомъ, еще не застывшемъ на его губахъ, поцѣлуѣ она отдавалась ему всею любящею, дутною, и потому онъ можетъ теперь, смѣетъ жить для нея, для ея украденной житейской доли.

Но опасеніе открыто поссориться съ Брандовымъ нагнало на него какую-то робость и неловкость. Цецилія съ своей стороны избѣгала съ нимъ встрѣчи, очевидно, изъ того-же побужденія. И притомъ Брандовъ вѣчно старался стать между ними. Готтгольдъ долженъ былъ пересказать ему все свое приключеніе, Брандовъ весьма краснорѣчиво выругалъ дядю Бослава -- стараго пройдоху, отъ котораго даже въ морѣ не скроешься. Должно быть, говорилъ онъ, старый аранжировалъ всю эту романтическую исторію съ бурей, грозой и прочими ужасами, чтобъ только имѣть удовольствіе спасать кого-нибудь. Въ другое время Готтгольду всѣ эти остроты очень-бы не понравились, тѣмъ болѣе, что Брандовъ сопровождалъ ихъ тономъ самой ядовитой насмѣшки. Но теперь онъ могъ потѣшаться сколько душѣ угодно. Потомъ вдругъ Брандовъ перешелъ къ. Фамильярности, по плечу его сталъ трепать. "Ничего, говоритъ, дружище Готтгольдъ, ты не сердись, пожалуйста, но, ей-богу, противенъ мнѣ этотъ лазутчикъ старый, до смерти противенъ... причины свои тоже на это имѣю. Или я господинъ въ своемъ домѣ или чортъ знаетъ что, наконецъ; но дѣлить свое господство съ какимъ-нибудь подставнымъ... съ тѣмъ, кто вѣчно путается не въ свое дѣло, вѣчно корчитъ изъ себя, будто онъ умнѣе меня... нѣтъ, это, знаешь, не въ моемъ вкусѣ. "Одно солнце на небѣ, одинъ правитель въ царствѣ" -- помнишь, какъ мы зубрили это еще на школьной скамьѣ. Ты-то навѣрное еще не позабылъ греческой премудрости, а я, братъ, радъ-радешенекъ, что и съ роднымъ, нѣмецкимъ діалектомъ кое-какъ съумѣю справиться,-- зачѣмъ мнѣ!..

Дошли до дому, Готтгольдъ никакъ не могъ отвязаться отъ Брандова. Пока Цецилія уходила на свою половину, тотъ задержалъ несчастнаго въ дверяхъ и замучилъ бесѣдою о какомъ-то сельско-хозяйственномъ предметѣ. Потомъ Генрихъ Шель подошелъ съ жалобой на управляющаго,-- экипажныхъ лошадей, говоритъ, опять велѣлъ запречь въ рабочія фуры. Брандовъ озлобился. Готтгольдъ кое-какъ прошмыгнулъ въ дверь, ссылаясь на то, что ему переодѣться нужно. Въ комнатѣ онъ засталъ только хорошенькую Рику. Она накрывала столъ для ужина и, какъ показалось Готтгольду, поглядѣла на него необыкновенно лукаво и насмѣшливо, когда онъ сталъ перебирать газеты на столѣ передъ диваномъ. Накрывъ столъ, Рика вышла, но минуту спустя опять вернулась и стала возиться съ чѣмъ-то у шкапа: по всему видно было, что ей хотѣлось оставаться въ комнатѣ. Готтгольдъ, наконецъ, дѣйствительно, отправился къ себѣ наверхъ и переодѣлся, такъ какъ платье его не успѣло просохнуть въ будкѣ старика. Дрожащія руки едва-едва оказали ему эту услугу. Что это -- лихорадочное нетерпѣніе передъ развязкой или онъ, въ самомъ дѣлѣ, прихворнулъ немножко послѣ утомительной борьбы съ бурей и моремъ?..., только-бы теперь не захворать! пробормоталъ онъ,-- только-бы теперь... когда вся ноя жизнь, каждое дыханіе, каждая капля крови принадлежатъ ей,-- ей одной..."

Изъ нижней передней доносился крикливый голосъ Брандова,-- опять съ кѣмъ-то переругивался. Что если это... насчетъ Цециліи? Можетъ быть, долго сдерживаемая злость вырвалась наружу... ужь не начала-ли разъигрываться драма передъ дворовыми?..

Въ одинъ мигъ Готтгольдъ пробѣжалъ по длинному, тёмному корридору и бросился внизъ по лѣстницѣ. Опасенія его были напрасны. Цецилія велѣла передать, что она не совсѣмъ здорова и къ ужину не выйдетъ. Такъ почему-же было не накрыть вверху, въ его комнатѣ? допрашивалъ Брандовъ,-- гдѣ ни онъ никому не будетъ мѣшать, ни его никто не потревожитъ. У этой Рики вѣчно дурь въ головѣ, добавилъ сердитый хозяинъ. Рика нехотя повиновалась его приказанію, но проворчала себѣ подъ носъ, что дай Богъ, чтобъ другіе-то были еще не глупѣе ея. По неволѣ, говоритъ, съ толку собьешься и одурѣешь, когда приказываютъ одно, а чрезъ.минуту другое... Брандовъ велѣлъ ей замолчать. Какъ не молчать, свирѣпо ворчала горничная,-- да только, говоритъ, подъ конецъ не въ моготу станетъ, а ужь какъ она заговоритъ, такъ другіе тоже язычекъ прикусятъ...

-- Убирайся ты, наконецъ, ко всѣмъ нелегкимъ! окончательно вышелъ изъ себя Брандовъ.

Дѣвушка отвѣчала еще болѣе дерзкимъ смѣхомъ и, уходя, съ шумомъ захлопнула за собою дверь.

-- Вотъ ты и будь добръ съ ними! Жаловался Брандовъ, наливая себѣ нетвердой рукою стаканъ вина и выпивая его залпомъ.

Онъ поглядѣлъ изъ подлобья на Готтгольда, все время глядѣвшаго на него пристально. Что значитъ эта сцена? соображалъ Готтгольдъ,-- и что могла сказать горничная такого страшнаго, когда захочетъ говорить?.. Не имѣла-ли она на своего барина какихъ-нибудь особенныхъ правъ, которыми могла сильно его скомпрометировать, а?.. Что, если, въ самомъ дѣлѣ, ему, Готтгольду, неожиданно свалилось въ руки оружіе -- весьма пригодное при подобныхъ обстоятельствахъ?! Оружіе, можетъ быть, не совсѣмъ благородное, но... но... развѣ можетъ быть что-нибудь, неблагородно въ борьбѣ съ человѣкомъ, который, имѣя подобную жену, не брезгаетъ и женщинами дешеваго сорта?!.

Впрочемъ, Готтгольдъ далъ себѣ слово самъ не начинать борьбы и, насколько возможно, отдалять ее, пока ему не удастся объясниться съ Цециліей. Это казалось возможнымъ. Готтгольдъ не думалъ, чтобы Брандову было что-нибудь извѣстно положительно. Въ немъ могло только, въ наихудшемъ случаѣ, гнѣздиться смутное подозрѣніе, котораго онъ, однако, не могъ или не смѣлъ формулировать опредѣленно. Вотъ онъ опорожняетъ стаканъ за стаканомъ и то и дѣло тащитъ изъ своей смежной спальни бутылки стараго рейнвейна, одну за другою,-- бодростью, можетъ быть, запасается, подумалось Готтгольду. Или своей безсильной злобѣ исходъ дать хотѣлъ, когда опять сталъ ругать стараго лазутчика Бослава: ужь такъ, говоритъ, онъ опротивѣлъ ему своимъ личнымъ вмѣшательствомъ въ его жизнь, что онъ, наконецъ, долженъ былъ для него задеретъ ворота дома. Потомъ опять заговорилъ о своихъ мизерныхъ дѣлишкахъ, какъ онъ выражался; въ нихъ, говоритъ, былъ виноватъ на столько онъ самъ, сколько другіе почтенные господа.-- Ну, конечно, признавался Брандовъ,-- я вояжировалъ, куда было нужно, не какимъ-нибудь голоднымъ сапожникомъ... нельзя-же мнѣ было, въ самомъ дѣлѣ, въ угоду имъ, перестать быть джентльменомъ. Но главная причина моего отвратительнаго положенія -- все-таки женитьба... Сдѣлай милость, не гляди такимъ Фомою невѣрующимъ. Какъ старинный другъ и знаменщикъ господъ Венгофъ, ты готовъ, пожалуй, спорить со мной, но... тутъ, сердце мое, ничего не подѣлаешь, я напрасно лгать и морочить другихъ не стану!.. Не будемъ говорить о двухъ-трехъ студенческихъ должкахъ милѣйшаго братца Курта,-- за него, видишь, мнѣ платиться пришлось,-- ну, да, положимъ, это была бездѣлица какая-нибудь. Но тестемъ ко мнѣ навязался весьма неудобный баринъ... у старика, къ ужасу и горю моему, не очень стараго, какъ говорится, губа была еще не дура къ благамъ сего грѣшнаго свѣта, вотъ что, братъ, было скверно... Меня-же и приданое заставили готовить для невѣсты... въ такія минуты, нашъ братъ неизмѣримо глупъ и радъ стараться не то, что уже на счетъ денегъ, а просто звѣздами небесными изукрасить обожаемую, ха, ха, ха... Стало быть, и я тутъ нисколько не прекословилъ,-- благо-бы, думаю себѣ, и отдѣлаться только тряпками, да разными бабьими финтифлюшками... Да нѣтъ, въ разсчетѣ ошибся. Почтенный тестюшка, впродолженіи двухъ лѣтъ, когда еще на этомъ свѣтѣ обрѣтался, забралъ у меня наличными деньгами до десятка тысячъ талеровъ, а послѣ своей смерти предоставилъ мнѣ удовольствіе заплатить за себя долговъ на таковую же сумму... Это, mon cher, довольно кругленькая сумма, особенно когда у самого въ карманѣ лишнихъ грошей не имѣется... Ну, дѣло понятное, мой великолѣпный Далицъ въ трубу полетѣлъ, и я былъ еще радъ, что могъ пріютиться въ какомъ-нибудь Долланѣ... надолго-ли -- Богъ вѣдаетъ, потому не сегодня -- завтра и Долланъ по той дорожкѣ ухнетъ. Теперь, братъ, безъ собственнаго имѣнія ничего не подѣлаешь съ наилучшей арендой, а почтенные владѣльцы этого имѣнія заставили меня платить вдвое болѣе, чѣмъ платилъ покойный тестюшка, хотя и ему уже до зарѣзу доходило... Но... но... съ какой это стати мнѣ вздумалось занимать такого благопристойнаго господина нашими денежными дрязгами?!.. Помочь ты мнѣ не можешь, да если-бы и могъ, отъ своихъ добрыхъ друзей совѣстно просить подобной услуги... для этого у всякого есть свои добрые недруги, ха, ха, ха...

И съ громкимъ тяжелымъ хохотомъ Брандовъ вскочилъ со стула и принялся шагать взадъ и впередъ по комнатѣ. Физіономія его была какъ будто разстроена. Вдругъ онъ остановился передъ шкапомъ съ оружіемъ, отцѣпилъ пистолетъ отъ гвоздя и взвелъ курокъ; потомъ съ живостью повернулся къ Готтгольду на каблукахъ:

-- Жаль только, засмѣялся онъ,-- что добрые друзья и добрые недруги зачастую бываютъ одно и то-же, такъ что самъ чортъ не отличитъ одного отъ другого... ты какъ полагаешь?..

-- Бываетъ и это, спокойно отозвался Готтгольдъ,-- однако, я посовѣтовалъ-бы тебѣ повѣсить пистолетъ на мѣсто... ты сегодня немножко разстроенъ... рука дрожитъ... долго-ли до бѣды...

Готтгольдъ твердо рѣшился не вдаваться сегодня вечеромъ ни въ какія объясненія съ сильно охмѣлѣвшимъ Брандовымъ, но и не уступать его угрозамъ, если только сцена съ пистолетомъ была этимъ угрожающимъ поддразниваніемъ.

Выраженіе холодной увѣренности въ лицѣ гостя не ускользнуло отъ Брандова; онъ опустилъ поднятое оружіе, повѣсилъ его на прежнее мѣсто и, вернувшись къ столу, усѣлся и опять захохоталъ.

-- А что правда, то правда... долго-ли до бѣды?.. Но вѣдь, право, ни одна курица не закудахтала-бы... и въ концѣ-концовъ, было-бы весьма логично, если-бы я пустилъ себѣ пулю въ лобъ... Ты, Готтгольдъ, ей-богу, счастливчикъ. Всю-то молодость долженъ былъ проработать и многому научиться. А тутъ еще точно благодѣтельная фея посылаетъ тебѣ жирное наслѣдство... просто, ѣшь -- не хочу... Я-же никогда не работалъ, ничему не выучился и имѣнье прожилъ, безъ всякихъ надеждъ впереди... Что я, въ самомъ дѣлѣ,-- тряпка глупая, посмѣшище для всѣхъ, кто зналъ меня, пугало для разныхъ эдакихъ красивенькихъ пташекъ, которыя сначала вдоволь натѣшились, поживились на мой счетъ, а потомъ -- по шеямъ хотятъ противную, ощипанную ворону, тысячу дьяволовъ съ чертенятами!..

Брандовъ такъ свирѣпо оттолкнулъ отъ себя стаканъ, что онъ разбился въ мелкіе осколки.

-- Впрочемъ... впрочемъ, стоитъ-ли изъ-за эдакаго вздора горячиться такъ, а?.. Всему вѣдь конецъ бываетъ. но какъ онѣ надо мною ни потѣшайся, никто ни можетъ сказать, чтобы и я не пожилъ въ сласть. Я пилъ самыя дорогія вина, катался на великолѣпнѣйшихъ коняхъ, цѣловалъ очаровательнѣйшихъ женщинъ. Ты, братъ, самъ знатокъ по этой части, Готтгольдъ. Только все исподтишка дѣлалъ, потому -- тонкая штучка!.. Хитеръ, хитеръ, братъ, что и говорить... я еще въ школѣ боялся твоего лукавства... Ну, да я тоже не безнадежнымъ дуракомъ вышелъ... а такіе умные люди, какъ мы съ тобой, всегда съумѣютъ другъ съ другомъ вести себя благопристойно. Только отпѣтые олухи цѣпляются одинъ другому въ кудри-молокососы глупые, какими мы съ тобой были когда-то, помнишь, а? Терцъ, квартъ,-- квартъ, терцъ, ха, ха, ха!.. Теперь это не по нашей части -- выросли, все-таки!.. Э, давай лучше чокнемся, старый дружище и да здравствуетъ лихое товарищество!..

-- У меня въ стаканѣ нѣтъ вийа, поморщился Готтгольдъ,-- да и въ бутылкѣ тоже нѣтъ. Разойдемся-ка лучше спать... и такъ, достаточно выпили!..

Онъ вышелъ изъ комнаты прежде, чѣмъ Брандовъ, выпучившій на него шальные глаза, могъ отвѣчать хоть одно слово.

Какъ только дверь притворилась, Брандовъ бросился со стула размашистымъ прыжкомъ, словно хищный звѣрь, подкараулившій добычу. Потомъ остановился посреди комнаты, злобно заскрежеталъ большими, бѣлыми зубами и погрозилъ къ затворенной двери сжатыми кулаками.

-- Погоди, подлецъ!!.. Мнѣ кровь твоя нужна... капля по каплѣ... но сначала мнѣ деньги твои нужны...

Руки его опустились; нетвердыми шагами Брандовъ добрался до стола, усѣлся возлѣ и, сдавивъ горячую голову, обѣими руками, до крови закусывая губы, сталъ обдумывать преступленіе за преступленіемъ. Но, видно, ни одно изъ нихъ не вело къ желаемой цѣли. Вдругъ онъ поднимаетъ голову, и изъ горла его вырывается гадкій, хриплый хохотъ. Ага, нашелъ таки, нашелъ!.. Она... она сама должна потребовать у него денегъ, а заставить ее къ тому -- придумано отличное средство. Мщеніе, полное мщеніе!!.. И притомъ -- никакой опасности... Только какъ-бы милая Рика не проболталась: она и то уже раза два погрозить осмѣлилась и сегодня держала себя особенно нахально. Но завтра все, все уже рѣшится, а ночью... мало-ли какихъ мѣръ нельзя принять!..

Въ которомъ часу этой ночи Готтгольдъ вернулся въ свою комнату -- онъ самъ не зналъ. Долго пролежалъ одѣтымъ въ постели -- съ лихорадочнымъ жаромъ и болью въ головѣ,-- не могъ заснуть, а между-тѣмъ его охватилъ какой-то угаръ странный, тяжелый. То чудилось ему неизъяснимо свѣтлое, словомъ, невыразимое блаженство, то вдругъ вся душа вздрагивала отъ тоски безъисходной и мучительныхъ опасеній. Вдругъ слышитъ между шелестомъ деревьевъ и постукиваньемъ дождевыхъ капель въ оконныя стекла,-- какую-то особенно рѣзкую, странную ноту, заставившую его быстро вскочить съ постели и, съ затаеннымъ дыханіемъ, прислушиваться къ ночной затиши. Ему показалось, точно-бы жалобный крикъ вдругъ пронесся... какъ-будто крикъ женщины... Онъ ногъ выходить только изъ комнаты, внизу помѣщенія Готтгольда, а въ этой кѣмнатѣ спала только Цецилія съ ребенкомъ. Въ одинъ скачекъ Готтгольдъ былъ у окна. Вѣтеръ и дождь хлестали ему въ лицо, и однако, между вѣтромъ и дождемъ ему хорошо слышался голосъ Брандова -- то громче, то хриплѣе -- точно-бы онъ былъ чѣмъ-то сильно раздраженъ, постарался преодолѣть свое бѣшенство. Раза два въ ушахъ Готтгольда, будто, прозвенѣлъ и ея голосъ,-- но, можетъ быть, надъ нимъ подшучивала только разгоряченная фантазія, наполняя паузы, оставляемыя голосомъ заклятаго врага. Такъ вотъ она,-- милая супружеская сцена въ спальнѣ жены, которая не можетъ, не смѣетъ затворить свою дверь и на всѣ наглыя выходки бѣшенаго, пьянаго негодяя можетъ отвѣчать только слезами!..

-- И терпѣть все это! Въ глупомъ, безсильномъ отчаяньи только ломать себѣ руки!! Да не лучше-ли тысячу смертей, чѣмъ этотъ страшный позоръ!! передумывалъ Готтгольдъ:-- почему я не высказался прямо? До сихъ поръ все было-бы рѣшено. Развѣ молчаніе въ такія минуты, когда говорить нужно -- не ложь, не страшная, чудовищная ложь?! И неужели тутъ нужно вѣчно и во всемъ лгать -- и во имя зла, и ради добра?.. Когда-же это утро настанетъ... да и можетъ-ли быть утро послѣ подобной ночи!! Съ громкими рыданіями и стономъ онъ свалился въ постель и уткнулъ голову въ подушки,-- потомъ опять дико вскочилъ. Что это,-- будто чьи-то шаги отдались по корридору -- медленные, осторожный шаги.... ужь не подкрадывается-ли къ нему... убійца съ ножомъ въ рукахъ?!.. Не все-ли равно... лучше двадцать тысячъ смертей!..

Готтгольдъ подскочилъ къ двери и распахнулъ ее. Кругомъ -- темно и тихо, беззвучно тихо. Лѣстница вела снизу въ обѣ половины верхней надстройки дома. Осторожные шаги, заслышанные имъ, очевидно, пробрались въ другую сторону -- туда, гдѣ, противъ комнаты Готтгольда, находились небольшія комнаты. Одну изъ нихъ, по правую руку, занимала прелестная Рика, другая комнатка оставалась пустою. Видитъ Готтгольдъ -- слабое мерцаніе свѣчки показалось въ щели двери комнатки, по правую руку, но потомъ оно такъ-же скоро угасло, и среди беззвучной, темной тишины послышался чей-то рѣзкій хохотъ. Но въ ту-же минуту онъ оборвался, точно-бы кто-то торопливо зажалъ рукою ротъ ночного весельчака.

Готтгольдъ притворилъ свою дверь. Ни слушать, ни видѣть у него не было болѣе охоты...

ГЛАВА XV.

За дождливой ночью настало, наконецъ, сѣренькое, пасмурное утро. Тяжелыя массы водяного пара, тамъ и сямъ собиравшіяся грозными облаками, безостановочно тянулись съ моря и спускались такъ низко, что, казалось, цѣплялись за вершины мокрыхъ тополей, раскачиваемыхъ сильно посвѣжѣвшимъ вѣтромъ. И повсюду кругомъ, надъ вымокшими соломенными крышами гуменъ и хозяйственныхъ построекъ колыхались деревья, то шумно покачиваясь взадъ и впередъ, то съ сердитымъ шелестомъ отряхаясь другъ отъ друга.

Готтгольдъ стоялъ у окна пріемкой и грустно глядѣлъ на эту унылую сельскую картину. Подъ утро онъ почти противъ желанія заснулъ на какой-нибудь часъ. Но опасенія за будущее были для него несравненно тягостнѣе физической усталости. Какъ ни была ужасна и теина ночь, все-таки въ ней, по временамъ, сквозь тяжелую темноту отрадно мерцали веселенькія звѣздочки надежды. А теперь... теперь этотъ мокрый, пасмурный день, казалось, для того только и разсвѣлъ, чтобы сказать ему: вотъ она, отвратительная проза жизни, неприкрашенная дѣйствительность!.. Какое няѣ дѣло до твоихъ розовыхъ мечтаній?!.. Спускаясь по лѣстницѣ, Готтгольдъ какъ-то болѣзненно содрогнулся, замѣтивъ въ большой, обыкновенно всѣми оставленной залѣ, обращенной окнами къ саду, приготовленія къ пріему поджидаемыхъ гостей. Изъ кухни, находившейся на концѣ длиннаго корридора, доносился стукъ котловъ и громкій говоръ прислуги. Въ это-же время дюжій парень выкатывалъ экипажъ изъ сарая -- сегодня гостей вѣдь нужно было привезти изъ Прори. И все это шло своимъ чередомъ, точно сегодня будетъ, какъ вчера, завтра, какъ сегодня, точно ничего особеннаго не случилось, не могло случиться, что перетряхнуло, облагородило-бы этотъ дряхлый міръ, сдѣлало-бы свѣжимъ и молодымъ, какъ въ первый день созданія. А между-тѣмъ... это было не сонъ!.. Не могло оно быть развѣяно, какъ тумамъ переходный. Нѣтъ, нѣтъ, все это должно было, такъ или паче, принять опредѣленную форму, выступить, вырѣзаться изъ хаоса, можетъ быть, выработаться путемъ жаркой борьбы... что-жь, пусть будетъ и такъ! Вѣдь проигрыша здѣсь не должно, не можетъ быть...

Ужасно только это пассивное, мертвое ожиданіе. Она должна же знать, что онъ стоитъ здѣсь уже около получаса,-- стоитъ и ждетъ одного лишь ея слова, одного взгляда, который-бы ясно сказалъ: "я принадлежу тебѣ, какъ ты мнѣ,-- положись на меня, какъ я на тебя полагаюсь.* Почему-же она не пришла до сихъ поръ, почему? Минута была такъ удобна, какъ едва-ли можетъ быть другая втеченіи цѣлаго дня. Брандовъ отправился въ свои конюшни, какъ онъ, обыкновенно, дѣлалъ это по утранъ. На столѣ уже поджидалъ завтракъ. Около этого времени они всегда могли съ полчаса безъ помѣхи провести вмѣстѣ -- и только сегодня, именно сегодня, она оставляетъ его одного!!...

Мучительное нетерпѣніе, досада овладѣли имъ. Сталъ онъ шагать изъ угла въ уголъ по комнатѣ. Каждую минуту поглядываетъ на дверь, куда сегодня ночью свободно йогъ входить другой,-- на дверь, которая для него оставалась запертою. Прислушивается, не уловитъ-ли какого-нибудь чуть слышнаго, слабаго звука, шороха. Нѣтъ, ничего не слышно,-- ничего, кронѣ жужжанія сонной мухи; даже стѣнные часы въ высокомъ деревянномъ футлярѣ перестали сегодня чикать -- ночью остановились.

Готтгольдъ схватилъ голову обѣими руками. Ему показалось, что вотъ-вотъ онъ съуна сойдетъ, если эта адская пытка но окончится чрезъ минуту. Потомъ вдругъ мысль ему навернулась,-- ужаснѣе, хуже всего, что было имъ передумано. Ужь не боится-ли она его? Не удерживаетъ-ли ее стыдъ заглянуть въ глаза тому, чье сердце вчера трепетало на ея груди, чей поцѣлуй она приняла съ такимъ жаромъ любящей, беззавѣтно отдающейся души?!.. Нѣтъ, нѣтъ, быть не можетъ! Не это удерживало ее въ своей комнатѣ, вовсе не это?! Подумать это о гордой, глубоко-правдивой натурѣ -- значило-бы оскорблять ее. Можетъ быть, она больна, опасно больна... и умираетъ танъ одиноко, безучастно, молча...

Вдругъ прозвенѣлъ веселый голосокъ Гретхенъ: "мама, мама, и я тоже пойду къ дядѣ Готтгольду, добраго утра ему пожелаю!" -- потомъ послышался тихій, успокоинающій ребенка голосъ,-- дверь отворилась, выходитъ, наконецъ, она...

Готтгольдъ поспѣшилъ къ ней, но успѣлъ сдѣлать не болѣе двухъ-трехъ шаговъ. Она подняла обѣ руки съ выраженіемъ грустной, страдальческой мольбы; та-же невыразимо-трогательная мольба свѣтилась въ прекрасныхъ, налитыхъ слезами глазахъ и отражалась на миломъ, смертельно блѣдномъ лицѣ. Она подходитъ къ Готтгольду, останавливается, и дрожащія губы не то произнесли, не то продышали чуть слышно:

-- Простишь-ли ты мнѣ, Готтгольдъ?..

У него не хватило духу отвѣчать. Этотъ жестъ, это выраженіе лица, эти слова -- все убѣждало его, что сбылись его горькія опасенія, что такъ или иначе, а для него все погибло.

Жуткая боль кольнула его въ сердце; оно закипѣло злостью, раздраженіемъ, и Готтгольдъ язвительно захохоталъ.

-- Такъ это-то весь твой хваленый героизмъ?!..

Ея руки изнеможенно повисли, рѣсницы опустились, лицо передернулось конвульсіями. Цецилія вздрогнула всѣмъ тѣломъ.

-- Нѣтъ, Готтгольдъ, это еще не весь мой героизмъ... Но благодарю тебя... благодарю за это раздраженіе, а то иначе... я-бы не могла... Нѣтъ, не гляди такъ на меня, пожалуйста... Смѣйся лучше, какъ ты только-что смѣялся... Что-же другое остается человѣку, если женщина, на любовь которой онъ разсчитывалъ, является къ нему и говоритъ...

-- Не нужно, не нужно! остановилъ ее Готтгольдъ,-- къ чему тутъ еще разъясненія... Они ничего не разъяснятъ,-- все это понятно безъ словъ...

Онъ повернулся къ двери.

-- Готтгольдъ!!

Въ голосѣ ея было слышно безъисходное отчаянье. Готтгольдъ выпустилъ ручку двери.

-- Можетъ быть, я испугалъ тебя своей горячностью, да?.. Извини, извини меня, Цецилія, этого больше не будетъ... Но скажи мнѣ только одно слово... что ты меня любишь... скажи только это, и я перенесу все остальное, рукою на все махну, смѣяться буду... Все уладится, должно уладиться само собою... Но выпроваживать меня ни съ чѣмъ... о, Бога ради...

Напрасно онъ высматривалъ на ея лицѣ отвѣтъ любви. Лицо это искривилось холодной, страшной усмѣшкой.

-- Нѣтъ, нѣтъ, подожди... прежде обѣщай мнѣ, что ты спасешь моего мужа, котораго я люблю и уважаю, котораго не могу и не хочу оставить...

Она проговорила это медленно, монотонно, какъ безсознательно вызубренный урокъ, и потомъ вдругъ остановилась, точно ученица, забывшая, какъ тамъ далѣе говорится въ книжкѣ.

-- Это что за комедія?!! сдвинулъ плечами Готтгольдъ.

Дверь спальни отворилась, Гретхенъ просунула свою кудрявую головку и потомъ подбѣжала къ матери. Цецилія обѣими руками ухватилась за ребенка; лихорадочный жаръ прогналъ съ ея лица прежнюю блѣдность, и она заговорила торопливо, словно въ бреду:

-- Что ты спасешь его отъ банкротства, угрожающаго ему, если ты не поможешь... Такъ какъ... дѣло въ томъ... кредиторы...

Она выпустила изъ рукъ Гретхенъ и ухватилась имя за голову.

-- Мама! мама!! расплакалась дѣвочка, тогда какъ Готтгольдъ повелъ выбившуюся изъ силъ ея мать къ ближайшему студу.

-- Что это тутъ съ моей супругой? послышался вдругъ голосъ Брандова.

Готтгольдъ совершенно не слышалъ, какъ онъ вошелъ въ комнату. Но при первомъ-же звукѣ его голоса, Цецилія освободилась изъ рукъ Готтгольда и, безъ всякой поддержки, смертельно блѣдная, стала между двумя врагами, прижимая къ себѣ ребенка. Во всей фигурѣ ея дышала холодная рѣшимость, и голосъ отдавался съ какой-то странной беззвучной твердостью, когда она, взглянувъ на мужа, проговорила:

-- Онъ знаетъ все и сдѣлаетъ, какъ я просила...

Потомъ обратилась къ Готтгольду:

-- Неправда-ли, Готтгольдъ, но имя нашей старинной дружбы ты не откажешься сдѣлать это?.. А теперь прощай, Готтгольдъ, мы больше никогда не увидимся!..

Она протянула ему оледѣнѣвшую руку, подняла Гретхенъ и, не оглядываясь, вышла изъ комнаты, тогда какъ Гретхенъ закричала, протянувъ къ Готтгольду обѣ рученки черезъ плечо матери:

-- Смотри, дядя Готтгольдъ, принеси мнѣ сегодня что-нибудь хорошенькое, слышишь, дядя Готтгольдъ!..

XVI.

-- Эти женщины все принимаютъ чортъ знаетъ какъ трагически! улыбнулся Брандовъ:-- вѣдь, право, иного и досада разберетъ... Сначала сама навязывается... а потомъ... на-поди!.. Впрочемъ... можно-ли требовать послѣдовательнбѣти отъ этихъ воздушныхъ созданій?!..

-- Чего-же ты отъ меня требуешь? спросилъ Готтгольдъ.

-- Требуешь! Что за выраженіе... Требуешь!!.. Если-бы я могъ чего-нибудь требовать, съ какой стати молчалъ-бы такъ долго?.. Я полагаю, жена все уже тебѣ сообщила, или, чего добраго, она...

-- Все, кромѣ нужной въ этомъ случаѣ суммы...

-- Кромѣ суммы, ха, ха, ха!.. Вотъ это мило, ей-богу!.. Настоящая дѣтская наивность... Кромѣ суммы!! Стоитъ-ли, молъ, о такихъ пустякахъ слова тратить, ха, ха, ха!..

Но хрипота задушила этотъ насильный хохотъ.

-- Ну, однако?..

-- Да что-жь, пожалуй, я скажу, коль не въ гнѣвъ будетъ: мнѣ нужны двадцать пять тысячъ талеровъ...

-- Къ какому времени?

-- Вотъ тутъ-то, другъ любезный, и затрудненіе анафемское... Десять-то тысячъ надо завтра утромъ въ главную монастырскую кассу внести, въ Зундинѣ... все-же за эту проклятую аренду задолжалъ... да дѣло-то въ томъ, что Зелліенъ, если пріѣдетъ сегодня, хотѣлъ съ собою захватить деньги... Натурально, это только любезность съ его стороны, а съ моей было-бы тоже весьма милой поспѣшностью. Но это для меня необязательно. Стало быть, время терпитъ до завтрашняго утра. А остальныя деньги, т. е. пятнадцать тысячъ, это -- долгъ на честное слово, обезпеченное, впрочемъ, роспиской, по которой нужно расплатиться сегодня вечеромъ, если только я не хочу лишиться своего Браунлокка и сбора пшеницы... потому этимъ я обезпечилъ платежъ. Между нами будь сказано, главная статья здѣсь Браунлоккъ. Оба Плюгены и Редебасъ просто насильно всучили мнѣ эти деньги и назначили срокъ на сегодня -- знали, канальи, какъ круто мнѣ придется отъ этой милой аренды... Надѣялись, что мнѣ расплатиться будетъ нечѣмъ,-- а тутъ мы, молъ, Браунлокка и пріобрѣтемъ... Настоящія, я тебѣ скажу, живодеры... Скажи, пожалуйста, Браунлокка, когда онъ стоитъ дороже ихъ всѣхъ... вотъ еще недавно я выигралъ съ нимъ пари въ пятнадцать тысячъ, да скоро выиграю и тридцать тысячъ, ужь это, братъ, такъ.вѣрно, какъ то, что меня зовутъ Брандовъ...

Онъ лукаво подалъ видъ, будто сильно разгорячился,-- принялся хлестать бичемъ по воздуху и по голенищамъ сапоговъ, тогда какъ ядовитый взглядъ его уставился въ Готтгольда; тотъ все еще неподвижно сидѣлъ за столомъ, поддерживая голову рукою.

-- Ну, и я долженъ доставить тебѣ деньги? Какимъ же образомъ?

-- Да весьма простымъ манеромъ. Жена говорила мнѣ, что ты завтра-же собираешься насъ оставить. Это, разумѣется, весьма прискорбно. Причинъ твоихъ я не знаю, но умѣю уважать ихъ, не зная. Да, такъ тебѣ, вѣроятно, экипажъ понадобится. А я сегодня-же посылаю въ Прору за Зелліеномъ. Дамъ тебѣ въ кучера Генриха Шеля,-- на него-то я могу вполнѣ положиться. Ну-съ, онъ и можетъ мнѣ немедленно привести пятнадцать тысячъ талеровъ... для удовлетворенія дражайшихъ гостей... Тебѣ самому незачѣмъ отсчитывать этихъ денегъ... все сдѣлаетъ твой несравненный Волльновъ,-- добродѣтельный манихеецъ, ха, ха, ха... онъ не обсчитается... Десять тысячъ для Зелліена могутъ тамъ у него и оставаться... Зелліенъ завтра ихъ и захватитъ... все равно, ему вѣдь придется возвращаться чрезъ Прору. А ты только напишешь мнѣ строчку какую-нибудь или просто на словахъ передашь чрезъ Генриха, что деньги оставлены у Волльнова впредь до моего распоряженія... Зелліенъ выдастъ мнѣ квитанцію здѣсь-же или вручитъ завтра Волльнову, а отъ него я могу получить ее и послѣ,-- словомъ, дѣло будетъ въ шляпѣ...

-- А если Волльновъ не дастъ мнѣ денегъ?..

-- Не дастъ?.. Да какъ-же онъ смѣетъ... вѣдь у него въ конторѣ твои пятьдесятъ тысячъ?..

-- Только десять.

-- Какъ-же Земмель увѣрялъ меня...

-- Земмель ошибается.

Брандовъ всталъ съ поднятымъ бичемъ. "Что это, никакъ другъ милый торговаться вздумалъ?! Десять тысячъ -- тьфу!.. Эдакой бездѣлицей отдѣлаться хочетъ,-- нѣѣѣѣтъ, братъ... "

Рѣзкое, сегодня блѣдное лицо Брандова искривилось презрительной усмѣшкой. Бичъ опять засвисталъ въ воздухѣ.

-- Ахъ, да вѣдь у тебя кредитъ есть въ пятьдесятъ тысячъ... А вредитъ тоже, что деньги,-- это я знаю лучше кого другого, потому давно уже живу только кредитомъ. Впрочемъ, дѣлай, какъ знаешь! Я хлопочу вовсе не для себя -- я, братъ, кремень, а не человѣкъ, съумѣю бороться и съ этой лихой напастью... А вотъ бѣдную Цецилію, дѣйствительно, жалко. Она такъ разсчитывала на твою дружбу, такъ убѣждала меня довѣриться тебѣ...

Готтгольдъ долженъ былъ запастись всей своей энергіей, чтобы, во время этой отвратительной сцены, сдерживать себя въ границахъ и не показать своему противнику, какъ все это было ему невыносимо гадко. Но вдругъ въ глазахъ у него зарябило, въ ушахъ отдался адскій звонъ и шумъ; ему почудилось, точно-бы онъ лежалъ на землѣ, и Брандовъ, подлый Брандовъ, стоя надъ нимъ, готовился нанести ему, со всего размаху, второй ударъ... Но онъ превозмогъ себя съ какимъ-то нечеловѣческимъ усиліемъ, оправился отъ подступавшаго обморока и, вставая съ мѣста, проговорилъ:

-- Хорошо, Цецилія не напрасно разсчитывала на мою дружбу. Смотри, чтобъ ты не ошибся въ своихъ разсчетахъ...

Брандовъ невольно струсилъ предъ страшнымъ выраженіемъ въ лицѣ Готтгольда и попятился назадъ. Онъ хотѣлъ отвѣчать шуткою, хотѣлъ сказать, что онъ никогда не ошибается, когда дѣло коснется его личныхъ долговъ, но Готтгольдъ перебилъ его фразу въ серединѣ презрительнымъ: "довольно!" и вышелъ изъ комнаты приготовиться къ отъѣзду.

Четверть часа спустя экипажъ, съ кучеромъ Генрихомъ Шелемъ, покатилъ въ туманную, влажную даль -- по дорогѣ въ городокъ Прору...

XVII.

Кофе только-что отпили въ маленькой уютной гостиной г-жи Волльновъ. Гостиная находилась въ верхнемъ этажѣ дома и выходила балкономъ на улицу. Мужчины спустились внизъ, въ контору, выкурить по сигарѣ, дамы сидѣли еще у стола, съ котораго служанки убирали посуду. Трое дѣтей никакъ не могли свыкнуться съ этимъ измѣненнымъ порядкомъ -- кофе пили обыкновенно въ салонѣ нижняго этажа--и пошаливали довольно неугомонно, къ восторгу счастливой маменьки, г-жи Волльновъ, тогда какъ Альма Зелліенъ разглаживала на нѣжномъ личикѣ весьма кислую гримасу своей бѣленькой, заботливо выхоленной ручкой.

-- Послушайте, не лучше-ли выслать отсюда дѣтей?!..

-- Дѣтей!! повторила г-жа Волльновъ, съ удивленіемъ поглядѣвъ круглыми, карими глазками на своихъ черномазыхъ любимцевъ.

-- По утрамъ я всегда настроена немножко нервно, а сегодня надо особенно поберечь себя... собираюсь вѣдь въ деревню ѣхать...

-- Ахъ, извини, извини, добрая Альма... Я и не подумала, что ты къ этому еще не привыкла... Впрочемъ, у меня не всегда вѣдь такая возня поднимается, но съ тѣхъ поръ, какъ Штина отошла отъ насъ... вотъ еще чудачка... на старость лѣтъ замужъ вздумала идти, да еще вдобавокъ за молодого парня, который, право, въ сыновья ей годится... Ну, понятное дѣло, спѣшитъ. Отправилась къ своимъ роднымъ. Свадьба должна быть у нихъ чрезъ двѣ недѣли. Ей, конечно, было тоже очень грустно разставаться съ дѣтьми....

-- Ты хотѣла, душка, выслать ихъ отсюда...

Дѣтей выпроводили; Альма Зелліенъ лѣниво откинулась въ уголъ дивана и тихо проговорила, полузакрывъ голубые глазки, точно ей вздремнуть хотѣлось:

-- Гмъ, я глубоко убѣждена, что и тутъ выйдетъ однимъ разочарованьемъ больше...

-- Что, что, голубчикъ Альма, спросила г-жа Волльновъ, все еще раздумывая о своихъ дѣткахъ.

-- Мужъ мой просто влюбленъ въ него... ему всегда, видишь, пріятно восторгаться тѣми людьми, къ которымъ у меня не лежитъ сердце...

-- Ну, на этотъ разъ ты неправа! безцеремонно вскрикнула г-жа Волльновъ, пропустивъ мимо ушей, при такой интересной темѣ, даже крикъ своего меньшого мальчугана на лѣстницѣ; -- напротивъ, твой мужъ сказалъ тебѣ о немъ скорѣе очень мало... Онъ не только очень красивый господинъ -- этому я, положимъ, не придаю особеннаго значенія,-- но... видишь-ли, въ немъ все такъ гармонично: высокій ростъ, изященъ, необыкновенно пріятная манера, кроткое и въ то-же время твердое выраженіе большихъ, голубыхъ глазъ, мягкій и, однако, звучный, мужественный голосъ.

-- Гмъ, ты тоже поэтизировать начинаешь! улыбнулась Альма.

Оттилія Волльновъ покраснѣла до макушки черноволосой, слегка курчавой головы.

-- Что-жь, я нисколько не отвергаю, что я его очень... очень...

-- Люблю... добавила Альма.

-- Да пусть и по твоему будетъ... то есть, какъ люблю все прекрасное и доброе...

-- Я вполнѣ одобряю эту великолѣпную теорію, но, видишь, въ дѣйствительности на каждомъ шагу съ нею приходится наталкиваться на противорѣчія нашихъ почтенныхъ супруговъ. А твой, сколько мнѣ кажется, не очень восторгается твоимъ protégé...

-- Мой добрякъ, Эмиль?.. подхватила г-жа Вольновъ: -- и, дѣйствительно, во многомъ не можемъ согласиться между собою... ну, да вѣдь тутъ нѣтъ ничего мудренаго. Ему довелось такъ много выстрадать въ жизни, что онъ поневолѣ сталъ глядѣть на все серьезнымъ педантомъ... Но въ сущности это -- добрѣйшей души человѣкъ, и въ настоящемъ случаѣ ты совершенно ошибаешься. Онъ интересуется Готтгольдомъ еще больше меня или... если этимъ сказано ужь черезчуръ много... по крайней мѣрѣ, столько-же...

-- Мнѣ, однако, показалось...

-- Въ томъ-то и дѣло, что только показалось... Боятся, видишь-ли, въ чемъ-нибудь попрекнуть себя, если выскажетъ все, что у него на сердцѣ. Это повѣрь мнѣ всегда такъ бываетъ съ людьми, которымъ выпала весьма печальная молодость. Сердцу тоже нужна... такъ сказать, своя весна, а если ея ни разу не было, если оно постоянно билось подъ гнетомъ узкихъ и грустныхъ житейскихъ условій, какъ это случилось съ моимъ бѣднымъ Эмилемъ... то вся жизнь выходитъ отравленною. Ахъ, да, о чемъ-же я хотѣла собственно... тутъ, видишь-ли, кроется обстоятельство совершенно особаго рода... Мой добрый Эмиль до сихъ поръ и заикнуться не смѣлъ... даже передо иною, какъ будто я имѣю право за это сердиться, вотъ добрая-то душа... да, такъ не посмѣлъ никогда заикнуться о томъ, что лѣтъ тридцать или даже и тридцать пять тому назадъ, онъ былъ влюбленъ по всѣмъ правиламъ искуства... въ мать Готтгольда, когда она и мой Эмиль проживали въ Штетинѣ, въ одномъ домѣ... это, видишь-ли, цѣлая исторія, довольно романтичная...

-- Вотъ какъ!! засмѣялась Альма,-- скажите, пожалуйста, кто-бы могъ ожидать этого отъ твоего супруга!!..

-- Нѣтъ, нѣтъ, Альма, горячилась Оттилія,-- ты совершенно не знаешь моего Эмиля... въ немъ столько свѣжести, силы чувства, огненнаго юношескаго увлеченія...

-- И послалъ-же Богъ тебѣ такое счастье! замѣтила Альма съ тихимъ вздохомъ.

Надѣюсь, и ты счастлива не менѣе меня... да, такъ я хотѣла тебѣ собственно объяснить, почему Эмиль такъ не словоохотливъ, когда рѣчь зайдетъ о Готтгольдѣ. Причину ты теперь уже знаешь... ну, и притомъ онъ забралъ себѣ въ голову почему-то, что этотъ визитъ Готтгольда господамъ Брандовъ для него самого, то есть, для Готтгольда къ добру не поведетъ. Тебѣ, конечно, извѣстно, что Готтгольдъ былъ влюбленъ въ Цецилію и -- между нами, разумѣется,-- я убѣждена, что онъ любитъ ее до сихъ поръ. Скажи-же теперь сама: въ чемъ тутъ, по твоему, такое ужасное несчастіе?..

-- Рѣшительно ни въ чемъ, но мнѣ кажется это не совсѣмъ вѣроятнымъ... Признаюсь, я никогда но раздѣляла вашего энтузіазма къ Цециліи и не понимаю, почему всѣ мужчины должны быть отъ нея безъ ума. Мужъ ея, какъ по всему видно, совершенно въ ней охладѣлъ. По крайней мѣрѣ, каждый разъ, какъ ему приходится встрѣчаться съ одной извѣстной мнѣ дамой, онъ приволакивается за нею съ такимъ усердіемъ, что едва-лы можно подумать, что сердце его занято кѣмъ-нибудь другимъ.

-- Да, если-бы оно вообще у него было... Извини, милая Альма, ты женщина разсудительная и -- въ чемъ я глубоко убѣждена -- любишь своего мужа. Но Брандовъ, въ самомъ дѣлѣ, человѣкъ въ высшей степени опасный... Манеры вкрадчивыя, изящныя, всегда веселъ,развязенъ, часто остроуменъ, даже симпатичнымъ умѣетъ прикинуться, когда это нужно... Ну, и вмѣстѣ съ тѣмъ отваженъ, дерзокъ, обладаетъ всѣми качествами и ловкостью блестящаго кавалера, а это намъ, женщинамъ, всегда бросается въ глаза... однимъ словомъ, опасный человѣкъ. Да иначе, можно-ли было себѣ объяснить, что въ него влюбилась такая нѣжная, поэтическая барышня, какъ Цецилія?.. Но что же все это безъ истинной любви, а къ ней я считаю Брандова рѣшительно неспособнымъ.. Теперь представь себѣ, что къ такимъ супругамъ является гость, въ родѣ Готтгольда, какимъ я тебѣ его изобразила... притомъ, человѣкъ едва-ли успѣвшій забыть свою юношескую страсть къ женѣ... да, какъ подумаешь объ этомъ совершенно серьезно, то увидишь, что мужъ мой не совсѣмъ неправъ: такія юныя, страстныя натуры... ну, и однообразіе, скука сельской жизни... нѣтъ, видишь-ли, у меня точно завѣса сползаетъ съ глазъ... И впродолжоніи уже цѣлой недѣли о нашемъ Готтгольдѣ ни слуху, ни духу... Въ тихомъ омутѣ, говорятъ, черти водятся; чего добраго, они... И я сама поводъ къ тому дала своей несчастной страстью къ живописи, о, Господи милосердный!..

-- На этотъ счетъ я могу тебя успокоить, замѣтила Альма:-- мужчины всегда подъищутъ какую-нибудь причину дѣлать то, что имъ самимъ пріятно,-- не то, такъ другое пускается _авъ ходъ, это я хорошо знаю... Впрочемъ, сегодня вечеромъ или ужь никакъ не позже завтрашняго утра,-- если мы заночуемъ въ Долланѣ,-- я сообщу тебѣ послѣднія и точнѣйшія извѣстія обо всѣхъ этихъ интересныхъ вещахъ... Боюсь только, что онѣ вовсе не такъ интересны, какъ ты ожидаешь...

-- Счастливица ты, право! завистливо вздохнула Оттилія.-- Съ какимъ-бы удовольствіемъ я тоже поѣхала вмѣстѣ съ тобою... Но мужъ мой ни за что на свѣтѣ не позволитъ...

-- Слова "позволить" мужъ не долженъ знать въ своихъ отношеніяхъ къ женѣ, надулась Альма, двигая обручальное кольцо вверхъ и внизъ на тонкомъ гибкомъ пальчикѣ.

Разговоръ между двумя дамами былъ прерванъ ассесоромъ Зелліеномъ. Онъ прошелъ по залѣ съ нѣкоторою торопливостью.

-- Ну, что, вернулся уже? воскликнула его жена: -- а экипажъ здѣсь? Я, однако, еще не собралась ѣхать...

-- Экипажа еще нѣтъ, объяснилъ ассесоръ, усаживаясь между барынями и нѣжно поднося къ губамъ руку жены, небрежно свѣсившуюся чрезъ спинку дивана;-- я собственно пришелъ спросить тебя, не лучше-ли тебѣ здѣсь остаться...

-- Здѣсь оставаться?! повторила Альма, быстро приподнявшись изъ своего угла.

-- У тебя опять, дитя мое, этотъ противный мигрень... и сильнѣе обыкновеннаго... Ужь это я еще прежде замѣтилъ...

-- Плоха-же твоя наблюдательность, милый Гуго,-- напротивъ, сегодня я чувствую себя особенно хорошо...

-- А погода-то на что похожа!! сморщился ассесоръ, выглядывая въ открытую дверь балкона; -- посмотри, опять дождь пошелъ... Не понимаю, mesdames, что вамъ за охота простудиться...

Онъ всталъ и затворилъ дверь.

-- Во всякомъ случаѣ, Брандовъ пришлетъ карету, замѣтила Альма.

-- Тѣмъ хуже! стоялъ на своемъ ассесоръ.-- Просидѣть съ часъ въ закрытомъ экипажѣ... помилуй, мой другъ, это тебѣ вовсе не по силамъ... Да къ тому еще дорога такая ужасная... Знаю я эти наслажденія... Ты подумай только, что можетъ теперь дѣлаться въ долланской степи, послѣ того, какъ цѣлую ночь лилъ дождь... да тутъ, ей-богу, не радъ будешь жизни, безъ всякаго преувеличенія...

-- Мнѣ не хочется, чтобы ты подвергался этой непріятности одинъ!.. улыбнулась Альма.

-- Это, мой ангелъ, совсѣмъ другое дѣло; мы, мужчины, волей-неволей должны спѣшить туда, куда зоветъ обязанность.

-- И надежда на плотный обѣдъ...

-- Однимъ словомъ, милая Альма, оставаясь здѣсь, ты-бы сдѣлала мнѣ этимъ величайшее удовольствіе...

-- Ау меня нѣтъ ни малѣйшей охоты доставить тебѣ это удовольствіе, любезный Гуго.... и, пожалуйста, покончимъ объ этомъ...

Ассесоръ всталъ со стула и прошелся по комнатѣ.

-- Ты знаешь, какъ мнѣ непріятно тебѣ въ чемъ-бы то ни было отказывать, проговорилъ онъ, вдругъ останавливаясь: -- но на этотъ разъ я рѣшительно не могу тебѣ позволить...

Альма пристально поглядѣла на мужа; Оттилія не выдержала и весьма безцеремонно расхохоталась.

-- Слова "позволить" мужъ не долженъ знать въ своихъ отношеніяхъ къ женѣ... продекламировала она.

-- Выраженіе, можетъ быть, не совсѣмъ удачно, продолжалъ ассесоръ,-- но оно ни въ чемъ не измѣняетъ самаго дѣла... А вся суть дѣла заключается въ томъ, что супругъ вашъ вотъ только-что поразсказалъ мнѣ нѣчто такое, что, по моему, дѣлаетъ поѣздку Альмы не только нежелательною, но даже просто невозможною... Вашъ супругъ, сударыня, также вполнѣ раздѣляетъ мое мнѣніе...

-- Ну, мой Эмиль заходитъ въ своихъ опасеніяхъ слишкомъ далеко! съ досадою замѣтила г-жа Волльновъ: -- этого бѣдная Цецилія нисколько не заслужила... Помилуйте, вѣдь это значитъ вредить репутаціи женщины безъ всякаго на то права, безъ всякаго основанія... Съ такою строгостью пришлось-бы, наконецъ, разойтись со всѣми своими знакомыми...

-- Извините, я васъ что-то не совсѣмъ понимаю! удивлялся ассесоръ,-- не вижу, по крайней мѣрѣ, что общаго между репутаціей г-жи Брандовъ и этимъ прозаическимъ дѣломъ...

-- О, въ такомъ случаѣ и я васъ не понимаю!.. въ свою очередь удивилась Оттилія.

-- Во избѣжаніе дальнѣйшихъ недоразумѣній, сказалъ ассесоръ,-- позвольте сообщить вамъ, mesdames, въ чемъ здѣсь дѣло. Конечно, г. Волльновъ требовалъ отъ меня скромности, но личное упрямство, съ какимъ милая супруга встрѣчаетъ мои увѣщанія остаться здѣсь, вынуждаютъ меня выйти изъ своей дипломатической роли. Г. Волльновъ еще недавно увѣрялъ меня по секрету, что Брандовъ едва-ли заплатитъ десять тысячъ талеровъ, которые я разсчитывалъ взять у него сегодня. Недѣли двѣ тону назадъ Брандовъ самъ писалъ мнѣ и нисколько не прикрашивалъ своего отвратительнаго положенія. Но, думаю себѣ, человѣкъ-то въ высшей степени изворотливый, когда нужно было, всегда умѣлъ, такъ или иначе, выручить себя изъ бѣды. И притомъ не отвѣчалъ ни слова на мое письмо... я, видите, пріободрить его хотѣлъ... ну, слѣдовательно, заключалъ я, все обстоитъ уже въ порядкѣ. А тутъ вашъ супругъ сообщаетъ, что ничуть не бывало, что дѣло выглядитъ весьма скверно... Кредитъ Брандова окончательно лопнулъ. Господинъ Волльновъ говоритъ, что на всемъ островѣ едвали найдется хоть одинъ человѣкъ, который рѣшился-бы ссудить ему даже талеръ какой-нибудь... особенно, съ тѣхъ поръ какъ оба Плюггена и Редебасъ, такъ долго его поддерживавшіе, объявили вчера въ конторѣ г. Волльнова, что у нихъ не хватаетъ болѣе терпѣнія и что онъ, Брандовъ, не получитъ отъ нихъ и гроша болѣе. Но сами-то они разсчитываютъ получить отъ него довольно значительную сумму... будто-бы пятнадцать тысячъ... только г. Брандовъ полагаетъ, что они прилгнули немножко... Но даже допуская, что это -- всѣ долги Брандова,-- а этому, право, трудно вѣрится,-- во всякомъ случаѣ онъ -- погибшій человѣкъ. Долланская контора навѣрное надѣется, что Брандовъ завтра заплатить за два года аренды. А не заплатитъ -- его неизбѣжно выгонятъ изъ имѣнія, и тогда Брандовъ раззоренъ до тла... такъ раззоренъ, какъ только можно раззориться...

-- Бѣдненькая Цецилія... ахъ, бѣдная, ахъ, несчастная!! вздыхала г-жа Волльновъ, ударившись, наконецъ, въ слезы.

-- Жаль-то, жаль ее... замѣтилъ ассесоръ, забавляясь своими длинными ногтями,-- но... что-же прикажете дѣлать?..

-- Эмиль долженъ помочь! вскричала г-жа Волльновъ, отрывая платокъ отъ заплаканнаго лица.

-- Не думаю... это значило-бы лить воду въ бездонную бочку!.. онъ самъ сказалъ это какой-нибудь часъ тому назадъ.

-- Но вы сами добрѣйшій г. Зелліенъ... вѣдь вы его пріятель... неужели позволите своему другу погибать неизбѣжно?..

Ассесоръ сдвинулъ плечами.

-- Другъ, другъ... Кого мы только не производимъ на словахъ въ это достоинство!.. А мои отношенія къ Брандову вовсе не имѣютъ въ себѣ ничего интимнаго... просто, дѣловыя отношенія, не такъ-ли, мой другъ?.. _t

-- Ну, разумѣется! тихо поддакнула Альма.

-- И вотъ именно вслѣдствіе дѣлового характера нашихъ отношеній мнѣ не хотѣлось-бы брать съ собою Альму, именно въ этомъ критическомъ случаѣ... Въ присутствіи женщинъ какъ-то трудно не коснуться дѣла съ игривой стороны, а этотъ казусъ представляется мнѣ настолько серьезнымъ, что лучше было-бы не думать ни о какой игривости... Ты какъ полагаешь, дружокъ Альма?

-- Да, весьма непріятное положеніе...

-- Ну, то-то-же... Къ чему тебѣ гоняться за имъ, безъ всякой надобности?.. Я вѣдь зналъ, что моя умненькая жена послушается моихъ резоновъ...

Ассесоръ любезно поцѣловалъ ручку Альмы.

-- Но въ такомъ случаѣ, я полагаю, и вамъ лучше было-бы туда не ѣздить, уважаемый г. ассесоръ... замѣтила г-жа Волльновъ.

-- Мнѣ-то?.. почему-же? Напротивъ, съ моей стороны будетъ весьма практично явиться туда только добрымъ, безпечнымъ гостемъ. Я знать ничего не знаю, ичего не подозрѣваю. Натурально, мнѣ будетъ весьма прискорбно, если Брандовъ отведетъ меня въ сторону и скажетъ, что онъ не можетъ заплатить. Но -- пари держу -- обѣдъ будетъ отъ этого нисколько не хуже и придется мнѣ совершенно по вкусу... Его рейнскія вина и шампанское были всегда первѣйшаго сорта...

Г-жа Волльновъ встала съ дивана и подошла къ балкону. Ей нужно было зачерпнуть свѣжаго воздуха, хоть-бы дождь, начавшій лить довольно густо изъ сѣраго неба, забрызгалъ ея толковый утренній пеньюаръ. "Бѣдненькая Цецилія, повторила она, вздохнувъ,-- и никто не хочетъ или не можетъ помочь тебѣ... "

Припомнилось ей въ эту минуту, что она помѣстила въ контору мужа пятьдесятъ тысячъ талеровъ наличными деньгами. Только, разумѣется, не могла распорядиться ими безъ позволенія Эмиля, а онъ-то этого никогда не позволитъ... Ужь не поклониться ли ему въ ноги, а?.. Она была-бы непрочь расхохотаться при этой оригинальной идеѣ, представляя себѣ удивленное, испуганное лицо супруга, но слезы все навертывались ей на глаза и мѣшались съ дождевыми каплями, хлеставшими ей въ разгоряченное лицо. Ассесоръ и его жена бесѣдовали между собой о томъ, о семъ въ комнатѣ, но вдругъ бесѣда эта была прервана громкимъ крикомъ съ балкона:

-- Готтгольдъ ѣдетъ, Готтгольдъ!!.

-- Гдѣ, гдѣ? въ одинъ голосъ спросилъ ассесоръ съ супругой, выбѣгая на балконъ.

-- Да вонъ тамъ! указала Оттилія пальцемъ на площадь, по которой какой-то господинъ, съ низко нахлобученной шляпой, приближался къ дому.

-- Однако, онъ ростомъ ниже Брандова! замѣтила Альма, наводя лорнетъ въ ту сторону.

-- По какому это онъ дѣлу, интересно знать?.. спросилъ ея мужъ.

-- Мы это сейчасъ узнаемъ, сказала г-жа Болльновъ, вытѣсняя съ нѣкоторой торопливостью обоихъ супруговъ изъ отворенной двери балкона.

Но, какъ сообщила призванная служанка, Готтгольдъ пожелалъ видѣть только хозяина, и потому она провела его въ контору. Конференція между ними -- вдобавокъ еще такая таинственная -- продолжалась гораздо долѣе, чѣмъ было желательно любознательной компаніи. Наконецъ, спустя съ добрый часъ, впродолженіи котораго ассесоръ скорѣе еще болѣе подстрекнулъ, чѣмъ успокоилъ нетерпѣніе дамъ, разсказомъ о своемъ знакомствѣ съ Готтгольдомъ въ Сициліи,-- является г. Болльновъ. Его встрѣтили съ удивленными лицами и не хотѣли успокоиться, даже когда Волльновъ сообщилъ, что Готтгольдъ отправился въ Отель, чтобъ только переодѣться, и, если хватитъ досужаго времени, вернется назадъ къ завтраку. Волльнова засыпали разспросами, какія это особенно важныя дѣла занимали Готтгольда настолько, что онъ счелъ нужнымъ хлопотать о нихъ даже утромъ въ воскресный день.

-- Я-бы совѣтовалъ вамъ, mesdames, спросить его объ этомъ самого, увернулся Волльновъ,-- онъ не дѣлалъ меня своимъ интимнымъ повѣреннымъ... Знаю только, что ему очень хочется ѣхать въ Долланъ вмѣстѣ съ нашимъ почтеннымъ ассесоромъ и вернуться назадъ въ той-же пріятной компаніи, чтобы потомъ немедленно продолжать путь далѣе... Хочетъ, кажется, какъ можно скорѣе купить подарки какіе-то и поднести ихъ, на прощанье, своимъ долланскимъ друзьямъ... по крайней мѣрѣ, взялъ у меня нѣкоторую сумму... слишкомъ крупную для однихъ путевыхъ издержекъ... а объ остальномъ позвольте умолчать...

И затѣмъ Волльновъ, съ притворно-безпечнымъ виламъ, сталъ мурлыкать какую-то арію изъ "Фигаро", потомъ опять отправился куда-то изъ комнаты, но избѣжаніе дальнѣйшихъ распросовъ.

-- Однако, по моему, весьма неделикатно даже не представиться намъ! поморщилась Альма; -- мнѣ очень хочется его за это наказать, и потому я не явлюсь въ завтраку.

-- Но послушай, мой другъ!.. урезонивалъ ассесоръ.

Оттилія ничего не отвѣчала. Она хорошо изучила своего мужа, и его притворная безпечность вовсе не скрыла отъ нея весьма серьезнаго взгляда въ его глазахъ и пасмурно наморщеннаго лба. Она чутьемъ какимъ-то угадывала, что объясненіе мужа съ Готтгольдомъ было вовсе не такого невиннаго характера и что впереди можно было ожидать весьма серьезной непріятности, даже бѣды. Особенно она была увѣрена, что гг. Зелліенъ -- мужъ и жена -- горячились совершенно напрасно, такъ какъ Готтгольдъ и самъ не придетъ къ завтраку.

XVIII.

Уже болѣе получаса прогуливалось общество въ долланскомъ саду, между влажными изгородями и по окропленнымъ дождемъ дорожкамъ, въ ожиданіи ассесора и... вкуснаго обѣда.

-- Хорошъ ты, братъ, нечего сказать! кричалъ Гансъ Редебасъ, прогуливавшійся съ Отто фон-Плюггеномъ, въ третій разъ встрѣчаясь въ томъ-же мѣстѣ съ Брандовымъ, Густавомъ фон-Плюггеномъ и пасторомъ Земмелемъ;-- сначала заставляешь ждать какого-то дезертира и любителя мокрой погоды... потомъ супругѣ твоей вздумалось мигренью захворать и не являться къ намъ, а теперь вотъ за ассесоромъ все дѣло... Жди да шагай по твоему вымокшему саду, весело -- нечего сказать... Послушай, даю тебѣ еще десять минутъ времени, и если мы и послѣ того за столъ не сядемъ, ей-богу, прикажу запрягать и махну въ Далицъ... тамъ, братъ, пообѣдаешь нисколько не хуже, чѣмъ у тебя... Ты что на это скажешь, пасторъ?..

Г. Редебасъ громко захохоталъ и весьма безцеремонно потрепалъ пріѣхавшаго съ нимъ пастора по плечу. Брандовъ тоже засмѣялся. Терпѣніе, говоритъ, нужно имѣть. Не его вина, что ассесора до сихъ поръ нѣтъ и что у него сегодня не все въ порядкѣ. Обѣдъ, говоритъ, готовъ давнымъ давно...

-- Ну, такъ, ради всѣхъ чертей, сажай насъ за столъ поскорѣе или... или я въ обморокъ упаду!.. горланилъ Редебасъ.

Нельзя было опасаться, чтобы такой рослый, здоровенный богатырь былъ способенъ къ подобной слабонервности; но Брандовъ имѣлъ самыя уважительныя причины не приводить своихъ гостей въ дурное расположеніе духа. Для сокращенія времени до обѣда поставили игорный столъ. Всѣ усѣлись за игру, исключая пастора, только слѣдившаго за нею съ живѣйшимъ интересомъ. Брандовъ выигралъ сотни двѣ талеровъ, но что значила эта бездѣлица сравнительно съ тѣмъ, что онъ былъ долженъ своимъ гостямъ?.. Однако, проигрышъ имъ очень не понравился, и досаду свою они скрывали тѣмъ менѣе, что Брандовъ еще ни однимъ словомъ не заикнулся о дѣлѣ, для улаженія котораго собственно и собралась вся эта честная компанія. Безъ всякого сомнѣнія, Брандову нечѣмъ было заплатить. Разумѣется, это только предполагалось, и даже на этомъ самомъ предположеніи Гансъ Редебасъ и оба Плюггена построили весь свой сообща задуманный планъ. Но теперь всякій изъ нихъ былъ ненрочь драпироваться честнымъ человѣкомъ, котораго обманули самымъ постыднымъ образомъ.

Особенно раздраженъ былъ господинъ Редебасъ. Все менѣе и менѣе нравились ему условія, заключенныя съ двумя другими компаньонами. Почему ему было не выдать всей суммы или почему за свою долю не выхлопотать было себѣ у Брандова это, рой залогъ -- сборъ пшеницы, вмѣсто Браунлокка?... Пшеница у него уродилась великолѣпная, можно было-бы собрать Догъ вѣсть какіе жирные барыши. А лошадь -- дѣло, все-таки, невѣрное. Съ тѣхъ поръ, какъ комитетъ призовой скачки отвелъ довольно большое болотистое мѣсто для предстоявшаго состязанія, Браунлоккъ значительно упалъ въ курсѣ, потому что считался очень тяжелымъ на.ходу. Да и кстати-ли такому солидному господину возиться съ этими глупостями? Вѣдь это -- барская забава. Пусть-бы оба Плюггены, сколько душенькѣ угодно, тѣшились своимъ конемъ... это по ихъ части... Они знаютъ $ъ этомъ толкъ, такъ пусть-бы и брали себя коня, а ему предоставили-бы пшеницу... Но на этотъ разъ братцы, жившіе между собою обыкновенно, какъ кошка съ собакой, точно спѣлись въ одинъ голосъ. Какъ уговорились, молъ, такъ пусть и будетъ. А если Редебасъ думаетъ, что онъ одинъ знаетъ, гдѣ раки зимуютъ, то жестоко ошибается. Не смѣя сцѣпляться съ своими несговорчивыми компаньонами, Редебасъ тѣмъ безпощаднѣе сталъ привязываться въ Брандову. Еще передъ обѣдомъ онъ позволялъ себѣ слишкомъ много, а вино, которымъ онъ нагружался весьма неумѣренно, не дѣлало великана добрѣе и обходительнѣе.

Во всякое другое время Брандову было-бы нетрудно отражать пошлыя выходки своего противника и смѣхъ гостей обратить на него-же. И притомъ онъ былъ извѣстенъ за человѣка, надъ которымъ нельзя безнаказанно потѣшаться. Но сегодня, какъ будто, при немъ не было ни страшнаго остроумія, ни испытаннаго мужества. Онъ не слышалъ того, что невозможно было пропустить мимо ушей, не понималъ того, что было сказано крайне недвусмысленно. Напротивъ, весело хохоталъ отъ такихъ выходокъ, которыя въ другое время заставили-бы его бѣшено вскочить съ мѣста, и поблѣднѣвшими, дрожащими губами старался, на сколько могъ, дать разговору шуточный оборотъ, причемъ прибѣгалъ въ болѣе и болѣе сильнымъ средствамъ,-- напримѣръ, разсказывалъ разные новые анекдоты, показавшіеся весьма скоромными, даже такому невзыскательному слушателю, какъ преподобный пасторъ.

Несмотря, однако, на весь смѣхъ и шумъ, пиръ вышелъ до тошноты скучнымъ и заупокойнымъ,-- особенно, для самого хозяина. Брандовъ по опыту зналъ, что его молодецкіе нервы могли вынести очень многое, но сегодня ему показалось, что онъ не справится съ принятой на себя задачей. Разсказывая какую-то глупенькую исторію и заливаясь бѣшенымъ хохотомъ, онъ чувствовалъ, какъ у него чесались руки: схватилъ-бы еще закупоренную бутылку шампанскаго, да такъ-бы и разнесъ ее о черную, огромную голову Редебаса... Силы Брандова подходили къ концу, и онъ непремѣнно спасуетъ, не выдержитъ, если не поспѣшитъ Генрихъ Шель и не избавить его отъ этой адской неизвѣстности. Но и эта пытка неизвѣстности показалась ему сущимъ вздоромъ сравнительно съ терзавшею его извѣстностью -- увѣренностью, что жена любитъ этого... идіота, а его самого слишкомъ глубоко презираетъ, чтобы быть въ состояніи ненавидѣть, и что презрѣніе это, съ его стороны, вполнѣ заслужено. И вотъ опять, съ быстротою молніи,-- въ тѣ коротенькіе промежутки, когда онъ вливалъ въ себя полные стаканы,-- ему навертывалась мысль о недавно пережитой ночной сценѣ въ спальнѣ жены... какъ онъ стоялъ передъ ней съ сжатыми кулаками, тогда какъ въ ея блѣдномъ лицѣ не дрогнула ни одна жилка... Наконецъ... наконецъ... онъ нанесъ ей смертельный ударъ, который такъ злодѣйски приберегъ въ заключеніе спектакля... нанесъ его въ сердце... Да, въ сердце, въ это проклятое, измѣнившее ему сердце... и она, гордая, величавая, сразу стерлась передъ нимъ, уничтожилась, словно бѣдный олень, подстрѣленный мѣткой пулей... сдѣлалась его послушнымъ, безгласнымъ орудіемъ, и онъ могъ торжествовать полную, блестящую побѣду!.. Нечего сказать, хорошо торжество -- сидѣть здѣсь, передъ глупыми образинами господъ Плюггеновъ, выслушивать наглую ахинею какого-нибудь Редебаса и хохотать отъ своихъ собственныхъ пошлыхъ остротъ или ухаживать за этимъ лицемѣромъ и лизоблюдомъ -- пасторомъ... и при этомъ хлопотать, чтобы у всѣхъ стаканы были налиты, и тревожно прислушиваться въ этомъ шумѣ и гамѣ, не подъѣдетъ-ли экипажъ съ Генрихомъ и съ ожидаемыми деньгами... Бѣдь ради этихъ проклятыхъ денегъ онъ все это и выносилъ, изъ-за нихъ такъ много выстрадалъ, безъ нихъ онъ -- пропащій, кругомъ пропащій человѣкъ!!.. А, наконецъ-то!.. Передъ домомъ застучали лошадиныя копыта и послышался шумъ подкатившихъ колесъ...

Никто этого не слышалъ, кромѣ самого Брандова. Чтожъ, тѣмъ разумѣется, лучше;., значитъ, можно будетъ потолковать съ Генрихомъ безъ помѣхи.

Онъ вышелъ изъ залы.-- Другого сорта шампанское, говоритъ, нужно принести. Бѣжитъ черезъ сѣни въ открытую дверь дома, передъ которою еще стоялъ подъѣхавшій экипажъ. Видитъ -- ассесоръ о чемъ-то толкуетъ съ Генрихомъ Шелемъ, но въ ту-же минуту изъ двери его комнаты, также отворенной, его кто-то окликнулъ по имени. Брандовъ обернулся и увидѣлъ своего заклятаго врага. Страхъ и бѣшенство заставили его содрогнуться. Зачѣмъ онъ вернулся? Да какъ онъ смѣлъ?.. Вѣрно сказать хочетъ, что денегъ нѣтъ, и что онъплатить за него не намѣренъ...

-- Минуты двѣ-три мы можемъ поговорить, обратился къ нему Готтгольдъ, запирая дверь задвижкою за вошедшимъ Брандовомъ: -- ассесоръ еще на дворѣ... Онъ ничего не знаетъ, да и никому это неизвѣстно, кромѣ, разумѣется, Волльнова, безъ котораго я не могъ-бы доставить тебѣ требуемыя деньги... Я и теперь не могъ распорядиться такъ, какъ ты этого желалъ... Ты хотѣлъ пятнадцать тысячъ талеровъ наличными деньгами. А Волльнову завтра предстоятъ значительные платежи за закупленный хлѣбъ, чтоли, и потому онъ не могъ дать мнѣ болѣе десяти тысячъ... Остальное я вручу тебѣ тремя векселями, на пятнадцать тысячъ, подписанными Болльновымъ. Завтра предъявишь ихъ въ контору Филиппа Натансона, извѣстнѣйшаго банкира въ Зундинѣ, и деньги выдадутъ въ ту-же минуту. Волльновъ, какъ дѣловой человѣкъ, пользуется во всей мѣстности,-- также и между твоими друзьями,-- очень хорошей репутаціей, и его вексел я -- то-же, что наличныя деньги... Я думаю, что ты можешь сквитаться съ ними этимъ способомъ... въ крайнемъ случаѣ, я помогу тебѣ моимъ личнымъ кредитомъ, хотя увѣренъ, что въ этомъ не будетъ надобности.

Готтгольдъ положилъ на столъ большой запечатанный пакетъ и вынулъ изъ бумажника три векселя, которые передалъ Брандову. Тотъ пробѣжалъ ихъ опытнымъ взглядомъ и убѣдился, что бумаги эти, дѣйствительно, были не хуже наличныхъ денегъ.

Странное чувство овладѣло опьянѣвшимъ Брандовымъ. Онъ избавился отъ мучительнаго ожиданія. Увѣренность, что онъ отдѣлался отъ своего отчаяннаго, критическаго положенія, твердая надежда выйти побѣдителемъ на предстоявшей скачкѣ, съ такимъ великолѣпнымъ конемъ, какъ Браунлоккъ, и выиграть очень нешуточную сумму -- все это помутило его какимъ-то радостнымъ угаромъ и, будто противъ воли, заставило сердечно обнять молодого художника, какъ своего единственнаго, истиннаго друга и спасителя. И въ ту-же минуту подумалось ему, что этотъ фантазеръ, этотъ взбалмошный идіотъ не могъ повѣрить ему такую сумму, равнявшуюся небольшому состоянію, если только на яву уже не случилось того, что рисовало ему циническое воображеніе -- и тупой, неподвижный взглядъ, уставленный Брандовымъ въ Готтгольда, казалось, хотѣлъ сказать: о, съ какимъ наслажденіемъ я раздавилъ-бы тебя, какъ ядовитую гадину, которая валяется на моей дорогѣ...

-- Не Думаю, чтобы ты когда-нибудь могъ вернуть мнѣ эти деньги, продолжалъ Готтгольдъ,-- и потому тебѣ, вѣроятно, несовсѣмъ пріятно будетъ услышать отъ меня, что отъ возвращенія этого долга я заранѣе отказываюсь, а, слѣдовательно, не нуждаюсь и въ твоей роспискѣ, тѣмъ болѣе, что она осталась-бы ничего незначущимъ лоскуткомъ...

Онъ вышелъ изъ комнаты. Брандовъ разразился хриплымъ хохотомъ.

-- Гмъ, такъ вотъ еще штука какая! проворчалъ онъ сквозь зубы,-- еще съ доказательствами лѣзетъ, что они... Но подождите, милые мои, расквитаетесь вы со мной, ужь такъ расквитаетесь... это только листочки, а ягодки впереди будутъ...

Въ полуотворенную Готтгольдомъ дверь заглянулъ ассесоръ. Слышалъ, говоритъ, отъ Готтгольда, что онъ, Брандовъ, здѣсь, а потому поспѣшилъ воспользоваться удобнымъ случаемъ, чтобы повидаться съ добрымъ другомъ глазъ на глазъ и извиниться, что дѣла Готтгольда такъ долго задержали ихъ въ Прорѣ. Жену, говоритъ, тоже не могъ взять съ собою,-- страшной мигренью расхворалась. Брандовъ объяснилъ это симпатіей прекрасныхъ душъ, такъ-какъ и его жена сегодня страдаетъ тѣмъ-же недугомъ. Но саркастическій тонъ этого замѣчанія побудилъ ассесора мысленно похвалить себя за то, что онъ имѣлъ благоразуміе явиться одинъ въ эту окончательно прогорѣвшую семью.

Но тѣмъ сильнѣе было его удивленіе, когда Брандовъ, рисуясь притворной небрежностью, проговорилъ:

-- Ну-съ, почтеннѣйшій г. Зелліенъ, такъ-какъ мы съ вами здѣсь глазъ на глазъ, давайте-ка покончимъ съ нашимъ маленькимъ дѣльцемъ!.. Вотъ вамъ десять тысячъ таллеровъ: отъ Волльнова получилъ... за прошлогоднюю рѣпу, да еще кое за какія мелкія поставки хлѣба... Пакетъ имѣю честь представить вамъ еще въ томъ видѣ, какъ самъ его получилъ,-- съ печатью Волльнова. Угодно вамъ будетъ пересчитать -- сдѣлайте одолженіе, не стѣсняйтесь... только, я полагаю, это вовсе не нужно. А когда кончите, скажете мнѣ. Я заготовлю вамъ квитанцію, вы подпишите и будьте такъ любезны -- суньте вотъ въ этотъ ящикъ!..

Для ассесора это былъ такой неожиданный сюрпризъ, что онъ не могъ придумать никакого отвѣта. Но, во всякомъ случаѣ, несмотря на волльновскую печать, рѣшился со всею акуратностью вскрыть пакетъ. Брандовъ наскоро черкнулъ квитанцію и вышелъ изъ комнаты съ ироническимъ замѣчаніемъ:

-- Пожалуйста, не обсчитайтесь, любезнѣйшій ассесоръ!..

Шель еще не отъѣзжалъ съ экипажемъ отъ подъѣзда. Но разсказать онъ могъ весьма немного и не могъ сообщить, что такъ долго задержало ихъ въ Прорѣ. Кажется, за деньгами, говоритъ, была остановка, да еще ожидали возвращенія Лойца,-- онъ куда-то отлучился. А что насчетъ супруги ассесора, такъ она совсѣмъ не больна, напротивъ, когда они уѣзжали,-- стояла съ г-жою Волльновъ на балконѣ и посылала имъ поцѣлуи ручкою. О чемъ говорили господа между собою дорогою, онъ тои не знаетъ,-- потому бесѣдовали они на какой-то иностранной тарабарщинѣ. Ужь онъ чего только не дѣлалъ,-- кажись, не миновалъ ни одной рытвинки, ни одного ухаба,-- а сегодня, послѣ дождя, по дорогѣ самъ чортъ ногу сломитъ,-- такъ что, подъ конецъ, господинъ ассесоръ сталъ громко ругаться на родномъ нѣмецкомъ діалектѣ: хоть-бы, говоритъ, ему давали бочку золота, а по такой милой дорожкѣ онъ сегодня въ другой разъ не поѣдетъ. А другой-то господинъ сказалъ на это: ну, такъ, стало быть, я вернусь одинъ, потому заночевать въ Долланѣ не хочу ни подъ какимъ видомъ...

-- Гмъ, дорога-то ночью очень не хороша, замѣтилъ Брандовъ.

-- Особенно, когда эти не видно, добавилъ Генрихъ Шель.

Взгляды господина и слуги какъ-будто нечаянно встрѣтились по въ ту-же минуту отвернулись въ сторону.

-- Мало-ли какая бѣда можетъ случиться, если ѣдешь ночью по такой дорогѣ! медленно ввернулъ Брандовъ.

-- Точно такъ, если кучеръ оплошаетъ, договорилъ Генрихъ Шель.

Взгляды ихъ снова встрѣтились. Генрихъ, очевидно, и въ этотъ разъ, какъ всегда, хорошо понялъ взглядъ своего хозяина. Онъ и теперь догадался, чего отъ него хотѣли; Брандовъ тяжело перевелъ духъ. Ему такъ хотѣлось, чтобы Генрихъ досказалъ еще одно слово, послѣднее слово. Но тотъ повернулся къ лошадямъ. Изъ залы доносилась страшная разноголосица, какія-то весьма недружескія выкрикиванья, и въ ту-же минуту, впопыхахъ, прибѣжала Рика. Сдобныя щеки хорошенькой субретки ярко раскраснѣлись, сѣрые глаза блестьли, роскошныя русыя косы не были приглажены такъ скромно, какъ въ началѣ обѣда.

-- Въ чемъ дѣло? спросилъ Брандовъ.

-- Да они спорятъ тамъ уже съ четверть часа... скоро, кажется, въ волосы одинъ другому вцѣпятся, разсказывала Рика, оскаливъ ослѣпительно бѣлые зубы.

-- Мы еще потолкуемъ! крикнулъ Брандовъ Генриху, отъѣзжавшему отъ воротъ. Потомъ увелъ съ собою Рику въ темную переднюю.

-- Онъ опять сюда вернулся! обратился къ ней Брандовъ,-- погляди-ка, куда онъ дѣвался, и чуть что замѣтишь, рапортуй сію-же минуту...

-- Да, ужасно какъ мнѣ весело бѣгать за ними по всѣмъ угламъ! закапризничала Рика.

-- Что говорить: позволять себя обнимать, да за щечки щипать... тамъ, въ залѣ... разумѣется, веселѣе...

-- И правда, что веселѣе... дразнила его Рика.

-- А ты только вспомни, что я тебѣ обѣщалъ сегодня ночью... нашептывалъ ей близко на ухо Брандовъ, охвативъ рукою гибкую талію хорошенькой горничной.

-- Да что толку-то въ однихъ обѣщаніяхъ! надулась Рика, не особенно, впрочемъ, усердно вырываясь изъ его объятій.

Въ залѣ поднялся еще болѣе громкій шумъ.

-- Нѣтъ, ты вѣдь у меня дѣвушка славная, добрая! ласкался къ ней Брандовъ,-- а теперь пока убирайся... пойду погляжу, какого лѣшаго они тамъ расходились...

Гансъ Редебасъ воспользовался минутнымъ отсутствіемъ хозяина и опять приступилъ къ обоимъ братцамъ съ своимъ предложеніемъ -- взять себѣ, въ исключительную собственность, Браунлокка, а ему предоставить пшеницу Брандова. Пусть, говоритъ, почтенный пасторъ, съ которымъ онъ дорогою обстоятельно обсудилъ это дѣло, будетъ свидѣтелемъ частности и искренности его намѣреній. Пасторъ, имѣвшій причины любезно заигрывать съ своимъ патрономъ, лѣзъ изъ кожи, чтобъ доказать выгоды этой сдѣлки для всѣхъ компаньоновъ, но, подгулявъ немного, ознаменовалъ себя такимъ усердіемъ, что братцы невольно покачали головою и взяли обратно свое согласіе, которое на половину уже дали. Г. Редебасъ, по этому поводу, обозвалъ пастора олухомъ -- ничего, говоритъ, не смыслитъ, кромѣ своей теологической премудрости, а между-тѣмъ вѣчно суется не въ свое дѣло,-- ему-бы, говоритъ, строжайше запретить ораторствовать гдѣ-бы то ни было, развѣ ужь съ церковной кафедры немножко... Почтенный пасторъ не на шутку озлился и сталъ доказывать, что олухъ не онъ, а эта пустая тыква, съ которою старый студентъ галльскаго университета не имѣетъ и не можетъ имѣть ничего общаго и такъ далѣе, и такъ далѣе. Г. Редебасъ безцеремонно расхохотался, это еще болѣе взбѣсило подгулявшаго оратора.

Между-тѣмъ оба Плюггены тоже не поладили между собою. Густавъ шепнулъ брату, что онъ не прочь принять предложеніе, если Ре дебасъ приплатитъ наличными деньгами двѣ тысячи талеровъ. Отто, старшій братецъ, предостерегалъ младшаго не вдаваться ни въ какія сдѣлки съ Редебасомъ, въ мизинцѣ котораго гораздо больше смысла, чѣмъ во всей головѣ Густава. Это сомнѣніе въ его умѣ задѣло Густава за живое, въ возраженіе онъ проворчалъ что-то на счетъ "соломы", какъ извѣстно обрѣтавшейся въ головѣ старшаго братца; этотъ намекъ на прозвище старшаго братца, разумѣется, не остался безъ отвѣта, и въ этомъ отвѣтѣ зашла рѣчь о "сѣнѣ". И вотъ всѣ четыре гостя подняли самую яростную перебранку -- къ немалому изумленію конюха Фрица, слушавшаго, розиня ротъ, все это барское галдѣніе, пока сзади кто-то не хлопнулъ его по плечу. Онъ обернулся и увидѣлъ хозяина.

-- Убирайся ко всѣмъ чертямъ и не приходи, пока тебя не позовутъ...

Грумъ ушелъ; Брандовъ еще разъ бѣглымъ взглядомъ окинулъ спорившихъ и затѣмъ пробормоталъ сквозь зубы: "ну теперь, кажется, самая удобная минута!" Подходитъ къ столу, но не садится, а опершись руками о спинку своего стула, торжественно заговариваетъ, наслаждаясь изумленіемъ вдругъ притихшихъ гостей:

-- Извините, господа, если я долженъ прервать вашу интересную бесѣду... и притомъ весьма прозаическимъ дѣломъ, которое, однако, должно быть покончено. Мой кучеръ, Генрихъ Шель, только что привезъ изъ Проры двухъ господъ -- ассесора и еще другого... но объ имени этого послѣдняго позвольте пока умолчать. Я просилъ Болльнова выслать мнѣ, изъ моего капитала, пятнадцать тысячъ таллеровъ. Тотъ извиняется передо мною, что вмѣсто наличныхъ денегъ можетъ препроводить векселя на эту сумму. Да, господа, векселя, выданные, по моему востребованію, банкирами Лойцъ и К^о, засвидѣтельствованные Болльновымъ и подлежащіе къ уплатѣ въ Зундинѣ, у Филиппа Натансона. Такъ не будетъ-ли вамъ угодно, господа, принять эти векселя -- каждый по пяти тысячъ талеровъ -- а взамѣнъ ихъ возвратить мнѣ выданныя вамъ росписки, если онѣ, счастливымъ случаемъ, окажутся при васъ...

Брандовъ сдѣлалъ весьма насмѣшливый поклонъ и показалъ гостямъ три векселя, раздвинувъ ихъ вѣеромъ въ поднятой рукѣ.

Компаньоны недовѣрчиво переглянулись между собою. Нѣтъ, говорятъ, эдакъ будетъ не ладно. Въ роспискахъ сказано объ уплатѣ наличными, а потому для нихъ необязательно принимать векселя. Но компаньоны уже до того повздорили между собой, что не могли придти въ единодушному протесту, и притомъ всякій, въ глубинѣ сердца, желалъ, какъ-бы пожива прошла у другого мимо носа...

-- Не думаю, господа, продолжалъ Брандовъ,-- чтобы вы могли въ чемъ-нибудь заподозрить ненадежность расплаты этилъ способомъ. Бѣдь это значило-бы просто оскорблять честнаго Болльнова, отъ котораго всѣ мы можемъ зависѣть въ крутую минуту. Ассесоръ можетъ очень скоро явиться,-- неужели вамъ желательно, чтобы онъ былъ свидѣтелемъ, какъ господа фон-Плюггевы и г. Гансъ Редебасъ умѣютъ уважать стѣсненныя обстоятельства стараго и всегда нужнаго пріятеля?..

Въ передней, дѣйствительно, послышался голосъ ассесора.

-- Возьмемъ! согласился Гансъ Редебасъ.

-- Да, пожалуй! поддакнулъ Отто фон-Ялюггенъ.

-- Я тоже не лѣзу съ ножомъ къ горлу! отозвался Густавъ.

Векселя перешли въ бумажники троихъ гостей; Видовъ получилъ обратно свои росписки, скомкалъ ихъ, какъ ничтожные лоскутки, и сунулъ куда-то въ карманъ, когда въ комнату уже входилъ ассесоръ.

Его появленіе послужило для Брандова удобнымъ предлогомъ пригласить гостей вставать изъ-за трапезы, продолжавшейся, какъ ему показалось, убійственно долго. Дождь пересталъ накрапывать. Не лучше-лй будетъ выпить по чашкѣ кофе въ прохладномъ саду, чѣмъ въ душной комнатѣ? предложилъ хозяинъ. Онъ думалъ, что Готтгольдъ ушелъ въ садъ и въ этомъ, дѣйствительно, не ошибся. Готтгольдъ прохаживался въ одной изъ дальнихъ аллей, гдѣ его и повстрѣчали во время прогулки. Брандовъ весело замѣтилъ, что этой встрѣчей онъ хотѣлъ сдѣлать своимъ гостямъ пріятный сюрпризъ. Готтгольдъ промолчалъ, извинился только, что до сихъ поръ не являлся къ нимъ,-- головная боль совсѣмъ одолѣла, такъ хотѣлъ прежде разсѣять ее прогулкой. Оба Плюггены были внѣ себя отъ восторга, что увидѣлись съ старымъ школьнымъ товарищемъ, котораго всегда совершенно искренно ненавидѣли, а г. Редебасъ счелъ для себя особенной честью познакомиться съ такимъ знаменитымъ человѣкомъ, хотя изъ его словъ ясно оказывалось, что онъ совсѣмъ не зналъ, по какой части Готтгольдъ пріобрѣлъ эту знаменитость. Пасторъ, на котораго онъ обыкновенно полагался въ подобныя минуты, не могъ ему ничего подсказать, потому-что душилъ въ своихъ объятіяхъ ассесора, котораго видѣлъ еще въ первый разъ, и увѣрялъ его въ своей вѣчной и неизмѣнной дружбѣ. Ассесоръ смѣялся и имѣлъ мужество смѣяться и тогда даже, когда г. Редебасъ, чтобы показать свою необыкновенную силу, схватилъ обнявшихся обѣими руками, поднялъ вверхъ и понесъ по полянѣ. Это пробудила рѣзвость также въ Отто Плюггенѣ, который вытащилъ свой шелковый платокъ и, взявъ его за два кончика пальцами, принялся прыгать, какъ козликъ, тогда какъ Густавъ, не желая отставать отъ остроумнаго братца, со всеусердіемъ началъ балансировать на зубахъ одинъ изъ стульевъ..

-- Позвольте-же и мнѣ, господа, показать вамъ свой фокусъ! предложилъ Брандовъ,-- соблаговолите только идти за мною... недалеко...

Онъ пошелъ впередъ и у ограды отворилъ небольшую калитку, выходивши къ тому мѣсту, гдѣ онъ обыкновенно объѣзжалъ своихъ верховыхъ лошадей. Мѣсто было довольно просторное, выбранное съ большимъ пониманіемъ дѣла и искуственно приспособленное къ самой тщательной дрессировкѣ. Тутъ были узкія и широкія канавы, высокіе и низкіе заборы, были совершенно гладкія пространства, съ низко снятой травой -- для провода и проѣздки -- и глубоко заоранныя мѣста для охотничьяго галопа. Все это пространство прилегало съ одной стороны къ конюшнямъ, а съ трехъ другихъ было обнесено досчатымъ заборомъ, въ ростъ человѣка, и Брандовъ ревниво оберегалъ это заповѣдное мѣсто отъ взоровъ постороннихъ лицъ. Но теперь ему захотѣлось полюбоваться завистливымъ изумленіемъ, съ какимъ глядѣли на мѣсто лошадиныхъ подвиговъ его три гостя. Мало того, онъ готовилъ имъ еще болѣе чувствительное униженіе. Когда вся компанія пошла къ конюшнямъ, ихъ встрѣтилъ Генрихъ Шель, съ Браунлоккомъ подъ уздцы. Великолѣпный конь, отъ нетерпѣнія, закусывалъ удила, чесалъ изящную голову о плечо берейтора и потомъ опять поглядывалъ на господъ своими большими, черными глазами, будто гордо спрашивая, какой смѣльчакъ рѣшится на немъ прогалопировать.

-- Вотъ вы, господа, хотѣли проѣхаться на моемъ Браунлоккѣ! улыбнулся Брандовъ: -- попробуйте, онъ передъ вами... Я закладываю десять луидоровъ, что ни одинъ изъ васъ даже въ сѣдло не сядетъ...

-- Ну, я-то не хочу переломать ему спину! проворчалъ Гансъ Редебасъ.

Отто Плюггенъ, прыгая, какъ козликъ, помялъ себѣ ножку, но Густавъ объявилъ, что онъ не прочь выиграть десять луидоровъ.

Густавъ фон-Плюггенъ былъ хорошій ѣздокъ и, въ Зундинѣ, на скачкахъ не разъ выигрывалъ призы. Онъ и теперь нисколько не сомнѣвался, что выиграетъ закладъ, но хотѣлъ приняться за дѣло со всевозможной осторожностью. Сначала обошелъ вокругъ коня,-- чтобы пріучить его къ своей наружности,-- потомъ потрепалъ его по крутой шеѣ, пригладилъ на лбу пряди гривы и, не переставая разговаривать съ конемъ, взялъ въ руки узду; потомъ приказалъ Генриху Шелю какъ можно скорѣе отступить назадъ. Но въ ту самую минуту, когда Густавъ занесъ ногу въ стремя, Браунлоккъ съ такою силою отпрянулъ въ сторону, что Густавъ благословлялъ судьбу, что могъ удержать въ рукѣ конецъ узды. Вторая, третья попытка сопровождалась тѣмъ-же результатомъ.

-- Я-бы впередъ могъ это предсказать! крикнулъ ему г. Редебасъ.

-- И охота въ дуракахъ оставаться, безъ всякой надобности! прокартавилъ братецъ.

Готтгольдъ замѣтилъ, что Генрихъ Шель постоянно стоялъ передъ конемъ и не сводилъ съ него своихъ косыхъ глазъ. Каждый разъ, когда Густавъ Плюггенъ хотѣлъ вскочить въ сѣдло, конюхъ дѣлалъ чуть замѣтный кивокъ головою, и вонь отскакивалъ въ сторону или становился на дыбы.

-- Вы-бы хорошо сдѣлали, г. фон-Плюггенъ, если-бы приказали Генриху Шелю совсѣмъ отойти отъ лошади! посовѣтовалъ Готтгольдъ.

-- Нѣтъ, нѣтъ, поспѣшилъ вмѣшаться Брандовъ,-- Густавъ ужь самъ не хочетъ... и притомъ я предложилъ пари такъ себѣ, шутки ради... Генрихъ Шель, надо вамъ сказать, выдрессировалъ коня именно такимъ, что онъ никого къ себѣ не подпускаетъ, кромѣ него и меня... Въ этомъ-то и весь фокусъ, которымъ я хотѣлъ васъ позабавить...

Всѣ, кромѣ Готтгольда, не хотѣли этому вѣрить, но Брандовъ доказалъ это самымъ очевиднымъ образомъ. Браунлоккъ и ему позволилъ на себя сѣсть только по знаку берейтора. Началась вторая часть представленія. Брандовъ проѣхалъ на конѣ по всему ристалищу, преодолѣвъ самыя трудныя препятствія. Однимъ словомъ, его молодецкое наѣздничество, также какъ изумительная ловкость и сила рѣдкаго коня, въ концѣ-концовъ, преисполнили трехъ соперниковъ самой жолчной завистью.

-- Досадно, право, что этотъ плебей на такомъ конѣ разъѣзжаетъ! обратился Густавъ Плюггенъ къ Готтгольду, когда прочая компанія стала обходить конюшни; -- даже настоящій стыдъ и позоръ... То-есть, онъ ѣздитъ, положимъ, очень недурно... для бюргерскаго сынка... По моему, всѣмъ этимъ буржуазнымъ господамъ слѣдовало-бы формально воспретить кататься верхомъ... Ухъ сколько я толковалъ объ этомъ въ комитетѣ... лѣтъ восемь тому назадъ, когда мы только-что завели зундинскія скачки... нѣтъ, ничего и? добился... А теперь вотъ и дождались... Четыре года уже этотъ Брандовъ забираетъ всѣ лучшіе призы. Ну, просто, хоть лопни съ досады... Этотъ баринъ давно-бы уже до тла прогорѣлъ, если-бъ его скачки не поддерживали... скачки и жена!..

-- Жена?!.. вспыхнулъ Готтгольдъ.

-- Ну, понятное дѣло. Мы-бы давно уже не повѣрили ему ни гроша, но ради жены... а жена у него... просто объѣденіе... вотъ по этому самому и нельзя оставить его на мели... Ужь онъ-то самъ это знаетъ лучше всякого другого, и какъ только нужно въ чей-нибудь карманъ залѣзть, онъ сейчасъ свою супругу и командируетъ... Да вотъ еще съ недѣлю тому назадъ: мы были въ Плюггенгофѣ, и Отто, въ присутствіи своей жены,-- его жена урожденная баронесса фон-Грибенъ-Кеффенъ,-- вздумалъ ужь черезчуръ беззазорно ухаживать за мадамъ Брандовъ... и спустя полчаса, послѣ обѣда, у Брандова въ карманѣ были пять тысячъ моего братца... Бѣдь эдакъ опростоволосился мой милѣйшій Отто... Мы порѣшили межъ собою не давать ему вдвоемъ болѣе пяти тысячъ, а онъ... Ну, и дѣло-бы у насъ отлично пошло, если-бъ не напортилъ этотъ проклятый жидъ... И ради какого дьявола вздумалось ему выручать Брандова?.. Ассесоръ тоже говорилъ мнѣ, что и ему сполна за плочено... Двадцать пять тысячъ сразу,-- а, каково?.. Я просто съ толку сбиваюсь... Это тоже не случается сплошь и рядомъ... Ужь мнѣ извѣстны всѣ его лазейки и хитрости, а теперь... Пасторъ думаетъ, что это ты ссудилъ его деньгами, и будто за это Брандовъ глядѣлъ сквозь пальцы, что ты съ его женой... да ты не сердись, сдѣлай милость,-- мало-ли чего попъ тамъ не нагородитъ... Двадцать пять тысячъ... ты едва-ли бы рѣшился... но тѣмъ не менѣе онѣ нашлись у Брандова,-- это фактъ, какъ выражаются въ Англіи,-- тебѣ не пришлось-ли побывать тамъ?.. А я вотъ былъ, лѣтъ съ восемь назадъ, когда мы скачки въ Зундинѣ устраивали,-- ничего, хорошая земля... лошади, женщины, овцы... первѣйшаго сорта... Ахъ, да, о чемъ, бишь, я хотѣлъ... Ну, и такъ, у Брандова нашлись двадцать пять тысячъ талеровъ, я Долланъ остается за нимъ еще на пять лѣтъ, какъ полагаетъ ассесоръ,-- и Браунлоккъ тоже за нимъ... вотъ конь, я тебѣ скажу, такъ конь... Чортъ возьми, ничего подобнаго я и въ Англіи не видѣлъ, damn да и только!! Какой складъ... Или прыжки-то какіе, прыжки, а?.. Наконецъ, выѣздка,-- однимъ словомъ, великолѣпіе... Только на ходу тяжеловатъ... мы, въ Зундинѣ, подъ скачку отвели кусокъ болота... ужь черезъ него этотъ конь не проберется, нѣѣѣѣтъ... Князь Прора говоритъ, что это нечестная штука... Толкуй себѣ, сколько хочешь... самъ вѣдь лошадей на скачки по посылаетъ... Ну, что-же, пойдешь въ нашу компанію, а? Тамъ, какъ слышно, игру маленькую хотятъ устроить, идемъ, что-ли?..

-- Я никогда и ни во что не игралъ... да и голова опять разболѣлась...

-- Вотъ ужь этого я, братъ, не смыслю... у меня, видишь, никогда не болитъ голова, какъ будто ее совсѣмъ на плечахъ нѣтъ, хе, хе, хе... Впрочемъ, у васъ, живописцевъ, это отъ красокъ... дѣйствительно, запахъ убійственный!!

XIX.

Молодой помѣщикъ отправился вслѣдъ за другими въ комнату Брандова, по правую руку отъ передней; въ этой комнатѣ, какъ видѣлъ Готтгольдъ чрезъ окошко, уже былъ приготовленъ игорный столъ.

-- А что-же вы, г. Веберъ, развѣ тутъ останетесь? спросила Рика, подошедшая къ нему изъ передней.

Она поглядѣла на него какъ-то особенно ласково своими сѣрыми глазами. Въ головѣ Готтгольда вдругъ родилась мысль, что онъ самъ виноватъ, если не потрудился сдѣлать Рику къ себѣ благосклоннѣе и что теперь нужно объ этомъ похлопотать, если только онъ хочетъ достигнуть цѣли, для которой вернулся въ Долланъ. Сегодня утромъ, передъ отъѣздомъ, онъ сунулъ ей довольно щедрую подачку; значитъ, оставалось только продолжать начатое.

-- А мы и не думали увидѣть васъ такъ скоро, продолжала дѣвушка,-- да и уѣхали вы отъ насъ такъ невзначай... изъ вещей тоже забыли что-то... шелковый красный платокъ... хорошенькій такой... прикажете привести?..

-- Я думаю, онъ будетъ вамъ какъ разъ къ лицу, замѣтилъ Готтгольдъ.

-- Вы такъ полагаете?.. А я думала, вамъ все равно, что мнѣ въ лицу, и что не въ лицу... У васъ глаза есть, да только... для кого-то другого...

-- Гдѣ-же ваша госпожа?.. Почему это ее сегодня не видно?.. допытывался Готтгольдъ и потомъ прибавилъ, замѣтивъ, что лицо дѣвушки будто нахмурилось:

-- Я-бы много далъ, если-бы могъ узнать, гдѣ...

-- А сколько-бы дали, примѣрно? спросила дѣвушка, лукаво засмѣявшись.

-- Рика, Рика!.. Да куда ты это запропастилась?.. послышался изъ комнаты голосъ Брандова; -- пару стакановъ еще, эй, ты... Фу, чортъ возьми, какъ въ воду упала!..

Брандовъ сердито захлопнулъ за собою дверь.

-- Онъ не замѣтилъ насъ! шепнула Рика Готтгольду,-- подождите одну минуту, я сейчасъ вернусь...

Рика шмыгнула въ дверь. Нѣсколько минутъ Готтгольдъ простоялъ въ нерѣшительности,-- не попытаться-ли самому увидѣть Цецилію?.. Дѣвушка, безъ сомнѣнія, очень могла ему пригодиться, если-бъ захотѣла, но въ томъ-то и вся штука, захочетъ-ли она?.. Когда Брандовъ крикнулъ, ее точно всю передернуло отъ страха. Легкая благосклонность вѣтренной субретки нисколько не заманивала Готтгольда, и притомъ все могло быть только заранѣе условленнымъ планомъ между нею и Брандовымъ, чтобы легче слѣдить за Готтгольдомъ и тѣмъ вѣрнѣе поймать его въ сѣти. Нѣтъ, лучше довѣриться своей собственной находчивости и воспользоваться этимъ удобнымъ случаемъ.

Случай былъ, дѣйствительно, такъ удобенъ, какъ едва-ли еще могъ представиться. Заглянувъ второй разъ украдкою въ окно уже освѣщенной комнаты, Готтгольдъ убѣдился, что вниманіе общества было все поглощено игрою -- играли, кажется, въ фараонъ -- и Брандовъ держалъ банкъ... значитъ, выйти ему теперь было невозможно. Рика стояла въ заднемъ углу довольно просторной комнаты и держала въ рукахъ подносъ съ стаканами, которые пасторъ доливалъ изъ большой бутылки,-- слѣдовательно, и Рика была на нѣсколько минутъ занята. Въ передней -- мертвая тишина. Въ столовой еще до сихъ поръ не было убрано со стола, и единственная свѣчка, зажженная для закуриванья ситаръ, блѣднымъ, догоравшимъ пламенемъ мигала на сквозномъ вѣтрѣ. И здѣсь тоже ни души. И вотъ, никѣмъ незамѣченный, Готтгольдъ отправляется въ садъ.

Солнце зашло еще недавно, однако въ саду уже стемнѣло. Часа три тому назадъ облака нѣсколько разсѣялись, но теперь опять собрались тяжелыми, темными массами. Сильный, порывистый вѣтеръ въ безпорядкѣ гналъ ихъ впередъ, наталкивалъ другъ на друга. Вершины старыхъ деревьевъ уныло шуршали; въ высокихъ изгородяхъ и кустахъ на тысячи ладовъ слышался свистъ и шелестъ. Такъ, показалось, по крайней мѣрѣ, Готтгольду. Нѣсколько разъ онъ останавливался и тяжело переводилъ духъ. До сихъ поръ онъ всегда смѣло шелъ своей дорогой и по привыкъ ни передъ кѣмъ прятаться. Но здѣсь... Это было необходимо. Онъ не могъ такъ разстаться съ нею на вѣки -- безъ послѣдняго, добраго слова....

Готтгольдъ былъ у той стороны дома, гдѣ внизу было помѣщеніе Цециліи, а вверху -- комнатка, въ которой онъ гостилъ прежде. У этого фасада находился маленькій садикъ, отдѣленный отъ двора каменной стѣною -- противъ амбара, а отъ большого сада, расположеннаго съ задней стороны дома,-- высокой, густой изгородью... Этотъ меньшій садикъ былъ когда-то огородомъ; тутъ разводились также фруктовыя деревья, и еще теперь здѣсь можно было встрѣтить двѣ-три старыхъ яблони или груши. Впослѣдствіи на это мѣсто обыкновенно пускали дѣтей -- пошалить и покувыркаться -- и, въ угоду имъ, гряды съ огурцами и спаржею были обращены въ привольную поляну, тогда какъ изъ дѣтской комнаты, чрезъ толстую, каменную стѣну была продѣлана узкая калитка.

По вечерамъ Цецилія уходила къ себѣ рано, и Готтгольдъ не разъ заставалъ ее въ этомъ садикѣ съ ребенкомъ или, въ болѣе позднее время, одну. Онъ надѣялся застать ее здѣсь и теперь или вообще дать ей какъ-нибудь знать, что онъ здѣсь, въ, ихъ домѣ, такъ какъ ее едва-ли объ этомъ извѣстили... Онъ не спрашивалъ себя, что изъ этого можетъ и должно неизбѣжно выйти, только повторялъ себѣ, что отношенія ихъ въ такомъ положеніи не могутъ оставаться...

Площадка была пуста -- насколько можно было обозрѣть ее изъ калитки,-- но въ окнахъ, взадъ и впередъ, двигался огонекъ. Какъ ни осторожно онъ старался отворить калитку, но ржавыя, давно недвигавшіяся петли заскрипѣли. Въ ту-же минуту собачка, съ которой обыкновенно играла Гретхенъ, съ громкимъ лаемъ выбѣжала встрѣтить незнакомца, но сейчасъ-же успокоилась, какъ только замѣтила Готтгольда. Онъ принялъ эти ласки за хорошій знакъ и осторожно сталъ пробираться далѣе -- къ огоньку, остановившемуся теперь въ одномъ окошкѣ. Съ сильно стучавшимъ сердцемъ Готтгольдъ подошелъ ближе и увидѣлъ ее...

Она подбирала игрушки своего ребенка, потомъ сѣла на стулъ, возлѣ стола и опустила, голову на лѣвую руку,-- и все дышало въ ней такою неизъяснимо-тяжелой скорбью... Пламя сзади горѣвшей свѣчки ярко обозначало ея художественную головку, нѣжныя очертанія шеи, слегка согнутый станъ, тихо колыхавшуюся грудь, тогда какъ вечерняя темнота, какъ будто, наводила еще болѣе тяжелую тѣнь грустя на ея жилое лицо. "Цецилія, ненаглядная, хорошая моя Цецилія!.." прошепталъ онъ.

Она не могла его слышать. Но, поднявъ въ эту минуту голову, и повернувшись къ окошку, вдругъ замѣтила въ немъ какую-то темную фигуру. Тихо, будто отъ сдерживаемой радости, вскрикнула она, вставъ со стула, протянула впередъ руки, будто обнять кого хотѣла, но потомъ стала ими будто защищаться и умоляла неизъяснимо-трогательнымъ голосомъ:

-- Ахъ, нѣтъ, нѣтъ, ради самого Бога, пощади...

Но Готтгольдъ уже не замѣтилъ умоляющаго жеста Цециліи, не слышалъ ея словъ. Дверь была слабо притворена. Онъ спѣшить туда, бросается къ ея колѣнямъ, покрываетъ страстными поцѣлуями ея руки. И все, что было пережито имъ въ эти дни мучительной скорби и горячей душевной полноты, все, что выстрадалъ онъ со вчерашняго вечера до настоящей минуты -- все вылилось теперь наружу въ безпорядочныхъ, дико и страстно путавшихся словахъ. Напрасно она силилась сопротивляться, протестовать. Этотъ огненный порывъ увлекъ и ее,-- увлекъ противъ воли, и она молча повиновалась, вся отдалась ему, когда Готтгольдъ, вскочивъ на ноги, повелъ ее за собою и при этомъ продолжалъ съ тою-же страстностью:

-- Ко мнѣ, за мною, моя Цецилія!.. Ты ни одной минуты не можешь долѣе оставаться въ этомъ домѣ, подъ одной крышею съ негодяемъ, который знаетъ, что жена его любима другимъ, любитъ этого другого... знаетъ это и такъ нагло пользуется этимъ, какъ средствомъ для выманиванья денегъ... Сегодня утромъ я не видѣлся съ тобою передъ отъѣздомъ... все это сложилось такъ странно, такъ внезапно... Я думалъ, что нужно сдѣлать такъ, какъ ты приказывала... хотя-бы для меня это было непонятно, хотя-бы ты поступала такъ изъ состраданія къ человѣку, котораго когда-то любила... можетъ быть... можетъ быть, не совсѣмъ перестала любить и до сихъ поръ... Но теперь... теперь я понимаю тебя лучше. Теперь я знаю,-- знаю разъ навсегда,-- что ты меня любишь... теперь я сталъ самимъ собою... нашелъ тебя, ненаглядную мою... и уже ничто въ мірѣ не можетъ насъ теперь раздѣлить... ничто... да отвѣчай-же, Цецилія!!.

Она уставила на него свои большіе, блестящіе глаза съ выраженіемъ самого горестнаго удивленія. Вдругъ она беретъ свѣчу и подводитъ Готтгольда къ открытой двери спальни. Въ глубинѣ комнаты стояла ея кровать, а рядомъ съ нею -- постелька ея ребенка.

Дѣвочка лежала съ чуть приподнятыми рѣсницами, полуоткрытыми губками, нѣжнымъ румянцемъ на теплыхъ щечкахъ. То былъ первый сладкій дѣтскій сонъ, смѣнившій послѣднюю усталую рѣзвость ребенка, подобно тому, какъ румяная вечерняя заря разливается на мѣстѣ нырнувшаго за горизонтъ солнца... Цецилія ни малѣйшимъ жестомъ не указала на спавшую Гретхенъ, но взглядъ ея, выраженіе лица и безъ того ясно говорили: "вотъ мой отвѣтъ!.."

Готтгольдъ поникъ головою. Въ эгоизмѣ своей горячей страсти онъ почти не вспомнилъ о ребенкѣ, не подумалъ, что тутъ-то и было страшное препятствіе. Да и теперь оно казалось ему не совсѣмъ понятнымъ.

-- Твое дитя будетъ моимъ!.. тихо проговорилъ онъ:-- не покидай его... я тоже никогда не разлучу васъ...

Она поставила свѣчку на полъ, чтобы свѣтъ не падалъ въ глазки Гретхенъ. Потомъ у дѣтской постельки, опустилась на колѣни, прижалась головою къ краю рѣшетки и знакомъ руки умоляла Готтгольда, чтобы онъ ее оставилъ. А Готтгольдъ пасмурно стоялъ возлѣ несчастной матери и, съ отчаяньемъ въ сердцѣ, вычитывалъ изъ ея жеста, что для него здѣсь все потеряно. А между тѣмъ онъ не хотѣлъ, не могъ примириться съ своимъ роковымъ проигрышемъ. Вдругъ собака, вошедшая за ними въ коы, нату, стала ворчать, потомъ залаяла тихонько, повернувшись къ двери, которая вела изъ спальни въ смежную, комнату. Готтгольду послышался тамъ какой-то неясный шорохъ. Онъ подошелъ къ двери. Цецилія бросилась ему на встрѣчу. Ея лицо, жесты выражали адское отчаянье и страхъ. Она указывала рукою на дѣтскую, чрезъ которую они прошли, и сама поспѣшила впередъ, когда Готтгольдъ медлилъ послѣдовать этому указанію. Теперь онъ машинально пошелъ за нею.

-- Уйди, ради всего святого, уйди!!, умоляла Цецилія.

Это были первыя произнесенныя ею слова.

-- Нѣтъ, въ другой разъ такъ глупо спасаться бѣгствомъ... я не намѣренъ!..

-- Ты долженъ сдѣлать это... или... или все было напрасно... эта пытка, безконечная борьба, позоръ... всѣ пропадетъ даромъ!!.

-- Цецилія! вспыхнулъ Готтгольдъ, самъ не свой отъ волненія,-- я пересталъ-бы самъ себя уважать, если-бы опять ретировался, какъ школьникъ!!.. Мнѣ свѣтъ нуженъ, ясный свѣтъ!!.. Я хочу знать, что дѣлаю, для кого и для чего такъ дѣлаю...

-- Больше мнѣ ничего нельзя сказать тебѣ... Ты самъ долженъ понимать... и, вѣроятно, хорошо все понялъ съ самаго начала... а иначе у меня не хватило-бы духу... А если теперь ты не понимаешь меня, то я -- несчастнѣйшее существо въ мірѣ... Нѣтъ, нѣтъ, ты и теперь самъ все разсудишь... да иначе могла ли я полюбить тебя?.. Твоею любовью ко мнѣ умоляю тебя, Готтгольдъ,-- иди, не оставайся здѣсь ни одной секунды долѣе!!.. Прощай... дай тебѣ Богъ... прощай, прощай на-вѣки!!.

Горестная, но жаркая борьба завязалась между ними въ полутемной комнатѣ. Готтгольдъ удерживалъ Цецилію, она отстраняла отъ себя Готтгольда. Наконецъ, послѣднимъ отчаяннымъ усиліемъ она вырывается изъ его объятій и судорожно отталкиваетъ его отъ себя въ сторону,-- точно слѣдующая минута грозила имъ обоимъ смертью и позоромъ. Готтгольдъ еще разъ страстно охватилъ ее руками и прижалъ къ сердцу, еще разъ принялъ поцѣлуй ея горячихъ, дрожащихъ губъ -- и выбѣжалъ опрометью вонъ изъ комнаты. Дождь хлесталъ ему въ лицо, надъ нимъ шуршали и колыхались мокрыя деревья, а о-бокъ, на тысячи ладовъ высокіе кусты и изгороди выводили свой поддразнивающій свистъ и шелестъ; "экій дуракъ, экій олухъ... позволяетъ себя выпроваживать, гнать въ шею, сколько ей хочется, сколько мужъ ея пожелаетъ... просто смѣшно!!."

Готтгольдъ какъ-то безсжысленно захохоталъ, тогда какъ въ груди его, при этомъ хохотѣ, болѣе и болѣе спиралось дыханіе. Онъ, Богъ знаетъ, чего-бы ни далъ, чтобы хоть немножко поплакать. Но плакать онъ не могъ, да и не хотѣлъ. Вѣдь еще ничто не было рѣшено окончательно, ничто не было проиграно, хоть на душѣ было такъ-же тяжело и темно, какъ и вокругъ него, среди этой мокрой, глубоко залегшей ночи. Ни одной звѣздочки между черными, безпорядочно перегонявшими другъ друга тучами. Только на западѣ чуть мерцалъ слабый просвѣтъ. И этотъ матовый просвѣтъ остался послѣ зашедшаго солнца, а завтра оно опять, свѣтлое и хорошее всплыветъ надъ горизонтомъ... Не всегда, значитъ, быть этой тяжелой ночной темнотѣ. А на губахъ Готтгольда еще оставался, будто, тихій, слабый слѣдовъ ея дыханія, ея горячаго поцѣлуя... нѣтъ, нѣтъ, не на-вѣки они разошлись... долженъ-же быть когда-нибудь конецъ этой невыносимой пыткѣ, этому аду...

XX.

Въ игорной комнатѣ хорошенькую Рику задержали долѣе, чѣмъ этого ей хотѣлось. Пасторъ исправлялъ должность виночерпія уже весьма нетвердой рукой и при томъ считалъ умѣстнымъ сопровождать свою обязанность безконечными и несовсѣмъ складными тирадами. Тѣмъ не менѣе господа за игорнымъ столомъ угощались самымъ усерднымъ манеромъ и поминутно требовали стаканъ за стаканомъ, такъ что Рика, наскучивъ этой безконечной бѣготней взадъ и впередъ, перенесла безъ дальнихъ церемоній столъ съ напитками по сосѣдству къ зеленому полю и этимъ дала возможность услужливому пастору не только наливать стаканы, но и самолично разносить ихъ почтеннѣйшей публикѣ. Сама-же Рика поглазѣла немного на игру, перегнувшись чрезъ стулъ господина Редебаса, а потомъ тихонько юркнула изъ комнаты. Ей очень хотѣлось продолжать разговоръ съ Готтгольдомъ.

Молодой художникъ, смирный такой, ласковый, хорошенькій,-- приглянулся ей уже съ самаго начала, и если она такъ усердно вошла въ тайно-полицейскую роль, навязанную ей Брандовымъ, то не столько изъ нѣжности къ своему господину, сколько изъ ревнивой досады на госпожу, которой она не хотѣла уступить хорошенькаго гостя. Уже полученный отъ него утромъ подарокъ не могъ не тронуть ея чувствительнаго сердца, а ласковое обхожденіе Готтгольда окончательно ее обезоружило. Разумѣется, все это дѣлалось ради доброй барыни. Впрочемъ, легкому сердечку Рики вовсе не казалось невозможнымъ согласить одно съ другимъ; пусть бы только Готтгольдъ былъ съ нею какъ можно ласковѣе, любезнѣе,-- она рѣшилась поработать и для него, тѣмъ болѣе, что вѣдь она могла только выиграть, если.... хорошенькій гость увезетъ съ собою барыню....

Бѣда только въ томъ, что она уже не нашла Готтгольда на прежнемъ мѣстѣ -- у наружной двери дома. Ну, да и продолжать тамъ бесѣду было очень неудобно. Каждую минуту можетъ кто нибудь врасплохъ застать. Въ передней тоже было не безопасно. Ужь не ушелъ-ли онъ въ столовую?.... Нѣтъ, тамъ его нигдѣ не видно. Заглядываетъ въ садъ -- тамъ только шуршатъ, отряхиваясь, деревья. Куда-жъ это онъ дѣвался? Да гдѣ ему быть, какъ не въ своей комнатѣ, на верху,-- должно быть, вещи забытыя розыскиваеть.... Что-жь, при этомъ пособить ему можно,-- вѣдь онъ, бѣдненькій, въ потемкахъ ничего тамъ не разберетъ....

Хорошенькая Рика лукаво вздохнула, и мигомъ, кошачьими, неслышными шагами, взбѣжала но лѣстницѣ -- въ комнату верхней надстройки, гдѣ ночевалъ прежде Готтгольдъ. Остановилась у двери, приложила руки къ разгорѣвшимся щекамъ, къ жарко заколыхавшейся груди, потомъ тихонько постучалась и, не дожидаясь никакого приглашенія, отворила дверь, запирая сердцемъ. Нѣтъ, оно, глупое, стучало по напрасну, щечки разгорѣлись тоже безъ нужды -- комната была пуста. Она подходитъ къ окошку и въ ту-же минуту опять назадъ: тотъ, кого она искала, былъ тамъ, въ маленькомъ садикѣ,-- медленно, осторожно куда-то пробирался подъ окнами, изъ которыхъ слабый, мерцающій свѣтъ падалъ на дремавшія деревья. И вдругъ скрылся куда-то,-- ну, разумѣется, дверью дѣтской комнаты къ ней,-- куда-же больше?.. Вишь, штука какая,-- кто могъ-бы ожидать этого отъ такихъ тихихъ да праведныхъ.... небось, сами умѣли все на чистоту обдѣлать.... Нѣтъ, уже это -- мое почтеніе!... Послѣ этого можетъ и вправду такъ случиться, какъ онъ уже говорилъ раза два.... какъ только, говоритъ, жена съ другимъ убѣжитъ, такъ, говоритъ, въ ту-же минуту и женюсь на тебѣ.... А все надо будетъ доложить ему... пусть ихъ захватятъ, голубчиковъ....

-- Что такое, что случилось?!.. горланилъ Гансъ Редебасъ, когда Брандовъ, окончивъ партію, всталъ изъ-за стола, второпяхъ извиняясь передъ гостями.

-- Сію-же минуту назадъ буду, успокоивалъ Брандовъ.

-- Да, пожалуй, и мы передохнемъ, рѣшилъ Гансъ Редебасъ,-- на сторъ, налей-ка, братъ, чару!...

Брандовъ вышелъ изъ-за стола съ большою неохотою. Онъ опять выигралъ довольно крупный кушъ, и картежное суевѣріе нашептывало ему, что теперь-то поворачивать фортунѣ спину не годится. Но Рика подала ему, надъ черной головой Редебаса, таинственный знакъ,-- вѣрно, случилось что-нибудь особенное.

Онъ вышелъ за дѣвушкой въ переднюю, оттуда въ комнату по лѣвую руку. Рика знакомъ убѣждала его, чтобы онъ переступалъ какъ можно тише. Подходятъ, наконецъ, къ узенькой двери, которая вела въ спальню Цециліи. Внизу, сквозь щель, пробивалась полоска блѣднаго свѣта.

Дѣвушка осторожно прислонилась къ стѣнѣ, у порога, и приложила ухо къ двери.

Брандовъ также весь обратился въ слухъ, нагнувшись впередъ. Можно было слышать только, что кто-то говоритъ, но что именно и кто говоритъ -- ничего нельзя было разобрать. Да и къ чему это? Съ кѣмъ другимъ она могла бесѣдовать, какъ не съ нимъ?!.. И о чемъ другомъ они могли толковать между собою, какъ не о томъ, что должно быть тайною для другихъ?... Вотъ свѣтлая полоска обозначилась еще ярче -- очевидно, они вошли въ спальню. Ревность, ядовитая злоба душили Брандова. Не ворваться-ли туда?... не задавить-ли обоихъ собственными руками.... и потомъ ихъ обнявшіяся тѣла предать общественному позору, оплеванію?!... Только Готтгольдъ не былъ прежнимъ слабенькимъ мальчуганомъ.... Исходъ борьбы съ нимъ,-- одинъ на одинъ,-- былъ, во всякомъ случаѣ, весьма сомнителенъ и притомъ.... ему, Брандову, вѣдь за это заплатили.... Позоръ, слѣдовательно, оставался на немъ одномъ.... и теперь уже поздно.... Лай собаки, заставившій его, вмѣстѣ съ своею помощницею, отскочить отъ двери, безъ сомнѣнія, предупредилъ также и влюбленную парочку.... въ комнатѣ онъ, навѣрное, уже никого не найдетъ.... Ну, да какого лѣшаго еще нужно: будто и такъ онъ не слышалъ совершенно достаточно....

-- Что-жъ теперь-то? спросила Рика, когда они тихонько прошли назадъ и опять остановились въ передней.

-- Ступай туда, къ нимъ, и скажи, что я сейчасъ пряду, приказалъ Брандовъ какимъ-то особенно зловѣщимъ тономъ.

-- Ну, не такой-же онъ, какъ вы!... сказала Рика голосомъ самаго глубокаго убѣжденія и невольно поморщилась при этомъ. Она почти раскаявалась въ томъ, что сдѣлала.

Брандовъ презрительно захохоталъ.

-- Ступай-же, говорятъ тебѣ! подтвердилъ онъ, сердито притопнувъ ногою.

Дѣвушка ушла. Брандовъ вышелъ въ открытую наружную дверь и зорко сталъ приглядываться къ темнотѣ въ стихшемъ, просторномъ дворѣ. Дождь хлеснулъ ему въ лицо и вмѣстѣ съ дождемъ пахнуло ароматомъ родимаго кнастера. Вблизи него, слѣва, передъ каменной скамьею свѣтилась огненная точка и чей-то хриплый голосъ окликнулъ:

-- Такъ какъ-же, запрягать, что-ли, будемъ?

Это былъ тотъ самый союзникъ, котораго онъ такъ зорко вездѣ высматривалъ. Въ темной, грязной душѣ Брандова давно уже составился планъ подленькаго мщенія, и на этого-то человѣка онъ разсчитывалъ навязать роль исполнителя, тѣмъ болѣе, что именно онъ -- какъ Брандовъ теперь представлялъ себѣ -- и забросилъ въ его душу первый зародышъ этой благородной мести. Надо было, значитъ, довести дѣло до конца.

-- Врядъ-ли онъ теперь захочетъ ѣхать.... дурной погодой, пожалуй, отговорится....

-- Да другіе должны-же по домамъ!...

-- Ну, и они тоже часто на ночь здѣсь оставались....

-- Выпроводить ихъ по добру, по здорову....

Брандовъ на минуту призадумался.

-- Если выиграю у нихъ еще двѣ-три сотни, сами уберутся, проворчалъ онъ,-- но ему-то ты, гляди, пріищи постель помягче...

-- Такую, чтобъ нырнулъ, да не вынырнулъ, хе, хе, хе.... засмѣялся Генрихъ.

Въ непроглядной душѣ Брандова вдругъ прояснилось,-- точно ярко-красная, кровавая молнія загорѣлась на ночномъ небѣ. Именно этого слова онъ и ждалъ отъ вѣрнаго слуги, это-то ему и нужно было!!...

-- Бери, требуй за это, чего душа пожелаетъ! проговорилъ онъ еще болѣе глухимъ голосомъ, чуть не задыхаясь отъ табачнаго дыма, пахнувшаго на него изъ трубки Генриха.

-- Ну, за смерть, ваша милость, у насъ не торгуются.... вотъ и за прежнюю штуку съ Браунлоккомъ я тоже заработалъ пять луидоровъ.... хоть-бы половину получилъ до сихъ поръ....

-- Да возьми, возьми, голубчикъ, съ живостью сказалъ Брандовъ, зашаривъ въ карманахъ, набитыхъ недавнимъ выигрышемъ, я отдавая ему,-- сколько могъ захватить рукою.

-- Да что говорить, баринъ-то вы все-таки добрый, одно слово,-- добрый! ухмыльнулся Генрихъ, жадно сжимая деньги въ корявой рукѣ.

-- То-ли еще будетъ, обдѣлай только!... заигрывалъ съ нимъ Брандовъ.

-- Если не придете сейчасъ-же къ нимъ, то господа разъѣхаться хотятъ! докладывала второпяхъ прибѣжавшая Рика. Она забыла притворить дверь игорной комнаты, и оттуда доносился сиплый басъ господина Редебаса: "Брандовъ, эй Брандовъ, сюда!!" Потомъ грудной хохотъ послышался, и кто-то затянулъ весьма скрипучимъ голосомъ: "всѣ домой, всѣ домой, а я домой не пойдуууу...."

-- Ладно, всѣхъ выпровожу, други милые!... тихонько захихикалъ Брандовъ;-- останься-ка здѣсь, Генрихъ....

-- Ничего, время терпитъ, ваша милость.

Брандовъ вернулся въ игорную комнату.

-- Однако, господа, господа.... вы ведете себя уже черезъ чуръ безцеремонно.... вѣроятно, полагая, что на это даетъ вамъ право случайное отсутствіе дамъ въ нашемъ обществѣ, но.... но.... язвительно заговорилъ Брандовъ, когда гости, съ поднятыми стаканами, встрѣтили его оглушительнымъ гамомъ, къ которому Густавъ фон-Плюггенъ присоединялъ свое картавое урррра...

-- Какъ случайное, чортъ возьми! кричалъ Гансъ Редебасъ;-- вовсе, братъ, не случайное.... ты сегодня знатныя аферы обдѣлываешь и слѣдовательно....

-- Для чего-же другого у тебя и жена-то?... ввернулъ Отто фон-Плюггенъ.

-- Господа, господа, я объясненія требую!... не на шутку взбѣсился Брандовъ,-- извините меня, я не потерплю, ни за что не потерплю, чтобы....

Но вдругъ голосъ его оборвался. Яростно повернувшись къ Отто фон-Плюггену, онъ увидѣлъ подлѣ него -- Готтгольда, вѣроятно, вошедшаго въ комнату вслѣдъ за нимъ и слышавшаго все отъ слова до слова. Распространяться на эту тему въ его присутствіи было рѣшительно невозможно. Брандовъ сдѣлалъ надъ собой неслыханное усиліе,-- подавляя ядовитую ненависть, закипѣвшую въ его сердцѣ, при видѣ этого человѣка, и даже обратился къ нему съ необыкновенной любезностью:

-- Ахъ, да вотъ, наконецъ, и ты?... Скажи, Бога ради, куда ты отъ насъ прячешься?... Ну, и отлично сдѣлалъ, что пришелъ... теперь мы можемъ покончить съ игрою.... страшно надоѣла....

-- Надоѣла,-- каковъ артистъ, скажите, пожалуйста, а!! кричалъ Гансъ Редебасъ: -- забралъ съ насъ шестьсотъ талеровъ или около того, да и на попятный.... Это еще что за музыка, а?.. Нѣтъ, милый, такъ не годится, честное слово....

-- Кажется, всѣмъ вамъ былъ данъ реваншъ, такъ какъ-же вы смѣете!.. перекрикивалъ его Брандовъ, прикинувшись задѣтымъ за живое.

-- Да послушайте, Брандовъ, вмѣшался ассесоръ,-- нельзя-же такъ придираться къ каждому слову.... Редебасъ вовсе не хотѣлъ сказать вамъ что-нибудь обидное.... Ему просто желательно играть долѣе и -- говоря совершенно откровенно -- я не знаю, что-бы мы могли придумать лучше этого....

-- Ну, если вы такъ полагаете, господинъ ассесоръ.... кажется, вѣдь и вы тоже въ выигрышѣ?...

-- Бездѣлица какая-нибудь,-- два-три талера, нѣсколько сконфузился ассесоръ.

-- То и я, съ своей стороны, ничего не имѣю противъ этого, продолжалъ Брандовъ; -- мнѣ казалось только, что мы могли-бы забастовать ради нашего пріятеля Готтгольда.... онъ, какъ вы знаете, не играетъ и до сихъ поръ все куда-то дезертируетъ изъ нашей компаніи.... то есть опять таки не столько ради него, сколько ради насъ самихъ, потому что мы въ немъ теряемъ несравненно больше, чѣмъ онъ въ насъ....

-- Пожалуйста, господа, на мой счетъ нисколько не безпокойтесь и не стѣсняйтесь!... отозвался Готтгольдъ.

-- Такъ за столъ, господа, ради всей дьявольской команды! приглашалъ Гансъ Редебасъ, вооружаясь колодой картъ,-- Только позвольте ужь мнѣ банкъ держать, не безпокойтесь, найдется и у насъ лишняя копейка....

Онъ вынулъ лѣвой рукой изъ лежавшаго предъ нимъ бумажника кучу банковыхъ билетовъ и небрежно скомкалъ ихъ въ рукѣ; -- только смотри у меня, Брандовъ, понтировать благопристойно.... а вамъ, господа, кажется, этого не зачѣмъ напоминать...

-- Весьма и весьма прискорбно, но что съ ними подѣлаешь... надѣюсь, ты на это не сердишься, а?... шепнулъ Брандовъ Готтгольду, и затѣмъ усѣлся къ игорному столу, на свое прежнее мѣсто. Готтгольдъ отошелъ назадъ, не особенно любезно отмахнувшись рукою, и волей-неволей вынужденъ былъ принять приглашеніе пастора, сидѣвшаго въ углу кожанаго дивана и указавшаго ему мѣсто въ другомъ углу. Когда Готтгольдъ усѣлся, достойный пасторъ немного придвинулся къ нему, не безъ нѣкоторыхъ усилій, и залебезилъ уже начинавшимъ путаться языкомъ:

-- Да, да, любезнѣйшій другъ, въ грѣшномъ мірѣ мы живемъ, то-есть ужь въ такомъ, я тебѣ скажу, грѣшномъ, что... но... и строгимъ черезчуръ быть тоже не годится, честное слово... Самъ посуди, работаютъ цѣлую недѣлю, какъ волы... то-есть, по крайней мѣрѣ, поселянъ своихъ заставляютъ работать... а въ воскресенье нельзя работать, ни... ни... подъ страхомъ огромнаго штрафа... Мы еще недавно... передъ началомъ жатвы... получили отъ ландрата предписаніе... строжайшее предписаніе... Что-же прикажешь дѣлать въ эти безконечные, воскресные часы... Праздность есть мать всѣхъ пороковъ, это всѣмъ извѣстно... Картишки, да пиво, да смазливенькая Рика... стаканъ, потомъ другой, потомъ третій, ну... что-жь ты, голубчикъ, не выпьешь, а?.. Совершенно напрасно дѣлаешь, ей-богу, напрасно... потому -- это я самъ пуншъ заваривалъ... по рецепту опытнаго хозяина, достойнѣйшаго графа Церникова... Когда еще я кандидатомъ былъ, болѣе трехъ сотъ бутылей имъ сфабриковалъ, честное слово... ну, и такъ навострился, что теперь съ закрытыми глазами могу, и выйдетъ первѣйшаго сорта, честное слово...

Послѣднія слова онъ долепеталъ уже совершенно неразборчиво. Отяжелѣвшая голова повисла впередъ, нижняя часть лица утонула въ складкахъ развязавшагося бѣлаго галстука,-- и въ этомъ интересномъ видѣ пасторъ всѣмъ тѣломъ отвалился въ уголъ дивана.

На душѣ у Готтгольда стало невыразимо гадко.

Изъ этого господина вышло только то, чего можно было ожидать еще съ его ранней молодости. Маска ханжества была сорвана усердными возліяніями -- и, вотъ, передъ нимъ тупая, наглая образина университетскаго гуляки и бурша, хорошо извѣстнаго Готтгольду. Да иначе вѣдь и быть не могло. Но этотъ жалкій паяцъ былъ вѣдь преемникомъ его отца, эта ощипанная сова сидѣла на мѣстѣ орла, вѣчно стремившагося къ чистотѣ и блеску солнца; этой каррикатурѣ, этой воплощенной пародіи на все порядочное въ человѣчествѣ было позволено звенѣть своими шутовскими побрякушками съ того амвона, откуда гласъ вопіющаго когда-то призывалъ людей къ нравственному облагороженію, очищенію,-- вотъ что показалось Готтгольду почти личнымъ, глубокимъ оскорбленіемъ... И между тѣмъ этотъ человѣкъ былъ какъ-разъ на своемъ мѣстѣ. Стадо было совершенно достойно своего пастыря. Всѣ были одного поля ягоды -- точно-бы всѣхъ ихъ, цѣльной картиною, въ самыхъ яркихъ краскахъ и чертахъ набросала рука великаго художника!.. Здѣсь въ углу дивана -- охмѣлѣвшій, мотавшій головою попъ, тамъ -- багровыя, иснитыя физіономіи картежниковъ, далѣе -- соблазнительная, скоромная субретка, разносившая бойцамъ стаканы горячаго пунша то съ похотливой улыбкой, то съ клубничной остротою, то кокетливо ударяя того или другого по рукѣ, старающейся ухватить ее за пухлую руку -- настоящая богиня этого храма разврата и грязи... И все это заносилось клубами густого, удушливаго табачнаго дыма, безпрестанно курившагося изъ всѣхъ ртовъ и грязными, красноватыми кругами собиравшагося около нагорѣвшихъ свѣчекъ... И все это была не картина, а самая наглая, голая, пошлая дѣйствительность... И она... она осуждена жить подъ этой позорной крышей, этотъ оглушительный содомъ отдавался въ ея тихой комнатѣ, и сегодня -- не въ послѣдній разъ!!.. И подумать, что всѣ эти благородные негодяи, что этотъ грубый плебей, съ его корявыми руками и тупыми остротами,-- что все это здѣсь составляетъ заурочное человѣческое общество... Когда-же вырвется она изъ этой компаніи плотоядныхъ фавновъ и сатировъ, что другое остается ей здѣсь, кромѣ сиротства и одиночества, язвящаго ее холодными, ядовитыми змѣиными глазами?.. Вонъ они -- эти проклятые глаза: только-что отвернулись отъ картъ и украдкою быстро покосились на него изъ-подлобья... Каково-то выносить ихъ ея кроткимъ, милымъ, добрымъ глазамъ!..

Готтгольдъ уже не видѣлъ играющихъ. Ему представилась она,-- въ одинокой дѣтской, возлѣ игрушекъ ея ребенка,-- и въ этой трогательной задушевности, въ этихъ мягко и нѣжно обозначенныхъ чертахъ было еще такъ много чистаго, дѣвственнаго... Онъ видѣлъ, какъ грустное лицо слегка зарумянилось радостью, какъ оно опять помертвѣло отъ страха и мучительной тревоги,-- онъ снова пережилъ всю сцену, которая и теперь представлялась ему одной мечтою,-- потомъ задумался далѣе... задумался о будущемъ, которое, такъ или иначе, должно быть завоевано,-- о будущемъ, полномъ свѣта, счастья, поэзіи...

Какъ долго просидѣлъ онъ въ этомъ раздумья -- Готтгольдъ самъ не могъ-бы сказать. Шумъ возлѣ игорнаго стола заставилъ его очнуться. Между тѣмъ, казалось, произошло что-то особенно серьезное. За столомъ сидѣли только Брандовъ и Гансъ Редебасъ,-- всѣ прочіе встали съ мѣстъ и уткнули внизъ любопытныя лица, не исключая Рики, которая, сильно заинтересовавшись игрою, забыла ударить ассесора по рукѣ, схватившей ее за талію.

-- Что-же, будешь еще ставить? кричалъ Редебасъ.

-- Буду.

-- Гмъ, еще тысячу... значитъ, пять будетъ...

-- Ну да, ну да, чортъ побери!!..

Настала мертвая тишина. Готтгольдъ слышалъ только шумъ картъ, бросаемыхъ Редебасомъ. Потомъ опять страшный гамъ поднялся, какъ прежде, когда онъ былъ такъ внезапно разбуженъ отъ своихъ мечтаній. На этотъ разъ публика раскричалась такъ громко, что даже пьяный пасторъ, пошатываясь, выползъ изъ своего угла. Готтгольдъ подошелъ къ столу. Первый взглядъ его упалъ на лицо Брандова,-- оно было смертельно блѣдно. Тонкія губы плотно сжались, въ змѣиныхъ, ехидныхъ глазахъ сверкало даже что-то въ родѣ гадкой улыбки, когда онъ закричалъ, повернувшись къ подошедшему Готтгольду:

-- Ну, братъ, знатно меня пощипали, ну, да... будетъ и на нашей улицѣ праздникъ...

-- Только не сегодня! крикнулъ Редебасъ, положивъ карты на столъ и записывая выигрышъ въ своемъ бумажникѣ:-- на сегодня -- слуга покорный!..

-- Это еще что такое?.. удивился Брандовъ.

-- А то, что я играть больше не хочу, громко захохоталъ Редебасъ, закрывъ бумажникъ и еле приподнимаясь съ мѣста.

-- Я полагаю, что проигравшій имѣетъ право прекратить игру, а не выигравшій...

-- А если выигравшій боится затрудненій на счетъ получки... нѣтъ, слуга покорный...

-- Я требую объясненія! кричалъ Брандовъ, отталкивая столъ въ сторону.

-- Да послушай, Брандовъ, перестань, что съ тобою!! уговаривали, перебивая другъ друга, Отто и Густавъ фон-Плюггены.

-- Вы опять, что-ли, союзъ заключили? поддразнивалъ Брандовъ съ презрительнымъ смѣхомъ; потомъ продолжалъ, грозно подступивъ къ Редебасу:

-- Объясненія требую... сію-же минуту!..

Великанъ отступилъ на одинъ шагъ.

-- Ого, страшный какой!.. кричалъ онъ,-- изволь, изволь, душа моя!..

-- Ну, перестаньте-же, любезнѣйшій Брандовъ!.. успокоивалъ его ассесоръ.

-- Прошу васъ не мѣшаться, господинъ ассесоръ, замѣтилъ Брандовъ, отталкивая его въ сторону,-- я знаю, что дѣлаю...

-- И я тоже! кричалъ Редебасъ, отворяя настежь окно; потомъ онъ загорланилъ во всю свою медвѣжью глотку: "Августъ, запрягать!.."

Послѣдовала страшная сумятица. Всѣ заговорили разомъ, другъ друга не слушая, такъ-что Готтгольдъ съ трудомъ могъ подхватить то или другое слово. Больше всѣхъ свирѣпствовалъ Гансъ Редебасъ, но, какъ казалось, столько-же отъ страху, какъ и отъ бѣшенства, тогда какъ Брандовъ, сравнительно, держалъ себя еще спокойно и всѣми силами старался отдѣлить всюду мѣшавшагося ассесора отъ трехъ другихъ, къ которымъ присталъ теперь и пасторъ. У пастора, видимо, языкъ чесался произнести длинный-предлинный спичъ, и онъ уже раза два за него принимался, но далѣе воззванія: "мои возлюбленные друзья!" -- дѣло у него рѣшительно не шло.

Три экипажа, уже давно запряженные терпѣливыми кучерами, подъѣхали, наконецъ, къ дому. Споръ перешелъ изъ комнаты въ переднюю, изъ передней за наружную дверь, даже за дверцы подкатившихъ каретъ.

-- Посмотримъ, голубчикъ, посмотримъ! безпрестанно выкривалъ Гансъ Редебасъ.-- Эй ты, пасторъ, залѣзъ уже?.. ну, такъ ѣдемъ-же, ѣдемъ ко всѣмъ чертямъ!.. А мы еще посмотримъ, пріятель!! заревѣлъ онъ еще разъ изъ дверцы, когда дюжія датскія лошади тяжело тронулись съ мѣста и мѣрной рысью побѣжали къ сѣверному выѣзду, откуда кратчайшая, но въ темнотѣ почти непроѣзжая дорога вела къ Далицу.

Между тѣмъ повздорили между собою и два милые братца -- Отто и Густавъ фон-Плюггены. Въ экипажѣ Густава фонарей не было, и потому онъ объявилъ, что лучше добраться домой въ объѣздъ, тогда какъ Отто, захватившій съ собою фонари, хотѣлъ ѣхать слѣдомъ за Редебасомъ. Густавъ ладилъ сегодня съ своимъ братомъ ужь черезчуръ долго, и потому принялъ его противорѣчіе за явную и тяжкую обиду. У него на лбу, говорить, нѣтъ никакихъ стоговъ сѣна, чтобы ихъ можно было зажечь въ темнотѣ, а разнесть себѣ черепъ о пни въ лѣсу -- нѣтъ ни малѣйшей охоты. Ну, такъ пусть посвѣтитъ соломой въ своей глупой головѣ, да и ѣдетъ домой съ этой иллюминаціей, возражалъ Отто...

Такъ они и разъѣхались -- одинъ вправо, другой влѣво.

-- Экій дуракъ набитый! покачалъ головою Брандовъ, провожая глазами экипажъ Густава фон-Плюггена.

-- Одинъ-то проѣдетъ, а другой оплошаетъ, пожалуй...

-- Ну, ты вѣдь мастеръ своего дѣла...

-- Мало-ли что... а противъ несчастія все-таки не убережешься...

-- Такъ, значитъ, ты сдѣлаешь это, а?..

-- Да вамъ самимъ какъ-будто не хочется...

Брандовъ медлилъ отвѣтомъ; дѣло представлялось ему сначала гораздо легче.

Впрочемъ, къ чему-же сразу шею свернуть, можно-бы только руки, да ноги искалѣчить...

Онъ робко заглянулъ въ окошко. Свѣтъ падалъ прямо на красивое, серьезное лицо Готтгольда. Брандовъ заскрежеталъ зубами. "Нѣтъ, нѣтъ, этого будетъ мало... Жизнь у него надо отнять, всю жизнь цѣликомъ!.. Подлый соблазнитель ничего другого и не стоитъ... и притомъ, гдѣ-же тутъ преступленіе?.. Мало-ли съ кѣмъ не можетъ случиться несчастія!!.."

Вдругъ его всего какъ-будто передернуло какою-то внезапной мыслью. Объ этомъ онъ прежде вовсе не подумалъ. Затѣявъ споръ съ другими игроками, Брандовъ удачно помѣшалъ всей компаніи заночевать у него или, по крайней мѣрѣ, засидѣться до разсвѣта, что случалось довольно часто. Этой уловкой онъ отнялъ у Готтгольда всякій благовидный предлогъ также оставаться въ его домѣ, если-бы у него было это намѣреніе, въ чемъ Брандовъ, послѣ подслушиванья у двери, былъ твердо убѣжденъ. Нарочно удаляя ассесора отъ вмѣшательства въ споръ, онъ не допустилъ его уѣхать съ другими,-- въ приглашеніяхъ, конечно, недостатка не было,-- такъ-какъ въ этомъ случаѣ жертва выскользнула-бы у него изъ рукъ; Готтгольдъ едва-ли согласился-бы остаться одинъ, безъ ассесора. Но теперь... какимъ образомъ раздѣлить ихъ обоихъ?.. Останься здѣсь ассесоръ,-- а онъ, кажется, и не думалъ объ отъѣздѣ,-- остался-бы также и Готтгольдъ, по крайней мѣрѣ, имѣлъ удобный къ тому предлогъ, а если выпроводить ассесора...

И опять окинулъ онъ ихъ обоихъ зловѣщимъ взглядомъ изъподлобья. Они стояли все на томъ-же мѣстѣ,-- ассесоръ объяснялъ что-то Готтгольду, усердно жестикулируя. Готтгольдъ, судя по его гримасѣ и движеніямъ, повидимому, слушалъ ассесора безъ особеннаго удовольствія.

-- Я привезъ ихъ сюда, такъ и отвезти ужь тоже обоихъ приходится! замѣтилъ Генрихъ Шель, придавливая пальцемъ золу въ своей трубкѣ.

Обоихъ!.. Одного -- съ величайшимъ удовольствіемъ, но что сдѣлалъ ему другой?!.. Вотъ ужь именно воды не замутитъ... Да еще черезъ него переданы также десять тысячъ талеровъ...

-- Деньги -- вещь хорошая, философски замѣтилъ Генрихъ, вытряхивая свою трубку,-- жалко ихъ станетъ, какъ въ болотѣ несчастье приключится... А все нужно-же экипажъ приготовить... да не лучше-ли заложить кобылъ Іохена Клюта... нашихъ гнѣдыхъ, право, жалко...

Онъ ушелъ медленными шагами. Долго провожалъ Брандовъ глазами его черную, малорослую фигуру,-- хотѣлъ было назадъ позвать, сказать, чтобъ не запрягалъ, но изъ горла его вырвалась какая-то глухая, гадкая хрипота. Словно въ тяжеломъ чаду онъ весь зашатался, когда сошелъ съ мѣста, и долженъ былъ прислониться къ старой липѣ, въ густыхъ вѣтвяхъ которой зашуршалъ сильный, порывистый вѣтеръ. Дождь опять началъ падать и хлесталъ ему въ горячее лицо, тогда какъ дрожь и ознобъ пробирали его по всему тѣлу.

Что это, однако, за шумъ?.. А, это Генрихъ выкатываетъ экипажъ изъ сарая... Еще ебть, значитъ, время!.. Но онъ ни передъ кѣмъ не проговорился ни полсловечкомъ!.. И если съ Генрихомъ приключится ночью несчастье на дорогѣ,-- въ чемъ-же онъ, Брандовъ, тутъ виноватъ?!!..

Готтгольдъ и ассесоръ оставались въ комнатѣ. Ассесоръ старался пространно доказать Готтгольду, что Брандовъ былъ совершенно правъ, когда настаивалъ, чтобы игра продолжалась, но неправъ былъ только тѣмъ, что высказалъ это желаніе такимъ требовательнымъ тономъ. Не слѣдовало ему все-таки забывать, что онъ -- хозяинъ, и потому долженъ снисходительно относиться даже къ капризамъ гостей.

Послѣднюю часть своей длинной-предлинной тирады ассесоръ произнесъ тономъ поученія,-- отчасти обратясь уже къ вошедшему въ. комнату Брандову, незабывшему подойдти къ напиткамъ и опорожнить до дна два стакана.

-- Дѣйствительно, мнѣ пришлось вдоволь пройтись на счетъ снисходительности, и остается только поблагодарить васъ, господинъ ассесоръ, что вы до настоящей минуты продолжаете изощрять во мнѣ эту добродѣтель...

Тонъ этихъ словъ и дерзкіе жесты, съ какими Брандовъ подступилъ къ ассесору, были до того странны и обидны, что несчастный ассесоръ сразу отрезвѣлъ и глупо выпучилъ глаза на свирѣпаго Брандова, который шагнулъ еще ближе впередъ и шепнулъ оторопѣвшему гостю:

-- Позвольте васъ спросить, милостивый государь, какъ прикажете мнѣ относиться къ гостямъ, которые позволяютъ себѣ такъ безцеремонно охуждать поведеніе хозяина, въ присутствіи прислуги?..

Онъ указалъ на Рику, подъ надзоромъ которой другая служанка и грумъ Фрицъ убирали со стола стаканы и подметали валявшіеся по полу черепки.

Ассесоръ весь вспыхнулъ.

-- Нѣтъ, ужь вы меня извините, нѣтъ... горячился онъ,-- вы, господинъ Брандовъ, были такъ любезны, что и для обратнаго пути предложили мнѣ экипажъ... Очень сожалѣю, что я по воспользовался приглашеніемъ вашихъ другихъ гостей, и теперь долженъ просить васъ отправить меня обратно... Надѣюсь, мы ѣдемъ вмѣстѣ съ Готтгольдомъ?..

-- Да, я полагаю, что Брандовъ противъ этого ничего не имѣетъ...

-- Сдѣлайте одолженіе, господа... и затѣмъ имѣю честь кланяться!..

Они разстались съ холодной вѣжливостью. Нѣсколько минуть спустя тотъ-же легкій голштинскій экипажъ, въ которомъ оба они пріѣхали сюда, пробирался по ухабистой плотинѣ -- среди непроглядной, завывающей ночи.

На козлахъ сидѣлъ Генрихъ Шель.

XXI.

Было, можетъ быть, уже около десяти часовъ. Луна давно должна была подняться надъ горизонтомъ, такъ какъ лѣто стояло тогда въ серединѣ,-- а между тѣмъ кругомъ залегла такая густая темнота, какъ въ безлунную, осеннюю ночь. Осеннимъ холодомъ вѣялъ вѣтеръ надъ чисто-убранными пажитями, осеннимъ холодомъ хлесталъ дождь въ лицо обоимъ спутникамъ, падая болѣе и болѣе чистыми каплями.

-- Вы бы застегнулись плотнѣе, посовѣтовалъ Готтгольдъ своему товарищу, безпокойно ѣздившему взадъ и впередъ на своемъ мѣстѣ;-- вышли-то, кажется, разгорячившись...

-- Да потому, что цѣлый вечеръ былъ застегнутъ, отозвался ассесоръ,-- то-есть буквально зашнурованъ... съ этими проклятыми десятью тысячами, вотъ тутъ -- въ боковомъ карманѣ... А ужь какъ тѣсно на душѣ было -- и не спрашивайте... Не можете-ли хоть вы, любезный другъ, сколько-нибудь объяснить мнѣ загадочное поведеніе Брандова?.. Вѣдь онъ чуть въ шею меня не вытолкалъ, стуломъ дверь заставилъ... И за что, смѣю спросить?! Просто уму непостижимо? Цѣлый-то вечеръ были, кажется, душа въ душу... все обстояло между нами совершенно благополучно... И еще послѣ того, какъ отсчиталъ до копеечки эдакую огромную сумму, что, говоря откровенно, еще болѣе сбиваетъ меня съ толку... Отъ Вольнова, говоритъ, досталъ денегъ... Стало быть, Вольновъ меня одурачилъ; а?.. Но ради чего-же, зачѣмъ?.. То-есть, ей-богу, все это для меня такъ-же темно, какъ и здѣсь въ каретѣ... пальцевъ своихъ не видишь!!

-- А мѣсяцъ, ужь съ часъ будетъ, какъ взошелъ... замѣтилъ Генрихъ Шель.

-- Вѣрно, поэтому ты и фонарей не догадался прицѣпить, а?..

-- Да вотъ господинъ фон-Плюггенъ тоже безъ фонарей поѣхалъ...

-- Ужь не полагалъ-ли ты, пріятель, что твоя трубка будетъ достаточно свѣтить, а?..

-- Зачѣмъ тутъ курить,-- обождемъ маленько...

-- Точно, что обождать лучше... нельзя сказать, чтобъ твой кнастеръ былъ особенно пріятенъ для моего обонянія...

-- По одежкѣ, сударь, протягиваютъ ножки, проворчалъ Генрихъ Шель, вытрухивая изъ трубки тлѣющія искры, развѣваемыя въ темнотѣ вѣтромъ. Онъ спряталъ трубку за пазуху.

-- Не этотъ-ли самый парень привезъ насъ сюда?.. тихонько спросилъ ассесоръ.

-- Именно онъ, отвѣчалъ Готтгольдъ,-- и я бы посовѣтовалъ вамъ соблюдать съ нимъ ту-же осторожность, какую мы сочли нужною, когда сюда ѣхали.

Но ассесоръ не былъ расположенъ послѣдовать совѣту Готтгольда. Сцена съ Брандовымъ отрезвила его на короткое время, но на холодномъ ночномъ воздухѣ, со свистомъ врывавшемся въ щели экипажа, хмѣль разобралъ его еще сильнѣе. Ассесоръ принялся ругать Брандова: постоянно, говоритъ, стоялъ за него горою передъ владѣльцами имѣнія... еслибъ не онъ, ассесоръ, то Брандова еще въ прошломъ году выпроводили-бы на всѣ четыре стороны,-- а онъ, вмѣсто благодарности, вотъ какую затѣялъ съ нимъ скандальную исторію. Но теперь, говоритъ, конецъ всей дружбѣ между нами,-- пусть поищетъ себѣ другихъ заступниковъ. А прибрать его къ рукамъ и теперь не поздно. Аренду такъ или иначе приходится возобновлять. Положимъ, Брандовъ заплатилъ, но можно-ли слишкомъ довѣрять человѣку, который, находясь въ такомъ критическомъ положеніи, не побоялся еще сдѣлать карточный долгъ въ пять тысячъ талеровъ?!.. Стоитъ только выставить это на видъ конторѣ имѣнія -- и Брандовъ погибъ... Ужь не думаетъ-ли Брандовъ гарантировать контору своимъ знаменитымъ Браунлоккомъ... Эхъ, въ самомъ дѣлѣ, разносился съ своимъ Браунлоккомъ -- во всѣ стороны бѣднаго суетъ!.. До окончательной побѣды еще далеко... и теперь на скачкахъ стало построже... Еще въ прошломъ году молодого Клебеница,-- а вѣдь онъ, какъ-бы то ни было, обладатель маіората,-- да, такъ и его даже не допустили къ состязанію... только за то, что онъ заплатилъ какой-то долгъ по картамъ двадцатью четырьмя часами позже срока... Редебасъ получилъ отъ Брандова пять тысячъ векселями... ну, а еще вилами писано, будутъ-ли они лежать чистоганчикомъ въ его конторкѣ до двѣнадцати часовъ завтрашняго числа...

Напрасно Готтгольдъ старался остановить говорливаго ассесора; ему было поэтому несовсѣмъ непріятно, когда спутникъ его, пробормотавъ еще что-то ни къ селу, ни къ городу, отвалилъ въ уголъ охмѣлѣвшую голову и, казалось, готовился задать знатную высыпку. Готтгольдъ прикрылъ ему колѣни своимъ одѣяломъ, поднялъ воротникъ шинели и весь отдался своимъ размышленіямъ, угрюмо вглядываясь въ ночную темноту. Поведеніе Брандова показалось ему совершенно непонятнымъ. Что побудило его такъ дерзко обойтись съ ассесоромъ,-- съ человѣкомъ, расположеніемъ котораго онъ имѣлъ всѣ причины дорожить?! Тоже подъ хмѣлькомъ былъ?! Однако, хмѣль этотъ потомъ какъ рукой сняло... во всякомъ случаѣ, какъ-то сразу онъ преобразился въ ненависть, прикрывшуюся маской холодной вѣжливости... Или, можетъ быть, все это былъ... камешекъ въ его огородъ, а? Что если, въ самомъ дѣлѣ, Брандову ужь такъ захотѣлось выпроводить изъ дону своего недруга, что онъ даже рѣшился пожертвовать для этого дружескими связями съ весьма нужнымъ и вліятельнымъ человѣкомъ? Это было, конечно, такъ просто по-человѣчески и такъ мало согласовалось съ холодной разсчетливостью этого барина, что... но если здѣсь не было ни пьяной забывчивости, нарывающейся на скандалъ, ни ненависти, невольно выступившей наружу,-- такъ что-же это, наконецъ, такое было?..

А если это было, въ самомъ дѣлѣ, ненависть, которая ищетъ удовлетворенія. во что-бы ни Стало?!.. Если ненависть эта мѣтила на столько-же на нее, какъ и на него... или, можетъ быть, даже на нее больше?!.. Вѣрно, негодяй хотѣлъ всѣхъ выгнать, всѣхъ... чтобъ дать вольный исходъ своей звѣрской, подлой ненависти, потѣшить себя долго сдерживаемой местью... что, если?!!..

Готтгольдъ дико подскочилъ на своемъ мѣстѣ, громко простоналъ и опять отвалился назадъ, мысленно обругавъ свою фантазію, создававшую такіе ужасы. Что могло быть невѣроятнѣе всего этого?!.. Вѣдь онъ вчера умѣлъ сломить гордость своей благородной жены,-- какими средствами, про то Богъ одинъ вѣдаетъ,-- но дѣло въ томъ, что онъ былъ сверху, онъ торжествовалъ -- чего же ему еще?!.. Допуская даже, что онъ остался не совсѣмъ довольнымъ,-- вѣдь ему, великому алхимику, былъ извѣстенъ секретъ, какъ и откуда доставать деньги, золото дѣлать... А какъ скоро понадобится ему это искуство -- показалъ нынѣшній вечеръ. Будто вода остается между пальцами?.. Будто деньги залежатся въ карманѣ картежника?.. Да, второй братецъ Бославъ вѣрно угадалъ, совершенно вѣрно.

Но чѣмъ болѣе Готтгольдъ старался убѣдить себя въ невѣроятности, физической невозможности всѣхъ этихъ ужасовъ, тѣмъ болѣе они его мучили, кололи ему глаза... Вотъ онъ видитъ... какъ Брандовъ крадется въ ея комнату, какъ онъ тихо, тихо отворяетъ дверь и -- къ ея постели... Господи милосердый, что это, что это?!!.. Да, кто-то назвалъ его по имени, но такимъ пронзительнымъ, такимъ нечеловѣческимъ крикомъ...

Нѣтъ, это была опять игра его встревоженнаго воображенія. Вѣрно, сову какую-нибудь занесло бурею въ чистое поле, и вотъ она, въ своемъ неслышномъ полетѣ, пронеслась у него надъ головой, сама испугалась и вскрикнула. Ну, да, конечно, это или что-нибудь подобное...

Конечно, конечно... а между тѣмъ воображеніе продолжало свою жестокую игру также неотвязчиво. Буря-ли глухо завоетъ надъ голой степью, зашелестятъ-ли низкіе кусты о бокъ дороги, колесали, съ трудомъ поворачиваясь въ ухабахъ, скрипнутъ какъ-нибудь громче или храпнетъ умаявшаяся лошадь,-- фантазія живо подхватываетъ эти глухіе звуки и передѣлываетъ ихъ въ страшные слова и стоны... и чудится Готтгольду, точно это степные призраки воютъ и стонутъ вокругъ него, шмыгая по мокрымъ холмамъ, между которыми чуть просвѣчиваюсь сѣроватыя каменныя глыбы, или убѣгая куда-то въ непроглядную тьму, вѣющую холодомъ и сыростью съ далекой-далекой трясины...

Дорога давно уже поднималась вверхъ и, по соображеніямъ Готтгольда, имъ пора уже было взобраться на вершину покатаго спуска. Вдругъ лошади сильно захрапѣли и остановились.

-- Что тамъ еще такое? спросилъ Готтгольдъ.

Генрихъ Шель отвѣчалъ только парою громко щелкнувшихъ ударовъ бича; лошади пошли впередъ, но, сдѣлавъ шага два, опять остановились, храпя и фыркая еще пугливѣе, и съ силою пятясь на экипажъ, нѣсколько откатившійся внизъ по отлогости.

-- Ну, да и клячи анафемскія!.. ругнулся Генрихъ Шель, но уже не съ своего мѣста, а съ правой стороны экипажа.

-- Да что тамъ такое, наконецъ?! закричалъ Готтгольдъ, высовываясь наружу...

-- Ничего, помилуйте, успокоивалъ Генрихъ.-- лошади немного заупрямились... сидите себѣ спокойно, ваша милость. Эй вы -- ну, одры проклятые -- ну!.. Ничего, я сейчасъ справлюсь... сидите, ваша милость... вотъ мы сію минуту наверхъ вскарабкаемся... Ну, ну, а тутъ еще бичъ оборвался... о, будь ты проклятъ!.. Генрихъ, до сихъ поръ, какъ полуумный, хлеставшій лошадей, вдругъ куда-то скрылся. Несчастныя лошади въ ужасѣ рванулись еще раза два впередъ... и вдругъ экипажъ сталъ наклоняться на лѣвую сторону.-- ниже, ниже... Быстрѣй молніи въ Готтгольдѣ рождается мысль, что если экипажъ опрокинется въ этомъ мѣстѣ, то они кубаремъ полетятъ футовъ на шестьдесятъ внизъ по спуску -- въ страшное болото... Онъ взялся уже за дверцы, чтобы спрыгнуть на право,-- но не хочется оставить погибать товарища. А тотъ разлегся безчувственной колодой и не пошевельнется. Готтгольдъ схватываетъ его обѣими руками, заноситъ ногу изъ экипажа. Но... уже поздно!.. Раздается глухой трескъ, шлепанье, стукъ,-- точно-бы земля растворилась настежь, чтобъ сразу поглотить экипажъ, лошадей и людей. Въ ушахъ проносится рѣжущій, пронзительный свистъ вѣтра, шумъ,-- потомъ чудовищный толчекъ, экипажъ летитъ стремглавъ, дверцы хлопаютъ, колеса вертятся,-- потомъ опять страшный ударъ, трескъ, грохотъ, плескъ и... конецъ всѣмъ ужасамъ!!..

XXII.

Большая, съ комфортомъ убранная гостиная, смежная съ конторой, слабо освѣщена двумя великолѣпными лампами -- на столѣ передъ диваномъ и на консолѣ зеркала, въ глубинѣ комнаты. Въ гостиной сидятъ: Оттилія Вольновъ и Альма Зелліенъ. Оттилія занята какимъ-то изящнымъ узоромъ, тогда какъ Альма, скрестивъ на груди тоненькія руки, небрежно покоится въ углу дивана. Возлѣ дамъ, на стулѣ съ высокими ножками, была уставлена картина Готтгольда, изображавшая Долланъ. Картина была обращена къ свѣту, и Альма, отъ времени до времени, останавливала на ней одинъ изъ своихъ томныхъ, мечтательныхъ взглядовъ. Дамы ожидали возвращенія ассесора съ его спутникомъ; Альма готовила Готтгольду пріятный сюрпризъ,-- хотѣла показать ему, какъ живо она интересуется его картиной, которая, по ея просьбѣ, была снята со стѣны и, также въ угоду ей, до сихъ поръ оставалась на стулѣ.

-- Только какъ-бы она не соскользнула... нечаянно можетъ на полъ упасть! замѣтила Оттилія, и притомъ я вовсе не такъ твердо увѣрена, что они пріѣдутъ сегодня...

-- Я, право, не знаю, что общаго между пріѣздомъ этихъ господъ и моимъ художественнымъ удовольствіемъ, поморщилась Альма, заслоняя глаза рукою и съ еще большимъ интересомъ, какъ казалось, вглядываясь въ картину:-- въ самомъ дѣлѣ, какъ живо обозначены здѣсь, на переднемъ планѣ, эти буковыя деревья... какъ легко глазъ переходитъ далѣе, ко второму плану, сладко, спокойно отдыхаетъ здѣсь и потомъ... потомъ весело выбирается по этому бугру или... уплываетъ въ эту синѣющую даль моря... пре-лесть!!..

Оттилія засмѣялась.

-- Ты, конечно, все это перескажешь ему самому, да?..

-- Почему-же и не такъ?.. подтвердила Альма: -- всякому должно воздавать по заслугамъ...

-- Особенно, если этотъ "всякій" такой-же хорошенькій молодой человѣкъ, какъ Готтгольдъ...

-- Гмъ, я и пяти минутъ сегодня не пробыла съ нимъ... не приглядывалась...

-- Ну, и этого совершенно достаточно для такой геніальной цѣнительницы... А признайся, Альма, ты просто-тіки очарована и... можетъ быть, не такъ строго будешь судить теперь о бѣдненькой Цециліи, если... если она имѣла несчастье подумать, что этотъ юноша вовсе не противенъ,-- правда, вѣдь?..

-- Видишь-ли, я привыкла относиться къ этимъ вещамъ весьма строго, продекламировала Альма,-- да, другъ мой, очень строго, какъ ты ни старайся съѣсть меня своими насмѣшливыми глазами... Впрочемъ, откровенно признаться, мнѣ рѣшительно все равно, что твоя бѣдненькая Цецилія думаетъ и чего не думаетъ... Не хотѣлось-бы мнѣ только окончательно потерять вѣру въ хорошій вкусъ мужчинъ, а это... это неизбѣжно, если этому господину, въ самомъ дѣлѣ, приглянулась твоя бѣдненькая Цецилія...

-- Послушай, однако, душечка Альма...

-- Нѣтъ, ужь лучше ты, душка Оттилія, позволь относительно этого предмета оставаться при своемъ... А вотъ разскажи-ка мнѣ... Послѣ того, какъ я лично съ нимъ познакомилась, что интересуетъ меня гораздо болѣе... да, такъ не знаешь-ли ты чего-нибудь изъ его жизни?.. Мой Гуго увѣряетъ, что онъ почти милліонеръ... въ самомъ-ли дѣлѣ онъ такъ богатъ? И какими путями разбогатѣлъ? Если вѣрить Гуго,-- тутъ цѣлая исторія, весьма таинственнаго характера... впрочемъ, это онъ обыкновенно говорить, когда самъ ничего не знаетъ... Что тутъ за таинственности?...

-- Никакихъ, увѣряю тебя, отозвалась Оттилія,-- правда, нѣсколько печальная исторія,-- вотъ и все... Когда Эмиль разсказывалъ мнѣ ее не такъ давно,-- а прежде-то у палъ и рѣчи объ этомъ никогда не было,-- я... даже расплакалась...

Оттилія отерла темныя рѣсницы, на которыя опять навертывались слезы.

-- Весьма, весьма любопытно! улыбнулась Альма,-- какимъ это образомъ можетъ быть печальна исторія, финалъ которой -- полумилліонная радость!!.

-- Ну, положимъ, столько не наберется, замѣтила Оттилія,-- и вообще, мой дружокъ, подробностей отъ меня не требуй... мой Эмиль, въ своемъ разсказѣ, былъ тоже... какъ-бы выразиться,-- ну, очень скроменъ, что-ли, ради тѣхъ соображеній, на которыя я намекала тебѣ сегодня утромъ,-- ну, и я тоже, по тѣмъ-же соображеніямъ, боялась прискучить ему разспросами... Какъ хочешь, мой другъ, а старыя сердечныя царапинки надо уважать и подавать видъ, будто считаешь ихъ за глубокія язвы...

-- Что, что такое? Что за царапинки?!.. удивилась Альма.

Оттилія засмѣялась.

Да это, видишь, я такъ называю воспоминанія нашихъ почтенныхъ супруговъ объ ихъ прежнихъ любовныхъ интрижкахъ,-- надо видѣть, съ какою забавною сантиментальностью они скрываютъ свои старинные вздохи и, такъ сказать, прячутъ ихъ подъ сюртуками, чтобъ не испугать насъ блескомъ того, чего ужь не воротишь, ха, ха, ха... Мы, конечно, женщины добрыя, хорошія, по... куда-же намъ тягаться съ тѣни поэтическими героинями?!! Ужь мы по этой части, разумѣется...

-- Извини, дружокъ Оттилія, но ты, кажется, хотѣла разсказать, какимъ образомъ Готтгольдъ пріобрѣлъ такое огромное состояніе...

-- Одно съ другимъ, милая моя, находится въ самой тѣсной связи, отозвалась Оттилія:-- сердечная царапинка... то есть прежняя зазнобушка моего добраго Эмиля и маменька Готтгольда -- одна и та-же особа... Можетъ быть, и, въ самомъ дѣлѣ, я веду всѣ свои разсказы съ конца, какъ увѣряетъ Эмиль, ха, ха, ха! Ну, теперь, въ видѣ исключенія, будемъ говорить съ начала,-- съ чего-бы, однако, ухитриться?..

-- Напримѣръ, разсказывай, кто именно была эта барыня.

-- Ахъ, и въ самомъ дѣлѣ... ты, душечка, отличный суфлеръ... Да, такъ кто она была, сказать тебѣ?.. Единственная дочь хорошихъ родителей... отецъ ея былъ богатый купецъ въ Штеттинѣ... по имени Регинальдъ Ленцъ, а мать, ну, я ужь не помню, какъ мать-то звали... Но вѣрно то, что она была предобрѣйшей души существо и нѣжно любила своего мужа... даже черезъ чуръ нѣжно, можетъ быть... Весьма можетъ статься также, мужъ этотъ былъ молодецъ изъ молодцовъ, потому всѣ въ одинъ голосъ называли его "коротенькимъ ловцомъ." Только избалованъ былъ ужь очень, какъ и всѣ господа этого разбора... Женившись, онъ продолжалъ свою прежнюю безалаберную жизнь, это само собою разумѣется. Да къ этому еще могли случиться какія-нибудь двѣ-три неудачныя спекуляціи,-- однимъ словомъ, спустя два года, господинъ Ленцъ прогорѣлъ или, по крайней мѣрѣ, былъ весьма близокъ къ банкротству, и въ книгахъ у него было не такъ какъ-бы слѣдовало... Не желая пережить позора... я тебѣ говорю, ужасно даже представить себѣ все это... онъ весело прощается съ женою... можетъ быть, говоритъ, хоть на охотѣ голова отдохнетъ отъ всѣхъ этихъ глупѣйшихъ счетовъ... а къ вечеру его, бѣдненькаго приносятъ съ размозженнымъ черепомъ... можетъ-ли быть что-нибудь ужаснѣе, а!..

-- Ну, дальше, дальше, проговорила Альма.

-- Дальше тоже было нисколько не лучше. Молодая жена, конечно, ни мало не подозрѣвала его отчаяннаго положенія, а то едва-ли отпустила-бы отъ себя въ такую минуту... И вдругъ передъ нею трупъ мужа,-- несчастная уже ничего не помнила, началась сильная горячка -- у ней подъ сердцемъ бился уже второй ребенокъ,-- дня черезъ два ея не стало!!.

-- Какая неосторожность! замѣтила Альма.

-- Маленькая Марія, когда ей окончилось пять лѣтъ...

-- Фи, скверное имя! поморщилась Альма.

-- Я не нахожу... и во всякомъ случаѣ, если вѣрить Эмилю, дѣвочка съ этимъ именемъ была далеко не дурнушка. Говоря совершенно откровенно, я думаю, что здѣсь онъ нисколько не преувеличиваетъ и что изъ дѣвочки съ теченіемъ времени вышла очаровательная дѣвушка, которой не стоило большого труда вскружить голову бѣдному двадцатилѣтнему юношѣ, какимъ былъ тогда мой Эмиль. И не только ему одному, но и всѣмъ, безъ исключенія, молодымъ людямъ въ той конторѣ. Ахъ, да, вотъ чуть было не позабыла сказать тебѣ, что бѣдненькая сиротка пріютилась въ домѣ своего дяди -- родного брата несчастнаго отца. Это былъ человѣкъ необыкновенно крутой, уродъ собой, страшный формалистъ, но за то опытный дѣлецъ, вышедшій изъ старой школы, какъ отзывается объ немъ ней Эмиль.-- Эмиль, надо тебѣ сказать, дослужился тогда уже до старшаго конторщика.-- Жена была, какъ говорятъ, настоящая пара для своего муженька -- не уступала ему ни въ безобразіи, ни въ крутости нрава, и ты можешь, конечно, легко догадаться, что бѣдной дѣвушкѣ жилось въ этомъ домѣ не очень сладко.

-- Несмотря на воздыхателей?!.

-- Даже несмотря на нихъ... Отъ отца она наслѣдовала нѣсколько надменный характеръ... отецъ ея тоже постоянно любилъ въ гору лѣзть...

-- Можетъ быть, и сама-то она хорошенько не звала, чего ей хотѣлось...

-- И то можетъ быть.-- Во всякомъ случаѣ, ни одинъ изъ увивавшихся за нею молодыхъ людей не удостоился ея вниманія, развѣ одинъ Эмиль немножко... но онъ увѣряетъ, что это потому только, что онъ былъ единственный еврей въ той конторѣ и, слѣдовательно, его такъ сказать, въ счетъ не принимали... ты знаешь, можетъ быть, что лѣтъ тридцать тому назадъ положеніе евреевъ было еще нѣсколько хуже и обиднѣе, чѣмъ теперь, хотя, можетъ быть, и теперь оно не Богъ знаетъ насколько поправилось... Но наиболѣе холодно очаровательная Марія отнеслась, къ тому, кто по своей внѣшней обстановкѣ могъ питать самыя смѣлыя надежды, то есть къ своему кузену Эдуарду, единственному сыну ея дяди. Это былъ необыкновенно смирный, робкій молодой человѣкъ, влюбившійся въ нее безъ памяти. Эмиль говоритъ, что онъ до сихъ поръ не можетъ безъ слезъ вспомнить, какъ бѣдненькій Эдуардъ, съ которымъ онъ былъ очень друженъ, приходилъ повѣрять ему свое сердечное горе... но не въ пышныхъ фразахъ и жалобахъ... это было не по его части... а эдакъ смирненько, тихо, покорно...

-- Охъ, ужь не люблю я этихъ смирненькихъ мужчинъ, ввернула Альма.

-- Да, они рѣдко бываютъ въ выигрышѣ, какъ и показалъ примѣръ бѣднаго Эдуарда. Впрочемъ, Марія приглянулась и людямъ другого разбора, далеко не такимъ смирненькимъ и покорнымъ... Тутъ были и офицеры, и бароны, и графы... всякіе были. Однимъ словомъ, это была диковинка цѣлаго города, идолъ всей молодежи... но на всѣхъ-то глядѣла она, гордо, свысока... словно солнце красное на скучный туманъ...

-- Гмъ, опять въ поэзію ударилась, попрекнула Альма.

-- Это сравненіе Эмиля, а онъ всегда дѣлается изъ рукъ вонъ поэтиченъ, какъ только заговоритъ о ней... нашедшей, наконецъ, своего суженаго...

-- Деревенскаго пастора, ха, ха, ха!.. Поэтично, нечего сказать!!.. Tant de bruit pour une omelette... засмѣялась Альма.

-- Позволь, мой другъ, онъ былъ вовсе не яичница, а положительно необыкновенный человѣкъ, такъ-же точно сводившій съ ума всѣхъ женщинъ, какъ она всѣхъ мужчинъ... И не однѣхъ только женщинъ; очень многіе мужчины,-- и притомъ не изъ самыхъ дюжинныхъ -- чуть не на рукахъ его носили,-- между прочимъ, и мой Эмиль: съ тѣхъ поръ, какъ онъ окрестился передъ нашей свадьбой, его нога не была ни въ какой церкви, а тогда онъ,-- замѣть себѣ, еще еврей,-- каждое воскресенье ходилъ къ утренней службѣ послушать молодого проповѣдника или кандидата въ проповѣдники,-- такъ, кажется, это называется... Весь городъ, буквально весь, собирался на проповѣди. Довольно просторная церковь не могла вмѣстить все это многолюдство: цѣлыя толпы "стояли въ дверяхъ, даже за дверьми, чтобъ только взглянуть на него хоть однимъ глазкомъ... Ну, однимъ словомъ, суженымъ оказался молодой пасторъ... Какъ ужь они между собою познакомились -- не умѣю тебѣ сказать... да это вовсе не важно. Свидѣлись и полюбились,-- все это было у нихъ сразу. Родные невѣсты, вещь понятная, сами рады были сбыть ее изъ дому, ради своего сынка Эдуарда, и съ перваго-же слова дали свое согласіе, несмотря на то, что въ рамминскомъ приходѣ, куда его назначили пасторомъ, можно было самымъ удобнымъ образомъ околѣть съ голоду... Такъ вотъ они и выѣхали изъ Штетина,-- сюда, въ Рамминъ, потомъ....

-- Довольно, перебила Альма,-- исторія кончена... и кончается она такъ-же, какъ и всѣ подобныя исторія, начинающіяся такими пышными предисловіями,-- кончается жалкой будничной прозой... Я, однако, все-таки не вижу отсюда, какимъ образомъ Готтгольдъ пріобрѣлъ свой полу-милльонъ...

-- Да кто тебѣ говоритъ о полмилльонѣ?! улыбнулась Оттилія,-- всего-то на все около сотни тысячъ талеровъ, по счету Эмиля... И отъ кого другого онъ могъ получить ихъ, какъ не отъ добраго Эдуарда, который во всю жизнь не хотѣлъ жениться, несмотря на то, что могъ-бы составить блестящую партію, какъ богатый наслѣдникъ... Нѣтъ, онъ остался до гроба вѣренъ своему первому юношескому чувству; передъ смертью назначилъ свое огромное имущество для благотворительныхъ цѣлей, а что оставалось сверхъ того -- завѣщалъ сыну своей кузины, какъ своему ближайшему наслѣднику...

-- Гмъ, да, сюрпризъ вышелъ, должно быть, очень пріятный... замѣтила Альма.

-- Еще-бы не пріятный, хотя... хотя я все-таки продолжаю думать, что деньги не приносятъ счастья... Ну, разумѣется, теперь онъ человѣкъ богатый, по крайней мѣрѣ, обезпеченный. Но какая для него, лично для него, изъ того отрада?.. Почти никакой. Въ контору Эмиля, еще передъ нашей свадьбой положены его деньги,-- съ тѣхъ поръ, благодареніе Богу, Эмиль не нуждается въ чужой помощи,-- десять тысячъ, кажется, или около того... и Готтгольдъ какъ будто совсѣмъ про нихъ забылъ... Есть у него и еще капиталъ, въ штеттинской конторѣ... дѣла-то ведутся подъ старой фирмой, да деньги тамъ не въ благонадежномъ мѣстѣ... Но Готтгольдъ даже процентовъ не беретъ,-- развѣ захочетъ помочь какому-нибудь неимущему художнику... или поощрить юные таланты,-- стипендію, что-ли, выдать въ академіи или дать на проѣздъ въ Италію, словомъ, для чего-нибудь въ ютомъ родѣ. А ему самому не нужно, своими силами онъ можетъ заработать весьма легко, сколько хочетъ... и притомъ это такой вполнѣ хорошій человѣкъ, что помочь другому для него обратилось въ потребность... конечно, это имѣетъ свою худую сторону...

-- Какимъ образомъ?..

-- Да почему-бы ему не жениться? За невѣстами, кажется, дѣло-бы не стало, а ему уже двадцать восемь лѣтъ!.. Я серьезно побаиваюсь, что и онъ останется на всю жизнь холостякомъ, какъ его дядя въ Штеттинѣ... и по тѣмъ-же причинамъ!.. Для кого онъ бережетъ деньги -- я почти угадываю... Мы слышали уже сегодня утромъ, въ какомъ отвратительномъ положеніи находится Брандовъ... и Готтгольдъ, можетъ быть, въ самомъ дѣлѣ, хорошо поступаетъ... Отъ отца и матери бѣдненькой Гретхенъ едва-ли что-нибудь останется...

-- Полно, сумасшедшій онъ, что-ли?1 сдвинула плечами Альма.

-- Тоже говорили когда-то и о добромъ Эдуардѣ Ленцѣ. А знаешь-ли, что я думаю... только ты, смотри, не проговорись передъ своимъ мужемъ... я думаю, что сегодня часть денегъ Готтгольда перешла въ руки Брандова...

-- Не мужъ-ли сказалъ тебѣ это?..

-- Тогда-бъ я знала положительно. Нѣтъ, мой Эмиль не таковъ,-- не проговорится... ты, значитъ, его очень плохо знаешь... Нѣтъ, это только моя догадка, но я увѣрена, она завтра же подтвердится, когда наши пріѣдутъ обратно...

-- Однако, я сказала имъ при отъѣздѣ, что непремѣнно жду ихъ сегодня вечеромъ! замѣтила Альма, взглянувъ сквозь пальцы на картину и репетируя про себя фразу, которою она хотѣла встрѣтить Готтгольда.

-- Ахъ, въ самомъ дѣлѣ, вотъ и они! обрадовалась Оттилія, когда въ комнатѣ громко раздался звонокъ.

-- Впрочемъ, можетъ быть, это твой мужъ возвращается изъ клуба...

-- Нѣтъ, онъ такъ не звонитъ, объяснила Оттилія,-- да и походка тоже не его...

Проговоривъ второпяхъ "войдите!" Оттилія сама подошла къ двери, въ которую снаружи уже начали стучаться. Альма отодвинулась въ уголъ дивана, нѣсколько откинувъ назадъ голову и стараясь сложить на груди бѣлыя руки какъ можно апетитнѣе,-- какъ вдругъ тихій крикъ Оттиліи заставилъ ее перемѣнить эту позу.

-- Господинъ Брандовъ!!.

-- Извините, сударыня... прошу извинить меня, mesdames, если я, за отсутствіемъ слуги, позволяю себѣ войти безъ доклада... Надѣюсь, вы не откажете пріютить меня на нѣсколько минутъ и поможете сыграть маленькую шутку съ нашими почтеннѣйшими друзьями...

Брандовъ поклонился. Оттилія глядѣла на него съ изумленіемъ, даже перепугалась не на шутку. Г. Брандовъ вовсе не былъ похожъ на веселаго забавника, желающаго съиграть съ кѣмъ-нибудь шутку. Лицо его было блѣдно, какъ будто страшно вытянулось, длинные русые усы были въ безпорядкѣ взъерошены, костюмъ -- наполовину принятый въ гостиныхъ, на половину -- дорожный, и все это до самыхъ плечъ страшно заляпано грязью. И въ такомъ иломъ видѣ, въ такое позднее время -- ни съ сего, ни съ того явиться въ посторонній домъ, да еще въ такой, гдѣ съ нимъ, уже нѣсколько лѣтъ прекратили почти всякое знакомство!!.. Для всего этого у Оттиліи подискалось только одно объясненіе:

-- Не случилось-ли несчастья какого-нибудь? вскрикнула она.

-- Полноте, какое тамъ несчастье! ухмыльнулся Брандовъ,-- то есть если хотите... Я имѣлъ несчастье поступить съ моими друзьями нѣсколько неловко... сгоряча, знаете, mesdames... Я человѣкъ, надо вамъ сказать, mesdames, очень бывалый, но... къ несчастьямъ этого рода все-таки не привыкъ, и потому мнѣ стало такъ совѣстно, такъ совѣстно, что я рѣшился загладить свою вину хотя въ собственныхъ глазахъ, потому что друзья мои, безъ сомнѣнія, еще дорогой, простили мнѣ мою неловкость, великодушно простили...

-- Вѣдь они сегодня-же пріѣдутъ, да?.. Ну, видите, развѣ я не отгадала!.. заважничала Альма.

-- Конечно, конечно, сударыня... вотъ сію-же минуту здѣсь будутъ... то есть, самое большее -- въ двадцать минутъ... счетомъ въ двадцать минутъ... Когда они выѣхали изъ Доллана, десятый часъ былъ въ исходѣ... безъ десяти минуть было... а теперь ровно половина одинадцатаго... Погода-то, правда, незавидная, но съ моими лихими конями, да съ такимъ кучеромъ, какъ мой Генрихъ, всего часъ какой-нибудь понадобится... такъ что чрезъ двадцать минутъ, mesdames, вы сами услышите, какъ подъѣдетъ экипажъ...

Брандовъ вынулъ часы и не сводилъ съ нихъ глазъ во все время, пока дѣлалъ свои вычисленія.

-- А какъ-же вы сами? спросила Альма.

-- Я-то самъ, сударыня... Мнѣ было такъ совѣстно, что я разстался съ ними такъ неделикатно... а когда въ Долланѣ было десять часовъ, я полетѣлъ во весь духъ, и двадцать пять минутъ спустя поставилъ своего скакуна въ конюшнѣ здѣшняго отеля, то есть употребилъ для этого времени въ пять разъ больше, чѣмъ сколько нужно было, чтобы придти изъ гостинницы сюда...

-- О Господи, въ двадцать пять минутъ проѣхать такое разстояніе, для какого другимъ нуженъ, по крайней мѣрѣ, часъ!! удивилась Альма.

-- Извините, сударыня, я не могъ ѣхать тою-же дорогою, которую выбрали мои друзья, то есть чрезъ долланскій спускъ... а иначе и сюрпризъ былъ-бы невозможенъ... Нѣтъ, я пустился на Нейенгофъ, Манкеницъ, Фашвицъ и такъ далѣе... Г. Вольнову, я полагаю, извѣстенъ этотъ путь... Я назвалъ только половину... но дорога убійственная... какъ я замѣчаю по своему платью... прошу тысячу извиненій, mesdames...

-- Ахъ, какъ мнѣ нравится это удалое наѣздничество! вздохнула Альма, томно блеснувъ глазкайи,-- садитесь-ка, Брандовъ, сюда, ко мнѣ... вотъ здѣсь... Вопросъ объ апетитномъ сложеніи ручекъ для встрѣчи Готтгольда былъ совершенно забытъ. Альма протянула руку, задѣла за спинку стула -- картина соскользнула и упала на полъ. Оттилія взвизгнула; замѣтивъ это, Брандовъ подскочилъ, чтобы поднять картину, но чуть взглянулъ на нее, какъ въ ту-же минуту опять выпустилъ ее изъ рукъ съ глухимъ крикомъ...

-- Ахъ, бѣдная моя картина! пропищала Оттилія.

-- Не нахожу словъ для извиненій!.. сконфузился Брандовъ,-- нѣтъ, знаете, какъ проскачешь съ полторы мили въ двадцать пять минутъ, все-таки отзовется...

Дѣйствительно, поднявъ въ другой разъ картину, онъ дрожалъ всѣмъ тѣломъ и даже, казалось, едва держался на ногахъ. Оттилія замѣтила это и, наконецъ, попросила его присѣсть.

-- Не позволите-ли сначала отставить въ сторону картину? спросилъ Брандовъ.

-- Ахъ, нѣтъ, зачѣмъ-же!.. замѣтила Альма; -- я оторваться просто не могу, а для васъ, другъ мой, она должна быть вдвойнѣ интересна. Вы только вглядитесь, какъ мастерски обозначены эти буковыя деревья на переднемъ планѣ, какъ легко глазъ переходитъ далѣе ко второму плану и, сладко отдохнувъ здѣсь, уплываетъ далѣе -- въ эту синюю, свѣжую даль моря или... или отрадно останавливается на этой стемнѣвшей отлогости...

-- О да, совершенно вѣрно, совершенно вѣрно! поддакнулъ Брандовъ, даже не взглянувъ на картину, стоявшую теперь противъ него довольно близко;-- это Долланъ, кажется?

-- Кажется, кажется?! засмѣялась Оттилія,-- что это съ вами, г. Брандовъ,-- вѣдь вы, если не ошибаюсь, сами желали купить эту картину... помните, когда я съ вашей женой стояла передъ этимъ произведеніемъ и потомъ вы подошли къ намъ, помните?..

-- Какъ-же, какъ-же-съ!!.. отозвался Брандовъ.

-- Готова пари держать, что наши господа теперь на этой стемнѣвшей отлогости! ввернула Альма.

-- Конечно, надо полагать... смѣшался Брандовъ.

-- Едва-ли! возразила Оттилія,-- или... или съ ними несчастье какое-нибудь тамъ случилось, чего намъ все-таки не хочется думать.

-- Нѣтъ, сохрани Боже, зачѣмъ-же?.. заговорилъ Брандовъ.

-- Однако, вы, какъ-будто, взволнованы, г. Брандовъ... позвольте предложить вамъ прохладительнаго! сказала Оттилія, потянувъ звонокъ и потомъ вставъ съ мѣста, чтобы отдать приказанія вошедшей служанкѣ. Въ то-же мгновеніе Альма наклонилась впередъ и шепнула, придерживая руку Брандова:

-- Ахъ, какъ мнѣ пріятно видѣть васъ, мой милый другъ!.. Скажите, что у васъ тамъ вышло съ Гуго?.. Мнѣ кажется, лучше-бы вамъ ладить между собою... въ нашихъ общихъ интересахъ...

Брандовъ взялъ маленькую, бѣленькую ручку и украдкою поднесъ ее къ своимъ губамъ.

-- Конечно, конечно, прелестная подруга, проговорилъ Брандовъ,-- собственно поэтому я и здѣсь, но... все это пустяки... кажется, я былъ чѣмъ-то разсерженъ, не помню, право, чѣмъ... ахъ, сударыня, къ чему вы безпокоитесь... виномъ потчуете... впрочемъ, если вы ужь непремѣнно хотите... только, сдѣлайте одолженіе, не хлопочите изъ-за меня...

Онъ обернулся къ Оттиліи, тогда какъ Альма, надувъ губки, опять отвалилась въ уголъ дивана. Брандовъ былъ сегодня просто на себя не похожъ -- холодный какой-то, разсѣянный. Альма порѣшила жестоко наказать его, когда пріѣдетъ Готтгольдъ, а чтобы усугубить наказаніе, впродолженіи этихъ немногихъ минутъ, быть еще гораздо любезнѣе и плѣнительнѣе.

Но минуты проходили, стѣнные часы отсчитали одинадцать ударовъ,-- пробило, наконецъ, и половину двѣнадцатаго. Уже часъ прошелъ, съ тѣхъ поръ, какъ Брандовъ былъ здѣсь, а между-тѣмъ шума колесъ нигдѣ не было слышно; только на уютной площадкѣ, передъ домомъ, шелестѣли высокіе тополи, и дождь по временамъ довольно громко постукивалъ въ оконныя стекла, когда въ разговорѣ наступала пауза, а это становилось тѣмъ чаще, чѣмъ далѣе уходило время. Оттилія, вопреки своему обыкновенію, почти не принимала участія въ разговорѣ, Альма великодушной улыбкой позволяла забавлять себя, а Брандовъ сегодня вечеромъ далеко не былъ похожъ на веселаго кавалера, какимъ онъ вездѣ считался. Въ томъ безпокойствѣ, нетерпѣніи, съ какимъ онъ отъ одного предмета перескакивалъ къ другому, было что-то лихорадочное, смѣхъ отзывался непріятной принужденностью. То долго сидитъ угрюмый, уставивъ глаза на картину и забывая, какъ-будто, что разговоръ давно уже истощился, то вдругъ хватится, какъ пришпоренный, и понесетъ что-то безтолковое -- какимъ-то неестественнымъ, громкимъ голосомъ, каждый разъ пугавшимъ Оттилію своею натянутостью и рѣзкостью.

Тревога Оттиліи возрастала съ минуты на минуту. Уже раза два она вскакивала съ мѣста, подходила къ окну и, приподнявъ штору, вглядывалась въ ночную темноту, казавшуюся, при слабомъ отблескѣ двух-трехъ тусклыхъ фонарей, еще тяжелѣе и непроницаемѣе...

-- Это, однако, начинаетъ не шутя меня безпокоить, проговорила Оттилія, отойдя отъ окна и повернувшись лицомъ въ комнату.

-- Въ самомъ дѣлѣ, странно немножко... проговорилъ Брандовъ:-- теперь безъ десяти двѣнадцать... они уже съ часъ тому назадъ должны-бы пріѣхать...

-- И моего мужа тоже нѣтъ, сдвинула плечами Оттилія.

-- Чего ты безпокоишься; онъ, вѣрно, очень пріятно время проводитъ! сморщилась Альма,-- а вы ужь и откланяться хотите, другъ мой?..

-- Да, надо узнать... что это значитъ! отозвался Брандовъ, второпяхъ поднимаясь и взявшись за шляпу.

-- Ужь будто вы еще разъ рѣшитесь скакать на конѣ, когда эти не видно!! испугалась Альма.

-- Ахъ, послушай, душка Альма! остановила ее Оттилія.

Брандовъ уже хотѣлъ выйти изъ комнаты, когда послышался звонокъ у наружной двери дома, и въ конторѣ послышались чьи-то тяжелые шаги. Вслѣдъ затѣмъ въ комнату вошелъ г. Волльновъ.

Оттилія поспѣшила къ нему на встрѣчу и въ немногихъ словахъ разсказала, какъ сложились обстоятельства. Г. Волльновъ поклонился позднему гостю съ холодной вѣжливостью. Безпокоиться, впрочемъ, говоритъ, нѣтъ никакихъ причинъ, если г. Брандовъ совершенно спокоенъ.

-- Въ томъ-то и дѣло, что онъ неспокоенъ! пропищала Оттилія.

-- Едва-ли, замѣтилъ Волльновъ; -- иначе г. Брандовъ давнымъ давно уже уѣхалъ-бы...

-- Видите-Ли, я безпокоюсь и побезпокоюсь." усмѣхнулся Брандовъ:-- ночь, дѣйствительно, очень теина, и дорога нѣстани не совсѣмъ удобна... Но ной Генрихъ Шель -- мастеръ своего дѣла... и притонъ,-- ахъ, да, вотъ именно теперь только объ этомъ вспомнилъ,-- Густавъ фон-Плюггенъ поѣхалъ тою-же дорогою и всего нѣсколькими минутами передъ нашими запоздалыми друзьями...

-- Изъ чего вовсе еще не слѣдуетъ, чтобы съ кѣмъ-нибудь изъ выѣхавшихъ не могло приключиться какой-нибудь непріятности... или, пожалуй, съ тѣмъ и съ другимъ экипажемъ... вмѣшался Волльновъ,-- замѣтьте, впрочемъ, mesdames, я именно говорю о непріятности какой-нибудь, а не о несчастьи... Но и съ непріятностями въ такую ночь,-- ну, колесо, что-ли, подломится,-- тоже шутить не слѣдуетъ... Во всякомъ случаѣ, я того мнѣнія, что нужно выѣхать къ нашимъ запоздавшимъ господамъ на встрѣчу. Если вы позволите, г. Брандовъ, я съ удовольствіемъ готовъ провожать васъ...

-- Отчего-же... помилуйте... да только я вѣдь верхомъ, отвѣчалъ Брандовъ.

-- Такъ возьмите экипажъ въ отелѣ... Если съ ними, въ самомъ дѣлѣ, приключилось что-нибудь нехорошее, экипажъ пригодится какъ разъ кстати.

Альмѣ показалось крайне неделикатнымъ со стороны кавалеровъ оставлять дамъ въ подобную минуту, тогда какъ Оттилія сама повязала шарфъ своему мужу и отъ всей доброй души поцѣловала его, шепнувъ на ухо: "да какой-же ты у меня, Эмиль, славный, хорошій!.."

Волльнову хотѣлось, чтобы дамы оставались въ той-же комнатѣ.

-- Я почти убѣжденъ, что ихъ постигло несчастье! проговорилъ Волльновъ, когда дверь за ними затворилась,-- да и вы, кажется, думаете то-же самое, не правда-ли?..

-- Нисколько, помилуйте!!.. растерялся Брандовъ,-- то есть, если хотите, я ровно ничего не знаю... не знаю, что, и подумать обо всемъ этомъ...

-- Я тоже теряю голову! какъ-то отрывисто замѣтилъ Волльновъ, ставя свѣчку возлѣ наружной двери дома и отодвигая засовъ.

Свѣтъ ярко упалъ на дверь, и, когда Волльновъ отворилъ ее, холодная, непроглядная ночь подула имъ въ лицо... Вдругъ поодаль, на черномъ, заднемъ планѣ, чуть-чуть обозначилась какая-то фигура. Даже Волльновъ, вообще незнакомый ни съ какими ночными страхами, невольно вздрогнулъ, тогда какъ Брандовъ, шедшій позади, пугливо отшатнулся назадъ, глухо вскрикнувъ. Казалось, будто призракъ этотъ вынырнулъ изъ глубины земли... На немъ не было сухой нитки; съ ногъ до головы онъ былъ заляпанъ глиной, выпачканъ приставшимъ къ платью пескомъ, тогда какъ на блѣдномъ лицѣ, рѣзко оттѣненномъ густою бородой и шляпой съ широкими полями, обозначался узкій кровавый слѣдъ, проходившій отъ виска чрезъ щеку и придававшій этому лицу какое-то невыразимо страшное выраженіе.

-- Скажите, Христа ради, Готтгольдъ, что это съ вами?! вскричалъ Волльновъ, протягивая къ нему обѣ руки и почти насильно вводя въ переднюю.

-- Гдѣ дамы ваши? тихо спросилъ Готтгольдъ.

Волльновъ указалъ на гостиную.

-- Такъ пусть они никого не ждутъ... Зелліенъ лежитъ въ отелѣ... мы только-что сдѣлали ему перевязку... До сихъ поръ еще въ себя не пришелъ. Лаутербахъ сильно сомнѣвается, чтобы это прошло для него благополучно. Я думалъ, что все-таки лучше самому принести это извѣстіе... А ты здѣсь, Брандовъ, какими судьбами?..

Брандовъ уже успѣлъ собраться съ духомъ. И нужно-же ему было напрасно тревогу бить!! Гмъ, живучъ, какъ кошка, подлецъ! подумалось ему,-- ну, а другой... да что ему за дѣло до другого!..

-- Помилуй, голубчикъ, я жду васъ здѣсь ужь битыхъ два часа! дружески вскрикнулъ Брандовъ,-- да какимъ образомъ все это могло случиться... Ахъ, надо поглядѣть на него!.. Ты, разумѣется, здѣсь останешься, ивы, г. Волльновъ, тоже,-- да?..

И, не дожидаясь отвѣта, Брандовъ бросился вонъ изъ комнаты и скрылся въ темнотѣ.

Когда онъ обернулся спиной, Волльновъ чукаво подмигнулъ глазами, однако, не сказалъ того, что невольно наворачивалось ему на языкъ.

-- Ну, а вы какъ, бѣдный, бѣдный Готтгольдъ? проговорилъ онъ.

-- Да вотъ, какъ видите, еще славу Богу! улыбнулся Готтгольдъ;-- однако, что-то впереди еще будетъ?.. Какъ намъ разсказать объ этомъ женѣ Зелліена?!..

-- Да, мнѣ тоже сначала хотѣлось бы видѣть его самого. Я сказалъ, что ѣду къ вамъ на встрѣчу, и, слѣдовательно, барыни обождать могутъ.

-- Такъ идемте-же!

Они вышли изъ дому. Волльновъ предложилъ Готтгольду свою руку.

-- Сдѣлайте одолженіе, упритесь потверже... не бойтесь! попросилъ Волльновъ,-- да старайтесь говорить поменьше...

-- Еще одно только обстоятельство. При Зелліенѣ было десять тысячъ талеровъ,-- они потеряны. Мы замѣтили это уже въ ту минуту, когда разорвали на немъ сюртукъ...

-- Странно... какимъ чудомъ они могли затеряться, если вы должны были сюртукъ рвать?!..

Готтгольдъ ничего не отвѣчалъ. Его одолѣвала слабость, которую онъ, дорогою, раза два съ трудомъ превозмогъ. Теперь-то онъ и, въ самомъ дѣлѣ, долженъ былъ всею тяжестью налечь на руку Волльнова.

Не безъ значительныхъ усилій добрались они, наконецъ, до гостинницы, гдѣ все уже было на ногахъ и въ страшной суматохѣ. Но Брандова и слѣдъ простылъ. Узнавъ о пропажѣ денегъ, онъ, по словамъ хозяина, въ ту-же минуту приказалъ осѣдлать коня, ускакалъ, даже не видѣвшись съ г. ассесоромъ. Что-жь, говоритъ, здѣсь онъ уже не въ состояніи ничего поправить, а деньги безъ него едва-ли найдутся...

-- Гмъ, едва-ли найдутся они и при немъ! проворчалъ Волльновъ.

Ассесоръ оставался все въ томъ-же положеніи.

-- Если онъ не очнется скоро, врядъ-ли намъ удастся поставить его на ноги! таково было мнѣніе доктора Лаутербаха.

Но скоро у доктора было два паціента, Готтгольдъ свалился безъ чувствъ у постели Зелліена.

-- Ну, не я-ли говорилъ! замѣтилъ докторъ;-- кто его знаетъ, какимъ онъ чудомъ до сихъ поръ держался... Эдакая отвратительная случайность...

-- Гмъ, если это еще случайность!! проворчалъ Волльновъ.

ГЛАВА XXIII.

Для Волльнова и его жены потянулись безпокойные дни и ночи. Несмотря на сильно пострадавшаго при паденіи ассесора, его все-таки оказалось возможнымъ перенести въ домъ къ Волльнову, гдѣ ему, разумѣется, во всѣхъ отношеніяхъ было лучше, тогда какъ Готтгольда, отдѣлавшагося, сравнительно съ ассесоромъ, еще довольно благополучно, пришлось оставить въ гостинницѣ. Долго пролежалъ онъ въ сильной горячкѣ, по цѣлымъ часамъ былъ въ безпамятствѣ и сильно бредилъ. Докторъ Лаутербахъ съ весьма серьезнымъ видомъ покачалъ головою и заговорилъ что-то о сотрясеніи головного мозга и о внутреннемъ поврежденіи: въ первомъ, говоритъ, нѣтъ ничего невозможнаго, а второе почти на вѣрняка утверждать можно. Г. Волльновъ былъ въ страшной тревогѣ и все свое досужее, въ обрѣзъ остававшееся время проводилъ у изголовья больного.

-- Положеніе ассесора, слава Богу, опредѣлилось къ лучшему, соображалъ Волльновъ: -- у него переломлено лѣвое бедро и вывихнута правая рука. Но рука уже вправлена въ суставъ совершенно благополучно, а переломленная кость забинтована въ хорошей гипсовой повязкѣ,-- за ассесора-то я нисколько не боюсь.... вы, барыня, сами съумѣете сдѣлать его прежнимъ бравымъ молодцомъ.... А вотъ на счетъ Готтгольда этого нельзя сказать. Мы все еще не знаемъ, чего намъ ждать, и потому я при немъ необходимъ.

Оттилія замѣтила, что онъ уже вѣчно привыкъ считать себя необходимостью тамъ, гдѣ находится его Готтгольдъ... Впрочемъ, она и не думаетъ порицать это маленькое пристрастье уже по тому одному, что сама. его раздѣляетъ: ей такъ и кажется, что Готтгольдъ ея милый, родной сынъ....

Господинъ Волльновъ не могъ не улыбнуться при этомъ диковинномъ замѣчаніи, и та-же, какъ будто немножко грустная улыбка пробѣжала пугливо по его серьезному лицу, когда онъ сидѣлъ у постели больного и приглаживалъ ему съ горячаго лица мягкія роскошныя кудри. Это прекрасное, открытое лицо, то смертельно блѣдное, то загоравшееся горячечнымъ жаромъ, Волльновъ угрюмо сравнивалъ съ другимъ лицомъ, которое когда-то, когда-то.... казалось ему типомъ и идеаломъ всякой человѣческой красоты и воспоминанія о которомъ онъ такъ свято сохранилъ въ своей вѣрной, любящей душѣ.

Но тяжко и неловко дѣлалось у него на сердцѣ, когда, въ эти долгіе, тихіе часы, лукаво подкрадывалось къ нему это воспоминаніе. Онъ старался убѣжать отъ него далеко-далеко, потому что оно, воспоминаніе это, какъ будто грозило отнять у него бодрость и твердость, подломить тотъ прочный фундаментъ, на которомъ онъ построилъ свой домъ, свою семью и долженъ былъ оставаться на немъ, если не хотѣлъ сдѣлать себя самого и того, что ему было ввѣрено судьбою,-- игрушкою безплоднаго фантазированья. Нѣтъ, нѣтъ! думалось Волльнову,-- не одно божество творитъ такъ, что послѣ остается сказать только, что все -- "добро зѣло".... Почему и человѣку не сказать этого про себя, если онъ не измѣнилъ своему мужеству, своей нравственной силѣ -- сохранить, поддержать то, что было сдѣлано имъ-же самимъ.... Онъ самъ выбралъ себѣ такую судьбу, а не другую: худо-ли, хорошо-ли онъ выбралъ -- не все-ли равно? Дѣло было сдѣлано, безъ возврата сдѣлано и, слѣдовательно, тутъ и толковать не ö чемъ. Если-же и есть господа, которые, и послѣ окончательной житейской развязки, все еще хотятъ что-то рѣшать да перерѣшать,-- то будто-же они -- лучшіе люди?!...

Но вотъ передъ нимъ -- больной юноша. По лѣтамъ онъ могъ-бы быть его сыномъ и, можетъ быть, если-бы.... нѣтъ, нѣтъ къ чему это, зачѣмъ?... Онъ просто любитъ его за то, что Готтгольдъ былъ такъ чистъ и честенъ, любитъ его, какъ можетъ любить человѣкъ только своего младшаго брата -- человѣка, случайно вышедшаго на тотъ страшный скользкій путь, который онъ самъ когда-то облилъ своимъ кровавымъ потомъ. Для этого юноши еще ничто не было рѣшено окончательно. И неужели судьба не сжалится надъ нимъ, не пошлетъ ему такой развязки, чтобы сердце не истекло своей благороднѣйшей кровью, прежде чѣмъ достаточно остынетъ для того, чтобы послушаться совѣтовъ опытности?... О, какъ горячо Волльновъ желалъ ему того счастья, отъ котораго, онъ самъ долженъ былъ отказаться!... О полномъ счастьи, разумѣется, не могло быть уже и рѣчи -- слишкомъ много нехорошаго оставалось позади, и это многое бросило-бы свою тяжелую тѣнь на самое свѣтлое будущее.... А между тѣмъ, можетъ быть, именно только такое счастье и было-бы для него дорого.... вѣдь подобныя натуры на проломъ идутъ, не умѣютъ пятиться передъ горькою долею или мириться съ нею.... Отецъ и мать стали жертвами этой страшной, горячей полноты чувства, неумѣющаго идти ни въ какую сдѣлку съ безпощадной жизнію; -- теперь... теперь очередь дошла до сына.... Да, въ этой судьбѣ, дѣйствительно, есть что-то упорное, наслѣдственное.... Только и разница большая есть въ обоихъ случаяхъ: тогда во всей драмѣ не участвовало одно въ высшей степени важное обстоятельство; и то, что, по мнѣнію Волльнова, во всякомъ другомъ случаѣ было-бы оскорбленіемъ человѣческаго общества, теперь обращалось въ дѣло чести, защиты слабаго, даже въ дѣло необходимости, хотя въ глазахъ Волльнова оно всегда было и оставалось крайне грустною необходимостью.

Разумѣется, все это были одни предположенія, и должны были оставаться въ этомъ видѣ до тѣхъ поръ, по крайней мѣрѣ, пока жертвы.... случайности на болотистомъ спускѣ были не въ состояніи сказать, что они сами знали и какія наблюденія сдѣлали прежде и послѣ. Показаніямъ ассесора нельзя было придавать большого значенія, такъ какъ изъ того немногаго, что было сообщено Готтгольдомъ въ первый вечеръ, оказывалось достаточно яснымъ, что голова ассесора была не совсѣмъ въ порядкѣ.

Очнувшись отъ горячечнаго бреда и придя въ себя, ассесоръ самъ упорно утверждалъ, что онъ знать ничего не знаетъ и, вѣроятно, крѣпко спалъ вплоть до той самой минуты, когда случилось несчастье.

Но ужь Готтгольдъ, какъ художникъ, одаренный самыми тонкими органами наблюденія, непремѣнно долженъ былъ слышать и видѣть все, что дѣлалось вокругъ него,-- онъ-то навѣрное дастъ матеріалъ, которымъ опытный и свѣдущій слѣдователь съумѣетъ воспользоваться.

Къ сожалѣнію, не такимъ зарекомендавалъ себя слѣдственный судья въ ближнемъ главномъ городѣ острова -- юстиціи совѣтникъ фон-Цаденигъ, которому поручено было разбирать приключившееся на долланскомъ спускѣ дѣло. Г. фон-Цаденигъ не видѣлъ въ этомъ случаѣ ничего необыкновеннаго. Что. на опасныхъ мѣстахъ могутъ опрокидываться экипажи и затериваться кошельки, бумажники и тому подобное -- всякій, говоритъ, долженъ съ этимъ согласиться.

Съ другой стороны, всѣмъ извѣстно, что такія мѣста попадаются и на долланской землѣ,-- по крайней мѣрѣ, это извѣстно ему, господину фон-Цаденигу, слышавшему исторію о двухъ родственникахъ Венгофъ,-- розигравшуюся отчасти на доллаи"кихъ поляхъ. А ужь про эту исторію, говоритъ, долженъ знать всякій, кто, подобно ему, происходитъ изъ стариннаго рода на островѣ.

Вотъ, напримѣръ, Брандовы -- такъ тѣ не стариннаго рода, и если они пріобрѣли было во владѣніе помѣстье Далицъ, то, надо сознаться, не совсѣмъ похвальнымъ образомъ. Но теперь Далицъ отъ нихъ отошелъ, и преслѣдовать Карла Брандова за неисправность долланскихъ дорогъ уже никакъ не приходится, такъ какъ прежніе владѣльцы, господа Венгофъ, проживавшіе здѣсь втеченіи четырехъ поколѣній, никогда не подвергались за. это никакимъ придиркамъ. Да и, въ концѣ концовъ, это значило-бы дѣлать непріятности не столько Брандову, сколько собственному зятю господина фон-Цаденига -- ландрату фон-Свантевиту, на которомъ, въ послѣдней инстанціи, лежитъ отвѣтственность за исправность общинныхъ и проселочныхъ дорогъ. Само-собою разумѣется, такое лицо, какъ господинъ Болльновъ, заслуживаетъ полнѣйшаго уваженія и вниманія. Поэтому, если ужь ему непремѣнно желательно, чтобы дѣло было разслѣдовано на мѣстѣ, то онъ, фон-Цаденигъ, немедленно командируетъ туда своего чиновника -- фон-Палена, даже, если угодно, дастъ ему жандарма -- это всегда дѣлаетъ всю процедуру какъ-то офиціальнѣе и торжественнѣе. И затѣмъ господинъ Волльновъ навѣрное будетъ считать себя удовлетвореннымъ....

Волльновъ, дѣйствительно, остался доволенъ, потому что добился отъ безпечнаго, впрочемъ, вполнѣ честнаго и добраго старика, чего только можно было отъ него добиться, и затѣмъ вернулся обратно въ Прору. У воротъ отеля повстрѣчалъ Брандова -- прискакалъ и сегодня, какъ во всѣ прежніе дни, лично освѣдомиться о состояніи больныхъ.

-- Ну, слава Богу, все, кажется, обстоитъ благополучно! закричалъ онъ навстрѣчу Волльнову: -- вотъ уже съ часъ будетъ какъ озъ совершенно пришель въ себя.... Я-то, разумѣется, побоялся надоѣдать ему.... лучше, знаете, удалять отъ него малѣйшее волненіе.... Только съ Лаутербахомъ поговорилъ,-- бѣдняга страшно пріунылъ.... Воспаленія въ мозгу, говоритъ, ожидалъ, а тутъ вдругъ пустякомъ, говорить, все кончится.... досадно!.... Зелліену то-же значительно лучше. Стало быть, сегодня я могу вернуться домой съ болѣе легкимъ сердцемъ, чѣмъ было въ послѣдніе дни.... А ужь жена-то моя обрадуется какъ!... Завтра, можетъ быть, и ее привезу съ собою.... Позволеніемъ вашей почтеннѣйшей супруги уже заручился.... Итакъ, до свиданія, добрѣйшій господинъ Волльновъ, до завтра!....

-- Знатный конь у него, рыжій меринъ! одобрительно отозвался кто-то изъ прислуги, провожая галопирующаго всадника глазами,-- а все противъ того коня, что въ воскресеніе былъ подъ нимъ, ничего не стоитъ.... тотъ ужь, правду сказать, важный конь!!...

Волльновъ также не сводилъ глазъ съ ловкаго всадника, такъ удобно сидѣвшаго въ сѣдлѣ.

-- Если онъ такой крупный негодяй, какимъ я его считаю, то тягаться съ нимъ, во всякомъ случаѣ, будетъ не легко.... Да и Готтгольду не надо дать ничего замѣтить,-- это только взволнуетъ его безъ всякой надобности.... Гмъ! да, надо сначала стать на твердую, надежную почву.... однѣми глупыми формальностями его не запугаешь.... Нѣтъ, чтобъ поймать эдакого мерзавца, надо приготовить петлю потоньше и похитрѣе....

Когда Волльновъ вошелъ къ больному, Готтгольдъ протянулъ ему блѣдную, но уже совершенно спокойную и не лихорадочную руку.

-- Пощупайте сами, кажется, хорошо! сказалъ онъ,-- и вмѣстѣ съ тѣмъ позвольте этимъ сердечнымъ пожатіемъ поблагодарить за всю вашу доброту и благородную дружбу. Не настолько лишился я сознанія, чтобы, по временамъ, освобождаясь отъ дикихъ, горячечныхъ фантазій, мучившихъ меня, не замѣчать вашего добраго лица... и все съ тѣмъ-же прекраснымъ, теплымъ выраженіемъ, которое я навсегда сохраню въ памяти съ благодарностью, какъ-бы долго ни пришлось мнѣ прожить на свѣтѣ....

Голосъ Готтгольда дрожалъ и въ глазахъ набѣжала слезивши

-- Нѣтъ, нѣтъ, это не отъ слабости, не отъ болѣзни! будто оправдывался онъ,-- надо-же правду сказать: я нахожусь теперь подъ вліяніемъ совершенно новаго для меня чувства. Мнѣ такъ рѣдко приходилось благодарить людей за дружбу и участіе.... Для другихъ съ именемъ, матери соединяется память о самой чистой, безкорыстной, на все готовой любви, а моя мать умерла очень рано, и я ее почти не помню.... Между отцомъ и мною пролегла цѣлая пропасть.... и вотъ уже десять лѣтъ таскаюсь я по бѣлу свѣту.... и связей, и знакомствъ у меня бездна.... людей, называющихъ себя моими друзьями, не перечесть, а между тѣмъ вотъ тутъ, въ душѣ, всегда чувствовалъ я себя одинокимъ; человѣческимъ, неподдѣльнымъ участіемъ я избалованъ не былъ... и что-же?... Уже въ такую перезрѣлую пору жизни судьба посылаетъ мнѣ друга, истиннаго друга въ совершенно постороннемъ человѣкѣ.... вѣдь я увидѣлъ васъ въ первый разъ всего нѣсколько дней тому назадъ и до сихъ-поръ между нами не было никакихъ другихъ отношеній, кромѣ самыхъ будничныхъ, дѣловыхъ....

На серьезномъ, смугломъ лицѣ банкира отразилось что-то крайне грустное, когда, послѣ непродолжительнаго молчанія, онъ заговорилъ какимъ-то особенно мягкимъ, тихимъ и глубокимъ голосомъ: А если... если мы видѣлись теперь съ вами не первый разъ въ жизни? Если я держалъ васъ на рукахъ, когда вамъ пошелъ только четвертый или пятый годъ отъ роду?... Если мое участіе къ вамъ рождается не изъ нашихъ дѣловымъ отношеній, а изъ гораздо болѣе глубокаго, ранняго источника и находится въ связи со всѣмъ, что составляетъ-поэзію и въ себѣ самомъ затаенную отраду моей жизни.... гмъ, что вы на это скажете, мой другъ?...

-- Вы были знакомы съ моей матерью? спросилъ Готтгольдъ: -- да, да, вы должны были знать ее....

-- Да, я зналъ ее и.... любилъ ее, потому что знать и любить ее въ то время для меня было одно и то-же.... и даже въ настоящую минуту мнѣ кажется, что одно также тѣсно принадлежитъ къ другому, какъ свѣтъ и теплота....

-- И моя мать васъ любила.... Выскажите это смѣло, открыто.... разрѣшите эту странную загадку, до сихъ поръ затемняющую для меня отношенія между моими родителями....

Волльновъ грустно покачалъ головой.

-- Нѣтъ, проговорилъ онъ,-- до этого было далеко.... и если въ одну минуту, дѣйствительно, какъ будто на это было похоже, то.... то постоянною, хотя и грустною отрадою всей моей жизни будетъ то, что я не поддался этому обманчивому самообольщенію и не потерялъ изъ виду того тяжелаго, труднаго пути, который указали мнѣ долгъ и честь....

-- Вы, однако, не разрѣшаете загадку, но дѣлаете ее еще непрогляднѣе, замѣтилъ Готтгольдъ.

-- Что прикажете дѣлать, для меня самого очень многое въ этой драмѣ осталось загадочнымъ! отозвался Волльновъ, проводя рукою по глазамъ;-- одно только я понимаю совершенно ясно: если такой даровитый человѣкъ, какъ вашъ отецъ, страстно проникнутый такими высокими цѣлями и стремленіями, могъ возбудить къ себѣ горячее чувство въ вашей матери -- также весьма крупной, благородной натурѣ,-- то естественнѣе этого едва-ли что-нибудь могло быть... Повѣрьте мнѣ, другъ мой, если когда-нибудь была возможна въ дѣйствительности та любовь, которую вы недавно изображали мнѣ такими яркими красками, то такова именно была любовь, сблизившая эти двѣ прекрасныя, избранныя натуры. Это были два чистые свѣточа, стремившіеся слиться одинъ съ другимъ. Это былъ свидѣтелемъ этого гармоническаго, свѣтлаго сближенія, тотъ ногъ только сказать, отступивъ назадъ съ благоговѣніемъ: да вѣдь иначе и быть не могло... Это слова моего бѣднаго, дорогого Эдуарда. Для нея они были смертнымъ приговоромъ. То-же сказалъ ни,-- сердце рвалось у меня при этомъ на части. Но я жить хотѣлъ... и, въ концѣ концовъ, милый другъ мой, на свѣтѣ со всѣмъ сживаешься, хотя въ началѣ жизнь-то и кажется настоящей каторгой...

Волльновъ замолчалъ, чувствуя, что въ этомъ волненіи онъ немного можетъ сказать далѣе. Потомъ продолжалъ, нѣсколько оправившись:

-- Я еще и самъ до сихъ поръ не знаю, хорошо-ли съ моей стороны заговаривать съ вами на эту тему. Но было-бы, конечно, еще хуже... Я погрѣшилъ-бы противъ памяти вашихъ родителей, противъ васъ, мой другъ, противъ самого себя, если-бы не сообщилъ вамъ теперь все, хоть-бы это все сводилось къ весьма немногимъ, но чрезвычайно яркимъ, значительнымъ чертамъ, указывающимъ на все печальное непостоянство нашей капризной житейской доли...

"Молодые супруги переѣхали въ наши мѣста. Нѣсколько лѣтъ пусти,-- дѣла нашего торговаго дома загнали меня куда-то въ окрестности,-- свидѣлся я съ ними опять... свидѣлся совершенно случайно, потому что если-бы отъ меня зависѣло, то я, разумѣется, бѣжалъ-бы какъ можно далѣе отъ этой встрѣчи, которая для меня могла быть только очень горестною. Проѣздомъ чрезъ Рамминъ. и какъ разъ передъ пасторскимъ домомъ, колесо у меня сломалось... Да при паденіи посчастливилось еще свихнуть руку, такъ что я, волей-неволей, долженъ былъ принять радушное приглашеніе вашихъ родителей и загостилъ у нихъ на нѣсколько недѣль. Вы меня, разумѣется, совсѣмъ не помните. Но я еще не забылъ курчаваго. востроглазаго мальчика, бѣгавшаго по саду между цвѣтниками и, къ своему счастью, нимало непонимавшаго, отчего это "го молодая, прелестная мамаша, сидѣвшая тутъ-же, поодаль, такъ задумчиво и пристально заглядывается куда-то въ поле и будто совсѣмъ перестаетъ слѣдить за милымъ шалуномъ...

"Но для нея не было цвѣтовъ вокругъ, не было солнца. Тяжелая темнота охватывала ее со всѣхъ сторонъ, непроглядно темно было въ ея молодомъ, горячемъ сердцѣ... Не лучше было и на сердцѣ ея мужа, къ которому когда-то, ее привязывало самое страстное, беззавѣтное чувство... Скажу болѣе: я твердо убѣжденъ, что они не переставали любить другъ друга, также страстно въ ту минуту даже, когда думали, что въ сердца ихъ стала прокрадываться уже холодная, взаимная ненависть... Послушайте, мой другъ, я не хочу ничего вамъ проповѣдывать, не хочу возобновлять нашего недавняго спора. Но когда мнѣ приходится коснуться подобной раны въ другомъ, какъ не сказать ему: о, другъ мой, братъ мой, и здѣсь, въ этомъ сердцѣ, когда-то, болѣла та-же рана, и здѣсь кипѣло капризное, несговорчивое чувство, нежелающее удовлетвориться тѣмъ, что ему дано, вырабатывать жизнь изъ возможнаго, и вѣчно улетающее куда-то за несбыточными идеалами, въ сферу естественнаго и практическаго... Оба они были люди вполнѣ прекрасные; каждый представлялъ такъ много задатковъ хорошаго будущаго... и что-же?.. Имъ этого многаго оказалось мало. Они искали одинъ въ другомъ безусловнаго совершенства. Она хотѣла видѣть въ немъ не только нравственнаго, свѣтлаго человѣка, какимъ полюбила его въ началѣ,-- нѣтъ... онъ долженъ былъ обладать всѣмъ, что только можетъ нравиться въ мужчинѣ молодой, страстной дѣвушкѣ. А онъ требовалъ отъ нея, кромѣ всѣхъ соблазновъ, которыми такъ щедро одарила ее природа,-- еще какого-то высшаго, мистическаго блеска, безъ котораго вся земная красота была ничтожна въ глазахъ идеалиста-проповѣдника... И вотъ, вмѣсто того, чтобы стараться согласить неизбѣжныя различія, поладить между собою взаимными уступками и уваженіемъ другъ къ другу,-- всякій изъ нихъ старался идти своею особою дорогою, упорно имѣя въ виду только свой отличительный характеръ... Онъ хотѣлъ заставить ее на все глядѣть не прямо и бойко, а какъ-бы посредствомъ туманнаго зеркала, онаже стала увѣрять, что зеркало говоритъ ей только, что она молода и прелестна, какъ и весь божій свѣтъ, что-бы ни говорили всевозможные святоши и лицемѣры... И такимъ-то образомъ, въ тишинѣ пасторскаго дома маленькой деревушки, гдѣ-то на бѣдномъ островѣ, тогда еще болѣе отрѣзанномъ отъ дѣятельной человѣческой жизни, чѣмъ теперь,-- затянулась эта странная, упорная борьба... Свѣтъ людской, конечно, говоритъ въ подобномъ случаѣ: если оба несчастные истекли подъ конецъ кровью въ этой борьбѣ... кто-жъ тутъ виноватъ? Вольно имъ было не разойтись окончательно, всякій своимъ особымъ жизненнымъ путемъ!!.. Нѣтъ, знаете, не такъ я думалъ. Эти два существа, соображалъ я,-- уже не могутъ одинъ для другого затеряться безслѣдно, забыть другъ друга... хоть-бы цѣлый міръ сталъ между ники. И если-бы какой нибудь сумасшедшій вздумалъ помогать имъ въ рѣшительномъ разрывѣ, то, подобно ямъ, отравилъ-бы себѣ всю жизнь... То-же сказалъ я ей самой, когда она не могла или по хотѣла скрыть предо мною своего горя... Я говорилъ ей то, что считалъ долгомъ порядочнаго человѣка,-- говорилъ съ задушевной, во твердой настойчивостью... можетъ быть... можетъ быть, заглушая... не говорю, голосъ моего собственнаго убѣжденія, но... плачъ своего сердца, грозившаго вырваться изъ наболѣвшей груди въ эту памятную для меня минуту... Теперь только узналъ я, что былъ для прелестной дѣвушки гораздо ближе, чѣмъ могъ когда-нибудь надѣяться... узналъ въ отрывистыхъ, безсвязныхъ словахъ... въ намекахъ, тревожными искрами пробивавшихся изъ горячаго, страстнаго сердца... Могу-ли я сказать, что огонь этотъ не охватилъ всей моей души, могу-ли увѣрять, что мнѣ легко было ему противиться?! Да, другъ мой, я боролся до кроваваго поту... какъ праотецъ Израиля въ чудесную ночь, и, подобно ему, въ концѣ борьбы могъ промолвить только: "Я не пущу тебя, пока ты по осѣнишь меня своимъ благословеніемъ"!...

"Не говорю уже о себѣ, но развѣ не было святымъ благословеніемъ уже то, что слова мои заронили хотя зерно мира и тихой отрады въ душу этой несчастной молодой женщины?.. Она успѣла какъ-бы остыть, въ себя заглянуть, вспомнить то счастье, какое вначалѣ послала ей судьба, успѣла задаться вопросомъ: неужели нельзя опять вернуть былого, если она сама этого захочетъ?". Какъ теперь вижу тотъ взглядъ, съ которымъ она, прощаясь, подала мнѣ руку,-- глубокій, полный души и грусти взглядъ, но въ немъ уже заблестѣлъ лучъ надежды... Какъ теперь слышу ея звучный, мягкій голосъ, произнесшій слова, бывшія для меня лучшею наградою за все, что я сдѣлалъ, что выстрадалъ: "благодарю васъ, другъ мой"!!...

-- И что-же, что вышло изъ всего этого?!.. грустно улыбнулся Готтгольдъ;-- умѣли-ли вы примирить мою мать съ ея судьбою?.. Разъ какъ-то отецъ оттолкнулъ меня отъ себя въ сильномъ раздраженіи. Что-же значили его слова, едва выговоренныя дрожавшими отъ злости, блѣдными губами: "весь въ мамашу уродился?!" Нѣтъ, нѣтъ, другъ мой, я уважаю вашу житейскую мудрость, но думаю, что мудрымъ надо родиться, а выучиться этому невозможно!..

-- Особенно въ одинъ урокъ! проговорилъ Волльновъ съ дружеской серьезностью,-- хотя онъ и продолжался очень долго, даже слишкомъ долго, если принять во вниманіе слабыя силы ученика...

Готтгольдъ сталъ возражать: силы его, говоритъ, уже настолько окрѣпли, что онъ еще очень долго можетъ съ нимъ бесѣдовать, такъ-какъ предметъ этотъ полонъ для него самого живого, даже лихорадочнаго интереса.

-- Именно поэтому и перестанемъ говорить объ этомъ! улыбнулся Волльновъ,-- и если вы, въ самомъ дѣлѣ, чувствуете себя достаточно сильнымъ, то отвѣчайте мнѣ на два-три вопроса, касающіеся вашего приключенія въ дорогѣ... Говоря откровенно, я буду спрашивать васъ отчасти по порученію высшаго начальства. Покрайней мѣрѣ, фон-Цаденигъ полагаетъ, что безъ вашихъ показаній нельзя сдѣлать и шагу далѣе въ этомъ непріятномъ разбирательствѣ, и потому онъ проситъ меня, въ нѣкоторомъ смыслѣ, занести ваши слова въ протоколъ...

Готтгольдъ поглядѣлъ на него изумленными глазами.

-- Въ чемъ дѣло, скажите, пожалуйста?..

-- Дѣло въ томъ, во первыхъ, возразилъ Волльновъ,-- что при этомъ горестномъ случаѣ деньги пропали и что нужно постараться, на сколько это возможно, розыскать ихъ...

-- Ахъ, да... бѣдняга Зелліенъ... Вы не повѣрите, какъ мнѣ жаль его! покачалъ головою Готтгольдъ,-- однако, я не совсѣмъ понимаю, какимъ образомъ ваши вопросы могутъ послужить къ розысканію пропажи...

-- А вотъ погодите, посмотримъ. Вы навѣрное можете сказать, что Зелліенъ имѣлъ деньги при себѣ, когда вы выѣхали изъ Доллана?..

-- Конечно, это я знаю самымъ положительнымъ образомъ. Ни мало не подозрѣвая, что деньгами этими прислужился именно я, Зелліенъ, съ самымъ неподдѣльнымъ удивленіемъ, сообщалъ мнѣ, во время послѣобѣденной прогулки, что Брандовъ заплатилъ ему сполна... и при этомъ Зелліенъ показывалъ мнѣ денежный пакетъ, вынувъ его изъ бокового кармана своего сюртука. Въ этомъ-же карманѣ деньги оставались при немъ и впродолженіи всего вечера,-- признаюсь вамъ, къ немалому моему безпокойству, такъ какъ я боялся, что Зелліенъ не выдержитъ, присосѣдится къ игрѣ и рискнетъ большимъ кушемъ... Къ счастью, однако, онъ остался въ выигрышѣ...

-- Ага, значитъ тамъ картежъ былъ?.. Кто-же проигралъ?..

-- Брандовъ.

-- Много?

-- Если не ошибаюсь, Редебасу проигралъ пять тысячъ талеровъ... у одного Редебаса, видите-ли, хватило мужества до конца рѣзаться съ эдакимъ азартнымъ противникомъ...

-- Но денегъ, разумѣется, онъ не заплатилъ сейчасъ-же?..

-- Разумѣется, не заплатилъ. Собственно изъ-за этого у нихъ я поднялся споръ, окончившійся тѣмъ, что гости не на шутку озлились и разъѣхались по домамъ...

-- А вы сами въ этотъ споръ вмѣшались?

-- И не думалъ. Зелліенъ, можетъ быть, и сказалъ что нибудь... по крайней мѣрѣ, Брандовъ счелъ себя вправѣ наговорить мамъ такихъ неделикатныхъ вещей, которыя волей-неволей выгнали и насъ изъ дому...

-- Такъ васъ выгнали... то есть этими неделикатностями, да? Отлично, отлично! подхватилъ Волльновъ такимъ тономъ, точно онъ и, въ самомъ дѣлѣ, заносилъ слова эти въ протоколъ.-- Ну-съ, а дорогою у Зелліена все время деньги были при себѣ?..

-- Да, я руками ощупалъ пакетъ, когда застегивалъ на немъ пальто... вѣдь онъ охмѣлѣлъ-таки порядкомъ...

-- И пальто все еще было застегнуто на немъ, когда Лаутербахъ хотѣлъ сдѣлать ему повязку,-- это вы сами говорили недавно. Лаутербахъ, съ своей стороны, подтверждаетъ это обстоятельство. А въ кузницѣ вы не пробовали разстегнуть пальто и снять платье?

-- Нѣтъ, не пробовалъ, то есть... старый Пребровъ хотѣлъ было... но Зелліенъ вдругъ на одну минуту пришелъ въ себя и такъ трогательно сталъ просить, чтобы его оставили въ покоѣ, что мы перестали его тормошить, только когда Пребровы -- отецъ и сынъ -- приготовили повозку, мы подостлали подъ него сѣна и соломы, чтобы ему было помягче лежать...

-- А деньги все при немъ находились... вы не ощупывали?

Готтгольдъ на минуту задумался.

-- Въ томъ-то и штука, что денегъ при немъ уже тогда не было. Теперь я припоминаю себѣ, что мы ощупывали ему грудь,-- сначала старикъ хозяинъ, потомъ и я,-- такъ какъ Зелліенъ жаловался на мучительную боль въ лѣвомъ боку, подъ нижними ребрами. Пакетъ, разумѣется, попался-бы мнѣ подъ пальцы, еслибы... Да, какъ хотите, это довольно странно...

-- Гмъ, еще-бы не странно! проворчалъ Волльновъ,-- нельзя же подумать, чтобъ ихъ вынули у него изъ кармана Пребровы,отецъ съ сыномъ, когда перенесли его отъ мѣста несчастнаго приключенія въ кузницу... Они -- люди вполнѣ честные...

-- Ну, еще-бы, это положительно невозможно! сдвинулъ плечами Готтгольдъ.

-- Но, съ другой стороны, также физически невозможно, чтобы они выпали у него изъ кармана во время паденія,-- замѣтьте, изъ кармана застегнутаго сюртука, поверхъ котораго было надѣто также плотно застегнутое пальто...

-- А между тѣмъ другого ничего предполагать нельзя...

-- Гмъ, да, такъ кажется... Но позвольте, сдѣлаемте еще вага два назадъ. Вамъ, вы говорите, невольно представилось, будто Брандовъ выгоняетъ васъ изъ дому. Не показалось-ли вамъ это очень страннымъ?

-- Да и нѣтъ.

-- Допустимъ, что ваше нѣтъ относится къ извѣстнымъ отношеніямъ между вами и Брандовымъ, а утвердительный отвѣтъ намекаетъ на то, что Брандовъ долженъ былъ-бы дорожить дружескимъ расположеніемъ асессора... Дѣйствительно, это меня самого просто съ толку сбиваетъ." и еще въ такую ночь... когда буря, дождь и мгла кругомъ, какъ это въ "Королѣ Лирѣ" говорится... Вытолкать за порогъ, дать экипажъ безъ фонарей, да выпроводить на такую дорогу, гдѣ и днемъ сломать себѣ шею весьма удобно...

-- Все это совершенно справедливо и резонно, грустно улыбнулся Готтгольдъ; -- я все-таки не понимаю, впрочемъ, какимъ образомъ фактъ неделикатности Брандова,-- въ которой онъ такъ сокрушенно раскаивался въ тотъ-же вечеръ,-- поможетъ вамъ розискать пропавшія деньги".

-- Гмъ, да, совсѣмъ въ инквизиторы не гожусь! понурилъ голову Волльновъ, въ раздумьи проводя рукою по глазамъ,-- ну, такъ оставимте пока въ сторонѣ господина и обратимся къ слугѣ. Не тотъ-ли самый парень везъ васъ назадъ, который и утромъ съ вами ѣхалъ...

-- Тотъ самый. Знаменитый берейторъ Брандова, при случаѣ, какъ вы видите, кучеръ, также управляющій,-- правая рука, однимъ словомъ...

-- Гмъ, да, да, правая рука! подхватилъ Волльновъ,-- совершенно вѣрно замѣчено... правая рука." что, впрочемъ, еще не значитъ особенно чистая. И знаете, этотъ золотой человѣкъ, какъ кажется, на все способенъ, не изъ щекотливыхъ... По крайней мѣрѣ, на меня онъ произвелъ такое впечатлѣніе. А вы что скажете объ этомъ гусѣ?..

-- Презамѣчательная особа, признаюсь вамъ", то есть такая замѣчательная, что если хоть разъ его видѣлъ, едва-ли когда-нибудь забудешь... Онъ, надо вамъ сказать, уже давно врѣзался мнѣ въ память. Черепъ эдакій четыреугольный, съ плоскимъ, назадъ откошеннымъ лбомъ, ну, совершенно какъ у дикой кошки,-- даже зеленые косые глаза напоминаютъ хищную кошачью породу, тогда какъ широкія плечи, плотная, приземистая фигура, съ неуклюжими, наружу вывороченными ногами, скорѣе дѣлаютъ его звѣремъ собачьей группы... вотъ и вѣрность то-же собачья... Я думаю, что за своего господина онъ готовъ въ огонь и въ воду.

-- Такъ, такъ... въ огонь и въ воду... вотъ что значитъ глядѣть глазами художника, отлитао-съ!.. одобрилъ Волльновъ;-- помилуйте, рука руку моетъ... Такъ, стало быть, въ ту ночь у васъ на козлахъ сидѣлъ этотъ интересный звѣрь, преданный Калибанъ, да?.. Отлично-съ... ну, вы выѣхали, что-же дальше было?..

-- Говоря откровенно, я сталъ соображать обо всемъ, что происходило вокругъ меня, уже передъ самой катастрофой. Но помню хорошо, что мы съ трудомъ стали лѣзть вверхъ по отлогости, вѣроятно, сильный вѣтеръ былъ прямо противъ насъ. Генрихъ Шель не изъ мягкосердыхъ,-- давай свирѣпо хлестать несчастныхъ лошадей, а лошади" вѣроятно, предчувствуя свою судьбу, остановились, и ни съ мѣста... Генрихъ Шель спрыгиваетъ съ козелъ...

-- Отлично, отлично!.. будто обрадовался Волльновъ,-- спрыгиваетъ съ козелъ... и такъ кстати это пришлось... удивительно кстати,-- потому что* сейчасъ-же вслѣдъ за тѣмъ вы летите кувыркомъ, въ тотъ-же моментъ, да?..

-- Должно быть, навѣрное не знаю...

-- Ну, ну, положимъ чрезъ два момента... вѣдь въ противномъ случаѣ вѣрный Калибанъ тоже долженъ былъ-бы совершить этотъ увеселительный вояжъ вмѣстѣ съ вами... Самый полетъ внизъ вы недавно изволили мнѣ изображать... насколько могли собрать въ памяти его отдѣльные моменты, и надо удивляться, какъ далеко можетъ сохраниться наблюдательная способность художника... такъ сказать, до самаго порога смерти... Но интересно знать, какъ долго продолжался этотъ ужасный моментъ, въ который вы были такъ близки къ иному міру?..

-- Едва-ли я съумѣю вамъ на это отвѣтить. Потеря сознанія застигла меня быстро, незамѣтно, безъ борьбы, даже безъ всякаго перехода... вотъ точь въ точь какъ вѣка закрываетъ усталый глазъ... Очнулся я тоже безъ всякаго перехода,-- лежу лицомъ вверху и созерцаю глубокомысленно, какъ мѣсяцъ пробирается между рѣдѣвшими подъ нимъ бурыми облаками. Наконецъ, онъ весь вынырнулъ изъ-за облаковъ, и въ ту-же минуту я совершенно ясно представилъ себѣ свое положеніе, точно-бы кто-нибудь сказалъ мнѣ, гдѣ я и что со мною. Я лежалъ на половинѣ высоты отлогости, на небольшомъ твердомъ уступѣ, тогда какъ все прочее скатывалось по спуску до края болота и лежало тамъ такою безобразною кучею, что я уже не могъ отличать одного предмета отъ другого. Впрочемъ, это оттого, можетъ быть, что я опять впалъ въ состояніе не то, что безсознательности, а какой-то туманной галлюцинаціи. Вдругъ мнѣ представился -- и надо вамъ сказать, съ самой обманчивой живостью,-- всадникъ какой-то, пронесшійся мимо меня почти неуловимымъ вихремъ... какъ можетъ именно представиться только въ бреду или галлюцинаціи. Всадникъ этотъ промчался, будто-бы, черезъ болото, по направленію на Нейенгофъ... И какъ настоящій призрачный наѣздникъ, сидѣлъ, низко нагнувшись надъ длинной, тонкой шеей своего быстраго, какъ молнія, скакуна... На головѣ у него была высокая шляпа. Вы только представьте себѣ призракъ въ высокой шляпѣ... неправда-ли это забавно?..

-- Еще-бы не забавно... настоящая комедія!!.. замѣтилъ Волльновъ, вставъ съ мѣста и подходя къ окну, чтобы скрыть отъ Готтгольда свою сильную тревогу. Припомнилось ему, какъ расхваливалъ трактирный слуга того коня, на которомъ въ ту ночь прискакалъ Брандовъ... Призрачный наѣздникъ скакалъ по дорогѣ въ Нейенгофъ, но Брандовъ пріѣхалъ тою-же дорогою!! На Брандовѣ въ ту ночь, по непостижимой случайности, также была высокая шляпа, и шляпа эта вся была запачкана грязью!!..

Волльновъ опять обернулся къ Готтгольду.

-- А какъ вы полагаете, могъ-ли-бы кто-нибудь... то есть настоящій, живой человѣкъ, а не фантастическій призракъ, пронестись чрезъ это самое болото, напримѣръ, на изумительно быстромъ, легконогомъ конѣ... какъ вы думаете?

-- Да зачѣмъ это вамъ? съ удивленіемъ спросилъ Готтгольдъ.

-- Гмъ, такъ себѣ... Брандовъ, видите-ли, разсказывалъ, что у него лошадь какая-то... отличнѣйшей породы... вырвалась изъ рукъ, хотѣла перебѣжать чрезъ болото и... утонула...

-- Вотъ вамъ и самое очевидное доказательство, что это невозможно...

-- Конечно, конечно, поддакнулъ Волльновъ; -- ну, теперь вамъ положительно нуженъ отдыхъ. Лаутербахъ, пожалуй, сердиться будетъ. Чрезъ два часа я еще вернусь сюда, а до тѣхъ поръ покорнѣйше прошу васъ слать, непремѣнно спать.

Эти два часа Волльновъ провелъ въ такомъ нетерпѣніи, въ такой сильной тревогѣ, въ какой, по своему характеру, даже не считалъ себя способнымъ. Онъ поджидалъ посланнаго для разслѣдованія дѣла чиновника, обѣщавшаго заѣхать къ нему на обратномъ пути изъ Доллана въ Прору и сообщить результатъ своихъ справокъ. Слѣдователь, дѣйствительно, пріѣхалъ, но безъ жандарма, котораго командировалъ съ нимъ начальникъ для большей офиціальной важности.

-- Странная, очень странная исторія! разсказывалъ господинъ фон-Паленъ:-- вы знаете, что я ѣздилъ туда собственно для того, чтобъ допросить того парня, что везъ вашихъ знакомыхъ въ ту ночь... Генриха Шелл, кажется... По крайней мѣрѣ, онъ вѣдь былъ главнымъ дѣйствующимъ лицомъ... представьте-же себѣ, что этотъ кучеръ...

-- Исчезъ; словно сквозь землю провалился...

-- А вы почемъ знаете?

-- Такъ, догадываюсь только. Ну, дальше, дальше!

-- Да, онъ, дѣйствительно, скрылся, продолжалъ господинъ фон-Паленъ,-- несмотря на то, что за полчаса до нашего пріѣзда его многіе видѣли въ деревнѣ, между прочимъ и господинъ Брандовъ, незадолго предъ тѣмъ вернувшійся домой. А кучера до сихъ поръ и слѣдовъ нѣтъ. Господинъ Брандовъ былъ такъ любезенъ, что разослалъ людей во всѣ стороны,-- расторопныхъ людей, которые, по словамъ самого господина Брандова,-- и они должны были-бы его отыскать, если-бы...

-- Если-бы кучеръ хотѣлъ, чтобъ его, отыскали...

-- Совершенно вѣрно... Однако, посудите сами, не глупъ-ли этотъ парень, вздумавшій дать тягу!.. Вѣдь, собственно говоря, онъ тутъ если и виноватъ, то только тѣмъ, что по своему глупому разуму запретъ въ экипажъ самыхъ плохихъ лошадей, когда въ конюшнѣ можно было взять лучшихъ... Отъ этого-то, по мнѣнію Брандова, и произошло все несчастье... Если-же онъ, въ самомъ дѣлѣ, вздумалъ бѣжать... Я оставилъ тамъ Рютербуша съ порученіемъ немедленно схватить его за шиворотъ, если онъ гдѣ нибудь покажется... Да, такъ если ему захотѣлось удрать отъ насъ, то дѣло это становится серьезнѣе... Тутъ невольно придешь къ подозрѣнію, что онъ какъ нибудь нашелъ деньги или даже вынулъ ихъ изъ кармана асессора, во время обморока,-- и вотъ, чувствуя за собою этотъ грѣхъ, обратился въ бѣгство, чуть завидѣлъ насъ..... а тамъ, за деревнею можно обозрѣвать мѣстность на далекое разстояніе... Брандова это, какъ будто, страшно поразило: скорѣе, говоритъ, всякаго другого онъ заподозритъ въ подобномъ преступленіи, чѣмъ Генриха. Уже при отцѣ его, говоритъ, Генрихъ пользовался полнѣйшимъ довѣріемъ, да и у него всегда отличался самою похвальною вѣрностью и честностью. Брандовъ, конечно, соглашался, что это -- весьма загадочная исторія и что, въ концѣ концовъ, на свѣтѣ все возможно.... поэтому нельзя также не допустить возможности, что бѣдный деревенскій паренъ поддался сильному искушенію сразу разбогатѣть и.... рѣшился!..

-- Негодяй всегда поддается искушенію сдѣлать что-нибудь скверное, хоть-бы онъ и бѣденъ не былъ!.. проворчалъ Волльновъ.

-- Такъ вы полагаете, что онъ укралъ деньги? съ живостью спросилъ слѣдователь.

-- Во всемъ этомъ дѣлѣ, извините, я не имѣю ни роли, ни мнѣнія, увертливо отговорился Волльновъ, но при этомъ глаза его подмигнули съ такимъ лукавымъ выраженіемъ, которое, какъ будто, намекало на то, что обо всей этой исторіи у него уже составилось свое мнѣніе, совершенно твердое и опредѣленное.

XXIV.

Какъ только позволило состояніе здоровья, Готтгольдъ переѣхалъ изъ Проры въ Зундинъ, хотя Оттилія и увѣряла, что воздухъ въ Прорѣ несравненно лучше для выздоравливающихъ, что онъ можетъ точно также здѣсь окончить свою картину, какъ и тамъ. Она даже совершенно отказывалась отъ такого лестнаго подарка, если только дорогой гость согласился-бы остаться. Но мужъ ея былъ совершенно другого мнѣнія.

-- Хочетъ ѣхать и Богъ съ нимъ, задерживать не надо, толковалъ онъ ей,-- а иначе пришлось-бы взять на себя отвѣтственность за все, что съ нимъ случится, если онъ останется. А этого, признаюсь тебѣ, мнѣ вовсе не хочется. Я отъ души желаю этому молодому человѣку всего, всего хорошаго, желаю ему полнаго счастья, какого онъ заслуживаетъ, но не думаю, чтобы онъ могъ достичь его этимъ путемъ. Не ожидай, однако, чтобы я сталъ развивать тебѣ въ сотый разъ свои мнѣнія о бракѣ. Я готовъ сдѣлать даже всевозможныя уступки, лишь-бы Готтгольду отъ этого сколько-нибудь было легче. Но въ томъ-то и штука, что толку изъ этого не выйдетъ никакого... Единственное средство сломить препятствія до того не хорошо и не желательно, что самъ Готтгольдъ, насколько я его знаю, не рѣшится имъ воспользоваться, если-бы дѣло и зашло у нихъ такъ далеко... Ну, а теперь, пока до того еще не дошло...

-- Мнѣ, вовсе не хочется ломать голову надъ этими загадками! улыбнулась Оттилія,-- позволю себѣ одинъ только вопросъ, но прошу на него пряного и добросовѣстнаго отвѣта: это средство извѣстно Готтгольду?

-- Ужь, конечно, я ему не указывалъ, но, очень вѣроятно, онъ самъ догадается... человѣкъ понятливый!...

Оттилія, разумѣется, была не совсѣмъ довольна этими таинственными разъясненіями, тѣмъ не менѣе и она не могла сомнѣваться, что Готтгольдъ самъ хотѣлъ уѣхать и что его не остановили-бы никакія просьбы и убѣжденія ея мужа.

Готтгольдъ выѣхалъ съ какою-то странною торопливостью, точно хотѣлъ, чего бы то ни стоило, прорваться чрезъ замыкавшій его заколдованный кругъ. Въ, самомъ дѣлѣ, не находился-ли онъ подъ какимъ-то страннымъ, магическимъ обаяньемъ съ той самой минуты, какъ ступилъ ногою на родной островъ и, не узнавъ товарища дѣтскихъ лѣтъ, Іохена Преброва, проѣхалъ вмѣстѣ съ нимъ по роднымъ полямъ!.. Добрый, славный Іохенъ Пребровъ!... Ужь онъ-то вовсе не былъ похожъ на посланника боговъ, а между тѣмъ, въ эти послѣдніе дни съ нимъ начался цѣлый рядъ диковинныхъ происшествій, то отворявшихъ Готтгольду свѣтлую область поэзіи и небо, то заставлявшихъ его невыносимо страдать и содрогаться. То нектаръ и амброзія въ божественномъ сосудѣ, то желчь и уксусъ на древкѣ!..

"Я была-бы несчастнѣйшимъ существомъ, если-бы ты не понималъ меня!" сказала она недавно, и слова эти до сихъ поръ отдавались у него въ ушахъ,-- слова и тонъ отчаянья, какимъ они были произнесены... словно изъ глубины бездны, въ которую она должна была упасть неизбѣжно, если-бы онъ не умѣлъ понять ее... Непониманіе значило-бы сомнѣнье, недовѣріе, а недовѣріе и роковой проигрышъ въ подобную минуту были-бы одно и то-же!...

Да, но понялъ-ли онъ ее?!..

Разъ какъ-то Готтгольдъ внезапно пробуждается среди глубокой затиши ночи и вдругъ въ душѣ его, со всею яркою неожиданностью, обозначилась такая мысль: одно, только одно было для нея невозможно, было выше ея силъ -- уйти изъ этого дома, оставляя въ немъ своего ребенка... въ когтяхъ этого звѣря. И вотъ это-то одно сдѣлало ее послушной, безгласной рабою негодяя... А онъ, когда это ему понадобится, могъ-бы выгнать ее, выгналъ-бы, если-бъ... обвинилъ-бы ее въ нарушеніи святости брака, развода сталъ-бы требовать... и развѣ она, гордая, благородная, устыдится суда, устыдится людей и не признается, что лежала въ объятіяхъ своего единственнаго друга и добраго человѣка?!.. Стоитъ захотѣть ему и ее заклеймятъ незаслуженнымъ пятномъ супружеской невѣрности, бракъ будетъ расторгнутъ, и ребенка отнимутъ у виновной стороны и отдадутъ праведной, обиженной!!.. И завтра, какъ опозоренную, оплеванную, ограбленную развратницу, ее швырнутъ въ объятія любимаго человѣка, если... если онъ лишится способности понимать ее...

Нѣтъ, нѣтъ, теперь онъ оцѣнилъ, онъ понялъ ее... Но чтоже она должна была выстрадать, какъ еще страдать осуждена, бѣдная, бѣдная!..

И неужели такъ и дальше будетъ, неужели всему этому такъ и слѣдуетъ ему! Никогда!!.. Теперь, когда онъ проникъ въ подлое лукавство своего противника, теперь этому противнику уже не выиграть!.. Однако, этотъ господинъ мирился съ своимъ страшнымъ стыдомъ и, зная, что жена его сердцемъ принадлежала другому, продавалъ этотъ стыдъ за деньги -- что-же другое не могло быть для него продажно?.. Но если онъ всѣмъ могъ торговать хладнокровно -- честью, женою, ребенкомъ -- почему-бы ему было не продать все сразу?.. Вѣдь онъ хорошо зналъ, что ему заплатятъ отличную, красную цѣну, заплатятъ столько, насколько хватитъ ресурсовъ покупателя. Или, можетъ быть, онъ думалъ: нѣтъ, лучше продамъ все поштучно, въ раздробную,-- за товаръ, эдакимъ манеромъ, пожалуй, можно будетъ взять и дороже... Или, можетъ быть, и для него было нѣчто такое, чего испугалась даже его грязная душонка, переломить себя не могла... Пустое! Ужь не была-ли скорѣе его ненависть къ противнику еще сильнѣе волчьей жадности и алчности? Можетъ быть также, для такого отъявленнаго негодяя всего этого было мало... изъ любви къ искуству онъ хотѣлъ еще искалѣчить, изуродовать свои жертвы, чтобы имѣть наслажденіе разразиться своимъ звѣринымъ хохотомъ!!..

Съ нею это, конечно, станется, но спрашивается, какъ долго картежникъ и мотъ будетъ предаваться этому невинному наслажденію? И не схватитъ-ли его за горло необходимость продатъ свой товаръ гуртомъ,-- можетъ быть, не сегодня -- завтра?... Вѣдь покупателю стоитъ только обождать немного, запастись терпѣніемъ и... деньгами.

И вдругъ матеріальные рессурсы, на которые Готтгольдъ прежде рукою махнулъ, пріобрѣли въ его глазахъ чрезвычайную, почти роковую важность. Тяжело и жутко было ему подумать, что большую часть своего денежнаго имущества онъ повѣрилъ людямъ далеко неблагонадежнымъ. По крайней мѣрѣ, Волльновъ, какъ только они стали вести между собою переписку,-- совѣтовалъ ему быть осторожнѣе съ штетинскою банкирскою конторою,-- сначала только далекими намеками, а потомъ и въ совершенно ясныхъ, недвусмысленныхъ выраженіяхъ. Но Готтгольдъ, по своему обычному равнодушію къ благамъ міра сего, или изъ уваженія къ имени завѣщателя, оставшемуся въ фирмѣ конторы,-- пропустилъ мимо ушей дружеское предостереженіе. Въ послѣднее время Волльновъ счелъ своею обязанностью заговорить особенно рѣзко и настойчиво объ этомъ дѣлѣ и посовѣтовать ему забрать свои вклады, пока еще до бѣды не дошло. Зундинскій банкиръ, дисконтировавшій векселя Волльнова, подтвердилъ его показанія Готтгольду и предложилъ свои услуги, но съ тѣмъ, чтобы онъ не откладывалъ дѣла въ долгій ящикъ.

Готтгольдъ, дѣйствительно, хотѣлъ за это взяться, но... нужно было сначала навѣстить своего пансіонера, молодого художника Бруггберга: бѣдный Бруггбергъ былъ при смерти, и обязанности друга и добраго товарища заставили Готтгольда забыть все остальное. Потомъ недѣли двѣ-три онъ былъ совершенно разстроенъ и не могъ ни на что рѣшиться. Но теперь медлить было незачѣмъ, Готтгольдъ энергически принялся хлопотать... когда было уже поздно!...

Приходитъ къ банкиру,-- тотъ встрѣчаетъ его съ страшно вытянутой физіономіей. Только-что было получено изъ Штеттина извѣстіе: фирма Ленцъ и компанія обанкрутилась... самымъ злостнымъ и скандальнымъ образомъ: кредиторамъ не могли предложить даже пяти процентовъ вмѣсто погибшихъ капиталовъ!!..

-- Весьма и весьма прискорбно! сморщился господинъ Натансонъ,-- я самъ теряю кое-какую бездѣлицу, если только можно потерять то, о чемъ давно уже и думать пересталъ... Но ваша потеря, насколько я васъ понялъ, посерьезнѣе: у васъ тамъ было пятьдесятъ тысячъ талеровъ, кажется?...

Еще незадолго передъ тѣмъ Готтгольдъ безпечно махнулъ-бы рукою на этотъ кризисъ и пошелъ-бы, куда ему нужно. Но теперь это его ошеломило, точно громовымъ ударомъ. Благодаря этой потерѣ и недавнему займу у Волльнова, капиталъ его сократился до четвертой части, да и эта часть, въ строгомъ смыслѣ, ему уже не принадлежала. Распоряжаться ею свободно онъ не считалъ себя вправѣ, если не хотѣлъ нарушить принятыя на себя обязательства. Здѣсь бѣдный юный художникъ, довѣрившись его дружескому участію, построилъ всю свою жизненную программу, тамъ умершій товарищъ оставилъ жену и дѣтей, и Готтгольдъ обязался оградить ихъ отъ голода и нищеты. Что-же оставалось собственно ему, когда онъ выполнитъ эти обязательства, какъ этого требовали отъ него честь, да еще неуснувшая, живая совѣсть! Ничего, ровно ничего... за исключеніемъ того, что дастъ работа. Положимъ, для него этого было достаточно, даже болѣе чѣмъ достаточно, ну, а что скажетъ волчья жадность знаменитаго картежника и гуляки?!.. Ужь онъ-то завтраками не удовлетворится, на разсрочкѣ не помирится,-- нѣтъ, не изъ такихъ!!...

И вотъ, теряясь, путаясь въ мысляхъ, Готтгольдъ раздумывалъ объ этой страшной преградѣ, которую не могли сломить ни его безсильное раздраженіе, ни отчаянье... Въ чемъ можно было ее обвинить, кромѣ того, что молодость, страстность, открытая довѣрчивость ввели ее въ ослѣпленіе и отдали въ руки негодяя?... И если, послѣ долгихъ лѣтъ невыносимой и никому невѣдомой пытки, она вдругъ вздохнула надеждой при видѣ друга своей дѣтской жизни и, въ естественномъ порывѣ искать спасенія, хотѣла скрыться въ его добрыхъ, какъ-бы родныхъ объятіяхъ, то... въ чемъ тутъ такое ужасное преступленіе?!.. А, между тѣмъ, теперь она была виновной стороной, теперь этотъ отъявленный негодяй, опираясь на свои права, могъ безнаказанно мучить, убивать ее!!"

Негодованіе, ненависть, любовь -- все это вмѣстѣ мучило душу бѣднаго Готтгольда и не давало никакого исхода. Правда, невольно овладѣвала имъ мысль, что вѣдь можно-же пріискать средство... обвинить передъ всѣмъ божьимъ свѣтомъ того, кто, на самомъ дѣлѣ, былъ виноватъ и грязенъ.

Но какъ доказать подобную виновность?

Готтгольдъ испугался санъ себя, когда въ головѣ его блеснула мысль о возможности подобрать подходящія доказательства. Неужели махнуть рукою на свою честь, на честь Цециліи и разоблачить разные грязненькіе секреты... ночныя прогулки по лѣстницамъ долланскаго дома, въ комнату аппетитной субретки!!.. Нѣтъ, это слишкомъ гадко и грязно!.. Но чтобы подобная гаденькая, истасканная личность рѣшилась выступить изъ темныхъ лазеекъ порока на открытую дорогу преступленія -- Готтгольду казалось это совершенно невѣроятнымъ. Слишкомъ многое говорило противъ подобнаго предположенія. Во-первыхъ, Готтгольдъ не допускалъ въ такомъ подломъ трусѣ хотя-бы ничтожной доли мужества, которое все-таки необходимо для преступленія. И притомъ Волльновъ намекнулъ-бы на это хотя однимъ словомъ, высказалъ-бы свое подозрѣніе: вѣдь онъ съ такимъ жаромъ ухватился за это дѣло,-- вѣроятно, изъ участія къ асессору, можетъ быть, также изъ собственнаго любопытства и желанія разоблачить темную загадку. Во всякомъ случаѣ, онъ нападалъ на малѣйшій слѣдокъ, которымъ можно было-бы розыскать пропавшія деньги. Да и статочное-ли дѣло, чтобы Брандовъ, будь онъ замѣшанъ въ этомъ воровствѣ прямо или косвенно,-- такъ спокойно пожималъ руку обокраденнаго, такъ безпечно хохоталъ съ нимъ и его супругой, какъ это санъ Готтгольдъ видѣлъ еще недавно?.. Вѣдь это просто психологическая невозможность. Конечно, непріятный случай былъ порѣшенъ конторою монастырской вотчины самымъ благопріятнымъ для асессора образомъ. Въ совѣщаніи, подъ предсѣдательствомъ отца Альмы, было постановлено, что асессоръ тутъ ничѣмъ не виноватъ, такъ какъ онъ, въ качествѣ повѣреннаго конторы, не только имѣлъ право, но даже былъ обязанъ взять деньги, привлекать-же его къ отвѣтственности за то, что съ нимъ случилось во время паденія съ долланскаго спуска или послѣ того,-- было-бы совершенно незаконно. Поэтому въ конторѣ порѣшили просто внести десять тысячъ талеровъ въ книгу убытковъ и на этомъ покончить.

-- Если-бы вы даже, милостивые государи, взяли назадъ распоряженіе о розысками и арестѣ Генриха Шеля, прибавилъ тесть Зелліена,-- то я-бы, право, ничего не имѣлъ противъ этого. Его вы теперь и днемъ съ огнемъ не розыщете и только безъ всякой пользы напоминаете вѣчно публикѣ объ этой глупѣйшей исторіи, о которой лучше было-бы уже замолчать какъ ради нашихъ общихъ интересовъ, такъ и изъ участія къ моему зятю....

Брандовъ безцеремонно расхохотался, когда Зелліенъ разсказывалъ ему о послѣднемъ засѣданіи въ монастырской вотчинной конторѣ. Но потомъ гость сейчасъ-же сталъ откланиваться -- нужно, говоритъ, поспѣть еще въ комитетъ скачекъ, на конференцію -- одинадцатую втеченіи двухъ недѣль!! Ужь, право, говоритъ, и надежду потерялъ выбраться когда-нибудь изъ города. Но тутъ ничего не подѣлаешь. Для него весьма важно, чтобы было отмѣнено рѣшеніе объ отводѣ подъ скачки болотистаго мѣста. Его Браунлокка вчера благополучно привели вмѣстѣ съ прочими лошадьми,-- спору нѣтъ, конь хорошій, настоящій steeplechase, но именно при его тяжелыхъ, исполинскихъ прыжкахъ ему нужна твердая почва. Поступать противъ него, Брандова, такимъ образомъ -- просто нечестно и недобросовѣстно. Вотъ даже и молодой князь Прора замѣтилъ, что это -- "indigne"... А все-таки проигрыша, говоритъ, платить не намѣренъ... скорѣе по шею завязну въ болотѣ...

-- Вотъ герой, настоящій герой! вздохнула Альма Зелліенъ, томно поведя глазами, когда Брандовъ еще не успѣлъ затворить за собою дверь.

-- Вотъ дуракъ, такъ ужь настоящій дуракъ! рѣшилъ Готтгольдъ, пробираясь вскорѣ послѣ того къ себѣ домой по мокрымъ, послѣ дождя, улицамъ;-- и дуракъ, и все-таки подлецъ... словомъ, нимало не способенъ ни на что, сколько-нибудь похожее на мужество порядочнаго человѣка...

На квартирѣ Готтгольдъ застаетъ письмо, распечатываетъ и узнаетъ хорошо знакомый ему, твердый, красивый почеркъ Волльнова. Письмо было довольно длинное; Готтгольдъ подумалъ сначала, что оно и теперь трактовало о штеттинскомъ дѣлѣ, такъ какъ въ послѣднее время это былъ сюжетъ ихъ кореспонденціи. Онъ, однако, ошибся. Глаза у него искрились дикимъ огнемъ, когда онъ, оставаясь на ногахъ, съ судорожной торопливостью прочитывалъ исписанный листъ. Прочитавъ письмо, онъ бросился на стулъ, но потомъ вдругъ вскочилъ съ живостью, будто рѣшившись на что-то окончательно. Готтгольдъ опрометью бросается изъ дому и спѣшитъ туда, гдѣ комитетъ скачекъ держалъ свои засѣданія. Танъ узнаетъ, что господинъ Брандовъ сильно повздорилъ съ однимъ изъ членовъ комитета и куда-то вобрался. Готтгольдъ ѣдетъ въ ту гостинницу, гдѣ, какъ ему было извѣстно, Брандовъ обыкновенно останавливался. На этотъ разъ господинъ Брандовъ не удостоилъ гостинницу своимъ посѣщеніемъ,-- должно быть заѣхалъ въ отель "Золотаго Льва". Но "Золотой Левъ" ничего не слыхалъ про господина Брандова и послалъ Готтгольда къ "Бѣлому Быку". Изъ "Бѣлаго Быка" господинъ Брандовъ выѣхалъ... съ четверть часа, пожалуй, будетъ, объяснялъ кто-то изъ старшихъ въ заведеніи,-- и должно быть, домой выѣхалъ, по крайней мѣрѣ, велѣлъ снести свои вещи на пароходъ.

Слѣдующій пароходъ отправляется чрезъ полчаса. Готтгольдъ могъ еще успѣть вернуться домой и уложить кое-какія вещи въ маленькій чемоданчикъ.

-- Можетъ быть, я вернусь чрезъ нѣсколько дней, крикнулъ онъ своей хозяйкѣ и потомъ прибавилъ мысленно: "а можетъ быть, и совсѣмъ не вернусь!... "

XXV.

Переѣздъ на островъ продолжался сегодня какъ-то необыкновенно долго.

Сильный вѣтеръ перемѣнилъ направленіе и дулъ какъ разъ напротивъ; пароходъ былъ биткомъ нагруженъ людьми и лошадьми, нужно было лавировать съ удвоенною осторожностью. Разговоръ между пассажирами-помѣщиками, фермерами и другимъ подобнымъ людомъ съ разныхъ сторонъ острова -- почти исключительно сосредоточился на скачкахъ, которыя должны были начаться чрезъ нѣсколько дней. Говорили, что это будетъ такое блестящее лошадиное состязаніе, какого еще свѣтъ не видывалъ. Тутъ будутъ ретивые скакуны не только изъ Силезіи, но даже изъ Венгріи, и князь Прора будетъ сильно жалѣть, если не приметъ съ своими лошадьми участія въ этомъ торжествѣ. Главный призъ, говорятъ, увеличенъ на цѣлую тысячу талеровъ. Но самую важную часть состязанія все-таки будетъ составлять состязаніе въ наѣздничествѣ между господами помѣщиками. Сначала думали было, что изъ двадцати четырехъ скакуновъ, о которыхъ было объявлено, не явится и трехъ на скаковую арену, такъ какъ уже къ маю шесть соперниковъ заплатили обычную неустойку, испугавшись брандовскаго Браунлокка; но теперь всѣ какъ будто раздумали и желали скакать на пропалую: всѣмъ извѣстно было, что тяжелому Браунлокку болото придется весьма не по сердцу,-- слѣдовательно, его нужно будетъ погнать въ объѣздъ, слѣдовательно, онъ отстанетъ. Далѣе за болотомъ было только одно, да и то незначительное препятствіе, а на открытомъ мѣстѣ и другіе скакуны могли отлично поспорить съ знаменитымъ Браунлоккомъ...

Такъ вотъ о чемъ съ такимъ жаромъ трактовали между собою пассажиры, собираясь тамъ и сямъ кучками, тогда какъ дождь и разлетавшаяся брызгами вода кропили ихъ дюжія, молодецкія плечи. Готтгольдъ сталъ шарить въ карманѣ полученное письмо.

-- Гмъ, Браунлоккъ не справится съ болотомъ, Брандовъ самъ это сказалъ и, вѣроятно, сказалъ это не для того только, чтобы подзадорить, вызвать на состязаніе другихъ своихъ соперниковъ, какъ это замѣтилъ одинъ изъ пассажировъ...

Наконецъ-то, пароходъ присталъ къ берегу. Готтгольдъ поспѣшилъ въ заѣзжій дворъ, чтобы нанять экипажъ въ Прору. Но три коляски Петерса были уже въ разгонѣ,-- одинъ экипажъ долженъ былъ скоро вернуться, ему пора уже быть давно на мѣстѣ. Кучера-то, говоритъ, все такіе, что не на кого положиться,-- вотъ былъ одинъ только совершенно надежный человѣкъ Іохенъ Пребровъ, да и тому вдругъ охота пришла жениться. Онъ тоже изъ тѣхъ самыхъ мѣстъ былъ, изъ Доллана... то-есть не изъ самой деревни, а изъ кузницы, возлѣ которой недавно несчастье случилось,-- слыхали, можетъ быть?..

-- Ахъ, да никакъ это вы сами и есть! вдругъ закричалъ Петерсъ,-- какъ-же это я... да и то правда, что узнать васъ трудненько... Еще блѣднѣе, да слабѣе стали, чѣмъ три недѣли назадъ, когда проѣзжали здѣсь съ ассесоромъ и г. Волльновымъ... А я вотъ еще недавно... можетъ, и двухъ часовъ не будетъ... говорилъ объ этой самой исторіи съ г. Брандовымъ... Жалко, что вы не поспѣли на тотъ пароходъ, что въ двѣнадцать часовъ отходитъ,-- поѣхали-бы дальше съ г. Брандовымъ... онъ вѣдь отсюда всегда ѣдетъ домой на собственныхъ лошадяхъ... А о Генрихѣ Шелѣ -- ни слуху, ни духу... навѣрное, давно уже отплылъ, мошенникъ эдакій, въ Америку...

Петерсъ долженъ былъ хлопотать возлѣ другихъ гостей, большою гурьбою наполнявшихъ сегодня довольно просторную комнату. Нѣкоторые любопытные взгляды посматривали и на Готтгольда -- вѣрно, Петерсъ уже успѣлъ отрекомендовать имъ въ молодомъ пассажирѣ одного изъ героевъ плачевной исторіи на долланскомъ спускѣ, о которой ужь столько было толковъ, особенно теперь, когда публика такъ сильно интересовалась Брандовымъ. Готтгольдъ вышелъ изъ закоптѣлой отъ табачнаго дыму комнаты и долго бродилъ безъ цѣли подъ мелко-моросившимъ дождикомъ, пока, наконецъ, спустя часъ самого лихорадочнаго ожиданія, пріѣхала обѣщанная коляска -- весьма старенькая и неособенно изящная, но въ нее, къ счастью, оказалось возможнымъ запречь пару свѣжихъ лошадей. Петерсъ вышелъ пожелать Готтгольду счастливаго пути и сказать ему, что за обыкновенную цѣну, въ такое горячее время, отпустить экипажъ никакъ невозможно. Готтгольдъ согласился на требуемую прибавку, далъ-бы Богъ знаетъ что, лишь-бы поскорѣе ѣхать.

-- Гмъ, я сейчасъ-же смекнулъ, въ чемъ дѣло! объяснилъ Петерсъ своей публикѣ:-- часа за два Брандовъ проѣхалъ, а теперь этотъ... все Генриха Шеля поймать хотятъ...

-- Вотъ еще, что выдумалъ! отозвался какой-то фермеръ,-- тотъ давно уже за море махнулъ...

-- А, можетъ, еще и руки на себя наложилъ, догадывался другой.

-- Или другіе съ этого свѣта спровадили! проворчалъ третій.

Ну, и пошли новые толки. Стоустая молва еще не успѣла принять никакой опредѣленной формы, но въ публикѣ вообще составилось уже мнѣніе, что не одинъ Генрихъ Шель воспользовался плодами преступленія, но что и другіе знатно его надули. Въ обществѣ никто не могъ или не хотѣлъ назвать никакого имени, напротивъ, дѣло становилось темнѣе и загадочнѣе, чѣмъ больше о немъ болтали и чѣмъ усерднѣе выпивалась крѣпительная зеленоватая влага изъ маленькихъ, толстыхъ стаканчиковъ. Петерсъ плотоядно заглядывалъ въ развеселую комнату. Кто первый изъ бесѣдовавшихъ потребуетъ кружку его знаменитаго глинтвейна -- это, конечно, могло быть спорнымъ вопросомъ, но что крикъ этотъ непремѣнно раздастся втеченіи слѣдующихъ пяти минутъ, за это Петерсъ могъ поручиться своей опытной головою и потому уже подалъ своей дочери, стоявшей у очага, надлежащій знакъ чрезъ маленькое окошко, выходившее въ кухню.

Между тѣмъ Готтгольдъ ѣхалъ и ѣхалъ. Мелкій дождикъ окуталъ весь ландшафтъ сѣроватою, мутною завѣсою, сгущавшеюся болѣе и болѣе съ каждымъ часомъ. Сквозь прорѣхи застегнутаго съ одной стороны вожанаго фартуха посвистывалъ вѣтеръ. Ветхая коляска трещала и будто охала каждый разъ, когда колеса справа или слѣва попадали въ глубоко-прорытую колею, что случалось нерѣдко. Но лошади были добрыя и кучеру было обѣщано на водку. Экипажъ, слѣдовательно, подвигался довольно скоро, хотя, разумѣется, и не такъ скоро, какъ было-бы желательно горячечному нетерпѣнію Готтгольда.

А между тѣмъ, онъ самъ долженъ былъ внутренно сознаться, что въ цѣли его поѣздки не было ничего срочнаго, что однимъ часомъ болѣе или менѣе ровно ничего не значило и даже, что одинъ лишній часъ могъ ему весьма пригодиться -- дать ему время придти къ какому-нибудь опредѣленному плану. И, раздумывая обо всемъ этомъ, Готтгольдъ все-таки высовывался изъ коляски и кричалъ кучеру, что здѣсь дорога ровнѣе стала и что онъ послѣ выспится...

Потомъ Готтгольдъ опять завалился въ уголъ своего ветхаго, тѣснаго футляра, вынулъ изъ кармана письмо Волльнова и опять заглянулъ въ него широко-раскрытыми глазами, будто не вѣря, чтобы можно было написать все это такою твердою рукою, такими отчетливыми, ровно выведенными строчками.

"Сегодня, уважаемый другъ мой, я долженъ повѣствовать вамъ о такихъ скверныхъ вещахъ, что ихъ не сдѣлаешь лучше никакимъ предисловіемъ. Итакъ, безъ всякихъ предисловій: ваше паденіе стремглавъ, на долланскомъ спускѣ, вовсе не было отвратительной случайностью, но дѣломъ злоумышленнымъ, моральный виновникъ котораго Брандовъ! Во-вторыхъ, деньги были украдены. Моральный виновникъ этого воровства, которое сильно смахиваетъ на открытый разбой,-- опять-таки Брандовъ. Онъ, по всей вѣроятности, присутствовалъ лично при совершеніи этого подвига или явился туда непосредственно послѣ того, какъ дѣло было обдѣлано. Во всякомъ случаѣ, похищенное попало въ его руки. Спрашивается теперь, не составляли-ли оба преступленія одного общаго плана,-- въ томъ смыслѣ, что первое нужно было совершить, чтобы было возможно второе... т. е. не было-ли второе совершено уже послѣ, когда было покончено съ первымъ?" Этого я не знаю, да едва-ли знаетъ кто-нибудь, такъ какъ нужно опасаться, что слѣдствіемъ этихъ двухъ преступленій было третье, не менѣе ужасное...

"Вы спросите, кто открылъ мнѣ всѣ эти ужасы? Да все тотъ-же, кто такъ часто подкарауливаетъ преступленія,-- случай...

"И ужь правда, трудно себѣ представить что нибудь случайнѣе этого случая...

"Дѣло въ томъ, что деньги въ пакетѣ состояли изъ банковыхъ билетовъ въ сто, пятьдесятъ и двадцать пять талеровъ. Какъ вамъ извѣстно, я пересчиталъ и сложилъ ихъ собственноручно. Само собою разумѣется, это-бы еще не дало мнѣ возможности узнать тотъ или другой изъ моихъ билетовъ, если-бы, какъ-нибудь случайно, онъ опять попалъ въ мои руки. Но въ одномъ изъ нихъ я, дѣйствительно, привѣтствовалъ стараго знакомаго. Бумажка эта опять находится въ моихъ рукахъ, и я могу указать, по чьимъ карманамъ сна гуляла въ послѣднее время.

"Десять лѣтъ тому назадъ, мнѣ пришлось выдать кому-то этотъ билетъ въ самыхъ крутыхъ обстоятельствахъ,-- это были послѣднія мои деньги въ ту минуту. И вотъ, въ порывѣ какого-то особеннаго юмористическаго настроенія, я намѣтилъ этотъ билетъ словами "счастливаго пути", съ обозначеніемъ числа. Все это было написано крошечными, почти микроскопическими буквами на оборотѣ билета, сверху въ правомъ углу. Четыре года тому назадъ билетъ опять вернулся въ мою кассу. Я встрѣтилъ стараго друга словами "добро пожаловать" и опять, вмѣстѣ съ числомъ, вписалъ ихъ въ верхнемъ лѣвомъ углу, на оборотѣ. Въ моей кассѣ онъ занялъ почетное мѣсто, какъ нѣчто завѣтное, и пролежалъ такъ въ невозмутимомъ спокойствіи довольно долго. Но съ мѣсяцъ тому назадъ,-- вы помните, что наличный капиталъ у меня тогда нѣсколько поистощился,-- дѣлать нечего, въ видѣ наказанія за своя суевѣрныя привычки, я присоединилъ къ другимъ билетамъ и этотъ -- завѣтный...

"На слѣдующій день послѣ катастрофы г. Редебасъ получилъ этотъ самый билетъ,-- тождество его я могу подтвердить хоть-бы присягою,-- отъ Брандова, какъ часть своего выигрыша. Не удостоивъ билетъ никакого вниманія, г. Редебасъ заперъ его въ своей конторкѣ и держалъ тамъ до вчерашняго дня, когда пришлось расплачиваться со мною. Тутъ-то, между другими билетами, очутился и мой завѣтный. Не распространяясь съ г. Редебасомъ насчетъ всѣхъ этихъ интересныхъ случайностей, я просто спросилъ его, точно-ли онъ увѣренъ, что получилъ эти деньги отъ Брандова. Тотъ выпучилъ на меня удивленные глаза, но отвѣчалъ со всевозможной твердостью, что онъ готовъ подтвердить это даже клятвенно.

"Брандовъ тамъ и сямъ умышленно распускалъ слухъ, будто тѣ самыя пять тысячъ, которыми онъ около полудня расплатился съ господиномъ Редебасомъ, были получены имъ еще утромъ отъ здѣшняго хлѣбнаго барышника Якоба Демминера -- въ счетъ семи тысячъ талеровъ, за которые онъ продалъ ему пшеницу. Все это съ перваго взгляда не имѣетъ въ себѣ ничего невѣроятнаго, и такъ какъ Якобъ Демминеръ пользуется репутаціей человѣка, жадно хватающагося за всякое дѣло, обѣщающее хоть-бы грошовую наживу, то нѣтъ ничего невозможнаго допустить, что Брандовъ получилъ эти деньги дѣйствительно, за свою пшеницу и что эти-же самыя деньги, его кучеръ укралъ ночью у асессора и потомъ, для большей сохранности, припряталъ ихъ у почтеннѣйшаго Демминера, вѣроятно, не въ первый разъ уже обдѣлывавшаго съ нимъ подобнаго рода дѣлишки. Повторяю, во всемъ этомъ есть, по крайней мѣрѣ, тѣнь правдоподобія,-- такъ какъ вѣдь мы не знаемъ, гдѣ Генрихъ Шель провелъ остальную часть ночи. Вся исторія, однимъ словомъ, представляется возможною.

"На повѣрку выходитъ, однако, что почтенный Якобъ не только не имѣлъ этого грѣха на своей, впрочемъ, не особенно щекотливой совѣсти, но что между нимъ и Брандовымъ вовсе даже не было той сдѣлки, на которую ссылается Брандовъ. Онъ, дѣйствительно, въ то утро былъ здѣсь, заглядывалъ также и въ темное, грязненькое подполье, называемое конторою Якоба Демминера. Взялъ даже у него деньги,-- но только двѣ тысячи и притомъ за пшеницу будущаго года,-- нынѣшняя-то, уже нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ, была продана имъ тому-же Якобу. Брандову нужно было продать за что-бы то ни было,-- лишь-бы чѣмъ нибудь объяснить появленіе въ своемъ карманѣ денегъ въ такое крутое для него время. Само собою разумѣется, онъ могъ называть какую ему угодно цѣну продажи -- въ твердой увѣренности, что почтенный Якобъ не обличитъ во лжи товарища, съ которымъ ему приходилось обдѣлывать такія выгодныя дѣла. Открытію этого маленькаго фокуса помогъ также случай -- въ видѣ бѣднаго конторскаго писца-жиденка, проработавшаго уже нѣсколько лѣтъ у Якоба и пользовавшагося его полнымъ довѣріемъ.. Совѣсть-ли стала его вдругъ мучить или ужь не знаю, что съ никъ приключилось,-- только приходитъ несчастной юноша ко мнѣ со слезами раскаянія и убѣдительнѣйшей просьбой вырвать его изъ того грязнаго мѣста.

"Подведемте-же итогъ: въ день катастрофы Брандовъ остается безъ гроша въ карманѣ, на слѣдующій день достаетъ по утру двѣ тысячи, а къ двѣнадцати часамъ уплачиваетъ господину Редебасу сразу всѣ пять тысячъ,-- и въ этой пачкѣ попадается тотъ самый билетъ въ сто талеровъ, что такъ загадочно изчезъ съ другими деньгами,-- при вашемъ ночномъ приключеніи...

"Исчезъ!! Вы можете, пожалуй, сказать -- былъ потерянъ, найденъ и только не возвращенъ по принадлежности.

"Положимъ, но это уже значило-бы -- украденъ. На самомъ дѣлѣ, однако, онъ украденъ, похищенъ гораздо наглѣе и по заранѣе обдуманному плану. Припомните себѣ, что, выѣзжая изъ Доллана, вы могли ощупать денежную пачку въ боковомъ карманѣ асессора. Въ кузницѣ пачки уже не оказалось на ея прежнемъ мѣстѣ, хотя застегнутое вами самими пальто все еще было застегнуто. Это, разумѣется, не можетъ служить уликою противъ вора, а послѣднее обстоятельство на первый взглядъ говоритъ даже противъ моего предположенія. Но спрашивается, съ какой стати хитрый и опытный воръ будетъ оставлять одною уликою больше послѣ своей работы?.. Впрочемъ, можно быть очень хитрымъ и все таки не знать, что впродолженіи всего вечера вы не выпускали пачку изъ виду, а послѣ, застегивая на асессорѣ сюртукъ и пальто, могли даже ощупать ее пальцами. Защитникъ обвиняемаго, вещь понятная, заподозрить точность этихъ показаній, захочетъ, пожалуй... все это прекрасно, но мы здѣсь не передъ судомъ. Для меня оказывается совершенно несомнѣннымъ слѣдующее: въ минуту паденія асессоръ имѣлъ деньги при себѣ, потомъ онѣ изчезли,-- когда оба Преброва подняли несчастнаго изъ грязи, причемъ Генрихъ Шель стоялъ съ фонаремъ въ рукѣ. Слѣдовательно, деньги были украдены въ этотъ коротенькій промежутокъ времени.

"Но кѣмъ были украдены?

"Безъ сомнѣнія, именно этимъ-же Генрихомъ Шелемъ, но... весьма вѣроятно, также и не однимъ Генрихомъ Шелемъ.

"Могъ-ли Брандовъ находится на мѣстѣ приключенія?

"Разумѣется, онъ старался изо всѣхъ силъ устроить все такъ, какъ будто его тамъ не было,-- старался объ этомъ прежде, чѣмъ могутъ притянуть къ допросу. И дѣйствительно, распорядился съ разсчитанной хитростью. Что онъ поѣхалъ чрезъ Нейенгофъ, Ланкеницъ и Фашвицъ -- это совершенно справедливо. Многіе видѣли и слышали, когда онъ проѣзжалъ, какъ угорѣлый, чрезъ эти деревни; съ нѣкоторыми встрѣчными обмѣнялся даже, двумя-тремя словами. Если онъ скакалъ безостановочно по всему пути, то, дѣйствительно, не могъ быть на мѣстѣ несчастнаго приключенія. Это положительно невозможно для наилучшаго наѣздника, на самомъ быстромъ конѣ. Но что, если онъ проскакалъ такимъ образомъ не все разстояніе, а началъ только отъ Нейенгофа,-- что, если призрачный всадникъ, пронесшійся чрезъ болото, какъ показалось вашей горячечной фантазіи, былъ настоящій, живой человѣкъ и именно никто другой, какъ Карлъ Брандовъ?!.

"Это невозможно, скажете вы. Гмъ, что невозможно для подобнаго субъекта, подгоняемаго адскими фуріями и скачущаго на такомъ конѣ, какъ знаменитый брандовскій Браунлоккъ?..

"А Брандовъ въ ту ночь, дѣйствительно, проѣзжалъ на Браундоккѣ. Слуга въ гостинницѣ готовъ въ этомъ поклясться, потому что видѣлъ знаменитаго скакуна два дня тому назадъ, видѣлъ не ночью, а днемъ,-- когда его, этого самаго Браунлокка, отправляли на зуидинскія скачки. И когда такой человѣкъ, какъ Брандовъ, не жалѣетъ такого коня, какъ Браунлоккъ,-- а конь, дѣйствительно золотой: съ нимъ Брандовъ уже зашибъ большія деньги въ закладахъ,-- да, такъ если ему не жаль зарѣзать такого коня, то значитъ... очень ужь къ спѣху пришлось!..

"Повторяю вамъ, уважаемый другъ мой, должно быть онъ очень торопился, а иначе едва-ли вы-бы въ живыхъ остались. Щадить васъ они вовсе не желали: не для этого-же, вѣроятно, заставили летѣть васъ съ шестидесяти-футовой вышины, и если этимъ не удалось вышибить душу вонъ изъ тѣла, то можно было покончить и послѣ, какъ-нибудь иначе, если-бъ... если-бъ не такъ ужь пришлось къ спѣху.

"Впрочемъ, какъ я уже намекнулъ, это останется загадкой и для болѣе мудраго судьи, чѣмъ нашъ почтеннѣйшій юстиціи совѣтникъ фон-Цаденигъ. Одинъ изъ участвовавшихъ въ этомъ подвигѣ, конечно, никогда не выдастъ тайны, а другой... вѣроятно, и не можетъ уже выдать ее...

"Возвращаясь изъ Б., я встрѣтился съ господиномъ Брандовымъ. Онъ весьма легко могъ узнать отъ моего кучера, что я около часу проговорилъ съ юстиціи совѣтникомъ. Брандовъ маршъмаршемъ скачетъ домой. Часъ спустя является туда слѣдственный чиновникъ съ жандармомъ, Генриха Шеля уже не находятъ, хотя всю первую половину дня его видѣли въ деревнѣ, и онъ даже принялъ коня отъ пріѣхавшаго назадъ хозяина. Нечего, разумѣется, и говорить, что Брандовъ прилагаетъ самое похвальное усердіе къ отысканію безъ вѣсти пропавшаго, самъ ведетъ разспросы и изъ всѣхъ силъ хлопочетъ, чтобы...

"Впрочемъ, не буду развивать вамъ далѣе это ужасное предположеніе,-- единственное во всемъ моемъ настоящемъ разсказѣ. Все остальное -- факты, возмутительные факты, которые не могутъ, не должны пройти безнаказанно. Глубоко убѣжденъ, ной уважаемый другѣ, что и вы вполнѣ раздѣляете мое мнѣніе, хотя каждая жилка вашего благороднаго сердца должна болѣзненно содрогаться при мысли, что вы, именно вы...

"Послѣ завтра буду съ женою въ Зундинѣ. Тогда и посмотримъ сообща,-- не говорю, что намъ дѣлать,-- на этотъ счетъ едва-ли можетъ быть какое-нибудь недоумѣніе,-- но какъ приняться за дѣло, объ этомъ, дѣйствительно, нужно было-бы хорошенько поразмыслить".

Готтгольдъ сунулъ письмо въ карманъ и оглянулъ туманный, окропленный мелко моросившимъ дождикомъ ландшафтъ,-- но такъ разсѣянно и безсознательно, что и не слышалъ, какъ по другую сторону проѣхалъ какой-то экипажъ,-- по пути изъ Проры. До мѣста еще оставалось съ полчаса ѣзды. Нетерпѣливому Готтгольду это время показалось цѣлой вѣчностью. Наконецъ-то, ветхая коляска остановилась передъ домомъ Волльнова.

XXVI.

-- Правда, мнѣ очень, очень не хочется васъ пустить отсюда! ласково смѣялась Оттилія:-- мужъ мой вернется перемѣнно передъ вечеромъ, и не шутя разсердится на меня за то, что я позволила вамъ уѣхать. Да и признайтесь, добрый Готтгольдъ,-- вѣдь вы ѣдете безъ всякаго опредѣленнаго плана, безъ твердо обдуманнаго рѣшенія... и еще хотите сцѣпиться съ такимъ человѣкомъ, какъ Брандовъ... Вѣдь это, право, значило-бы проиграть игру, и не начавъ ея...

Оттилія схватила Готтгольда за обѣ руки, какъ будто желая оттащить его отъ двери въ комнату.

-- Вы правы, совершенно правы! откланивался Готтгольдъ,-- однако, есть случай, когда и тотъ, кто не правъ или не можетъ доказать, что онъ, съ своей стороны, правъ... долженъ дѣйствовать по своему усмотрѣнію. Я не могу ни засадить Брандова въ исправительный домъ, ни подвести его подъ висѣлицу,-- этого я не могу...

-- Хоть-бы онъ оставался мужемъ Цециліи, неправда-ли?.. Я полагаю, вы этого и желать не можете...

-- Вотъ въ томъ-то и дѣло. Нужно, слѣдовательно, подыскать что-нибудь третье...

-- То-есть то, что никогда не найдется. Нѣтъ, нѣтъ, милый, добрый Готтгольдъ, вы не разсердитесь, если я скажу вамъ то, что сказалъ-бы и мой мужъ, если-бы онъ былъ здѣсь: берегитесь! Если вы явитесь къ нему, такимъ образомъ, безъ всякой помощи, безъ угрозы суда и наказанія позади васъ, то вы съ нимъ никогда не справитесь. Вы должны были-бы доказать ему, что онъ весь въ вашихъ рукахъ, а теперь до этого еще далеко. Вотъ не дальше, какъ вчера вечеромъ, мужъ мой сказалъ слѣдующее: "непремѣнно нужно было-бы устроить очную ставку между нимъ и Генрихомъ Шелемъ; а безъ Шеля ничего нельзя сдѣлать. Но гдѣ онъ теперь, этотъ Шель?.. Можетъ быть, на днѣ одного изъ долланскихъ болотъ". Нѣтъ, нѣтъ, добрый другъ мой, оставайтесь подальше отъ этого разбойничьяго гнѣзда!..

-- И оставить ее тамъ! съ горечью сказалъ Готтгольдъ.-- Я никогда не прощу себѣ уже того, что такъ долго терпѣлъ это, что не употребилъ всѣхъ человѣческихъ усилій, чтобы вырвать ее оттуда... ее и ребенка, потому что только ребенокъ удерживалъ ее тамъ, а онъ... о, онъ навѣрное, продалъ-бы и ребенка, если бы у меня хватило духу и догадливости предложить ему сходную цѣну... Теперь уже ничего не могу предложить ему... ничего, кромѣ боя на жизнь и на смерть... Но я твердо увѣренъ,-- и онъ самъ хорошо это знаетъ,-- что на этотъ разъ не ему придется похвалиться побѣдой... И такъ, извините, сдѣлайте одолженіе, если я щеголяю такъ фразами, когда приличнѣе было-бы за дѣло взяться... извините и прощайте!..

Оттилія расплакалась.

-- Да, да, мой милый, уважаемый другъ! проговорила она,-- да, вы должны ѣхать, должны все поставить на карту, если любите Цецилію, а что вы ее любите... Я знаю это не со вчерашняго дня. Мой добрый Эмиль также давно зналъ это и, повѣрьте илѣ, на вашемъ мѣстѣ онъ не сдѣлалъ-бы иначе, на зло всей своей трезвой логикѣ... Онъ также знаетъ, что такое страстное чувство... да и не имѣлъ-бы противъ него рѣшительно ничего, если-бы... былъ на вашемъ мѣстѣ, двадцати-восьми лѣтнимъ молодымъ человѣкомъ... Что-же прикажете дѣлать, если я не такъ прелестна и поэтична, какъ была ваша покойная мамаша, да притомъ тридцать лѣтъ тому назадъ меня еще и на свѣтѣ не было -- это также, ей-богу, не моя вина!.. Ну, и въ концѣ концовъ, есть супружества и несчастнѣе нашего... однимъ словомъ, отъ души желаю вамъ въ будущемъ съ Цециліей полнаго, полнаго счастья...

Она сердечно обняла и поцѣловала Готтгольда. Потомъ подошла къ открытому окошку и, не обращая вниманія на дождикъ, хлеставшій ей въ заплаканное лицо, долго махала бѣлымъ платкомъ, когда коляска Готтгольда заковыляла по ухабистой мостовой.

До захода солнца оставалось еще около часу, когда Готтгольдъ выѣхалъ изъ Проры, и лошади бѣжали еще бодро. Передъ наступленіемъ ночи можно было поспѣть въ Долланъ. Онъ часто твердилъ себѣ это мысленно,-- потомъ страннымъ ему показалось, съ какой стати онъ дѣлаетъ этотъ разсчетъ. Не все-ли равно, подумалось ему, пріѣдетъ-ли онъ въ Долланъ ночью или засвѣтло?.. Отвѣта онъ никакого не прибралъ, но, отыскивая его, опять повторилъ: ну, слава Богу, что пріѣду не ночью!.. "Ужь не начали-ли его мысли безпорядочно путаться?.. Гмъ, это былобы весьма скверно... его головѣ предстоитъ сегодня еще порядочная работа. "Потомъ пасмурные глаза опять взглянули на грязныя облака, на мокрыя пашни и черныя, недавно вспаханныя поля: "Однако, темнѣетъ скорѣе, чѣмъ я думалъ", вертѣлось въ головѣ у Готтгольда и, точно-бы съ этою мыслію неразрывно вязалась другая серьезная дума, Готтгольдъ прибавилъ мысленно: "Я ее тамъ больше не застану"!

И вотъ эта новая, назойливая мысль стала гоняться за нимъ неотвязчиво: не застану ее, да и только,-- точно-бы Ой, когда онъ пріѣдетъ, вздумается спрятаться, и онъ долженъ будетъ отыскивать ее и не найдетъ, потому что будетъ -- темно и поздно!!"

Не было-ли, впрочемъ, все это только бредомъ усталаго человѣка, просидѣвшаго нѣсколько часовъ въ затхлой, тѣсной коляскѣ, и поминутно толкаемаго подъ бока на изрытой, тряской проселочной дорогѣ,-- въ этомъ мутномъ, мокромъ воздухѣ, становившемся мутнѣе и непрогляднѣе съ каждою минутою?.. Или это было предчувствіе чего-то очень, очень страшнаго!.. Генрихъ Шель принялъ отъ своего господина лошадь, когда тотъ домой вернулся, и чрезъ два часа Генрихъ Шель точно сквозь землю провалился. Теперь господинъ его былъ дома уже, по крайней мѣрѣ, четыре часа... значитъ, имѣлъ вдвое болѣе времени, чтобы еще кого-нибудь."

Судорожной рукою Готтгольдъ оторвалъ застегнутый съ одной стороны фартукъ; ему показалось, точно онъ задохнется въ слѣдующую-же минуту. А, наконецъ-то! Въ нѣсколькихъ шагахъ впереди была кузница. Можно будетъ распросить кузнеца и его сына,-- оба Пребровы люди честные и живутъ такъ близко отъ господской усадьбы. Они, конечно, скажутъ ему, что видѣли ее еще такъ недавно, пожалуй, даже говорили съ нею...

Въ кузницѣ -- ни живой души. Кузнечный мѣхъ, надо полагать, былъ въ работѣ еще часа два тому назадъ. Толстый слой золы лежалъ сверху потухшихъ углей. По всему было видно, что отецъ и сынъ -- давно уже жившіе въ своей ветхой лачужкѣ одиноко -- были прямо оторваны отъ работы. На наковальнѣ еще лежалъ кусокъ желѣза, который они ковали передъ уходомъ изъ дому; щипцы и молоты валялись тутъ-же, на полу, какъ будто только-что были брошены второпяхъ, какъ будто отецъ и сынъ опрометью бросились куда-то въ дверь, оставленную настежь. Кучеръ Готтгольда, съ отчаянія, схватился за волосы: рессора въ его коляскѣ, говоритъ, еле-еле держалась,-- здѣсь онъ разсчитывалъ починить ее, потому-что такъ врядъ-ли доѣдешь до мѣста. Готтгольдъ приказалъ ему тихонько ѣхать слѣдомъ, а самъ пожелалъ пройтись пѣшкомъ.

Нетерпѣніе рѣшительно брало надъ нимъ верхъ. Эта покинутая хозяевами кузница довела до высшей степени какой-то безотчетный, жуткій страхъ, мучившій его впродолженіи всей дороги. Онъ поспѣшилъ внизъ по отлогому спуску, не обращая никакого вниманія на дождь и вѣтеръ, чуть не захватывавшіе ему дыханіе при такомъ бѣшено-ускоренномъ шагѣ. Готтгольдъ идетъ и не спускаетъ глазъ съ ближней холмистой возвышенности, будто нарочно убѣгавшей отъ него, по мѣрѣ того, какъ онъ впередъ подвигался. Потомъ вдругъ останавливается, еле переводя духъ,-- останавливается уже на вершинѣ холма; но съ правой стороны по прежнему ничего нельзя различить впереди: надъ болотомъ поднимался густой туманъ, все ближе и ближе, такъ что за этой густой пеленою чуть просвѣчивалъ крутой обрывъ слѣдующаго холма и Готтгольдъ едва могъ узнать мѣсто несчастнаго ночного приключенія. Спустившись внизъ, Готтгольдъ припомнилъ себѣ, что если держаться какъ можно ближе къ краю отлогости, то можно пройти между нею и болотомъ. И вотъ онъ оставилъ подъемъ по лѣвую отъ себя руку.

По спускаясь все ниже и ниже, онъ далѣе и далѣе уходилъ въ туманъ, грязною, тяжелою массою облегавшій болото или, у крутого холма, разрывавшійся на отдѣльныя полосы,-- словно мутные валы моря, разбиваемые сильнымъ вѣтромъ о прибрежные утесы...

И въ то время, какъ слѣва его давила непроницаемая, крутая стѣна, а съ правой стороны, въ густомъ туманѣ, почти не видно было, гдѣ и какъ переступаютъ ноги, мучительный страхъ болѣе и болѣе схватывалъ Готтгольда за сердце. Ему казалось, точно вотъ-вотъ туманная завѣса приподымется и разоблачитъ нѣчто ужасное... тогда какъ плотная стѣна справа нарочно для того и поставлена, чтобы онъ не убѣжалъ отъ этого ужаснаго!.. Однако, что это, что это?!...

Готтгольдъ остановился, трясясь всѣмъ тѣломъ и широко раскрытыми отъ ужаса глазами стараясь вглядѣться въ тяжелую густоту тумана.

Нѣтъ, ничего не видно, рѣшительно ничего, а между тѣмъ... но это-то ужь было положительно только игрою его до безумія запуганнаго воображенія: ему показалось... и съ изумительной отчетливостью показалось... точно-бы четыре или пять какихъ-то призраковъ стоятъ и розыскиваютъ что-то въ болотѣ длинными шестами... въ самомъ дѣлѣ, что за дикая туманная картина!..

Гмъ, да нѣтъ-же, не туманная картина!!.. Или призраки эти, по крайней мѣрѣ, умѣли говорить по человѣчески... совершенно отчетливыми голосами, хотя словъ онъ и не могъ разобрать,-- слышалъ, можетъ быть, только, какъ будто кто-то изъ нихъ проговорилъ: "вотъ тутъ-бы, вотъ въ этомъ мѣстѣ поискать"!..

Нѣтъ, нѣтъ, сомнѣваться болѣе невозможно: теперь Готтгольдъ зналъ, что его такъ мучило...

Въ слѣдующее затѣмъ мгновеніе, однимъ скачкомъ чрезъ высокую осоку, опоясывавшую въ этомъ мѣстѣ болото за широкимъ, зеленымъ поясомъ,-- онъ былъ на страшной трясинѣ. Дерновая настилка опускалась и поднималась подъ его ногами,-- онъ этого не замѣчалъ. Вода разбрызгивалась въ стороны изъ-подъ ногъ,-- Готтгольдъ ничего не видѣлъ. Взглядомъ онъ, казалось, хотѣлъ пронизать насквозь туманъ въ томъ мѣстѣ, откуда и теперь до него доносились голоса, но уже гораздо явственнѣе и ближе, чѣмъ прежде. Туманная завѣса въ одномъ мѣстѣ разорвалась, опять проглянули прежніе призраки,-- шага въ два-три Готтгольдъ былъ возлѣ нихъ.

-- Братецъ Бославъ!..

-- Стой дальше, дальше, и вы тоже не подходите близко! Насъ здѣсь много... болото не выдержитъ... справлюсь какъ-нибудь и одинъ...

Они отступили назадъ; въ рукѣ у старика былъ длинный шестъ съ желѣзнымъ крюкомъ на концѣ. Нѣсколько разъ онъ осторожно опускалъ его въ воду, образовавшую здѣсь,-- между молодымъ камышемъ и травою,-- небольшую, темную лужу. Потомъ вынулъ шестъ назадъ и передалъ его одному изъ товарищей.

-- Ничего нѣтъ... Больше и искать-то негдѣ... Назадъ пойдемъ... Оставайтесь позади меня... и ты тоже, Готтгольдъ! Такъ по моимъ слѣдамъ и переступайте...

Старикъ пошелъ впереди, съ ружьемъ на плечѣ, подаваясь равномѣрнымъ, растянутымъ шагомъ охотника; другіе, между которыми былъ и Клаусъ Пребровъ,-- братъ Іохена,-- съ трудомъ могли поспѣвать за нимъ. Раза два или три старый Бославъ останавливался, чтобы опустить шестъ въ болото. Но это изслѣдованіе продолжалось очень недолго, и затѣмъ старикъ опять шелъ далѣе и далѣе -- въ густой туманъ. Другіе старались не отставать, зная, что имъ бояться нечего, если впереди идетъ Бославъ. И притомъ земля становилась тверже и тверже подъ ихъ ногами. Скоро они опять вернулись къ тому мѣсту, откуда вышли см часъ тому назадъ. Бославъ подозвалъ Готтгольда къ себѣ поближе.

-- Съ какихъ это поръ у васъ?.. спросилъ Готтгольдъ.

-- Да еще вчера ночью, съ третьяго часу ея нѣтъ, какъ нѣтъ... Собаки всѣ заливались лаемъ... А я узналъ только три часа тому назадъ...

-- Есть-ли какая-нибудь надежда?..

Старикъ пристально сталъ разглядывать туманъ.

-- Да вотъ до сихъ поръ не нашли ея, отвѣчалъ онъ,-- если-бъ и другіе также не нашли, то... можно было-бы еще надѣяться, хотя и трудно допустить, чтобы она, съ ребенкомъ, далеко могла зайти въ такую темную ночь...

-- Какъ, съ ребенкомъ... съ Гретхенъ?! вскричалъ Готтгольдъ:-- о, въ такомъ случаѣ бояться еще нечего... ради ребенка она но сдѣлаетъ ничего худого...

-- Гмъ, худого!! проворчалъ старикъ,-- какъ понимать худое... Бываетъ горе и похуже самой смерти...

Готтгольдъ внутренно содрогнулся. Она не хотѣла разстаться съ ребенкомъ; ради ребенка считала долгомъ, считала возможнымъ нести свой тяжелый жизненный крестъ... Но тяжесть стала подъ конецъ невыносимою, и она вынуждена была ее съ себя сбросить. Что-же станется съ бѣдненькою Гретхенъ?.. Да, дѣйствительно, есть горе не въ примѣръ хуже и самой смерти...

XXVII.

Къ усадьбѣ они пошли уже скорѣе. Старикъ Бославъ шелъ по-прежнему впереди, то внимательно присматриваясь въ землѣ, то вглядываясь въ вечерніе сумерки. Однако, онъ не говорилъ ни слова, а Готтгольдъ ни о чемъ не разспрашивалъ. Еще прежде, чѣмъ они дошли до усадьбы, онъ успѣлъ разузнать многое изъ отрывочныхъ замѣчаній между своими спутниками,-- узналъ, какъ около половины дня разнесся слухъ, что госпожа Брандовъ безъ вѣсти пропала вмѣстѣ съ ребенкомъ еще съ самаго утра, а, можетъ быть, еще со вчерашняго вечера, и какъ тогда сейчасъ-же стали поговаривать, что она рѣшилась на самоубійство. И нельзя было сказать, кто первый распустилъ этотъ слухъ,-- всѣ такъ говорили, всѣ въ одинъ голосъ тутъ-же и рѣшили, что нужно послать кого-нибудь къ старому Бославу. Старикъ явился немедленно съ длиннымъ охотничьимъ ружьемъ на плечѣ и раздѣлилъ людей на три отряда: управляющаго Меллера съ однимъ изъ нихъ послалъ въ поле до прибрежнаго лѣса, кузнеца Преброва, тоже призваннаго въ усадьбу, отрядилъ съ другими людьми къ долланскому подъему до горной межи, а самъ съ остальными пошелъ внизъ по тому-же спуску къ болоту. Часа за два передъ возвращеніемъ домой,-- туманъ еще не былъ тогда такой непроглядный, хотя Бославъ съ своими зашелъ уже далеко внизъ,-- видѣли они, какъ Брандовъ вернулся въ усадьбу, но потопъ очень скоро изъ нея опять выѣхалъ,-- и хорошо сдѣлалъ, потому что люди рѣшили между себою -- не выпускать убійцу живого. Генриха Шеля, толковали они, положимъ, нисколько не жаль,-- онъ такой-же негодяй, какъ и его хозяинъ, но съ госпожою и ея ребенкомъ дѣло было ужь черезчуръ неладно, хотя всѣ они съ самаго начала думали, что, рано или поздно, это непремѣнно случится.

Да, всѣ такъ думали и попустили случиться такому несчастью!.. Положимъ, они ничего не могли подѣлать, но онъ-то самъ, Готтгольдъ, о чемъ онъ думалъ?! Сердце готово было у него разорваться на части отъ стыда и отчаянія...

Въ усадьбу пришли почти въ одно время съ двумя другими отрядами. И они обыскали, обшарили всю мѣстность, какъ только могли, внимательно, и ничего не нашли, ни малѣйшаго слѣда!.. Что-же теперь оставалось дѣлать?..

Съ розысками на этотъ день было почти совсѣмъ покончено. Туманъ немного разсѣялся, но за то кругомъ уже сильно свечерѣло. Чрезъ полчаса, и ужь никакъ не дальше, какъ черезъ часъ, будетъ совершенно темно. Да и люди уже замѣтно устали, изъ силъ выбились, вѣдь съ половины дня безостановочно прошлялись по лѣсамъ и трущобамъ, по рытвинамъ и болотамъ. Впрочемъ, они не отказывались обыскать еще далицскій лѣсъ, только-бы имъ позволили наскоро перекусить тѣмъ, что старый Бославъ велѣлъ принести имъ на ужинъ. Самъ старикъ ничего не ѣлъ, не пилъ. Угрюмо сложивъ на груди руки, онъ прислонился къ одной изъ старыхъ липъ и съ нетерпѣніемъ ожидалъ, когда люди управятся съ ужиномъ и опять помогутъ ему розыскивать несчастную правнучку, послѣднюю въ его родѣ,-- розыскивать на днѣ болотистыхъ провалинъ, въ глубинѣ лѣсныхъ овраговъ или гдѣ она, бѣдная, рѣшилась искать смерти вмѣстѣ съ своимъ ребенкомъ.

Готтгольдъ вошелъ въ домъ, чтобы отыскать Мину,-- добрую, еще очень молоденькую дѣвочку, часто игравшую съ маленькою Гретхенъ. Дѣвочка эта, казалось, была всегда глубоко предана Цециліи. Нельзя-ли разузнать отъ нея чего-нибудь такого, что позволило-бы придти къ какой-нибудь догадкѣ? Готтгольдъ засталъ ее въ кухнѣ, гдѣ она, съ красными, заплаканными глазами, помогала кухаркѣ приготовлять бутерброды для раздачи прислугѣ. Мина вскрикнула отъ радости, чуть завидѣла Готтгольда, и, выронивъ изъ руки ножъ, побѣжала къ нему на встрѣчу. Готтгольдъ повелъ ее за собою изъ кухни.

Сначала бѣдная дѣвочка отъ слезъ почти не могла выговорить ни слова. Въ послѣднее время, разсказывала она потомъ,-- госпожа ея стала еще грустнѣе, чѣмъ обыкновенно: почти ничего не говорила, развѣ ужь маленькой Гретхенъ скажетъ что-нибудь, да и то самое нужное. Бывало, постоянно держитъ Гретхенъ при себѣ, изъ рукъ даже не выпускаетъ. А вчера вечеромъ ея дома не было,-- безъ Гретхенъ куда-то ходила,-- приходитъ назадъ уже поздно, да блѣдная такая, усталая, а глазами такъ страшно около себя озирается... А въ постель ни за что не хотѣла ложиться,-- въ Нейенгофъ, говоритъ, нужно сходить, матери ея, говоритъ, опять хуже стало, такъ придется пробыть тамъ, пожалуй-что, до половины дня. И съ тѣхъ поръ ея нѣтъ, какъ нѣтъ. Рика давно знала это, только побоялась людей въ господскомъ дворѣ, заперлась у себя наверху и молчала, пока самъ господинъ не пріѣхалъ. А онъ, какъ вернулся, сейчасъ-же сталъ Рику крѣпко бранить, даже бичемъ ударилъ. Рика закричала во весь голосъ: погодите, говоритъ, будете и вы меня помнить!.. ну, и стала говорить все такое нехорошее, что господинъ взялъ ее съ собою въ карету... А бѣдная, добрая госпожа пѣшкомъ ушла изъ дому -- въ такую-то темную ночь!-- да еще съ этою несчастной, крошечной Гретхенъ,-- вѣдь у ней даже и башмачковъ на ножкахъ не было... заперты были въ шкапу, а ключъ былъ у нея, у Мины, въ карманѣ...

Дѣвочка опять расплакалась. Готтгольдъ сказалъ ей, въ видѣ утѣшенія, слова два-три, но самъ при этомъ долженъ былъ отвернуться, едва снося свое мучительное горе и отчаяній §ja плачущая дѣвочка такъ живо напомнила ему Лучшіе, солнечные дни, когда онъ просиживалъ въ саду возлѣ Цециліи, тогда какъ Гретхенъ играла между цвѣточными грядами...

Когда онъ вышелъ во дворъ, люди уже справились съ своимъ ужиномъ и были готовы къ маршу. Кузнецъ Пребровъ долженъ былъ обойти лѣсъ съ лѣвой стороны далицской дороги, управляющій Меллеръ -- съ правой. Самъ Бославъ захотѣлъ здѣдовать дорогою. Когда они уже тронулись съ мѣста, во дворъ еле втащилась коляска Готтгольда. Гесора поломалась окончательно, съ одного колеса слетѣла шина. Бославъ спросилъ управляющаго, сохранилась-ли еще старая карета покойнаго господина Венгофа и можно-ли ею воспользоваться. Оказалось, что карету кое-какъ снарядить можно. Старикъ поручилъ заняться этимъ Клаусу Преброву, потомъ приказалъ ему заложить пару свѣжихъ лошадей и ѣхать за ними слѣдомъ. Готтгольдъ поглядѣлъ на старика вопросительно.

-- Буду искать ее, пока не найду! отвѣчалъ Бославъ, поднимая выше на плечо ружейный ремень,-- и ужь найду непремѣнно... Живую или мертвую!.. Въ обоихъ этихъ случаяхъ экипажъ намъ понадобится.

Подошли къ лѣсу. Отрядъ уже раздѣлился на обѣ стороны и сталъ пробираться черезъ опушку.

-- А я на дорогѣ останусь, обратился Бославъ къ Готтгольду,-- кажется, еще могу довѣриться моимъ старымъ глазамъ... Теперь я почти не сомнѣваюсь, что она должна была пойти этою дорогою. Здѣсь ей всего скорѣе можно было пройти въ лѣсъ, а тамъ, за лѣсомъ, сейчасъ-же возлѣ... есть большая яма, камень рыхлый ломаютъ... Да, такъ тамъ, еще когда она ребенкомъ была, утопилась какая-то несчастная, задушившая своего новорожденнаго...

И, говоря все это, старикъ не перемѣнялъ своего равномѣрнаго шага. Зоркіе глаза дѣда то внимательно осматривали дорогу, убѣгавшую въ лѣсъ нѣсколькими глубокими рытвинами, то поверхъ деревьевъ и ружья заглядывали въ глухую лѣсную чащу, направо и налѣво, откуда уже хмурилась темная ночь. Люди въ лѣсу перекликались между собою, чтобы не разбрестись и не разорвать цѣпи; только по временамъ залаетъ какая-нибудь изъ взятыхъ для обыска собакъ, но потомъ опять все замретъ и стихнетъ. Развѣ лѣсъ пошелеститъ развѣсистыми верхами, отр§хая дождевыя капли съ вымокшихъ листьевъ. Отъ времени до времени старикъ останавливался, прислушивался въ ту и другую сторону и потомъ опять шелъ далѣе, убѣдившись, что опутники его подвигались неразрывной цѣпью и нигдѣ но было замѣчено ничего особеннаго.

Такъ добрались они до выхода изъ лѣсу. Стемнѣвшая опушка тянулась безконечномъ поясомъ въ ту и другую, сторону, теряясь гдѣ-то въ далекихъ-далекихъ сумеркахъ. Прочіе должны были пробираться медленнѣе между мелкаго, густого полѣсья и кустовъ. Старикъ указалъ рукою направо, гдѣ, въ сторонѣ отъ дороги, большое, круглое пятно бѣлѣло посреди темнаго, вспаханнаго поля. То была глинистая яма, почти до краевъ залитая дождевой водою, втеченіи послѣднихъ дней.

Они перешли черезъ дорогу и стали пробираться по рытвинамъ. Старикъ и теперь шелъ впереди, но уже гораздо медленнѣе и низко наклонивъ голову, точно хотѣлъ разсмотрѣть и допросить каждый тоненькій стебелекъ короткой, мокрой травки. Вдругъ онъ приглядывается неподвижно и кричитъ: нашелъ, нашелъ!..

Онъ указалъ внизъ, на влажную землю. Въ томъ мѣстѣ, какъ легко могъ различить и Готтгольдъ, ясно обозначались слѣды ногъ -- большій и рядомъ съ нимъ другой -- поменьше... Слѣды направлялись отъ дороги, съ которой они только-что сошли, и проходили прямо въ глинистой ямѣ, почти подъ прямымъ угломъ съ ея окраиной. Старый охотникъ и молодой художникъ переглянулись между собою. Они знали, что теперь-то ихъ ждала разгадка...

Медленно, осторожно пошли они по направленію слѣдовъ, уходившихъ равномѣрно все къ ямѣ, къ роковой ямѣ... Старикъ и Готтгольдъ уже видѣли сверху ея, на водѣ, маленькія волнистыя полоски, пригоняемыя сильнымъ вѣтромъ къ обрывистому краю. Еще, можетъ быть, только пятьдесятъ шаговъ -- и все рѣшится....

Готтгольдъ не сводилъ глазъ съ зловѣщей воды, какимъ-то мертвымъ блескомъ обозначавшейся въ послѣднемъ, слабомъ свѣтѣ вечера. "Здѣсь, думалось ему,-- у этой страшной окраины, стояла она, держа за руку несчастнаго ребенка, и дико глядѣла на эту холодную, мутную воду... "

Старикъ опустилъ одну руку на плечо Готтгольда, а другою указалъ внизъ.

-- Здѣсь, на этомъ мѣстѣ, она подняла маленькую Гретхенъ на руки.

Дѣйствительно, на землѣ оставался только одинъ слѣдъ -- болѣе крупный -- и слѣдъ этотъ былъ вдавленъ глубже, отчетливѣе. Пять шаговъ, десять, пятнадцать...

-- Стой!

Вмѣстѣ съ этимъ крикомъ старикъ махнулъ рукою назадъ и опустился на колѣни. Слѣдъ былъ растоптанъ, точно-бы она въ нерѣшимости сдѣлала шага два впередъ и назадъ. Далѣе слѣдъ шелъ опять отчетливѣе, но уже параллельно съ окраиной ямы, потомъ повернулъ назадъ къ дорогѣ и продолжался до глубокой рытвины, отъ остраго края которой отвалился конъ мокраго дерна, когда она, съ ребенкомъ на рукахъ, перестушна черезъ дорогу.

Готтгольдъ и Бославъ опять стали на этой дорогѣ. Молодому художнику казалось, точно земля готова подъ нимъ провалиться. Онъ бросается на шею старику. Бославъ долго, долго держитъ его въ объятіяхъ.

-- Есть еще надежда, милый, добрый... А только искать будемъ, еще не все кончено!..

-- Я все перенесу, на все рѣшусь, лишь-бы... надежда была! простоналъ Готтгольдъ, высвобождаясь изъ рукъ старика.

Вотъ ужь стали собираться изъ лѣсу то въ одиночку, то попарно, и другіе -- все къ тому мѣсту, гдѣ стоялъ старикъ съ Готтгольдомъ. Они ровно ничего не нашли. Управляющій Меллеръ спросилъ, не порыться-ли имъ въ ямѣ. Сегодня-то другого уже ничего не остается дѣлать -- темно, да и люди устали.

-- А впрочемъ, если господину Венгофу угодно, добавилъ онъ,-- что-жъ, мы рады стараться,-- такъ-ли я говорю, друзья мои?..

-- Да, извѣстно, искать будемъ, если нужно! всею гурьбою отвѣчали другіе.

-- Благодарю, душевно благодарю васъ! отозвался Бославъ,-- но больше вы, въ самомъ дѣлѣ, ничѣмъ не можете пособить. Дальше я отправлюсь одинъ вотъ съ этимъ господиномъ, когда Клаусъ Пребровъ экипажъ намъ привезетъ... теперь я надѣюсь найти мою правнучку еще на этомъ свѣтѣ...

Голосъ старика дрожалъ, когда онъ договаривалъ послѣднія слова. Товарищи поглядѣли на него съ удивленіемъ.

-- Да, да, мою правнучку! повторилъ старикъ, но голосъ его уже отдавался твердо, какимъ-то особенно глубокимъ, торжественнымъ тономъ,-- потому что она правнучка моя и Ульрики, жены Адольфа Венгофа... Вы, добрые мои, такъ вѣрно помогали мнѣ вчера, что... невольно хочется открыть вамъ всю правду... Да и на свѣтѣ уже никого нѣтъ, кому-бы отъ этого худо было, а вамъ всѣмъ можетъ быть только хорошо... вы узнаете, что рано или поздно, а придется говорить правду, хоть проживши, по-моему, девять десятковъ, а придется!.. Ну, а теперь по домамъ, друзья мои! Не думайте только, сдѣлайте милость, мстить тому, кто выгналъ моё дитя изъ дому... да и самому дому, въ сердцахъ, не дѣлайте ничего худого!.. Тамъ до него жили лучшіе люди, можетъ, и послѣ Богъ приведетъ туда лучшихъ людей... Еще разъ благодарю, отъ всей души благодарю васъ, друзья мои!

Остальные слушали молча. Тотъ или другой снималъ шапку -- самъ не зная, для чего. Когда Готтгольдъ и Бославъ садились въ кое-какъ дотащившуюся къ нимъ карету, всѣ поселяне, кругомъ ихъ, обнажили головы; когда-же экипажъ тронулся съ мѣста, всѣ они также повернули назадъ въ деревню и долго-долго ни одинъ изъ нихъ не могъ заговорить громко и смѣло...

А карета стала пробираться, въ вечернихъ сумеркахъ, по дорогѣ къ береговой деревушкѣ Ралову. Подъ лѣтній вечеръ дорога эта была необыкновенно пріятна, и Цецилія часто прогуливалась здѣсь вмѣстѣ съ маленькою дочкою. Готтгольдъ замѣтилъ, что, кажется, этой дороги и имъ слѣдовало держаться. Старикъ согласился.

-- Теперь твоя очередь, дружески улыбнулся онъ:-- когда мы отыскивали трупъ, тутъ могла больше пригодиться сѣдая голова, а теперь мы ищемъ живую... ужь для этого молодость да бодрость -- дѣло болѣе подходящее...

XXVIII.

Два дня спустя, утромъ послѣ второго завтрака, Іохенъ Пребровъ стоялъ передъ дверью своего домика и глядѣлъ въ длинную подзорную трубу, опустивъ ее на воткнутый въ песчаную землю шестъ и обозрѣвая привольное море. Добраго Іохена довольно часто можно было застать въ этой позѣ и въ этомъ времяпровожденіи. И не то, чтобы онъ отыскивалъ или желалъ изслѣдовать въ морѣ что нибудь особенное,-- нѣтъ, подзорная труба, висѣвшая надъ дверью, на двухъ желѣзныхъ крючьяхъ, подъ защитою выступившей впередъ крыши, была для него просто пріятною забавою, въ досужія минуты обычнымъ развлеченіемъ, хоть бы, какъ въ настоящую минуту, на всемъ широкомъ просторѣ моря ничего не было видно, кромѣ пѣнистыхъ волнъ, рѣзво танцевавшихъ въ утреннемъ вѣтрѣ.

Но сегодня добрый Іохенъ не видѣлъ даже бѣлѣвшихъ и блестѣвшихъ волнъ,-- то-есть рѣшительно ничего не видѣлъ. Тѣмъ не менѣе, когда, минутъ пять спустя, онъ убралъ съ шеста и сложилъ свою трубу, широкая фигура его приняла такое озабоченное выраженіе, какъ если-бы какое-нибудь тяжело-нагруженное судно гнало сильнымъ сѣвернымъ вѣтромъ на виссовскую косу и его сосѣдъ, лоцманскій старшина Вонзакъ, сказалъ, что судну спасенія нѣтъ...

Не менѣе озабоченно выглядѣла и пухлая физіономія его супруги, Штины, показавшейся въ двери домика. Вѣчно занятыя и хлопотливыя руки были засунуты подъ передникъ. Минуты съ двѣ глядѣла она на утреннее голубое небо, усѣянное бѣлыми, блестящими облачками, и, казалось, нисколько не замѣчала Іохена, стоявшаго всего шагахъ въ шести передъ нею.

-- Нѣтъ, нѣтъ! вздохнула Штина.

-- Да, да! отозвался Іохенъ.

-- Ахъ, что это Іохенъ, за опять чуть не до смерти перепугать меня...

-- Да и правду сказать, дѣло-то страшное, какъ хорошенько подумаешь...

Іохенъ опять раздвинулъ свою трубу и, повидимому, хотѣлъ предаться прежнимъ наблюденіямъ; но Штина взяла у него инструментъ изъ рукъ, положила его на мѣсто и проговорила будто съ досадою:

-- Довольно тебѣ, сдѣлай милость, глядѣть въ эту глупую дубину... у меня просто голова не на мѣстѣ...

-- Поправь, что-бъ на мѣстѣ была...

-- Чудакъ, ты, право,-- откуда-же мнѣ все знать... Для чего ты мнѣ и мужъ, если я, несчастная, до всего сама доходить должна?!.. А вотъ маленькая опять меня спрашивала: скоро-ли, говоритъ, шведъ пріѣдетъ... Вотъ бѣдняжка-то... Въ какой-нибудь яхтѣ... настоящей душегубкѣ... и такъ далеко въ море пускаться!!.. Да еще кто знаетъ, какъ-то ихъ тамъ примутъ. Родня въ четвертомъ или пятомъ колѣнѣ... вѣдь это, какъ говорится, десятая вода на киселѣ!..

Штина говорила съ видимымъ волненіемъ, хотя и тихимъ голосомъ. Въ этомъ разговорѣ довела она своего Іохена до терновой засѣки, отдѣлявшей занесенный пескомъ садикъ отъ такой-же песчаной деревенской улицы. Іохенъ подумалъ, что ему,-- въ качествѣ супруга и единственнаго трактирщика въ Виссовѣ, нужно-же что-нибудь сказать, и потому онъ обратился къ Штинѣ съ такимъ замѣчаньемъ:

-- Да ужь я тебѣ говорю, намъ, бѣднымъ, такая возня съ ними, что...

-- И тебѣ не стыдно, Іохенъ... ну, не знала я, что у тебя совсѣмъ сердца нѣтъ! перебила его Штина, громко расплакавшись и поднося красныя руки къ глазамъ. И затѣмъ, отвернувшись отъ своего благовѣрнаго, она поспѣшно скрылась въ двери домика.

Іохенъ остановился у засѣки и поднялъ обѣ руки. Но труба спокойно отдыхала на своихъ крючьяхъ, и Іохенъ, какъ человѣкъ безъ сердца, за одно уже рѣшился оставаться человѣкомъ безъ подзорной трубы. Онъ снова опустилъ руки и засунулъ ихъ въ карманы. Ну, слава тебѣ Господи, трубочка подыскалась!.. А только все-же и ее приходится оставить въ покоѣ,-- Штина сносить не могла табачнаго дыму. А теперь баба и такъ сильно гнѣвается, да если къ тому увидитъ его съ трубкой въ зубахъ, тото потѣха поднимется...

Іохенъ выпустилъ трубку изъ пальцевъ и опять сталъ глядѣть въ искрившееся море,-- съ такимъ видомъ, точно-бы и безъ всякаго оптическаго инструмента онъ отлично умѣетъ различить то несчастное мѣсто, гдѣ только-что пошло ко дну великолѣпное судно -- со всѣмъ грузомъ и пассажирами.

-- День добрый, Пребровъ! произнесъ очень близко чей-то голосъ.

Іохенъ лѣниво поворачиваетъ свои голубыя глаза къ говорившему. Это былъ господинъ, быстро пробиравшійся чрезъ засѣку, съ высоко-поднятымъ воротникомъ своего пальто.

-- Ахъ, здравствуйте, г. инспе...

-- Тссс!.. остановилъ его посѣтитель, прикладывая палецъ къ губамъ.

Іохенъ значительно кивнулъ головою.

-- Такъ сегодня вечеромъ! проговорилъ незнакомецъ;-- до сихъ поръ все шло хорошо... ну, а все-же лучше предупредить васъ,-- на тотъ случай, если кто въ послѣднюю минуту догадываться станетъ... Такъ смотрите-же, вы меня совсѣмъ не знаете...

-- Въ глаза никогда не видалъ! отозвался Іохенъ.

Неизвѣстный господинъ кивнулъ головою и хотѣлъ было уже идти далѣе, своею дорогою, но потомъ остановился и, точно-бы вытянутая физіономія Іохена бросилась ему въ глаза, проговорилъ второпяхъ:

-- Никто изъ вашихъ не можетъ быть на меня за это въ претензіи, Пребровъ... потому этимъ негодяямъ Ранке достанется совершенно по дѣломъ... вѣдь, ей-богу, ихъ продѣлки -- срамъ и стыдъ для всего Виссова, для всего нашего края. Да я, наконецъ, я думаю, всякій изъ васъ радъ отдѣлаться отъ эдакой чумы... Въ слѣдующій разъ, какъ пріѣду, остановлюсь у васъ, Пребровъ,-- ужь это разумѣется... А теперь... теперь пока надо въ прятки играть!..

Онъ кивнулъ головою и легкими, чуть слышными шагами вошелъ къ лоцманскому старшинѣ, предварительно осмотрѣвшись вокругъ себя во всѣ стороны.

-- Вотъ еще распроклятая исторія!.. проворчалъ Іохенъ, сагъ хорошенько не зная, какую это исторію онъ обругалъ,-- ту-ли, что розыгривалась подъ его крышей, или другую, о которой только-что говорилъ таможенный инспекторъ.

Всего вѣроятнѣе, однако, первую,-- потому что вторая нисколько до него не касалась. Но тутъ все-таки было однимъ темнымъ, загадочнымъ дѣломъ больше, а ему уже тошно становилось и отъ перваго...

-- Здорово, Іохенъ!..

На этотъ разъ Іохена пробралъ порядочный переполохъ. Передъ нимъ стоялъ его братъ Клаусъ, какъ разъ на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ онъ повстрѣчалъ инспектора. _#

-- Тебя это откуда Богъ принесъ, съ какихъ мѣстъ ты взялся. Клаусъ?! удивился онъ.

-- Да ужь откуда-бъ ни взялся, а взялся! нахмурился Клаусъ.

И оба брата переглянулись между собою чрезъ высокую засѣку, но такъ странно и непривѣтливо, точно-бы не были, съ самыхъ малыхъ лѣтъ, лучшими друзьями.

-- Отецъ померъ, что-ли? медленно спросилъ Іохенъ.

-- Сохрани Боже...

-- Кузница сгорѣла?

-- Да что это ты, Іохенъ, все глупости такія спрашиваешь?!.

Имъ угрожала сцена вавилонскаго смѣшенія языковъ и окончательнаго непониманія другъ друга. Болѣе и болѣе представлялось Іохену, будто весь свѣтъ составляетъ одну огромную тайну и будто онъ, несчастный, на вѣки-вѣчныя осужденъ хранить ее и няньчиться съ нею.

-- Войдешь ко мнѣ, что-ли, Клаусъ? предложилъ онъ.

Нужно-же было, наконецъ, предложить это: странно было-бы оставлять на улицѣ своего родного брата, да еще къ тому-же и старшаго.

Братское предложеніе, сдѣланное хотя и не совсѣмъ по-братски, было, однако, принято Клаусомъ Пребровымъ съ готовностью. Онъ пожалъ Іохену руку и бѣглымъ взглядомъ окинулъ красивый домикъ.

-- А тебѣ тутъ, должно быть, хорошо живется, Іохенъ, а?..

Іохенъ мотнулъ головой.

-- Отъ гостей, вѣрно, отбою нѣтъ?

-- Да тебѣ-то что до этого за дѣлс?! вскрикнулъ Іохенъ съ такою досадою, какъ-будто ему нанесли весьма чувствительную обиду.

-- Ну, да такъ спрашиваю... развѣ спросить нельзя?.. отозвался Клаусъ.

-- Никто у меня тутъ не живетъ, проворчалъ Іохенъ,-- никого нѣтъ... Живой души не отыщешь....

Онъ загородилъ дорогу брату, уже переступившему чрезъ порогъ.

-- Ну, и отлично! замѣтилъ Клаусъ,-- я, стало быть, сейчасъ-же вернусь и скажу старому г. Венгофу и г. Готтгольду, что у тебя имъ можно расположиться... просторно будетъ...

Іохена точно обухомъ по лбу хватило. Что ему теперь дѣлать? Онъ обѣщалъ молчать. Но къ чему тутъ, съ какой радости молчать, если къ нему пожалуетъ г. Готтгольдъ, да еще и не одинъ, а съ старымъ господиномъ, всегда внушавшимъ ему благоговѣйное уваженіе?.. Ужь какъ только г. Венгофъ посмотритъ на него своими старыми, но ясными, бойкими глазами, то Іохенъ не выдержитъ, все скажетъ...

-- Штина! Штина! кричитъ онъ такимъ голосомъ, точно-бы единственный трактиръ въ Виссовѣ, отъ крыши до фундамента, обратился въ страшное пожарище...

-- Да что тебя рѣжутъ тутъ, что-ли, Іохенъ? Будто ты не знаешь...

На крикъ благовѣрнаго, Штина опрометью бросилась въ дверь -- и вдругъ остановилась, раскрывъ ротъ и выпучивъ шальныя глаза на своего зятя.

-- Ну, что, признала? самодовольно отнесся къ ней Іохенѣ.

-- А онъ... гдѣ-же онъ?.. спросила Штина.

Клаусъ Пребровъ понялъ, что съ такою догадливою женщиной, какъ Штина, его дипломатическая сдержанность ни къ чему не ведетъ и что тутъ ему, волею-неволею, приходится сбросить съ себя маску. Съ какимъ-то особеннымъ удовольствіемъ онъ потеръ себѣ большія, черныя, мозолистыя руки, оскалилъ бѣлые зубы, потомъ вдругъ принялъ необыкновенно серьезный видъ и сказалъ, оглянувъ окна верхняго этажа.

-- А что, не лучше-ли будетъ къ вамъ войти, а?..

Они вошли въ маленькую хозяйскую комнатку, смежную съ просторной залой для заѣзжихъ посѣтителей. Штина достала изъ іикафа, стоявшаго въ этой пріемной, бутылку съ ромомъ и пару стакановъ,-- пусть, думаетъ себѣ, братцы чокнутся на здоровье, и Клаусъ промочитъ языкъ на тотъ случай, если ему придется много, разсказывать.

Клаусу было, дѣйствительно, кое о чемъ поразсказать, но, помня, что господа съ нетерпѣніемъ поджидали его назадъ, онъ старался передать все какъ можно короче.

Еще въ первый вечеръ.-- сообщалъ Клаусъ,-- они попа ли на настоящій слѣдъ, но на слѣдующій день опять потеряли его, такъ какъ ушедшая госпожа оставила въ Гульвицѣ экипажъ, взятый въ Раловѣ, и продолжала путь пѣшкомъ, чтобы за нею и слѣдъ простылъ. И это удалось ей такъ хорошо, что они провозились цѣлыхъ двадцать четыре часа, пока вчера, уже поздно вечеромъ, опять не напали на затерянный слѣдъ -- въ Трентовѣ. Теперь-то для нихъ было совершенно ясно, въ какую сторону могла повернуть бѣжавшая. Однако, они оставили экипажъ и лошадей у господина Шорицъ, короткаго знакомаго господина Готтгольда, и далѣе уже шли пѣшкомъ, чтобъ одурачить господина Брандова, если-бъ онъ вздумалъ слѣдить за ними сзади. Въ Трентовѣ передохнули часа два, а сегодня вотъ пришли прямо оттуда. Онъ-же, Клаусъ, обогналъ ихъ впередъ -- не столько для того, чтобъ узнать, здѣсь-ли бѣжавшая госпожа, сколько съ порученіемъ и просьбою къ женѣ Іохена -- пусть-бы она приготовила госпожу къ пріему неожиданныхъ гостей, чтобъ та не слишкомъ перепугалась.

-- Ахъ, бѣдная, ахъ, горькая!.. убивалась Штина,-- а вѣдь мы должны были поклясться ей, что никому, никому на цѣломъ свѣтѣ не откроемъ...

-- Ну, намъ съ тобою, стало быть, тутъ ничего не подѣлать! замѣтилъ Іохенъ.

Въ глубинѣ сердца сама Штина еще вначалѣ такъ думала. Она горячо молилась даже, чтобы милосердое небо привело къ нимъ господина Готтгольда, пока еще не поздно. Само собою разумѣется, открыто она въ этомъ не признавалась, но и не могла также ненарушимо сдержать данное Цециліи обѣщаніе. Въ этомъ затруднительномъ положеніи бѣдная Штина залилась горькими слезами.

Іохенъ одобрительно моталъ головою, будто желая намекнуть своей Штинѣ, что теперь голова у нея на мѣстѣ.

-- Чрезъ четверть часа мы, стало быть, къ вамъ соберемся! рѣшилъ Клосъ Пребровъ, допивъ свой стаканъ; -- ты, Штина, хозяюшка, одно слово, перваго сорта... стало быть, дѣло свое туго знаешь... а мы съ Іохеномъ можемъ въ господамъ идти!..

Въ радостной поспѣшности добрякъ Іохенъ оставилъ даже стаканъ невыпитымъ. Штина хотѣла вылить остатокъ въ бутылку, но, по разсѣянности, отправила его въ свой желудокъ. Въ глазахъ у нея все закружилось, зазеленѣло...

-- Ахъ, бѣдныя мы... Женскій полъ, то-есть... ахъ, горькія!! вздохнула она.

XXIX.

Угрюмо усѣлась Цецилія къ постелькѣ своего ребенка, когда Штина вышла изъ ея комнаты. Гретхенъ уснула. Милое, родное личико показалось матери еще блѣднѣе, крошечныя, бѣленькія ручки тихонько вздрагивали. Что, если она заболѣетъ опасно, если... если умретъ, и вся эта пытка, весь ужасъ послѣднихъ часовъ пройдетъ совершенно безполезно!!..

Цецилія сдавила руками горячую голову. И никого, никого кругомъ, кто-бы могъ посовѣтовать ей, помочь, какъ добрый другъ!!.. И вѣдь она была еще между друзьями, у доброй, старенькой Штины, встрѣтившей ее вчера съ слезами радости и рѣшительно потерявшей голову отъ горя и восторга, при этомъ неожиданномъ визитѣ, тогда какъ честное лицо добраго Іохена вызывало такъ много воспоминаній изъ свѣжей ранней поры, изъ времени свѣтлой дѣтской веселости!.. Ну, что-же будетъ, когда она заберется далеко-далеко отсюда -- въ совершенно чужой край!.. Не примутъ-ли ее, какъ взбалмошную искательницу приключеній?.. Да и чѣмъ они будутъ тутъ виноваты?.. Развѣ не все говорило противъ нея?.. Можетъ-ли она всему свѣту или даже хоть кому-нибудь одному разсказать свою страшную исторію?..

Мучительная тревога заставила ее вскочить съ мѣста, загнала въ смежную комнату -- къ окошку... Между верхами сосѣднихъ домовъ и бѣлѣвшими отмелями выглядывала большая, лазоревая полоса поря. Гдѣ-то въ безбрежной водяной дали нырялъ одинокій парусъ. Это была свѣжая, полными красками набросанная картина,-- въ скромной рамѣ низенькаго окошка,-- и Цецилія глядѣла на нее такъ, какъ онъ научилъ ее вглядываться и вдумываться въ природу. Но лотомъ... потомъ вдругъ подумалось ей, что эта водяная пустыня, съ одинокимъ парусомъ, уплывавшимъ куда-то въ даль невѣдомую по своему безлюдному, холодному пути,-- что вся эта картина для нея, для ея бѣднаго ребенка была ужасной, неумолимой дѣйствительностью...

Цецилія опустила голову на руку. Она не слышала легкаго шороха у двери и очнулась уже въ ту минуту, какъ вошла Штина,-- съ заплаканнымъ лицомъ, будто робкимъ, чего-то высматривающимъ, но также радостнымъ взглядомъ. Потомъ она назадъ обернулась, будто отыскивая глазами кого-то. Цецилія вся вздрогнула отъ какого-то безотчетнаго предчувствія, пригнавшаго всю кровь къ ея сердцу. Изъ корридора кто-то медленно входилъ въ комнату,-- кто-же другой, какъ не тотъ, къ кому она льнула всей изболѣвшей душой, чьего прихода ждала съ такою полнотою вѣры, съ какою иной ждетъ благодѣтельнаго чуда?!.. Да, онъ былъ здѣсь, онъ пришелъ, потому что любилъ ее... а между тѣмъ... этому не бывать, нѣтъ,-- никогда не бывать!!..

Поднятыя руки опять болѣзненно опустились, и дрожащіе пальцы не отвѣчали на его сердечное пожатіе.

-- А гдѣ твоя Гретхенъ?

Подошли къ постелькѣ дѣвочки, куда добрая Штина поспѣла ранѣе ихъ. Блѣдныя щечки малютки теперь раскраснѣлись, ручонки вздрагивали сильнѣе. Уже когда они опять вернулись въ смежную комнату, губы Цециліи выговорили то, что давно уже высматривало въ ея тускломъ, безконечно уныломъ взглядѣ.

-- Если она умретъ, я... я ее убила!

-- Нѣтъ, не умретъ она еще у тебя, отозвался Готтгольдъ,-- но... не или упрямо противъ невозможнаго... Тебѣ одной, своими силами, не вынести болѣе этой борьбы... такъ не отталкивай-же моей помощи, какъ ты дѣлала это до сихъ поръ!..

-- Чтобы и тебя погубить, совершенно неповиннаго въ этой ужасной жизни... Послушай, я и такъ долго принимала твой страшный рискъ, но далѣе -- никогда и ни за что на свѣтѣ!..

-- Скажи, пожалуйста, Цецилія, что значитъ это "далѣе?" Я люблю тебя -- и этимъ все сказано, и слово это замыкаетъ и твою жизнь, и мою однимъ общимъ неразрывнымъ кругомъ... Можешьли ты страдать такъ, чтобы и я не страдалъ вмѣстѣ съ тобою?.. И развѣ все твое прошлое горе не было моимъ глубокимъ горемъ?.. Развѣ горе это не окутывало всю мою душу чернымъ, гробовымъ покровомъ, не отравляло всякой свѣтлой минуты жизни?!.. И знаешь-ли, Цецилія, когда я раздумываю обо всемъ этомъ, невольно какъ-то хочется сказать: ну, слава тебѣ Господи! Саванъ этотъ уже разорванъ,-- и жизнь лежитъ передо мною свѣтлой, отрадной дорогой... Конечно, намъ предстоятъ еще многія трудности и препятствія, но мы побѣдимъ ихъ. Если прежде когда-нибудь я сомнѣвался въ этомъ, то теперь уже не сомнѣваюсь, теперь, когда ты мнѣ опять возвращена доброй судьбою...

Онъ сидѣлъ съ нею рядомъ, но говорилъ все это на ухо, глубокимъ, почти неслышнымъ голосомъ, но она понимала каждый слогъ,-- и каждой слогъ острымъ ножомъ вонзался ей въ сердце.

-- Да, да, ты мнѣ отдана, моя Цецилія! Ты могла убить не себя только и ребенка, но также и меня, И если святой внутренній голосъ, въ правдивости котораго ты никогда не допускала ни малѣйшаго сомнѣнія, закричалъ тебѣ: живи!-- то ты будешь жить ради меня, со мною, потому что безъ меня жить не можешь...

-- Да и съ тобою не могу! простонала Цецилія, ломая себѣ руки: -- нѣтъ, нѣтъ, не бросай мнѣ тяжелаго упрека твоими честными глазами, милый мой, хорошій мой!.. О, съ какою радостью я сказала-бы тебѣ все, все, но... этого я не могу!.. Женщинѣ... то-есть женщинѣ вполнѣ честной и порядочной... можетъ быть, этого и не нужно было-бы говорить,-- она сама поняла-бы все безъ всякихъ объясненій...

-- Нѣтъ, не любишь ты меня такъ, какъ должна была-бы любить человѣка, отъ котораго рѣшилась-бы принять всякую жертву... Любящее чувство не знаетъ никакихъ жертвъ,-- то-есть, я говорю объ истинной любви... она все умѣетъ вынести, все выстрадать... А въ твоей любви,-- нѣтъ правды!..

Онъ сказалъ это безъ всякой горечи, но дыханіе сперлось у него въ груди, и губы тихо задрожали...

-- Не права-ли была я, когда говорила, что часто лучшій, наиболѣе развитый мужчина не умѣетъ понимать насъ, женщинъ? отозвалась Цецилія, приглаживая Готтгольду волосы съ разгорѣвшагося лица. И на одну минуту свѣтлая улыбка показалась на ея тонкихъ губахъ, въ прекрасныхъ глазахъ,-- та улыбка, которую Готтгольдъ ловилъ только въ отрадномъ сновидѣніи, чтобы потомъ промечтать о ней цѣлый день. Но это было только на одну минуту. Улыбка исчезла, и прежняя жуткая боль выглядывала изъ каждой черты ея милаго лица, слышалась въ каждомъ звукѣ мягкаго голоса.

-- Истинная любовь!! Да можетъ-ли женщина, пережившая то, что я пережила, даже произнести эти слова?.. Истинная любовь!.. Неужели ты нашелъ-бы въ моей любви правду, если-бъ...

И голосъ ея вдругъ оборвался. Она встала съ мѣста, подошла къ окошку, опять отъ него отошла и продолжала, остановившись передъ Готтгольдомъ и сложивъ на груди руки:

-- Еслибъ я далѣе угождала его алчности, если-бъ продолжала продавать себя и ребенка,-- если-бъ ты дошелъ до послѣдняго кровнаго гроша въ своемъ желаніи выкупить насъ...

-- Да, ты могла это сдѣлать и не сдѣлала! перебилъ ее Готгольдъ тономъ необыкновеннаго унынія.

-- Положимъ, могла и не сдѣлала... но не потому, чтобы хотя на одну секунду могла сомнѣваться, что ты беззавѣтно пожертвуешь послѣдней ниткой своёго имущества... подобное сомнѣніе даже немыслимо въ женщинѣ, увѣренной въ томъ, что она любима... если-бы случилась такая-же надобность, она сама пошла-бы нищенствовать подъ окнами для любимаго человѣка... но оттого не сдѣлала, что... нѣтъ, нѣтъ, Готтгольдъ, къ чему все это?.. Видишь-ли, я и словъ даже не умѣю подобрать... Вотъ оно настоящее, безъисходное горе! Ему не дано даже отрады высказаться понятно и громко... оно осуждено оставаться, нѣмымъ въ истерзанной душѣ, Боже мой, Боже мой!!

Она стала бродить по комнатѣ, ломая себѣ руки. Угрюмо слѣдилъ за нею Готтгольдъ, когда она проходила мимо него взадъ и впередъ. Чувство неизъяснимой горечи зашевелилось въ сердцѣ. Да, да, счастливая возможность представлялась, и она... она не ухватилась за нее, а теперь уже поздно!..

Готтгольдъ сталъ объяснять ей, почему было поздно. Жалкій остатокъ его капитала былъ еще прежде назначенъ для другихъ цѣлей, да если-бы онъ и могъ покрыть эти расходы ресурсами своей работы, все-таки его послѣднее денежное имущество было бы нуль въ жадныхъ глазахъ негодяя, и онъ не поцеремонился бы швырнуть обратно эту малость, если-бъ ему предлагали ее,-- швырнуть съ своимъ подлымъ, презрительнымъ хохотомъ...

Цецилія остановилась посреди комнаты и слушала, тяжело переводя дыханіе.

-- Бѣдный ты, Готтгольдъ! проговорила она, наконецъ;-- а я... дѣло другое: меня не мучитъ даже вся заманчивость этой счастливой, несбывшейся развязки... Нѣтъ, Готтгольдъ, все кончено, и ничему этому не бывать! Можетъ быть, на какую-нибудь минуту онъ и послушался страшной жадности, но потомъ... потомъ смертельная ненависть къ тебѣ взяла-бы верхъ. Нѣтъ, не выпустить онъ меня изъ своихъ когтей. Смерти я не искала и не желала искать, пока еще остается послѣднее средство къ спасенію -- бѣгство... Такъ позволь-же мнѣ, Готтгольдъ, бѣжать... бѣжать далеко... не останавливай меня!.. Ты хочешь меня спасти, а между тѣмъ роешь подъ моими ногами страшную пропасть!..

-- Нѣтъ, если я останавливаю тебя, то для того, чтобъ спасти, не дать погибнуть тяжкою смертью вмѣстѣ съ ребенкомъ... съ жаромъ вскричалъ Готтгольдъ, схвативъ Цецилію за обѣ руки:-- да, да, хочу спасти тебя и твоего ребенка, котораго ты навѣрное убьешь, если бѣдненькую больную дѣвочку рѣшишься подвергнуть всѣмъ опасностямъ далекаго переѣзда... Впрочемъ, и безъ этого бѣгство было-бы просто невозможно,-- было-бы совершенно безполезной жестокостью... потому что онъ найдетъ тебя, если захочетъ, и тамъ... вездѣ найдетъ, куда-бы ты ни скрылась... Туда бѣжать совершенно напрасно, да и здѣсь тоже нельзя остановиться. Однимъ словомъ, на всемъ бѣломъ свѣтѣ есть для тебя только одно мѣсто -- подъ моею защитой. А я, повторяю тебѣ, съумѣю за тебя заступиться. Или ты не имѣешь ко мнѣ никакой вѣры, не довѣряешь моему мужеству, силѣ, находчивости?.. Конечно, я не могу тебѣ всего разсказать, чѣмъ и какъ думаю за тебя дѣйствовать; одного только прошу -- довѣриться мнѣ вполнѣ и безропотно. Вѣдь и для васъ, мужчинъ, какъ и для женщинъ, бываютъ случаи, когда мы должны дѣйствовать только но внушенію долга и чести, когда должны довѣриться для этого другому, болѣе опытному человѣку. А я, Цецилія, нашелъ такого человѣка и довѣрился ему. Ты сама, съ малыхъ лѣтъ, глядѣла на него съ глубокимъ уваженіемъ, даже не подозрѣвая, какъ онъ заслуживаетъ отъ тебя это чувство. И этотъ человѣкъ одобряетъ мой планъ, мое твердое рѣшеніе и, съ своей стороны, употребитъ всѣ усилія, чтобы планъ не остался однимъ планомъ, чтобы рѣшеніе перешло въ дѣло. Онъ самъ, дорогая Цецилія, скажетъ тебѣ все это... я приведу его въ тебѣ,-- этого почтеннаго старца, твоего предка... и когда ты преклонишь предъ нимъ колѣни, когда онъ положитъ на твою голову свою благословляющую руку, и прошлое перестанетъ быть для тебя слѣпой, безпощадной, неизмѣнной судьбою... тогда ты, можетъ быть, убѣдишься, что и настоящее не есть роковой, неизмѣнный приговоръ для того, кто... живетъ и любитъ!..

Готтгольдъ выбѣжалъ изъ комнаты. Цецилія неподвижно уставила изумленные глаза въ дверь, потрясаемая какимъ-то страннымъ предчувствіемъ. Дверь опять отворилась, вошелъ старикъ. Онъ долженъ былъ нагнуть нѣсколько голову. И вотъ съ поникшей головой, съ тихо опущеннымъ взглядомъ породитъ старикъ къ ней. Цецилія вздрогнула. Точно такимъ видѣла она отца, когда онъ, въ предсмертную минуту, подозвалъ ее къ своему изголовью. И отецъ былъ такъ поразительно похожъ на портретъ дѣда, висѣвшій въ гостинной, рядомъ съ старыми стѣнными часами, что... колѣни Цециліи дрогнули, сами собой подогнулись, когда старикъ протянулъ къ ней свою добрую руку...

Готтгольдъ притворилъ дверь. Что было говорено между ними двумя въ комнатѣ -- должно было оставаться тайною для всякаго третьяго...

XXX.

Послѣдніе лучи заходящаго солнца еще дрожали пурпуровыми искорками на расколыхавшейся зыби. Пурпуровымъ блескомъ облило далеко бѣлѣвшіяся отмели и зеленую травку болотистыхъ луговъ, тянувшихся отъ западнаго взморья до самихъ отмелей.

Въ этой-же пурпуровой иллюминаціи стояли Готтгольдъ и Іохенъ Пребровъ, взобравшись, узкимъ восточнымъ прибрежьемъ, на высшую точку по всей береговой линіи. Готтгольдъ, прикрывъ глаза рукою, уже глядѣлъ въ вспыхнувшее пурпуромъ море, тогда какъ Іохенъ все еще раздвигалъ и прилаживалъ свою подзорную трубу. Кое-какъ, наконецъ, онъ справился съ этой работой.

-- Вотъ, извольте! проговорилъ онъ, передавая инструментъ Готтгольду, и затѣмъ прибавилъ, какъ-бы въ видѣ извиненія:

-- Этой машинкой за тридевять земель можно видѣть...

-- Спасибо, спасибо, добрый Іохенъ! улыбнулся ему Готтгольдъ.

Іохенъ оскалилъ свои бѣлые зубы, но потомъ оба стали необыкновенно серьезны. Готтгольдъ глядѣлъ въ трубу съ такимъ озабоченнымъ видомъ, какъ будто до сихъ поръ хотѣлъ различить въ морѣ судно, уплывшее еще четыре часа тому назадъ при попутномъ вѣтрѣ и теперь, вѣроятно, находившееся уже на высотѣ Зундина, если не въ самой гавани. А Іохенъ выглядѣлъ такъ пасмурно, точно-бы въ послѣдній разъ видѣлъ сегодня пухлыя щеки своей Штины, во что-бы ни стало желавшей пуститься въ путь вмѣстѣ съ доброй госпожею.

Честный Іохенъ, однако, нисколько не думалъ о себѣ. Безъ своей Штины онъ могъ обойтись по цѣлымъ днямъ, даже по недѣлямъ, если было нужно. Всѣ дѣла обстояли такъ благополучно, что онъ самъ даже дивился. А вотъ бѣдный господинъ Готтгольдъ,-- такъ это совсѣмъ особая статья. Господи, какъ переглянулись они, горькіе, когда госпожа уже на корабль сходила и они на перекладинѣ еще разъ пожали другъ другу руки!.. Такимъ долгимъ да унылымъ взглядомъ,-- а въ глазахъ у того и другого крупныя слезы нависли... На корабль она сейчасъ-же ушла въ каюту, куда Штина уже отнесла маленькую барышню... Потомъ, когда вѣтеръ надулъ паруса, и судно качнулось на мѣстѣ, госпожа опять вышла на палубу, остановилась, опершись на руку стараго господина, и долго махала своимъ платкомъ, долго не отводила глазъ отъ берега, хотя, разумѣется, за слезами-то и видѣть ничего не могла!..

-- Ну, а судно у нихъ, одно слово, первый сортъ! замѣтилъ Іохенъ.-- Мой тесть радъ радешенекъ, былъ, что вотъ ему отыскалась работа по сердцу, а ужь про брата, Клауса, и говорить нечего -- малый расторопный... Все обдѣлаетъ, какъ слѣдуетъ: и карету притащитъ къ пристани, и гдѣ Волльновъ живетъ -- тоже, говоритъ, знаетъ...

-- Старый господинъ тоже всему толкъ даетъ... ужь такъ распорядится, какъ никто другой... ну, и стало быть, все у меня пойдетъ по маслу...

Іохенъ перевелъ духъ. Забавнымъ ему ужь очень показалось, какъ это онъ могъ сегодня говорить такъ много. Пожалуй, даже свою Штину перещеголялъ. А господинъ Готтгольдъ все молчитъ да голой киваетъ,-- ну, да что-же ему сказать-то?!.

-- И вамъ, стало быть, печалиться нечего, господинъ Готтгольдъ! продолжалъ Іохенъ еще болѣе убѣдительнымъ тономъ:-- дастъ Богъ, все перемелется -- мука будетъ. Вотъ хоть-бы, примѣрно, конь -- ужь какъ закусилъ удила, такъ прыгаетъ чрезъ всякія препятствія, держись только!.. А коль скоро скотинѣ можно, такъ человѣку и подавно...

-- Да я-то, разумѣется, употреблю всѣ усилія, отозвался Готтгольдъ,-- и съ этой стороны вовсе не печалюсь,-- такъ или иначе добьюсь своего... хотя, правду сказать, думаю, что это очень трудная задача, пока мы не поймаемъ Шеля. Надѣюсь, однако, что рано или поздно этотъ молодецъ попадетъ къ намъ въ руки... По крайней мѣрѣ, извѣстно, что онъ живъ, а это для насъ главное...

Іохенъ Пребровъ покачалъ большой головою.

-- Ну, а какъ хотите, господинъ Готтгольдъ, дѣло-то хлопотливое! замѣтилъ онъ: -- Старый пастухъ Дрентъ, въ Горицѣ,-- говоритъ, что видѣлъ его, еще и недѣли тому не будетъ... знать онъ его отлично знаетъ... Старикъ долго прожилъ въ Далицѣ... этотъ самый Шель и съ мѣста его выжилъ... человѣкъ такой зловредный, ужь отъ него добра никто не жди... Ну, а все-же ночью разглядѣть трудно, да хоть-бы и видѣлъ... отсюда, моремъ, отличнымъ манеромъ улизнуть въ Швецію, въ Мекленбургъ или въ другое какое мѣсто... Такъ по этому и надо такъ полагать, что онъ въ наши мѣста зашелъ... Но здѣсь-ли онъ и по сію пору,-- вотъ этого-то мнѣ и не думается.

Пурпуровый блескъ, охватившій западную окраину неба, уже погасъ, и когда они, спускаясь по гребню отмели, повернулись къ востоку, море, врѣзывавшееся здѣсь въ берегъ довольно близко къ нимъ, тянулось въ неизмѣримую даль уже стемнѣвшей синевою, отъ которой ярко обозначался бѣлый песокъ прибрежья. Съ сѣверной стороны, въ фантастическомъ безпорядкѣ, были разбросаны группы отмелей, стираясь и сливаясь въ сумеречномъ полу-свѣтѣ. На одной изъ нихъ, самой возвышенной, Готтгольдъ и Іохенъ стояли до сихъ поръ. Мѣстами отмели эти были занесены густымъ сорнымъ дрокомъ и другой травою, далѣе лежали совершенно обнаженными рядами, округленной, продолговатой или плоской формы, цѣпляясь одна за другую острыми, обрывистыми ребрами, подобно морю, поднятому сильной бурей и внезапно застывшему въ песчаную массу. Тамъ, гдѣ западное взморье вдавалась наиболѣе далеко въ сушу, образуя узкую полосу, называемую виссовской косою, глазъ могъ еще различать посреди отмелей какую-то одинокую крышу. Іохенъ Пребровъ указалъ трубою въ этомъ направленіи.

-- Вы видите вонъ тамъ домикъ?

-- Съ одного только боку.

-- Тамъ живутъ наши Ранке... Ну, знаете, не желалъ-бы я быть сегодня въ ихъ кожѣ...

-- А что такое? полюбопытствовалъ Готтгольдъ.

-- Да тоже, знаете, прислужиться могутъ какому-нибудь мошеннику! продолжалъ Іохенъ, невольно понижая голосъ, хотя, кромѣ чаекъ, вспархивавшихъ надъ темнымъ прибрежьемъ, глазъ не различалъ ни одного живого существа на всемъ разстояніи,-- они, стало быть, рыбачьимъ промысломъ занимаются, а при шведѣ еще и кабакъ держали и, вѣрно, торговали-бы напитками и по сіе время, да, говорятъ, нынѣшнее правительство, что-ли, не разрѣшило. Ну, да это, я полагаю, разговоръ одинъ,-- хотятъ, знаете, предлогъ найти, съ какой радости, къ нимъ то и дѣло причаливаютъ суда съ разнымъ народомъ,-- будто рыбаками, хотя всѣ они такіе-же рыбаки, какъ и сами Ранке. Иногда наберется этихъ самыхъ судовъ съ полдюжины... таможенные надсмотрщики про это разсказываютъ,-- а чуть таможенные на нихъ нагрянутъ,-- водою или сухопутьемъ,-- никого ужь и на мѣстѣ нѣтъ, всѣ въ море уплыли, а куда -- знать, молъ, не знаемъ, вѣдать не вѣдаемъ... Ужь таможенные было и караулъ тутъ устроили на отмеляхъ, да по цѣлымъ днямъ дозоромъ ходили... Но въ такіе дни не покажется, то есть, ни одно судно... развѣ проплыветъ какая-нибудь несчастная рыбачья лодка... Ну, а мошенники Ранке со смѣху помираютъ, глядя, какъ таможенные-то домой уходятъ съ длиннымъ носомъ... А вотъ сегодня вечеромъ попадутся, голубчики, въ сѣти...

-- Отчего-же сегодня вечеромъ?..

-- Видите, мнѣ собственно и заикнуться объ этомъ самомъ запрещено,-- ну, да вы совсѣмъ другой человѣкъ и тоже между нами уже находитесь. Съ виду, это -- рыбачьи суда съ Узелина... опять-же и время такое подобрано, и по тому-же пути плывутъ... А только на судахъ сидятъ совсѣмъ не рыбаки, а таможенные объѣзчики, только-что въ рыбацкія куртки принарядились... Ну, вотъ какъ подплывутъ они близко, такъ сейчасъ на виссовскую косу и поворотятъ; и въ ту-же минуту, какъ они, значитъ, поворотъ сдѣлаютъ, съ берега побѣгутъ впередъ со всѣхъ ногъ таможенные солдаты и жандармы... Все это я отъ самого зундинскаго инспектора узналъ... онъ уже два дня здѣсь, въ Виссовѣ... А мы съ нимъ старые знакомые, прежде мнѣ частенько возить его случалось. Ну, вотъ онъ мнѣ все и разсказалъ. Ахъ, вонъ, поглядите-ка, поглядите, г. Готтгольдъ, уже начинается потѣха...

И Іохенъ, съ необыкновенною въ немъ живостью, указалъ рукою на три судна. До сихъ поръ они держали на сѣверъ и плыли гуськомъ на большихъ разстояніяхъ другъ отъ друга, но въ эту минуту всѣ сразу перемѣнили направленіе и стали держать прямо къ берегу. Но въ то-же мгновеніе за виссовскою косою вынырнули, должно-быть, скрывавшіяся тамъ два судна, и скоро стало очевидно, что они хотѣли пробраться также къ сѣверу -- между берегомъ и тремя прежде названными судами. Переднее изъ нихъ хотѣло заградить имъ путь. Но и теперь ужо казалось сомнительнымъ, чтобы оно успѣшно справилось съ этой задачей, такъ какъ до того мѣста, гдѣ должны были встрѣтиться пути тѣхъ и другихъ судовъ, ему приходилось проплыть большее разстояніе, а между тѣмъ контрабандистскія суда но уступали имъ въ легкости на ходу и притомъ шли подъ попутнымъ вѣтромъ. Дѣйствительно, уже въ концѣ слѣдующихъ за тѣмъ десяти минутъ съ таможеннаго судна показалось маленькое сѣрое облачко, потомъ другое, третье, и все въ болѣе и болѣе короткіе промежутки. Ясно, что таможенные начали отчаяваться въ успѣхѣ погони и скорое прекращеніе пальбы показало, что поимка совершенно не удалась. Контрабандистскія суда чуть замѣтными точками еще виднѣлись на стемнѣвшемъ горизонтѣ. Преслѣдующее судно повернуло назадъ, къ виссовской косѣ, куда уже давно причалили два другія судна, вѣроятно, потому что воровское гнѣздо на этотъ разъ было найдено пустымъ. Такъ невольно подумалось Готтгольду.

-- Ну, да и мошенники-же! проворчалъ Іохенъ Пребровъ.

Съ вершины болѣе возвышенной отмели, гдѣ они стояли, имъ легко было слѣдить за всей этой интересной продѣлкой, тѣмъ болѣе, что имъ, родившимся на взморьѣ, каждая ея подробность была такъ ясна и понятна, какъ если-бы они сами были дѣйствующими лицами. Подзорная труба также, разумѣется, оказала имъ важныя услуги. Она то-и-дѣло переходила изъ рукъ въ руки. Теперь ею вооружился Готтгольдъ. Если разъясненія Іохена справедливы, подумалъ онъ, то они должны были, по крайней мѣрѣ, на дальнихъ отмеляхъ, различать бродившихъ въ разсыпную таможенныхъ. И вотъ сталъ онъ обозрѣвать, переходя отъ бугра къ бугру, всю мѣстность передъ ними, уже затушеванную вечерними сумерками,-- и вдругъ тихонько вскрикнулъ... Въ ту-же минуту онъ опускаетъ трубу и тащитъ за собой Іохена съ отмели внизъ -- все дальше, дальше, пока головы ихъ не нырнули въ высокую, колеблемую вѣтромъ траву.

-- А, что такое?..

-- Да то, что я... Генриха Шеля видѣлъ... такъ ясно, какъ, вотъ тебя вижу! Онъ стоялъ въ тысячѣ шагахъ отъ насъ, вонъ на той отмели, повернувшись къ намъ спиною...

-- Помилуйте, откуда-же онъ?..

-- Ужь этого я не знаю, а только это непремѣнно онъ... Я бы узналъ его между десятками тысячъ... Вонъ, вонъ опять!..

Но человѣкъ этотъ былъ уже не на прежней отмели, а нѣсколько правѣе и, какъ показалось Готтгольду, ближе къ нимъ. Іохену, въ подзорную трубу, онъ также показался никѣмъ другимъ, какъ Генрихомъ Шелемъ; только теперь онъ не стоялъ во весь ростъ, а лежалъ за рядомъ отмелей, совершенно также, какъ Готтгольдъ и Іохенъ,-- и все поглядывалъ на домикъ Ранке, откуда выбѣжалъ недавно. Готтгольдъ, по крайней мѣрѣ, ни мало не сомнѣвался въ этомъ. Вся исторія показалась ему совершенно понятною. Что-нибудь помѣшало Генриху Шелю продолжать бѣгство, и потому онъ пріютился въ домикѣ Ранке -- настоящемъ, воровскомъ гнѣздѣ, по описанію Іохена. Оттуда онъ былъ выгнанъ внезапно напавшими таможенными. Генриху пришлось пробираться между отмелями и прибрежными буграми. Онъ имѣлъ всѣ шансы улепетнуть по добру по здорову, хотя-бы за нимъ гнались, такъ какъ наступившая ночь и чрезвычайно волнистая мѣстность, какъ нельзя лучше, помогали его намѣреніямъ.

Іохенъ вполнѣ раздѣлялъ мнѣніе Готтгольда. Но что имъ теперь приходилось дѣлать? Выжидать-ли, пока Генрихъ, остановившійся неподвижно на одномъ мѣстѣ, будетъ продолжать бѣгство и подойдетъ къ нимъ ближе, или подкраться къ нему сейчасъ, такъ какъ съ этой стороны онъ не ожидалъ никакой опасности?.. И на то, и на другое было одинаково трудно разсчитывать. Темнота сгущалась съ каждой минутою; скоро на такомъ, все еще значительномъ разстояніи, человѣкъ покажется только темной точкой на слабо бѣлѣвшемъ пескѣ, а потомъ и совсѣмъ не будетъ видѣнъ. И притомъ ему стоило только оглянуться вокругъ, и такъ какъ они не были совершенно прикрыты мѣстностью, то въ слѣдующую-же секунду онъ, безъ всякаго сомнѣнія, скатится внизъ по отмели, на которой лежалъ, такъ какъ о преслѣдованіи, разумѣется, нечего было и думать.

Сердце готово было разорваться у Готтгольда на части, когда онъ раздумывалъ обо всемъ этомъ и перешептывался съ Іохеномъ. Вся его судьба, все ея будущее положеніе зависѣли отъ возможности заарестовать Шелл. Еще за нѣсколько минутъ предъ тѣмъ, Готтгольдъ не имѣлъ почти и тѣни надежды, что это когда-нибудь ему удастся. А тутъ вдругъ какой-то чудесный случай взялся помогать ему. Впереди прокрадывался этотъ Ловкій мошенникъ, а здѣсь стоялъ онъ, съ своимъ вѣрнымъ Іохеномъ, и разстояніе между ними было такъ незначительно, что его можно было пробѣжать въ какія-нибудь двѣ-три минуты. И, однако, одинъ только бѣглый взглядъ, поворотъ вѣтра,-- словомъ, самое ничтожное обстоятельство могло вырвать у него добычу,-- какъ будто ничего этого не было въ дѣйствительности, какъ будто все это было только игрою его сильно встревоженной фантазіи, и ему стоило только протереть глаза, чтобы убѣдиться, что теперь даже стерлось темное пятнышко, принятое имъ за человѣка.

И, дѣйствительно, бѣглецъ исчезъ. Увидѣлъ-ли онъ гнавшихся за нимъ съ другой стороны и поспѣшилъ далѣе и далѣе, или, можетъ быть, назадъ повернулъ, увѣрившись, что опасность уже миновала -- трудно было догадаться, но мѣсто, гдѣ онъ лежалъ недавно, уже опустѣло. Ошибка была совершенно невозможна. Несмотря на залегшія кругомъ сумерки, окраина отмели еще довольно рѣзко отдѣлялась отъ стемнѣвшаго неба. Покажется-ли онъ гдѣ-нибудь, и притомъ гдѣ именно,-- ближе или дальше отъ нихъ?!..

Прошло нѣсколько секундъ. Готтгольдъ и Іохенъ боялись перевести дыханія. Ага, вонъ онъ, вонъ онъ,-- и уже гораздо ближе... Онъ бѣжалъ прямо на нихъ -- теперь въ этомъ не могло быть ни малѣйшаго сомнѣнія. Въ нѣсколько минутъ разстояніе сократилось на половину. Они почти не рѣшались высунуть головъ изъ-за высокой, колыхавшейся осоки, какъ это ни было необходимо, чтобы слѣдить за движеніями бѣглеца: вѣдь даже въ послѣднюю минуту онъ могъ перемѣнить направленіе, и тогда... Но вотъ онъ прошмыгнулъ въ небольшую ложбинку между двумя буграми ближайшаго ряда и потомъ, глубокимъ, со всѣхъ сторонъ закрытымъ оврагомъ, выходилъ какъ разъ къ той отмели, за которой они лежали. Это была самая возвышенная точка во всей мѣстности, и онъ, очевидно, желалъ оглянуться отсюда еще разъ кругомъ, чтобы убѣдиться, что ни съ какой стороны уже не было опасности.

Готтгольдъ и Іохенъ сползли фута на два далѣе и старались, какъ только было можно, съежиться въ травѣ. Чрезъ двѣ-три минуты предъ ними должна была вынырнуть голова Генриха Шелл. Они уже слышали совершенно отчетливо, какъ онъ карабкался но довольно-крутому подъему и отъ времени до времени усердно ругался, когда песокъ обрывался внизъ подъ его ногами.

Вдругъ...

Они выскакиваютъ изъ засады,-- наверхъ, къ нему. Быстрымъ,. какъ молнія, поворотомъ, Генрихъ выскользнулъ изъ рукъ Готтгольда, но, повернувшись налѣво, наткнулся прямо на Іохена. Ц оба они сцѣпились, вцѣпились другъ въ друга, и грязною, сплошною массою, клубкомъ покатились внизъ по отлогости -- быстрѣе, чѣмъ успѣлъ подскочить къ нимъ Готтгольдъ. Іохенъ крѣпко охватилъ Шелл дюжими руками. Но при послѣднемъ оборотѣ очутился снизу. Съ отчаяннымъ усиліемъ Генрихъ отцѣпился отъ него, выхватилъ изъ кармана длинный складной ножъ и уже готовился нанести имъ ударъ со всего размаху, но въ эту самую минуту Готтгольдъ придержалъ его за поднятую руку и выхватилъ изъ нея ножъ. Іохенъ опять насѣлъ сверху. Генрихъ Шель, въ свою очередь, валялся въ пескѣ, лицомъ внизъ, тогда какъ Іохенъ усѣлся на его плечахъ и уже собирался связать ему локти тонкой бичевою, которую постоянно носилъ при себѣ, по старой извощичьей привычкѣ.

-- Если свяжете меня, такъ ужь и растопчите за одно, потому я не встану!.. пропыхтѣлъ Генрихъ Шель.

-- Пусти его! обратился Готтольдъ къ своему товарищу.

-- Ну, а на всякій случай не мѣшаетъ вотъ это прибрать! замѣтилъ Іохенъ, вытаскивая изъ кармана Генриха пистолетъ и передавая его Готтгольду: -- теперь вставай!..

Генрихъ Шель поднялся на ноги. Звѣрская образина уставила въ недруговъ свои отвратительные косые глаза. Вдругъ онъ съ ужасомъ попятился назадъ.

-- Такъ это вы... вы здѣсь?.. Что-же вамъ нужно отъ меня!

XXXI.

Физіономія Генриха страшно вытянулась, въ грубомъ голосѣ слышалась хрипота.

-- Что съ тобою? спросилъ Готтгольдъ, тряся за плечо Генриха, еще неуспѣвшаго очнуться отъ своего столбняка.

Усилія Готтгольда вызвали въ негодяѣ какое-то странное, отвратительное дѣйствіе. Онъ протянулъ длинныя руки къ ночному небу, съ силою потрясъ ими,-- потомъ сталъ лѣвымъ колѣномъ на песокъ, а правой рукою размахнулся раза два, точно-бы отправлялъ кого-нибудь въ елисейскія, наконецъ, вскочилъ на ноги и прохрипѣлъ, будто отвѣчая на вопросъ Готтгольда:

-- Гмъ, что со мною?.. Ничего-съ... хотѣлъ только, чтобъ онъ попался мнѣ подъ руку...

-- Кто онъ?..

-- Вотъ навралъ, такъ навралъ... Про васъ сказалъ, что уже вы на томъ свѣтѣ, а другіе-то, говоритъ, за шиворотъ тебя хотятъ схватить, да еще спасибо скажи, если тюрьмой отдѣлаешься на всю жизнь... Ну, и опять-же, говоритъ, не грѣхъ-ли тебѣ будетъ погубить такого добраго барина, какъ онъ... насчетъ денегъ, говоритъ, я дамъ тебѣ столько, что хватитъ на всю жизнь... А далъ всего-то пятьсотъ талеровъ, какъ ночью пріѣзжалъ къ большому кургану... тамъ я, спрятавшись, сидѣлъ... Ни гроша, говоритъ, у самого больше нѣтъ... остальное чиновнику нужно было отдать, чтобы порукою было, что онъ явится къ нимъ, когда востребуютъ... И все-то это навралъ, будто не правду я говорю, ваша милость, что все, все навралъ...

-- Да, все... проговорилъ Готтгольдъ,-- отъ перваго слова и до послѣдняго...

-- То-то, что до послѣдняго! повторилъ Генрихъ, какъ-бы еще не успѣвъ хорошенько разобрать всей этой продѣлки,-- и зачѣмъ ему было врать... я и такъ-бы за него хоть въ каторгу пошелъ, коли нужно... вѣдь, для него одного и службу эту самую сослужилъ... Если-бъ ради денегъ хлопоталъ, такъ вѣдь они въ коихъ-же рукахъ были... стало быть, ногъ дѣлать съ ними, что хотѣлъ... А я ему все отдалъ,-- то ость всю пачку, вотъ какъ вынулъ ее у ассесора изъ кармана...

-- И ты сдѣлалъ это для него? допрашивалъ Готтгольдъ,-- можетъ быть, по его приказанію, а?..

-- Съ какой стати по его приказанію? отозвался Генрихъ,-- нужно еще приказывать такія штуки!.. Сказано, сдѣлалъ самъ" затѣмъ, что... ну, да я и самъ не знаю зачѣмъ... А онъ-то вѣчно на моемъ горбѣ выѣзжалъ... Опять-же ѣздить верхомъ выучилъ "его никто другой, какъ я... то-есть до всего дошелъ черезъ меня... И если теперь Браунлоккъ выиграетъ ему здоровенный кушъ, кому онъ долженъ за это спасибо сказать, кому? Все тому-же Генриху Шелю...

Въ этомъ разговорѣ миновали они отмели,-- Готтгольдъ съ Генрихомъ шелъ впереди, Іохенъ Пребровъ слѣдовалъ сзади, на такомъ разстояніи, чтобы можно было подоспѣть къ нимъ прыжка въ два, если-бы случилась надобность. Было уже очень темно,-- такъ темно, что трудно было даже различить дикихъ кроликовъ, шмыгавшихъ передъ ними въ высокой прибрежной травѣ; большая, летѣвшая противъ нихъ сова быстро повернула въ сторону, испугавшись голоса Генриха, когда онъ, послѣ непродолжительной паузы, заговорилъ далѣе, съ грубой руганью, въ видѣ предисловія:

-- Сдѣлалъ я это потому, что зналъ, какъ круто ему тогда приходилось. Господину Редебасу нужно было пять тысячъ талоровъ выплатить до половины дня, а если-бъ не выплатилъ, то его-бъ къ скачкамъ не допустили... Это я хорошо зналъ... потому частенько бывалъ на скачкахъ и знаю тамошніе порядки не хуже любого господина... ну, и опять-же я зналъ, что ему самому этого хотѣлось, хоть, правда, онъ ни слова не сказалъ объ этомъ, да я полагаю, сначала-то и не думалъ совсѣмъ о деньгахъ, что были въ карманѣ у асессора. Ну, а я цѣлый день объ этомъ самомъ дѣлѣ передумалъ и, передъ тѣмъ какъ намъ выѣхать, уже высмотрѣлъ отличное мѣсто. Отъ дождя-то тамъ крѣпко намокло, трещины длинныя пошли туда и сюда,-- лишь-бы, думалъ себѣ, экипажъ туда попалъ, какъ они вечеромъ домой поѣдутъ, все обвалится къ чорту... Ну, а чѣмъ тутъ кучеръ виноватъ... и съ первѣйшимъ кучеромъ можетъ несчастье приключиться, да еще ночью, въ такую проклятую непогодь...

-- Однако, ты то-же весьма легко могъ совершить эту пріятную прогулку вмѣстѣ съ нами...

-- То-есть, если-бъ не успѣлъ соскочить съ козелъ, такъ, что-ли? Эхъ, господинъ, господинъ, это еще легче, чѣмъ соскочить съ коня, когда онъ въ пропасть несется... Нужно замѣчать только, когда экипажу падать приходится... Я-то успѣлъ спрыгнуть въ настоящую, то-есть, минуту, ну, и тутъ-же началась потѣха. Въ сторону, въ сторону -- да потомъ сразу, бухъ всѣхъ!-- тамъ только затрещало... а потомъ ужь ничего и не слышно было... только два-три куска еще катились внизъ по спуску, да вѣтеръ сердитый вылъ надъ болотомъ... Ну, для меня это не въ диковинку, а внизу -- хоть-бы тебѣ что шевельнулось... Стою я, знаете, сверху, поглядываю внизъ, да и думаю себѣ, куда-то ихъ, бѣдныхъ, откатило... Коли-бъ глина, да рыхлый камень не расколотили экипажа, то такъ-бы онъ, со всѣмъ что при немъ было, и влетѣлъ-бы въ болото, а тамъ знай шелъ-бы все ниже да ниже, потому тяжесть, опять-же и летѣлъ онъ больно шибко... А только, какъ онъ скатывался, черезъ-чуръ ужь шуму да грохоту много было, такъ что у меня голова кругомъ пошла: стало-быть, думаю себѣ, онъ весь разлетѣлся въ щепки, и тогда всѣмъ имъ не попасть дальше края болота. Нужно было разузнать это дѣло. Вотъ я и сталъ внизъ спускаться. Что говорить, трудненько это было. Въ темнотѣ-то не туда ногою ступишь,-- одно слово, чуть самъ кубаремъ не свалился. Кое-какъ все-таки слѣзъ.

-- Ну, дальше?..

-- Ну, потомъ, знаете, давай по сторонамъ ощупывать. Мѣсяцъ-то немножко выглянулъ на небѣ, спасибо ему. Экипажъ розыскалъ скоро... или то, что отъ него осталось... потому все щепки да обломки... Тутъ-же, около, растянулась одна лошадь... затылокъ себѣ прошибла, стало-быть, тутъ-же и духъ вонъ... Возлѣ лошади лежалъ господинъ асессоръ: онъ еще дышалъ и, когда я его повернулъ на спину, простоналъ жалобно... потомъ это вдругъ скорчило его раза два. Что-жь, думаю себѣ, этотъ и безъ меня кончится... Вынулъ только деньги изъ кармана и опять сюртукъ застегнулъ... чтобъ, значитъ, лежалъ въ такомъ-же порядкѣ, какъ сверху сюда скатился...

-- А меня ты не розыскивалъ?..

-- Какъ не розыскивалъ... да только нигдѣ не нашелъ. Уже онъ послѣ говорилъ мнѣ, что вы лежали на половинѣ спуска... ну, а тутъ я времени пропасть потерялъ, пока пробирался въ потемкахъ по болоту... Въ травѣ зашелестѣло что-то... а тутъ еще другая кобыла кричать начала... она, знаете, сорвалась съ половиной дышла и забѣжала, дура эдакая, въ болото да и давай орать... на душѣ какъ-то не хорошо отзывается, когда скотина смерть чуетъ и плачетъ... я уже радъ былъ, что выбрался изъ болота на сухое мѣсто...

-- Гдѣ тебя поджидалъ уже господинъ Брандовъ?..

-- А вы откуда знаете? съ удивленіемъ спросилъ Генрихъ.

-- Догадываюсь...

-- Нѣтъ, его еще тамъ не было, а только скоро послѣ того и онъ пріѣхалъ. Ужь какъ только я на него сердился за то, что онъ Браунлокка взялъ!.. Чего ему тутъ нужно? спрашиваю. Лучше, говорю, домой вернуться. Онъ не хочетъ. Другіе, говоритъ, видѣли, какъ онъ выѣзжалъ... что-же ему сказать, когда спросятъ, гдѣ онъ былъ въ это самое время?.. Я, видите, хотѣлъ передать ему деньги. Но онъ вышибъ у меня пачку изъ рукъ, и такъ она и лежала между нами. Что-жь, говорю, валяться ей тутъ, что-ли?.. Да пусть, говоритъ, валяется, я, говоритъ, вовсе не за деньгами гнался... Потомъ, знаете, спрашиваетъ про васъ. Ну, я не сталъ тутъ съ вдмъ много разговаривать, сказалъ два-три слова,-- потому очень ужь на него разсердился. А онъ-то, знаете, и говоритъ мнѣ: не худо-бы, молъ, тебѣ сію-же минуту сходить туда, да... тово... порѣшить, значитъ... Нѣтъ, говорю, идите сами, да и справляйтесь, какъ знаете, а мнѣ, говорю, до смерти надоѣло все это дѣло... Тотъ меня умасливать и такъ, и эдакъ,-- да нѣтъ, я заупрямился, очень ужь сердитъ на него былъ... Тутъ опять ему страшно стало: какъ онъ отговорится, гдѣ былъ за все это время. Да что-жь, говорю я ему, коль скоро взяли съ собой Браунлокка, такъ скачите черезъ болото -- будете въ Нейнгофѣ такъ скоро, точно-бы слѣдомъ выѣхалъ за этими господами изъ Доллана... то-есть, настоящимъ, проѣзжимъ трактомъ... Такъ-то такъ, говоритъ онъ мнѣ. А все-таки сразу духу не хватило, хоть у него въ такихъ штукахъ смѣлости хватитъ, да еще недавно я самъ проѣхалъ по болоту передъ его-же глазами. А коль скоро такъ, говорю я, такъ дѣлайте, что знаете, а я пойду въ кузницу Преброва, да людей позову, а то, чего доброго, говорю, на меня всю бѣду свалятъ... Наконецъ-то, онъ надумался да и поѣхалъ... любо было глядѣть, какъ онъ поскакалъ... мѣсяцъ, знаете, весь вынырнулъ изъ-за тучъ, такъ мнѣ отлично все было видно... одно слово, молодцомъ поскакалъ, только вода подъ копытами коня, въ стороны брызгала...

Генрихъ прошелъ нѣсколько шаговъ молча. Потомъ вдругъ останавливается.

-- А со мною все-таки не хорошо поступилъ, ужь такъ не хорошо... Провались я на этомъ самомъ мѣстѣ, если когда-нибудь не отплачу ему такъ, что долго будетъ помнить. Обѣщалъ мнѣ десять процентовъ со всего, что выиграетъ ему Браунлоккъ,-- а у него въ книгѣ уже тогда было десять тысячъ записано... скоро бы вдвое столько покрылось!.. И вѣдь онъ знаетъ-же, что я позволилъ-бы обрубить себѣ руки, лишь-бы мнѣ на скачкахъ можно было взглянуть на Браунлокка и слышать, какъ другіе-то заговорили-бы обо мнѣ: вотъ она -- выѣздка Генриха Шеля... куда къ чорту противъ него всѣ англичане... И за все это оставлять меня на цѣлую недѣлю подъ арестомъ у этихъ подлецовъ Ранке... или прихожу я въ Горицъ ночью,-- чтобъ завтра, то-есть, на яхтѣ въ Мекленбургъ отплыть... Жду его въ еловомъ лѣсу... потому двѣ тысячи пообѣщалъ мнѣ дать на дорогу... и такъ ничего и не дождался. Что-жь, думаетъ себѣ, завтра его нелегкая унесетъ отсюда,-- съ деньгами-ли, безъ денегъ-ли,-- все равно уѣдетъ... Думаетъ, такъ и пройдутъ ему даромъ всѣ эти штуки!!.. Нѣтъ, погоди, милый баринъ, подведу и я тебѣ такую штуку, что... одно слово, доволенъ останешься!!..

-- Я думаю, впрочемъ, и тебѣ тутъ придется не лучше, чѣмъ ему! замѣтилъ Готтгольдъ: -- или ты полагаешь, судъ умилосердится только потому, что ты все это надѣлалъ ради своего господина?..

-- Вотъ ужь такъ и судъ!!.. Развѣ вы меня въ судъ потащете, ваша милость?..

-- А можешь-ли ты быть на меня въ претензіи, если-бы я это сдѣлалъ?..

Генрихъ на минуту остановился. Улизнуть было рѣшительно невозможно. Тяжелая рука Іохена Преброва лежала на его плечѣ; товарищъ его еще прежде взвелъ курокъ пистолета, и длинный стволъ оружія блестѣлъ при свѣтѣ перваго плавучаго маяка, къ которому они подошли уже довольно близко. Имъ стоило только крикнуть -- ужь если-бы нужно было принять рѣшительныя мѣры -- и береговые сторожа въ ту-же минуту явились-бы къ нимъ на подмогу...

-- Слушайте, ваша милость, заговорилъ Генрихъ,-- я хоть и въ вашихъ рукахъ да не совсѣмъ. Вы одни можете заставить меня пересказать передъ судомъ, что я говорилъ теперь... Эка бѣда какая: скажу навралъ да и кончено...

-- Такія увертки нисколько тебѣ не помогутъ, Генрихъ... У насъ есть доказательства, что деньги были не потеряны, а украдены и попали въ карманъ твоего господина...

Въ немногихъ словахъ Готтгольдъ передалъ ему содержаніе письма Волльнова, не забылъ прибавить также и того, что на болотѣ ими были найдены слѣды лошадиныхъ копытъ на значительное разстояніе. Объ этомъ самъ Готтгольдъ узналъ еще недавно отъ старого Бослава.-- Противъ этого обстоятельства и многихъ другихъ, совершенно положительныхъ свѣденій, заключилъ Готтгольдъ, ничего не подѣлаешь никакой хитрой ложью.

Генрихъ все слушалъ внимательно.

-- А по моему, такъ всего лучше съ судомъ не связываться! отозвался онъ: -- дѣло-то само по себѣ скверное, и чѣмъ меньше толковать о немъ, такъ тѣмъ, я полагаю, лучше будетъ для всѣхъ", кого оно касается... Но ужь коли на то пошло, ваша милость, такъ нашему брату бѣдняку не привыкать къ собачьей жизни... а вотъ въ эти дни мнѣ довелось натерпѣться хуже, чѣмъ собакѣ иной... такъ ужь, стало быть, и въ тюрьмѣ годика два-три высидѣть можно... лишь-бы его со мной засадили, голубчика...

Кругомъ уже совершенно стемнѣло, и потому Готтгольдъ не могъ видѣть звѣрской улыбки, искривившей широкія губы Генриха.

-- Отъ тюрьмы-то я, пожалуй, и могъ-бы тебя избавить, проговорилъ художникъ,-- но въ такомъ только случаѣ, если ты пообѣщаешь мнѣ и не помышлять о побѣгѣ и вообще безусловно повиноваться всѣмъ моимъ приказаніямъ... Худого я ничего не прикажу тебѣ...

-- Да ужь это-то мы знаемъ, ваша милость, обратился къ нему Генрихъ,-- стало быть, и по рукамъ можно...

Готтгольдъ почувствовалъ въ своей рукѣ жесткую, какъ кусокъ кремня, пятерню Генриха; ея нервное сильное пожатіе убѣдило его, что обѣщаніе это произносилось не на вѣтеръ.

-- Ну, такъ иди-же за мною, а ты, Іохенъ, ухитрись провести насъ къ себѣ такъ, чтобы никто ничего не зналъ и не видѣлъ...

ГЛАВА XXXII.

-- Ахъ, бѣдный, ахъ, дорогой другъ мой!.. Нужно-же было еще и этой бѣдѣ случиться!.. Но только не медлите, ради всего святого... Дастъ Богъ, бѣдненькая Гретхенъ поправится... выздоровѣетъ... и тогда все пойдетъ отлично!..

Такъ говорила Готтгольду, осторожнымъ полушопотомъ, Оттилія Волльновъ въ передней комнатѣ своей зундинской квартиры, только-что выйдя изъ другой комнаты, гдѣ Цецилія и старикъ Бославъ сидѣли у постельки больной, недавно уснувшей, Гретхенъ.

-- Конечно, конечно, все поправится къ лучшему! настаивала Оттилія, замѣтивъ, что тяжелое уныніе все-таки не сходило съ выразительнаго лица Готтгольда.

-- Вы сами какъ-будто этому не вѣрите! покачалъ онъ головою, съ чувствомъ пожимая руки Оттиліи.-- Боюсь только, что если ребенокъ умретъ, Цецилія никогда не пойметъ, не убѣдится, какъ много этотъ негодяй будетъ тому виною... и кромѣ того у насъ прибавится еще однимъ тяжелымъ, прискорбнымъ воспоминаніемъ больше... когда и такъ уже многое, очень многое кладетъ между нами пропасть... Вѣдь она сама вамъ объ этомъ говорила?..

Изъ боковой комнаты выходитъ г. Волльновъ. Онъ также собрался изъ дому, и Оттилія проводила обоихъ пріятелей въ переднюю.

-- Очень жаль, что я не могу отправиться съ вами! проговорила она на прощаніи.

-- Гмъ, знаете-ли, я самъ думаю, что очень жаль! замѣтилъ Волльновъ, когда они вдвоемъ пробирались по стемнѣвшимъ улицамъ, сегодня особенно оживленнымъ:-- женщины именно обладаютъ тѣмъ, что такъ необходимо въ подобныхъ случаяхъ,-- горячею, все ломающею страстностью, которую мы убили въ себѣ нашимъ умничаньемъ да резонерствомъ, хотя рѣдкіе, очень рѣдкіе изъ насъ умѣли выработать себѣ полное и надежное хладнокровіе... Къ числу этихъ рѣдкихъ принадлежитъ и этотъ замѣчательный старикъ. Нужно было видѣть, съ какимъ уничтожающимъ спокойствіемъ онъ отнесся къ Брандову сегодня утромъ. Передъ нашими дамами не хотѣлось мнѣ говорить объ этомъ. Что Брандовъ хитеръ и проницателенъ -- этого не можетъ отнять у него злѣйшій врагъ. Онъ съ первой-же минуты смекнулъ, что Цецилія, рано или поздно, должна была попасть въ вашъ домъ, если только не бѣжала къ намъ прямымъ путемъ. Ну, сейчасъ-же поворачиваетъ назадъ и во всю лошадиную прыть скачетъ сюда. Онъ, навѣрное, повстрѣчался съ вами еще гдѣ-нибудь возлѣ Проры. Потомъ вотъ и началъ караулить около моей квартиры и возлѣ васъ. Удивляюсь только тому упрямству, съ какимъ онъ держится разъ родившейся въ немъ догадки, и какъ нагло лжетъ передъ всѣми, будто жена его отправилась просто погостить на нѣсколько дней къ хорошимъ знакомымъ, и будто-бы отыскиваніе слѣдовъ на болотѣ и въ лѣсу было ни больше, ни меньше, какъ плутнею и выдумкою стараго, давно ненавидящаго его пройдохи, съ которымъ онъ раздѣлается по-свойски! А на душѣ у самого, должно быть,-- ухъ, какъ кошки скребли!.. Недруговъ у него, сами знаете, порядочно наберется, особенно-же усердствуютъ милому. дружку г. Редебасъ и оба Плюггены. Вотъ и стали они распускать про Брандова самые нехорошіе слухи, такъ-что комитетъ скачекъ порѣшилъ было обратиться къ нему съ формальнымъ запросомъ. Но вчера вечеромъ въ клубѣ Брандовъ сталъ разсказывать самымъ развязнымъ тономъ, что жена его уже съ полчаса какъ пріѣхала погостить къ намъ. Зелліены, говоритъ, тоже добивались этой чести, но асессоръ еще не совсѣмъ поправился и долженъ былъ уступить намъ дорогую гостью... А сегодня вдругъ звонитъ у насъ и проситъ доложить о себѣ моей женѣ -- для того-ли, чтобы сообщить вѣсъ всѣмъ своимъ уверткамъ, или ужь, право, не знаю, чего онъ хотѣлъ добиться этимъ мѣднолобымъ нахальствомъ!.. Очевидно, пронюхалъ о пріѣздѣ Цециліи... отъ Альмы Зелліенъ, на бѣду бывшей вчера у моей жены. Оттилія, можетъ быть, и не прочь была-бы принять его... чтобы, знаете, высказать безъ обиняковъ все, что на сердцѣ накипѣло... Но въ эту самую минуту старикъ входитъ въ комнату и съ эдакой, знаете, изящной вѣжливостью, уже забытой нами втеченіи двухъ поколѣній, проситъ мою супругу оставить его на одну минуту глазъ на глазъ съ Брандовымъ. И дѣйствительно, прошло никакъ не болѣе минуты, когда старикъ вернулся назадъ къ дамамъ совершенно спокойнымъ, увѣреннымъ въ себѣ, какимъ мы видимъ его постоянно, а Брандовъ, какъ угорѣлый, бросился внизъ по лѣстницѣ... и такъ хлопнулъ за собою дверью, что Цецилія не на шутку перепугалась, хотя она ни мало не подозрѣвала этой интересной очной ставки... Ахъ, да вотъ и "Золотой Левъ"... Пожалуйста, ужь позвольте мнѣ сначала войти одному. Если не застанемъ его здѣсь сегодня, такъ пусть лучше не знаетъ, что и вы вернулись...

Волльновъ входитъ. Открытыя ворота гостинницы отбрасывали широкую свѣтлую полосу на уже стемнѣвшую улицу. Сегодня началась скачка, и завтра должна была продолжаться своимъ чередомъ. Поэтому въ отелѣ жизнь и суматоха были въ самомъ разгарѣ. Волльнову пришлось долго распрашивать, прежде чѣмъ онъ добился опредѣленнаго отвѣта. Готтгольдъ долженъ былъ не мало прождать передъ домомъ. Прохаживаясь взадъ и впередъ, онъ отошелъ подалѣе отъ дома. Вдругъ, въ темномъ боковомъ переулкѣ мимо него проходитъ какая-то женская фигура. Она быстро поворачивается къ нему и, тихо окликнувъ: "Карлъ!" -- отбрасываетъ свой черный вуаль. Несмотря на сумерки, Готтгольдъ узналъ -- Альму Зелліенъ.

-- Вы, кажется, ошибаетесь, сударыня! отозвался онъ.

Теперь и Альма узнала его. Она такъ вѣрно разсчитывала встрѣтить того, кого окликнула, что отъ внезапнаго испуга на минуту растерялась, но именно не болѣе, какъ на минуту.

-- Ну, и хорошо, что это вы, а не другой кто-нибудь, заговорила она, глубоко переводя дыханіе,-- и такъ-какъ Готтгольдъ ничего не отвѣчалъ, продолжала:

-- Я уже нѣсколько разъ просила его объяснить вамъ... наши... наши отношенія... такъ-какъ, рано или поздно, вы должны сами о нихъ узнать, да и для васъ это, можетъ быть, только пріятной новостью... Но онъ все не хотѣлъ...

-- Конечно, ради уважительныхъ причинъ...

-- Ради какихъ, позвольте у звать?! О, сдѣлайте одолженіе, скажите мнѣ все, все...

-- Въ другое время и въ другомъ мѣстѣ,-- позвольте... по на этотъ разъ не совсѣмъ удобно...

Выходитъ Волльновъ изъ дому.

-- Хорошо, такъ въ другой разъ! прошептала Альма, опуская вуаль и быстро юркнувъ назадъ, въ темный переулокъ, изъ котораго она вышла.

-- Кто это такая? спросилъ Волльновъ.

-- Гмъ, этому негодяю, кажется, всѣхъ хочется заляпать своей грязью и позорить! проговорилъ Готтгольдъ.

-- Да ужь гдѣ нечисто, тамъ-бы намъ всегда слѣдовало искать Брандова... Вѣдь это мадамъ Зелліенъ была, неправда-ли?.. Пожалуйста, не бойтесь разоблачить щекотливую тайну, ха, ха, ха... Тайною это было только для насъ съ вами, а здѣсь кричатъ объ этомъ на всѣхъ перекресткахъ... Ну, а между тѣмъ поимка вами Генриха Шелл -- для насъ весьма и весьма счастливая находка... если только, хоть-бы въ послѣднюю минуту, въ немъ не проснется чувство какой-то собачьей или, такъ сказать, феодальной вѣрности...

-- Не думаю; именно та безцеремонность, съ какою Брандовъ оскорбилъ это чувство, такъ нагло нарушилъ вѣрность, связывавшую атамана съ его подручникомъ,-- именно это глубоко возмутило грубаго, но все-таки, по своему, честнаго парня... А л, признаюсь вамъ, боюсь совсѣмъ другого,-- что онъ, напротивъ, не удовлетворится нашими мѣрами противъ Брандова и будетъ стараться отомстить за себя своимъ самосудомъ.

-- И совершенно правъ будетъ, совершенно правъ!! съ живостью подхватилъ Волльновъ:-- помилуйте, вѣдь мы съ вами намѣрены лишить висѣлицу ея лучшаго украшенія... Если мы опиваемъ себя тѣмъ, что есть преступленія, не предусмотрѣнныя никакою статьею нашего уголовнаго кодекса,-- преступленія, сравнительно съ которыми убійство и открытый грабежъ -- сущая бездѣлица,-- то не можетъ-ли согласиться на тѣ-же доводы и Генрихъ Шель, не вправѣ-ли онъ желать, чтобы измѣна, противъ которой онъ, разумѣется, ничего не можетъ подѣлать судомъ, все-таки не осталась ненаказанною?.. Извините, впрочемъ, уважаемый другъ, мое упрямство, можетъ быть, не совсѣмъ логично... Но, видите-ли, когда отъ скромности, съ какою мы поведемъ дѣло, зависитъ участь нѣсколькихъ вполнѣ хорошихъ людей, то какое-нибудь тайное судилище или судъ божій, по моему, были-бы лучше всякаго гласнаго процеса... Ахъ, да вотъ мы и передъ клубомъ. Пускать-то васъ одного маѣ, конечно, не хочется, но я чувствую, что вы должны обдѣлать все что сами, безъ всякихъ секундантовъ...

Готтгольдъ долго ходилъ въ ярко освѣщенной пріемной. Какой-то весьма парадный, весь галунами изукрашенный слуга вышелъ изъ залы, откуда доносились и шумъ, и смѣхъ, и чоканье стакановъ. Готтгольдъ передалъ ему свою карточку! Въ конторѣ клуба письмоводитель что-то весьма усердно строчилъ, уткнувъ носъ въ свои толстыя книги. Въ гардеробной всѣ руки были заняты возлѣ входившей и выходившей публики,-- то пріемомъ, то выдачею верхняго платья.

Возвращается, наконецъ, слуга. Г. Брандовъ просятъ, говоритъ, извинить, заняты ужь очень. А если господину угодно будетъ повременить до завтрашняго утра...

-- Да съ какой стати повременить, чудакъ ты эдакой?! крикнулъ сзади него Густавъ фон-Плюггенъ, вышедшій вслѣдъ за слугою изъ залы. Онъ встрѣтилъ Готтгольда съ своей обычной, шумной развязностью и, послѣ бесѣды съ бутылью, былъ даже въ особенно бойкомъ ударѣ.

-- Что ты бредишь, пріятель, будто Брандовъ занятъ?.. Чепуха и только!!.. Хорошо занятъ, чортъ побери,-- сидитъ за здоровенною чарою да записываетъ сумасшедшіе заклады въ свою трижды проклятую книжицу... То-есть, я тебѣ говорю, просто очумѣли всѣ наши господа,-- ужь чего я, съ Редебасомъ и Отто, ни дѣлалъ, чтобъ они... потише!.. Послѣ того, что было въ Долланѣ, всего можно бояться... пожалуй, можетъ выйти какъ на дербійскихъ скачкахъ, лѣтъ пять назадъ... А тебѣ не случалось ли побывать въ Англіи?.. Отличная, я тебѣ скажу земля,-- женщины, лошади, овцы -- первѣйшаго сорта... Это, видишь, у меня присловье такое,-- старинное и вѣчно юное, ха, ха, ха... Ахъ, да, такъ ты съ Брандовымъ говорить, что-ли, хотѣлъ?.. Такъ чего-же не идешь, а?.. Эй ты, какъ тебя, прошу пропустить моего стариннаго, школьнаго товарища и... знаменитаго художника!.. Вчера, братъ, былъ я у президента. Застаю тамъ князя Прора,-- онъ, кажется, познакомился съ тобою въ Римѣ и теперь самъ не свой отъ восторга, что ты здѣсь, въ Зундинѣ... Да, такъ онъ наговорилъ о тебѣ съ цѣлый коробъ поразительныхъ вещей... просто даже уму непостижимо... Хотѣлъ даже лично у тебя побывать... Тоже на скачки завтра явится... А propos, есть у тебя уже билетъ?.. Вотъ, вотъ, подъ литерою А!.. Сдѣлай милость, душа моя, безъ всякихъ церемоній... у меня еще съ полдюжины остается... Пожалуйста, пожалуйста... да войдемъ, что-ли, чортъ побери!!..

Слуга давно уже держался за ручку двери. Въ столовой собралось довольно многочисленное общество,-- члены клуба, ихъ гости, между ними особенно много было офицеровъ мѣстныхъ войскъ. Публика разсѣлась за нѣсколькими столами и угощалась шампанскимъ. Никто не обратилъ вниманія на вошедшихъ; Брандовъ также ихъ не замѣтилъ.

Онъ только-что поднялся изъ-за стола, въ заднемъ концѣ залы, и былъ окруженъ густою толпою, изъ которой всякій старался заговорить съ нимъ, тогда какъ Брандовъ громко закричалъ, поднявъ вверхъ свою записную книжку:

-- Позвольте, позвольте, господа, по-очереди! Одинъ за другимъ!!.. ужь если вы такъ любезны, что всѣ наперерывъ желаете обогатить меня... Трутветтеръ, вы -- полтораста... потрудитесь проставить внизу вашу почтенную фамилію,-- вотъ здѣсь, вотъ здѣсь... а это мѣсто я оставилъ для двухъ сотъ г. Куммерова... Только пистолей, баронъ, не такъ-ли?.. Иной, пожалуй, скажетъ, что тутъ omen in nomine, ха, ха, ха... Ну, дальше, дальше-съ! Плюггенъ?!... И ты, Брутъ... противъ меня, гмъ?.. А это что? Опять тотъ-же господинъ?!.. Да вѣдь сказалъ-же я, что теперь не могу, занятъ очень... сдѣлайте одолженіе, передайте ему...

Брандовъ вдругъ оборвался. Только теперь онъ замѣтилъ Готтгольда, до сихъ поръ стоявшаго у него за спиною.

-- Я могу обождать, пока ты не кончишь.

-- Да ждать-то долго придется...

-- Ничего, у меня есть время.

Готтгольдъ выбрался изъ толпы, поклонившись съ холодной вѣжливостью. На Брандовѣ лица не было. Тупо и безсмысленно глядѣлъ онъ въ свою записную книжку, свинцовый карандашъ дрожалъ въ его рукѣ. Чѣмъ объяснить себѣ упорство, съ какимъ привязался къ нему этотъ идіотъ?! Не осадить-ли его передъ всею публикою?.. Но безъ скандальной сцены это никакъ не обойдется, а сегодня именно всякая скандальная сцена могла быть весьма опасною.

-- Послушай, Брандовъ, мнѣ, однако, ждать некогда!.. кричалъ чей-то голосъ.

-- Вы еще не сосчитали? допрашивалъ другой.

-- Да, въ самомъ дѣлѣ, не худо-бы сначала итогъ подвести, пробормоталъ Брандовъ, закрывая свою книжку.-- Запаситесь только терпѣніемъ, господа, минутки на двѣ,-- ужь сдѣлайте одолженіе. Нѣкто желаетъ бесѣдовать со мною, какъ кажется, о вещахъ особенной важности... Я опять скоро... очень скоро буду къ вашимъ услугамъ... Ну-съ, извольте, я слушаю...

-- То, о чемъ мнѣ нужно теперь говорить, дѣйствительно нѣсколько важно, и потому выслушать меня всего лучше безъ свидѣтелей. Если я желаю переговорить съ тобою глазъ на глазъ, то, повѣрь мнѣ, только ради твоихъ-же интересовъ...

-- Подумалъ-ли ты хорошенько, что теперь я больше вправѣ отъ тебя требовать, чѣмъ ты отъ меня?..

-- Обо всемъ раздумалъ, насколько мнѣ кажется... а ты едвали можешь сказать это о себѣ съ такою-же увѣренностью.

-- Ну, ладно, или за мною!..

-- Кто это такой? полюбопытствовалъ одинъ изъ господъ, украсившихъ своими автографами записную книжку Брандова.

-- О, это знаменитая личность! прогорланилъ въ отвѣтъ Густавъ фон-Плюггенъ: -- мой школьный товарищъ и живописецъ первѣйшаго сорта. Вчера у президента цѣлый вечеръ о немъ толковали... Да-съ, это -- protégé князя Прора... Ну, и дѣйствительно-же знаменитая личность! Надо будетъ сказать ему, пусть мою фигуру напишетъ... Въ Англіи всякій порядочный человѣкъ считаетъ непремѣннымъ долгомъ снять съ себя портретъ вмѣстѣ со всѣми своими лошадьми, собаками и всѣмъ прочимъ семействомъ... А вы, Куммеровъ, не побывали въ Англіи... Преотмѣнная, я вамъ доложу, страна... Женщины, лошади, овцы -- первѣйшаго сорта!..

ГЛАВА XXXIII.

Брандовъ и Готтгольдъ молча прошли черезъ переднюю въ одну изъ тѣхъ комнатъ, которыя имѣются въ клубѣ для личныхъ дѣлъ и надобностей его членовъ. По знаку Брандова слуга отворилъ дверь этой комнаты. Большая висячая лампа, горѣвшая надъ круглымъ столомъ, покрытымъ зеленой бархатной скатертью, ярко освѣщала все пространство. Къ столу были придвинуты два, три, обитыхъ бархатомъ кресла.

-- Я допускаю, что здѣсь намъ никто не помѣшаетъ, проговорилъ Готтгольдъ.

-- А я... что комедія наша не затянется надолго; ты, кажется, видѣлъ, что я былъ очень, очень занятъ...

Брандовъ, будто съ досадою, отодвинулъ отъ стола одно изъ креселъ и бросился въ него. Но если лицо его было при этомъ заслонено тѣнью, тогда какъ на Готтгольда упалъ весь яркій свѣтъ лампы,-- то это не было одною случайностью.

-- Да, очень ужь я былъ занятъ... повторилъ Брандовъ, барабаня пальцами по ручкѣ кресла,-- такъ занятъ, что, волей-неволей, долженъ былъ отложить до завтра мое объясненіе съ тобою или лучше... съ вами... такъ-какъ я у васъ обоихъ имѣю право потребовать отчета, да, да... И если ты былъ, ха, ха, ха... настолько наивенъ, что думалъ запугать меня тѣмъ, что самъ начнешь объясненіе, то... то позволь сказать тебѣ одно только: берегись, другъ милый, охъ, берегитесь вы оба!!.. Вы меня знаете только на половину. Есть конецъ и моему терпѣнію... Конечно, я всѣми силами до сихъ поръ желалъ избѣжать скандала и, говоря откровенно, особенно въ эти дни хотѣлъ оградить себя отъ него... но... но... ужь если на то пошло, если вы сами меня къ тому вызываете,-- извольте, я готовъ,-- хоть сію-же минуту готовъ...

Все это Брандовъ проговорилъ громкимъ, угрожающимъ голосомъ. Однако, цѣль его, очевидно, не была достигнута. Готтгольдъ уставилъ въ него твердый, спокойный взглядъ -- взглядъ, полный глубокаго презрѣнія. У Брандова силъ не хватило выносить этотъ взглядъ. Дрожь проняла его до мозга костей, когда Готтгольдъ хладнокровно развернулъ передъ нимъ письмо, еще прежде вынутое изъ кармана.

-- Прежде чѣмъ ты станешь говорить далѣе, не желаешь-ли заглянуть вотъ въ это письмо?..

У Брандова не хватило духу увернуться отрицательнымъ отвѣтомъ.

-- Гмъ, насколько я догадываюсь, это -- отъ твоего честнаго Волльнова... о тебѣ ко мнѣ, разумѣется, а?..

-- Письмо, дѣйствительно, отъ Волльнова, по адресовано мнѣ и говоритъ о тебѣ.

-- Обо мнѣ?!.. Гмъ, весьма интересно... И къ тому-же пространно что-то...

Брандову хотѣлось уже пустить притворный зѣвокъ, когда пальцы его разсѣянно зашелестьли исписаннымъ листомъ... Но чуть только глаза пробѣжали первыя строчки, Брандовъ дико вскочилъ на ноги и закричалъ, швырнувъ письмо на столъ:

-- Однако, это... это подло!!.. Это -- крови требуетъ!!.. Не хочу далѣе ничего ни читать, ни слышать. Вы думаете, что я буду терпѣливой жертвой гнуснѣйшей интриги?!.. Нѣтъ, милостивый государь, мы съ вами объяснимся, да объяснимся такъ, что...

Онъ забѣгалъ, какъ шальной, по комнатѣ. Готтгольдъ спокойно сидѣлъ на мѣстѣ.

-- Даю тебѣ минуту времени. Обдумай и рѣшайся -- прочтешьли самъ письмо или не найдешь-ли лучшимъ, чтобы я снесъ его къ вашему президенту, графу Царентину, прежде чѣмъ придется обратиться къ равнымъ другимъ мѣрамъ...

Брандовъ остановился.

-- Ага, такъ вы непремѣнно скандала хотите, а?.. Ну, отъ васъ этого всегда можно было ожидать... А впрочемъ, интересно все-таки знать, какими путями вы намѣрены скандальничать?..

Онъ опять бросился въ кресло, схватилъ письмо и продолжалъ читать далѣе съ видомъ важной особы, желающей какъ можно скорѣе отдѣлаться отъ докучливаго просителя. Презрительная усмѣшка показалась да его губахъ.

-- Ну, нѣтъ, я думалъ Богъ знаетъ что! проворчалъ Брандовъ, будто переговариваясь съ самимъ собою,-- а это... это просто смѣшно... смѣшно и глупо?!..

Но губы у него помертвѣли, улыбка придавала всему лицу отталкивающее, звѣрское выраженіе, руки дрожали сильнѣе и сильнѣе. И чѣмъ далѣе онъ читалъ, тѣмъ внимательнѣе останавливался на каждой строчкѣ, на каждомъ словѣ. То и другое онъ считалъ нужнымъ повторить мысленно нѣсколько разъ и серьезно обдумать. Письмо давно уже было дочитано имъ до конца, а между-тѣмъ Брандовъ все не отрывалъ отъ него глазъ. Наконецъ-то, изъ всей этой внутренней пытки и тревоги у него выработалась, повидимому, опредѣленная мысль.

-- Такъ ты хотѣлъ преподнести письмо это нашему президенту, а?.. Что-жъ, я противъ этого рѣшительно ничего не имѣю... Вотъ оно... впрочемъ... впрочемъ только подъ однимъ условіемъ...

Онъ опять взялъ назадъ руку, протянутую къ Готтгольду съ письмомъ.

-- Позволь мнѣ сначала снять копію съ этого драгоцѣннаго документа, потому-что мнѣ хочется притянуть къ суду честнаго автора этого пошлаго маранья и его невыразимо чувствительнаго корреспондента,-- да, къ суду притянуть, за клевету... Другой раздѣлки я, право, не могу придумать съ человѣкомъ, который не стыдится обвинять своихъ друзей въ самыхъ тяжкихъ преступленіяхъ на основаніи такихъ дѣтски-глупенькихъ и смѣшныхъ догадокъ... Нѣтъ, дай копію снять...

-- Это совершенно лишнее, отозвался Готтгольдъ,-- ты и оригиналъ можешь удержать у себя. А письмомъ я хотѣлъ только сообщить тебѣ кое-какія вещи, такъ-какъ заговаривать о нихъ, признаюсь тебѣ, просто противно было... Стало быть, письмо достигло своей цѣли...

-- И, стало быть, также наша интересная бесѣда окончена, проговорилъ Брандовъ, поднимаясь съ мѣста,-- то есть, по крайней мѣрѣ, на сегодня... А завтра побесѣдуемъ дальше... дѣло-то, пожалуй, будетъ выглядѣть нѣсколько иначе... То, въ чемъ я буду тебя обвинять,-- не пошлыя измышленія, въ родѣ знаменитой исторіи съ вашимъ банковымъ билетомъ, не бредъ больного мозга, подобно неслыханно звѣрскому умерщвленію Генриха Шеля, которое вы, безъ сомнѣнія, постараетесь размазать самыми мрачными красками и вывезете на ближайшую ярмарку, гмъ, гмъ... нѣтъ, мои обвиненія -- факты, положительные факты, великолѣпный комептарій къ веселенькой пѣснѣ о благородномъ молодомъ человѣкѣ, который за радушіе и гостепріимство платитъ тѣмъ... чѣмъ ты мнѣ заплатилъ... Итакъ, до завтра...

Брандовъ махнулъ рукою, очевидно, желая сдѣлать весьма презрительный жестъ, и пошелъ къ двери. Готтгольдъ загородилъ ему дорогу.

-- Можетъ быть, ты будешь слушать терпѣливѣе, если я скажу тебѣ, что тутъ дѣло идетъ о всей твоей будущей судьбѣ...

-- Ха, ха, ха, о моей судьбѣ?!.. Это еще что за галиматья?..

-- Подумай самъ хорошенько, Генрихъ Шель скрывался въ Виссовѣ, и вчера вечеромъ я нашелъ его тамъ. Теперь онъ сидитъ у меня на квартирѣ, подъ надзоромъ обоихъ братьевъ Пребровыхъ...

Брандовъ вдругъ отшатнулся назадъ, точно пуля засѣла ему въ груди. Рука едва успѣла придержаться за спинку кресла. Въ этомъ положеніи онъ остановился и выпучилъ на Готтгольда ошалѣвшіе глаза.

-- Генрихъ Шель, чуть внятно пробормоталъ Брандовъ.

-- Да, Генрихъ Шель. Ты полагалъ, что навсегда выпроводилъ его далеко отсюда, а между-тѣмъ, въ своей неосторожности или скаредности, не позаботился даже порядочно наградить такого усерднаго соумышленника. А теперь я долженъ его караулить... не изъ страха, что онъ убѣжитъ... нѣтъ, онъ бѣжать вовсе не хочетъ... готовъ подвергнуться самому тяжкому наказанію, лишь-бы тотъ, для кого онъ такъ напрасно поусердствовалъ, тоже не увернулся отъ наказанія... я долженъ присматривать за нимъ просто для того, чтобы онъ не вздумалъ учинить эту расправу своими-же руками, а онѣ, кажется, не дрогнули-бы у него...

Брандовъ весь съежился, опустился на своемъ креслѣ. Вызывающая, нахальная дерзость, энергія и изворотливость, какъ-будто, совсѣмъ измѣнили ему. Въ одну минуту онъ точно постарѣлъ десятью годами. Вдругъ онъ опять пріободрился.

-- Такъ этимъ-то вздоромъ вы думаете побороть меня, ха, ха, ха... закричалъ онъ; -- если этотъ оселъ Генрихъ позволилъ поймать себя, такъ тѣлъ хуже для него, дурака!.. Но чѣмъ-же мнѣ это можетъ повредить, чѣмъ?.. Надѣюсь, мнѣ все-таки больше повѣрятъ, чѣмъ бѣглому негодяю, да еще такъ открыто подкупленному моими врагами... Въ комъ совѣсть чиста, тотъ подкуповъ не боится, нѣтъ!!.. Да скажите, пожалуйста, ужь если-бы на меня могла пасть, хотя тѣнь подозрѣнія, могъ-ли я позволить бѣжать этому подлецу, не увѣрившись прежде въ его молчаніи -- тѣмъ или другимъ способомъ?.. Кого вы хотите въ этомъ увѣрить, кого?.. Вѣдь это просто нелѣпо!.. Пожалуй, вы захотите философствовать такимъ образомъ: онъ, молъ, ничего ему не далъ для того, чтобы, въ случаѣ его ареста, онъ никому не могъ сказать, за что и отъ кого получилъ эти деньги,-- такъ, что-ли?.. Э, да ну васъ,-- дѣлайте что хотите, честный человѣкъ смѣется надъ вашими глупыми угрозами!!..

Онъ прошелся опять къ двери, но шаги его тянулись медленнѣе, чѣмъ ближе онъ подходилъ къ порогу. Еще не дойдя до двери, онъ быстро поворачивается на каблукахъ и идетъ прямо къ Готтгольду съ улыбкой на губахъ:

-- Послушай, Готтгольдъ, нельзя-ли намъ долой эти трагическія маски и будемъ говорить, какъ люди со смысломъ: какія будутъ твои условія?..

-- Первое: ты долженъ сознаться во всемъ, что прочиталъ въ письмѣ Волльнова. Ты, конечно, догадываешься, на что я намекаю...

-- Не совсѣмъ, условіе это обязательно только передъ тобою?..

-- Да, если ты примешь всѣ прочія условія.

-- Изволь. Я сдѣлалъ все, о чемъ тамъ говорится. Ну, дальше?

-- Все остальное понятно самою собою. Женщина съ честнымъ и уважаемымъ именемъ не можетъ быть женою преступника, достойнаго тюрьмы и каторги. Это значитъ слѣдующее: ты долженъ безотлагательно согласиться на все, что мы -- то-есть г. Богиславъ Венгофъ, Волльновъ и я -- продиктуемъ тебѣ относительно развода.

-- А дочь?

-- Попробуй самъ подыскать себѣ отвѣтъ...

-- Я люблю моего ребенка...

-- Ты лжешь, Брандовъ: если-бы это имѣло хотя тѣнь вѣроятія, ты-бы не шутилъ, но рисковалъ такъ своимъ правомъ удержать ее при себѣ или даже сохранить къ ней какую-бы то ни было родственную близость... Надѣюсь, она безъ труда забудетъ, что ты ей отецъ...

-- А я, между-тѣмъ, хоть вы лопните, всегда имъ останусь... Даю тебѣ, mon cher, эту, безъ сомнѣнія, весьма сладостную для тебя увѣренность -- въ видѣ свадебнаго подарка... Ужь вы, разумѣется, предполагаете такъ мастерски начатое дѣло завершить этимъ блестящимъ финаломъ, какъ ты скажешь?..

-- Дѣло идетъ не о моей, а о твоей судьбѣ...

-- Гмъ, но одно съ другимъ, я полагаю, весьма тѣсно вяжется. Или не захочешь-ли ты увѣрять меня, что совершаешь все это такъ себѣ... какъ дѣло милосердія?.. Э, другъ любезный, мы знаемъ одинъ другого не со вчерашняго дня и наши дороги встрѣчаются теперь не въ первый, да и не въ послѣдній разъ... Мы не особенно дружелюбно сталкивались между собою еще со школьной скамьи, въ саду, во время рекреаціи, въ танцклассѣ,-- вездѣ, однимъ словомъ, гдѣ только могли... Было время, когда я знатно вышибъ тебя изъ сѣдла, да такою зарубкою намѣтилъ, что ты во всю жизнь ея не забудешь... Ну, и ты тоже, совершенно искренно, платилъ тою-же монетою и теперь реваншъ свой взялъ... Я проигралъ партію,-- одною ли глупою картою или иначе,-- это все равно: партія, однимъ словомъ, проиграна... Ну, а я игрокъ настолько бывалый, что съумѣю понять все это и примириться съ моей судьбою... Но наша игра еще не кончена! Еще столкнемся мы когда нибудь, и кто будетъ сверху послѣднимъ, это еще вопросъ!..

Глаза Брандова засверкали самой звѣрской ненавистью, когда онъ порывистыми шагами бѣгалъ по комнатѣ, мимо Готтгольда. Словно отточенными зубами онъ закусывалъ посинѣвшія губы, пальцы яростно щипали и рвали концы длинныхъ русыхъ усовъ. Онъ опять остановился.

-- Еще одинъ вопросъ: не прикажешь-ли мнѣ и о приданомъ для васъ позаботиться?

-- Я не знаю, что ты хочешь этимъ сказать. Знаю только, что мы намѣрены предоставить тебя своей участи, какъ только ты возвратишь украденное. Завтра утромъ тебѣ представляется для того шансъ. Конечно, это опять-таки деньги изъ кармана игрока, да намъ-то до этого нѣтъ никакого дѣла...

-- А если я не выиграю?

-- Трудомъ долженъ будешь пріобрѣсти. Долланъ остается за тобою еще на пять лѣтъ. Ты можешь, если захочешь,-- а ты долженъ будешь захотѣть,-- еще за половину этого времени собрать десять тысячъ, которыми я заплачу вмѣсто тебя. Во всякомъ случаѣ, завтра вечеромъ деньги будутъ найдены на долланскомъ спускѣ, а послѣ завтра внесены въ монастырскую кассу. Это -- почти послѣдній остатокъ моего имущества...

-- Ничего, умѣете похлопотать о себѣ...

-- По тебѣ также. Если-бы мы выгнали тебя изъ родины, какъ ты этого заслуживаешь,-- потому что ты дѣйствительно не стоишь, чтобы честный нѣмецкій поселянинъ называлъ тебя господиномъ,-- то ты скоро погибъ-бы самымъ жалкимъ образомъ. Но я этого не хочу... и не хочу собственно ради твоего ребенка...

Брандовъ хотѣлъ было разразиться наглымъ хохотомъ, но послѣднія слова Готтгольда и тонъ, какимъ они были произнесены, невольно зажали ему ротъ.

-- Ты, Брандовъ, прежде говорилъ, будто любишь своего ребенка. Разумѣется, это была ложь. Если-бы ты хоть немножко любилъ его, то, по крайней мѣрѣ, ради ребенка не загрязнилъ-бы себя преступленіемъ. Но ты никого въ цѣломъ свѣтѣ и никогда не любилъ, кромѣ самого себя,-- а себя лелѣялъ самымъ пошлымъ, дрянненькимъ, эгоистическимъ чувствомъ, въ которомъ не было ни малѣйшихъ слѣдовъ чего-бы то ни было честнаго и добраго, или уваженія къ самому себѣ, что встрѣчается въ самомъ грубомъ, нравственно темномъ человѣкѣ... Впрочемъ, какъ ни искренно это мнѣніе, я все-таки человѣкъ и могу ошибаться. Можетъ быть, и въ тебѣ по-человѣчески шевельнется сердце, если ты узнаешь, что твое несчастное дитя заболѣло, опасно заболѣло и мы можемъ развѣ на нѣсколько дней еще продлить его крошечную, ни въ чемъ неповинную жизнь... Ужасно и выговорить то, въ чемъ я твердо убѣжденъ, но... не могу-же я снять съ твоей совѣсти этого страшнаго бремени: если ребенокъ умретъ, ты, ты одинъ его убилъ!!..

-- Я?!.. пробормоталъ Брандовъ,-- какъ-же это я?!..

-- Да, да, Брандовъ, ты, именно ты, сдѣлавшій для ея матери жизнь невыносимою! съ живостью обернулся къ нему Готтгольдъ: -- или ты думалъ, что ударъ, направленный тобою въ мать, не придется также и ребенку? что ядъ, которымъ ты отравилъ ей жизнь, не сведетъ въ раннюю могилу и ея несчастное дитя?.. Нѣтъ, Брандовъ, ты не могъ этого думать... напротивъ, злобно разсчиталъ весь свой планъ на этой самой любви матери къ ребенку и ребенка къ матери... Связь между ними ты считалъ достаточно крѣпкою, чтобы прицѣпить къ ней всю свою постыдную сѣть лжи и обмана, подлостей и насилія... Повторяю еще разъ, если ребенокъ умретъ,-- ты одинъ виноватъ въ этомъ... ты -- его убійца! Совѣтую тебѣ объ этомъ хорошенько пораздумать. Да, да, это такъ ужасно, что все остальное, что-бы ты ни надѣлалъ. сущій вздоръ сравнительно съ этимъ преступленіемъ... Это, однимъ словомъ, такъ ужасно, что даже тебя можетъ отрезвить и заставитъ одуматься!..

Готтгольдъ прошелся по комнатѣ. Потомъ опять остановился передъ своимъ противникомъ, низко свѣсившимъ голову на обѣ руки.

-- Послушай, Брандовъ, мнѣ говорили про тебя слѣдующее: когда я уже лежалъ на землѣ, раненный твоей рапирою, ты, будто-бы, ударилъ меня еще разъ. Это казалось мнѣ просто невозможнымъ,-- не вѣрилось да и только... даже теперь съ трудомъ вѣрится... Ну, да какъ-бы тамъ ни было, а я скажу тебѣ одно только: у меня не хватитъ духу пырнуть подъ ребро лежачему... кто-бы онъ ни былъ... но, съ другой стороны, не хватитъ духу протянуть руку отъявленному негодяю, если-бы ему вздумалось обратиться ко мнѣ за помощью. Правило у меня такое. Ты подумай хорошенько объ этомъ, Брандовъ!.. Такая минута можетъ придти раньше, чѣмъ ты, можетъ быть, разсчитываешь...

Готтгольдъ вышелъ изъ комнаты. Брандовъ сидѣлъ въ томъ-же хмуромъ положеніи, понуря голову и безсмысленно уставивъ глаза въ коверъ, протянутый на полу комнаты. Какая-то тупая улыбка бродила по его блѣдному лицу.

-- Экую знатную проповѣдь отбарабанилъ, а?.. пробормоталъ Брандовъ:-- весьма и весьма назидательно!.. Все отъ покойнаго папеньки обучился, потому -- поповскій выродокъ, ха, ха, ха..А я... я, дуракъ дуракомъ, сижу здѣсь, спокойно выслушиваю всѣ эти пошлости отъ какого-нибудь... идіота и святоши и не рѣшаюсь обернуть всю эту пошлую галиматью на его лукавую, поповскую образину. Нѣтъ, это... это, наконецъ, ни на что не похоже!..

Онъ вскочилъ со стула и забѣгалъ по комнатѣ.

-- Комедіанты, чортъ васъ побери совсѣмъ, комедіанты! прохрипѣлъ Брандовъ; -- она, голубушка моя, полюбила этого пошляка не со вчерашняго только дня... а всегда, съ самаго начала нѣжно на него взирала... и ни за что не хотѣла, себѣ простить, какъ это ей, такой важной принцессѣ, пришла фантазія облагодѣтельствовать такого скромнаго смертнаго, какъ я, ха, ха, ха... Да вѣдь я зналъ это съ перваго-же дня... Да, зналъ и глядѣлъ сквозь пальцы... подавалъ видъ, будто ничего не замѣчаю,-- прикидывался довольнымъ и тѣми крошками, что перепадали и на мою долю!!.. Такимъ, въ самомъ дѣлѣ, осломъ первостатейнымъ себя держалъ, а?.. Кто другой былъ-бы настолько наивенъ... да нѣтъ, я дѣлалъ только то, что сдѣлалъ-бы всякій другой на моемъ мѣстѣ, что дѣлаютъ тысячи другихъ людей, хотя и не могутъ оперѣться на мое оправданіе!.. Альма давнымъ-бы давно перебѣжала ко мнѣ отъ своего муженька, да я все останавливалъ, отговаривалъ... Какже, я знаю, это было-бы имъ какъ разъ на руку! Теперь вѣдь плачутся только на то, что я не позволилъ имъ обдѣлать всю исторію полегче... Ну, а подъ конецъ вѣдь знатно облегчилъ... То-есть, такого олуха, такого осла... Фу, чортъ возьми, вѣдь какъ отлично я могъ-бы имъ подставить ножку, затормозить всю штуку, не случись этой проклятой исторіи съ деньгами... Ну, вотъ они, въ свою очередь, ножку мнѣ подставили, да такую, что я долженъ былъ кувыркомъ полетѣть... и я сдѣлалъ имъ это удовольствіе... экая любезность необыкновенная... А они... что-жъ они? Хохочутъ да носъ показываютъ!..

Брандовъ яростно забѣгалъ взадъ и впередъ по комнатѣ, точно дикій звѣрь въ тѣсной клѣткѣ.

-- Ну, да нѣтъ, обождемъ немножко. Слушая всю эту сантиментальную чепуху, я-то съ дуру чуть было не расхныкался... точно-бы все это правда, какъ-будто сама она не воспитывала ребенка въ ненависти ко мнѣ... И дѣйствительно, въ ребенкѣ ни малѣйшаго слѣда отцовскаго не осталось... иной можетъ также легко подумать, что онъ -- отецъ этого ребенка, и, навѣрное, онъ былъ-бы папашей дѣвочки, если-бы еще прежде розыгрывалъ изъ себя благороднаго друга дома, какимъ ломается теперь... И позволить захватить себя въ сѣти, какъ какого-нибудь мальчишку безмозглаго?!!.. И то сказать, такъ неожиданно все это случилось... не приготовился. А тутъ еще этого подлеца Генриха изловили -- тоже скверно вышло... Но кто могъ-бы ожидать... вѣдь этотъ болванъ обратилъ на себя всѣ подозрѣнія, да и я послѣ старался росписать ему всякія страсти... и вдругъ, на поди!.. Ну, подожди, раздѣлаюсь я съ тобой, подлецъ эдакій, только попадись ты мнѣ на дорогѣ... да и со всѣми раздѣлаюсь,-- съ идіотсмъ-поповичемъ, старымъ пролазомъ, проклятымъ жидомъ, и съ нею... о, ужь доберусь я до нея!!..

Онъ остановился передъ большимъ трюмо, поставленнымъ между окнами.

-- Вишь ты, неласковъ я былъ съ нею, ха, ха, ха... недобръ!.. Ну, а другіе думаютъ иначе на счетъ этого обстоятельства. Вся штука въ томъ, что я слишкомъ дешево продалъ себя. Такой бравый молодецъ, какъ я, могъ-бы имѣть виды и посмѣлѣе, право!.. И теперь еще пора моя не прошла, хоть, правда, въ эту минуту, я выгляжу такъ, какъ вчера въ театрѣ Донъ-Жуанъ, когда его чортъ за собою тащитъ... Стекло, должно быть, зеленое, ну и при такой скаредной иллюминаціи... понятное дѣло!..

Стукъ въ дверь прервалъ эти пасмурныя размышленія. Вошедшій слуга доложилъ, что ему поручено спросить, скоро-ли г. Брандовъ пожалуетъ въ столовую.

-- Сію минуту! отозвался Брандовъ.

Онъ еще разъ поглядѣлъ на себя въ зеркало.

-- Чортъ знаетъ, что за вытянутая фигура! Ну, да не бѣда... или даже тѣмъ и лучше: они подумаютъ, что я сильно тревожусь, помышляя о завтрашнемъ днѣ, и тѣмъ легче пойдутъ на удочку... вѣдь это все олухи отпѣтые!.. Завтра утромъ я прячу въ свою мошну тридцать или сорокъ тысячъ, а обо всемъ прочемъ и думать не стоитъ...

ГЛАВА XXXIV.

Свѣтлое сентябрьское утро занялось надъ стариннымъ торговымъ городомъ. На извилистыхъ улицахъ было сегодня особенно тихо,-- такъ тихо было, что даже горничныя, безпечно глазѣвшія въ отворенныхъ дверяхъ домовъ, безъ помѣхи могли плакаться на свою горькую судьбу. Вотъ, говорятъ, жизнь-то наша собачья,-- сиди тутъ да сторожи домъ... въ такой день, когда послѣдній ученикъ у сапожника ушелъ со двора, побросавъ свои колодки и шило. Сказано: праздникъ!.. Кучеръ Коппъ уже въ шестой разъ вернулся съ пустою каретою и остановился на углу, возлѣ аптеки. Только барышни черезсчуръ парадно и долго собираются. А другимъ-то дѣвушкамъ, тоже хорошимъ, и экипажа-бы никакого не нужно было... сами-бы со всѣхъ ногъ побѣжали, да нѣтъ, не пускаютъ...

Но всѣмъ извѣстно, что мыши задаютъ знатную выпляску, когда кота нѣтъ дома. И вотъ дѣвушки повеселѣли, собираясь кучками; выйдя на ухабистую мостовую, схватились за руки и давай вертѣться и дурачиться то въ тѣни домовъ, то на солнышкѣ. Потомъ вдругъ всѣ съ пискомъ и визгомъ разбѣжались, каждая въ свою дверь, когда изъ большого сосѣдняго дома вышелъ какой-то незнакомый господинъ...

Цѣлую мочь Готтгольдъ вмѣстѣ съ Цециліей и старымъ Бославомъ прохлопотали возлѣ больной Гретхенъ. Добрая Штина поминутно бѣгала туда и сюда. Нѣсколько разъ они уже думали, что вотъ настала послѣдняя роковая минута. Но Цецилія съ какимъ-то отчаяньемъ прижимала больную крошку къ своей груди; хрипота и удушье проходили, и тогда мать тихо спускала бѣдную дѣвочку на подушки, бѣлизна которыхъ почти не отдѣлялась отъ смертельно блѣднаго, изнуреннаго личика. Къ утру лихорадка стала нѣсколько слабѣе и врачъ, пришедшій очень рано, объявилъ, что хотя опасность, къ сожалѣнію, еще не миновала, однако, можно разсчитывать на два. три болѣе спокойныхъ часа. Не худо-бы, добавилъ онъ, воспользоваться этимъ временемъ для подкрѣпленія собственныхъ силъ, такъ-какъ онѣ еще очень и очень понадобятся.

Докторъ при этомъ взглянулъ на стараго Бослава. Старикъ ласково усмѣхнулся и замѣтилъ, что за него-то господину доктору нечего безпокоиться: привыкъ къ сторожевой службѣ по ночамъ, да и выспаться будетъ еще время. Но Цецилія, не шутя безпокоясь за здоровье старика, котораго она теперь постоянно называла отцомъ,-- настояла на томъ, чтобы онъ улегся на покой. Готтгольда тоже выслала, и до половины дня тоже пожелала находиться при больной сама, вмѣстѣ съ Оттиліей. А если дѣвочкѣ хуже станетъ, обѣщала дать ему знать въ ту-же минуту.

Медленно шелъ Готтгольдъ по стихшей улицѣ къ себѣ на квартиру.

Вонъ въ сторонѣ посреди улицы, веселымъ хороводомъ пляшутъ дѣвушки; въ глаза свѣтитъ и смѣется яркое солнышко, ласкающее кругомъ -- потемнѣвшіе, старинные фронтоны; стая бѣлыхъ голубей описываетъ веселые, размашистые круги въ свѣтломъ голубомъ поднебесья. Какъ онъ былъ хорошъ и радостенъ, свѣтлый, теплый божій свѣтъ! Какъ чистъ и крѣпителенъ этотъ воздухъ, который Готтгольдъ вбиралъ въ себя полными легкими! И несмотря на проведенную безъ сна ночь, какъ легко жилось ему впередъ -- далѣе и далѣе! Жизнь билась въ жилахъ такою полною, горячею струею!!.. А между-тѣмъ... впереди угрожали горе черное и смерть!..

Если-бы дѣвочка умерла... Готтгольдъ вдругъ остановился: ему почудилось, но такъ явственно... точно-бы онъ видѣлъ маленькій, черный гробикъ... Конечно, это была только игра его запуганнаго воображенья: Гретхенъ еще по умерла... она непремѣнно выздоровѣетъ,-- вѣдь могла-же она, бѣдненькая, перенести ту ужасную ночь... И онъ имѣлъ право сказать, что спасъ ее, отстоялъ у смерти. Слѣдовательно, и далѣе она должна жить, для него жить, чтобы своими чистыми, дѣтскими ручками положить послѣдній камень въ постройкѣ его житейскаго счастья. Вѣдь какъ до сихъ поръ все ему удавалось,-- удавалось сверхъ ожиданія! Даже слѣпой случай повернулся къ нему благосклонно. Могъ-ли онъ, нѣсколько дней тому назадъ, сколько-нибудь разсчитывать, что противникъ такъ скоро и неожиданно потерпитъ полную неудачу, и онъ самъ, Готтгольдъ, будетъ въ состояніи сказать ему: я сдѣлаю то-то, я требую того-то? И все это безъ шума, безъ малѣйшей огласки между людьми, непричастными къ дѣлу! Еще сегодня вечеромъ виновникъ всего ихъ горя вернется назадъ въ Долланъ -- чтобы розыекать украденныя деньги и завтра передать ихъ въ монастырскую кассу чрезъ Волльнова. И сегодня-же вечеромъ отплыветъ въ Англію судно, захвативъ на свой бортъ его соумышленника, который самъ откровенно объявилъ, что ему Здѣсь остаться невозможно и что онъ хоть сію минуту готовъ въ Америку, особенно если господа такъ щедро обезпечатъ его, какъ обѣщаютъ,-- а что господа сдержатъ свое обѣщаніе, въ этомъ онъ ни мало не сомнѣвается. Такимъ образомъ, втеченіи двадцати четырехъ часовъ все улаживается, и на совершенно выровненномъ, разчищенномъ фундаментѣ можно будетъ строить далѣе и далѣе...

На безлюднѣйшей улицѣ отдались, позади Готтгольда, чьи-то торопливые шаги -- въ недалекомъ разстояніи отъ квартиры. Готтгольдъ поднялъ голову.

-- Что скажешь, Іохенъ?..

-- Да то, что его нѣтъ нигдѣ... ушелъ, значитъ! сообщилъ Іохенъ, едва переводя духъ,-- я вотъ собственно къ вамъ и бѣжалъ...

-- Съ какихъ поръ?

-- Да уже съ часъ тому будетъ или около того... Усталъ, говоритъ, сосну маленько... это пока я съ Клаусомъ у жены Миллера пробудемъ, потому она насъ на завтракъ звала... Ну, ничего себѣ, сидимъ да завтракаемъ,-- отличной такой колбасой насъ попотчивала,-- и въ голову-то, знаете, г. Готтгольдъ, не придетъ какая-нибудь гадость... А онъ-то со второго этажа да черезъ окно да въ садъ, а садъ у насъ какъ разъ къ городской стѣнѣ подходитъ, и калитка никогда не запирается... однимъ словомъ, случился грѣхъ да и только! Постоянно, знаете, смирный такой былъ, въ глаза человѣку боялся заглянуть,-- ну, какъ тутъ было подумать, что его на этакую штуку станетъ?..

-- Гмъ, и ты говоришь, съ часъ тому назадъ будетъ?

Іохенъ кивнулъ головою.

-- Гдѣ Клаусъ?

-- Побѣжалъ на пристань. Не ушелъ-ли онъ, думаетъ себѣ, на судно... чтобъ, знаете, осмотрѣться немножко...

Готтгольдъ сомнительно сдвинулъ плечами.

-- Нѣтъ, это трудно допустить... вѣдь онъ самъ хорошо знаетъ, какъ и куда его отправляютъ...

-- Что-же теперь дѣлать, г. Готтгольдъ?..

-- Бѣги сію-же минуту къ Волльнову и скажи ему, что вотъ такъ и такъ случилось... Скажи, что я на скачки отправился, а самъ духомъ возвращайся назадъ и нагоняй меня....

Іохенъ поглядѣлъ съ удивленіемъ.

-- Ваша правда, г. Готтгольдъ, и то можетъ статься... вчера цѣлый вечеръ проболталъ о скачкахъ да о лошадяхъ...

Готтгольдъ отошелъ уже нѣсколько шаговъ, но Іохенъ нагналъ его сзади.

-- Ну, а вы на насъ не сердитесь, г. Готтгольдъ,-- на меня, то-есть, и на брата Клауса?..

-- Да ужь что съ вами подѣлаешь?..

Іохенъ поглядѣлъ на него весьма жалобно и, безъ сомнѣнія, хотѣлъ еще что-то сказать, но Готтгольдъ пожалъ ему черствую, честную руку и поспѣшилъ къ заставѣ, за которою, въ небольшомъ разстояніи отъ города, находилось мѣсто, отведенное подъ скачки.

Дорога была ему извѣстна только по разсказамъ другихъ, но сегодня заблудиться было трудно. Чѣмъ ближе онъ подходилъ къ воротамъ, тѣмъ больше попадалось по пути всякаго народу, спѣшившаго въ одномъ и томъ-же направленіи.

Въ предмѣстьи улица, по которой нужно было проходить, приняла праздничный видъ. Скромненькіе, приземистые домики, едва выглядывавшіе изъ-за зелени садовъ, были завѣшаны гирляндами и коврами. Тамъ и сямъ, подъ тѣнистыми деревьями, выгляди вали на прохожихъ, изъ-за запыленныхъ изгородей, какой-нибудь пожилой господинъ, или садовникъ, или старушка-няня съ ребенкомъ на рукахъ,-- кто глядѣлъ съ завистью, кто съ брюзгливо досадой. По временамъ вдоль улицы грохотали знаменитыя гольштинскія колымаги, длинныя-предлинныя, съ четырьмя или шестью мѣстами, расположенными одно за другимъ. Онѣ ѣхали порожнякомъ, если пробирались въ городъ, и были нагружены полнымъ комплектомъ пассажировъ, когда выѣзжали за ворота. Тамъ и сямъ эти счастливцы перебрасывались кое-какими мѣстными остротами съ пѣшимъ людомъ, съ ногъ до головы занесеннымъ сѣрой пылью.

Готтгольдъ обогналъ уже многихъ пѣшеходовъ и продолжалъ неутомимо нестись впередъ. Трудно было, конечно, надѣяться, чтобы ему или Іохену удалось найти бѣглеца въ такомъ многолюдствѣ, особенно если онъ самъ не хотѣлъ, чтобы его отыскали. Но что его нужно было розыскивать на скачкѣ, въ этомъ Готтгольдъ не сомнѣвался ни на одну минуту. И чѣмъ далѣе пробирался онъ въ этой отчаянной погонѣ, тѣмъ тревожнѣе становилось на сердцѣ, тѣмъ яснѣе онъ представлялъ себѣ всѣ худыя послѣдствія, какія могли произойти изъ этого непріятнаго приключенія. Если Генрихъ ушелъ съ тѣмъ, чтобы болѣе по возвращаться, чтобы распорядиться своею судьбою по собственному усмотрѣнію, и если Брандовъ провѣдаетъ обо всемъ этомъ заблаговременно, то, разумѣется, возьметъ назадъ всѣ свои уступки. Борьба начиналась съизнова и притомъ съ такимъ противникомъ, который не дастъ въ другой разъ застигнуть себя врасплохъ. Если-же Генрихъ хотѣлъ только воспользоваться случаемъ, чтобы отомстить за себя, то, при грубой рѣшительности такого отчаяннаго удальца, Брандовъ ежеминутно долженъ былъ бояться за свою жизнь, хоть-бы самъ былъ молодецъ изъ молодцовъ,-- однимъ словомъ, все, что было пріобрѣтено такими трудными усиліями, становилось весьма сомнительнымъ, въ особенности-же горькая доля любимой женщины могла получить огласку передъ пошло-любопытной толпою, отъ которой до сихъ поръ она была заботливо скрыта...

Готтгольдъ рвался впередъ съ какою-то дикой энергіей. Вотъ, вотъ, думаетъ, дойдетъ до мѣста. Но одна, затѣненная садами улица поворачивала въ другую,-- предмѣстью, казалось, конца не было. Еще версты двѣ будетъ до скачки, отвѣчали ему на разспросы.

Мимо пронесся легонькій, щегольской экипажъ, запряженный двумя великолѣпными рысаками. Въ экипажѣ сидѣлъ молодой человѣкъ, необыкновенно изящной наружности. Лицо его показалось Готтгольду, какъ-будто, знакомо. Юноша обернулся къ нему и потомъ съ живостью застучалъ тросточкой въ спину кучера. Экипажъ остановился. Молодой человѣкъ ловко соскакиваетъ внизъ, спѣшитъ къ Готтгольду и уже издали кричитъ, махая къ. нему рукою:

-- Ахъ, наконецъ-то, я васъ встрѣчаю!..

Минуту спустя Готтгольдъ сидѣлъ рядомъ съ молодымъ княземъ Прора. Лошади рѣзво понеслись далѣе; съ обѣихъ сторонъ быстро мелькали запыленные пѣшеходы, изгороди, сады, дачи и амбары.

-- Вы не повѣрите, какъ я радъ, въ какомъ восторгѣ!.. сказалъ князь, еще разъ пожавъ руку Готтгольда: -- или вы, можетъ быть, повѣрите, если я сообщу вамъ, что собственно для васъ выѣхалъ изъ Берлина... тамъ, видите, у меня съ Шинкелемъ была весьма важная конференція на счетъ моего охотничьяго замка. Графъ Ингенгеймъ уже сообщилъ мнѣ о вашемъ выѣздѣ изъ Рима, а изъ Проры меня извѣстили, что вы въ наши мѣста пожаловали,-- вотъ я и лечу, сломя голову, сюда, чтобы розыскать васъ, повидаться, переговорить съ вами, завербовать васъ, ха, ха, ха... enfin, вы должны мнѣ разрисовать мой замокъ al fresco, непремѣнно... Мнѣ это крайне желательно, и если именно мое желаніе не можетъ быть для васъ причиною къ отказу, то... то... вѣдь и Шинкель того-же хочетъ, стало быть, тутъ ужь никакъ не увернетесь. Онъ хочетъ именно къ вамъ обратиться и ни къ кому другому... Никого другого, говоритъ, не знаю, съ кѣмъ-бы я сошелся, какъ говорится, душа въ душу... Да, да, и знаете, въ неописанный восторгъ пришелъ, когда я сообщилъ ему, что имѣю честь быть лично съ вами знакомымъ и провелъ съ вами незабвенную зиму въ Римѣ. Ахъ, Римъ, божественный Римъ!.. Вы, волшебникъ красокъ, должны вызвать мнѣ его на стѣнахъ моего сѣвернаго замка... Въ столовой мнѣ хотѣлось-бы видѣть только римскіе или, по крайней мѣрѣ, итальянскіе ландшафты... Только, знаете, повеселѣе, посолнечнѣе, какъ вы одни умѣете ихъ рисовать, даромъ что съ виду серьезный такой... Ну, а что до отечественныхъ видовъ, то для нихъ всего приличнѣе -- оружейная зала... ужь это я вполнѣ предоставляю вашему произволу... тутъ-то можете меланхоліи своей просторъ дать... хоть съ Гамлетомъ соперничайте!.. Но прежде всего мнѣ нужно ваше да... ну-съ, что вы скажете?..

Молодой человѣкъ протянулъ ему руку, но его привлекательное, доброе лицо немножко нахмурилось, когда Готтгольдъ медлилъ подать свою руку. О, съ какою готовностью онъ принялъ-бы это радушное, лестное приглашеніе, обѣщавшее ему все, чего только могло пожелать сердце художника, но теперь, но при подобныхъ обстоятельствахъ...

-- Вы не хотите? грустно проговорилъ молодой князь.

-- Помилуйте, я хочу, всею душею хочу! обратился къ нему Готтгольдъ, съ чувствомъ пожимая протянутую руку:-- съумѣю-ли справиться съ этой задачей,-- это совсѣмъ другой вопросъ, и вотъ онъ-то и занимаетъ меня въ настоящую минуту. На него-то у меня и не хватаетъ духу отвѣчать утвердительно. Извините меня великодушно, ваша свѣтлость, если я говорю загадками. Но бываютъ въ жизни такія минуты, когда мы сами себѣ не принадлежимъ, когда находимся подъ тяжелымъ гнетомъ судьбы, которую ни ускорить, ни задержать намъ не по силамъ. Въ такихъ обстоятельствахъ необходимо выждать развязки, прежде чѣмъ почувствуешь себя достаточно свободнымъ, чтобы рѣшиться идти въ ту или другую сторону...

-- Я васъ, дѣйствительно, не совсѣмъ понимаю! замѣтилъ князь,-- догадываюсь только, что у васъ на душѣ безпокойство какое-то есть и, должно быть, не бездѣлица, словомъ, что съ вами было или угрожаетъ впереди какое-нибудь несчастье... Въ этомъ случаѣ самъ собою возникаетъ вопросъ, который, я надѣюсь, вы мнѣ извините: не можетъ-ли вамъ кто-нибудь пригодиться своею помощью и что-бы вы сказали, если-бы этимъ "кто-нибудь" былъ -- я?..

-- Отъ души благодарю вашу свѣтлость, но... приходится самому за себя стоять...

Между тѣмъ они уже оставили позади себя всѣ дома и постройки. Въ небольшомъ разстояніи передъ ними на далекой, далекой луговинѣ простиралось мѣсто, отведенное подъ скачки. У окраины поднимались высокія трибуны, разселился цѣлый городъ лавокъ и палатокъ, и глухой гулъ любопытной толпы раздавался далеко вокругъ. Кучка всадниковъ проскакала мимо бѣшенымъ галопомъ. Одинъ изъ всадниковъ не безъ труда придержалъ замыленнаго скакуна и подъѣхалъ къ дверцамъ экипажа.

-- А вы, Плюггенъ, почему не тамъ?! удивился князь.

-- Передъ самымъ началомъ борьбы неустойку заплатилъ, ваша свѣтлость,-- то-есть въ самую послѣднюю минуту... Мнѣ все отчего-то кажется, что сегодня будетъ то-же, что на дербійской скачкѣ, года четыре назадъ... А вамъ не случилосьли побыв... ахъ, Готтгольдъ, bon jour, bon jour, милый мой!..

Твой пріятель Брандовъ знатныя дѣла обдѣлываетъ сегодня..* просто уму непостижимо!..

-- Пожалуй, и покончитъ скоро, а?.. Мы по опоздали?..

-- О, нѣтъ, ваша свѣтлость, но... но... минутъ чрезъ десять они здѣсь будутъ. А я вотъ хотѣлъ къ предпослѣднему барьеру... всѣ туда повалили и ждутъ съ дьявольскимъ замираніемъ сердца... Точь въ точь, какъ въ Дерби, года четыре назадъ, когда скакунъ Гарри-Гарри...

-- Такъ не медлите-же, Плюггенъ! Au revoir!.. Сегодня вечеромъ... Поѣзжайте, поѣзжайте-же!..

Густавъ фон-Плюггенъ, съ нѣсколько вытянутой физіономіей, приподнялъ шляпу, обернулъ коня и поскакалъ въ догопку за своими товарищами.

-- Гмъ, такъ и вы знаете этого Брандова, да?.. заговорилъ князь; -- а вѣдь, право, пожалѣть стоитъ о такомъ человѣкѣ: изъ него вышелъ-бы лихой кавалерійскій генералъ... эдакая, знаете, сметливая голова, ястребиный глазъ, находчивость изумительная, ну, и ко всему этому блестящее личное мужество... молодецъ, молодецъ!.. Ну, а въ бюргерскомъ быту изъ него могъ выйти развѣ только какой-нибудь mauvais sujet... А все-таки, знаете, скверно они поступили, отведя подъ скачки часть болота... это чтобъ Брандову труднѣе пришлось... Я слышалъ, видите-ли, что это сдѣлано собственно для того, чтобы дать другимъ копямъ, по крайней мѣрѣ, одинъ шансъ... По общему мнѣнію, Браунлоккъ Брандова такъ тяжелъ на ходу, что не можетъ перебѣжать чрезъ болото...

-- Перебѣжитъ, ваша свѣтлость, перебѣжитъ!.. сказалъ Готтгольдъ,-- вы цѣлый милліонъ можете на это заложить смѣло.

-- Ба, развѣ и Саулъ во пророцѣхъ?.. засмѣялся князь; -- съ какихъ это поръ вы сдѣлались знатокомъ по части horseflesch?.. Э, такъ позвольте-же придержать васъ возлѣ себя... вы будете моимъ суфлеромъ, если я, завѣдомый дилетантъ въ этой благородной забавѣ, вздумаю сдѣлать какой-нибудь страшный промахъ...

-- Напротивъ, я твердо убѣжденъ, что ваша свѣтлость...

-- Ну, да, ну, да, вы хотите отдѣлаться отъ меня, это я вижу... Впрочемъ, довольно съ меня и того, что я видѣлся съ вами и объяснился... Здѣсь, въ Зундинѣ, я пробуду еще дня три, потомъ въ Прорѣ съ недѣльку... ужь, какъ хотите себѣ, тамъ вы должны быть моимъ гостемъ непремѣнно... даже если-бы вы ни разу и кистью не махнули для моего охотничьяго замка -- все равно... хотя я, разумѣется, не хочу отчаиваться заранѣе и этимъ портить себѣ веселое расположеніе духа... Ну-съ, вотъ мы и пріѣхали... Да не лучше-ли вамъ подняться, со много туда, повыше... тамъ лучше видно... ужь предоставьте мнѣ, по крайней мѣрѣ, удовольствіе пріискать для васъ мѣстечко поудобнѣе!..

Экипажъ остановился; князь соскочилъ со ступеньки и, не выжидая отвѣта Готтгольда, сталъ взбираться по лѣстницѣ трибуны. Волей-неволей Готтгольду пришлось слѣдовать за обязательнымъ княземъ. Тамъ, наверху, думаетъ себѣ, навѣрное представится случай откланяться, не нарушая приличія.

Вся лѣстница и всѣ мѣста трибуны были биткомъ набиты любопытной публикой. Однако, всѣ поспѣшили расчистить князю, котораго очень любили въ обществѣ, дорогу къ нѣсколькимъ порожнимъ мѣстамъ на передней скамьѣ, нарочно оставленнымъ для князя и его приближенныхъ.

-- Право, я-бы посовѣтовалъ вамъ по отставать отъ меня! улыбнулся князь Готтгольду черезъ плечо,-- вы видите, что и здѣсь творится то-же, что въ подлунной вообще,-- всѣ ваканціи заняты, ха, ха, ха...

Но Готтгольду и безъ того по оставалось ничего другого, какъ воспользоваться даннымъ ему позволеніемъ слѣдовать за княземъ. Узкая дорожка, открытая для князя между сидящей публикой, давно ужо замкнулась. Многіе напирали сзади, чтобы протолкаться поближе къ князю, и скоро Готтгольдъ увидѣлъ себя окруженнымъ блестящей коллекціей старыхъ и молодыхъ дамъ, изъ мѣстной аристократіи, въ полномъ парадномъ туалетѣ,-- сѣдовласыми аристократами, гражданскими сановниками въ звѣздахъ и орденахъ, военными тузами. И всѣ физіономіи признательно улыбались, кланялись молодому князю, который, въ свою очередь, махалъ головой, раскачивался во всѣ стороны, отвѣчая улыбками на привѣтствія публики.

-- Ваша свѣтлость изволили поспѣть въ настоящую минуту!.. Вотъ-вотъ покажутся изъ-за того холма передніе изъ скачущихъ... позвольте предложить вашей свѣтлости мою зрительную трубу!.. кричалъ старый графъ Грибенъ своимъ пѣтушьимъ голоскомъ.

-- Благодарю, душевно благодарю... вамъ она больше нужна... такъ-какъ дѣло это касается васъ больше, чѣмъ меня... Скажите: цѣль тамъ-же, гдѣ была и въ прошлые годы,-- здѣсь, передъ трибунами?..

-- Такъ точно,-- ахъ, вотъ, вотъ они показались, ваша свѣтлость!..

На одну минуту князь все-таки взялъ трубу изъ рукъ стараго графа. Въ публикѣ поднялся шумъ и говоръ. "Сядьте, сядьте!" раздавалось со всѣхъ сторонъ.

Всѣ глаза, вооруженные и невооруженные, отыскивали продолговатую, холмистую возвышенность, на которую графъ Грибенъ указывалъ князю. Тамъ дѣйствительно показались въ одно время три подвижныя точки, спустившіяся внизъ по холму съ неимовѣрной быстротою, если судить по еще значительному разстоянію. Точки эти опять исчезли въ углубленіи, но на мѣсто ихъ показались четыре или пять другихъ подвижныхъ точекъ, также скользнувшихъ по холму и скрывшихся въ слѣдующей ложбинѣ. Но весь интересъ публики сосредоточился почти исключительно на первыхъ трехъ точкахъ. По промежуткамъ времени между появленіемъ этихъ и слѣдующихъ четырехъ точекъ,-- объ отсталыхъ нечего было уже и говорить,-- можно было съ достаточной точностью заключать, что побѣдителемъ будетъ кто-нибудь изъ первыхъ. И хотя самое сильное оптическое стекло убѣждало только, что эти три точки были по.тнымъ карьеромъ мчавшіеся всадники, тѣмъ не менѣе въ публикѣ съ твердой увѣренностью произносились уже два имени; насчетъ третьяго было разногласіе: одни полагали, что то былъ баронъ Куммеровъ, другіе держали пари за Ребекку графа Царрентина, бывшую подъ младшимъ барономъ Брезеномъ.

-- Но первые-то два, ваша свѣтлость, первые два -- непремѣнно мой Куртъ и Карлъ Брандовъ! кудахталъ старый графъ Грибенъ, весь побагровѣвъ и яростно жестикулируя руками, и пискливый голосъ старика разносился далеко между скамьями зрителей.

Графъ Грибенъ! Карлъ Брандовъ! словно частымъ огнемъ перебрасывалось отъ одного къ другому по всей трибунѣ и далъ внизъ по лѣстницѣ, отдаваясь въ шумной многолюдной массѣ, становившейся на копчики пальцевъ и высовывавшей впередъ головы... Графъ Грибенъ! Карлъ Брандовъ на Браунлоккѣ!..

Карлъ Брандовъ!!.. Готтгольда какъ-то странно покоробило. Имя это, словно имя какого-то злого духа, отравило, изломало всю его жизнь. Съ этимъ именемъ въ его памяти, еще съ очень ранней, почти дѣтской поры, связывалось такъ много горькаго и тяжелаго, что оно стало для него воплощеніемъ какой-то демонской силы, вѣчно враждующей со всѣмъ свѣтлымъ и добрымъ-А здѣсь всѣ кричали: Карлъ Брандовъ! Карлъ Брандовъ! съ такимъ единодушнымъ восторгомъ, какъ-будто выкрикивали, привѣтствовали своего свѣтлаго божка, или человѣка, одна близость котораго приноситъ отраду и успокоеніе!.. Прелестные глазки радостно заискрились, бѣленькія, аристократическія ручки уже взялись за кружевные платочки, чтобы размахивать ими, привѣтствуя побѣдителя. Ужь если этотъ человѣкъ пріобрѣлъ такое горячее сочувствіе всего общества, то не вправѣ-ли онъ былъ всякими путями и средствами бороться съ какимъ-то одинокимъ мечтателемъ и оспаривать у него блестящую цѣль -- деньги, женскую благосклонность, публичное вниманіе?!.. И можно-ли было ожидать, чтобы подобный господинъ, такъ дерзко рвавшійся впередъ противъ всякихъ препятствій, могъ свернуть съ своего пути, послушавшись какихъ-нибудь моральныхъ соображеній?.. Цѣлую жизнь онъ привыкъ ломать все по своей дорогѣ: винить-ли его въ томъ, что для него горе и радости, самая жизнь другихъ не имѣли той серьезности, какъ въ глазахъ другого, болѣе спокойнаго смертнаго?!..

Такія-то диковинныя мысли бродили въ головѣ Готтгольда, когда его взглядъ, по направленію тысячъ глазъ, остановился на томъ мѣстѣ, гдѣ, какъ полагали знатоки, между его сосѣдями, опять должны были показаться всадники. И дѣйствительно, они показались,-- теперь ихъ легко можно было уже различить и невооруженнымъ глазомъ. "Графъ Грибенъ! Карлъ Брандовъ!" снова пронеслось съ шумомъ въ публикѣ,-- такъ-какъ изъ-за холма теперь показались только два всадника, тогда какъ третій отсталъ такъ далеко, что появился уже тридцатью секундами позже. Онъ былъ совершенно безнадеженъ. При бѣшеномъ маршъ-маршѣ копей невозможно было наверстать и одной потерянной секунды, а тридцать секундъ -- цѣлая вѣчность!.. Борьба шла теперь только между Браунлоккомъ и Бесси. На нихъ, съ первой минуты, былъ сосредоточенъ главный интересъ публики; со всѣхъ сторонъ были сдѣланы громадныя заклады за ту и другую сторону. Побѣдитъ-ли Браунлоккъ? Или его перетопитъ Бесси?.. Никто не'смѣлъ этого рѣшить, заклады пріостановились. Публика не смѣла даже громко говорить, шевельнуться -- всѣхъ приковало къ мѣсту горячечное, пѣмое ожиданіе. Стрѣлка вѣсовъ ни на волосъ не склонялась ни въ ту, ни въ другую сторону. Если, какъ утверждали вообще въ публикѣ, Бесси была лошадь болѣе быстроногая, то различіе это уничтожалось всѣмъ извѣстною, молодецкою ѣздою Брандова. Извилистый во многихъ мѣстахъ путь можно было прослѣдить такъ отчетливо, какъ линію на ландкартѣ. Рядышкомъ, голова къ головѣ, неслись обѣ лошади, прыгая чрезъ одно, другое, наконецъ, предпослѣднее препятствіе. Бедро къ бедру, всадники перескочили чрезъ послѣдній барьеръ -- стѣну въ шесть футовъ вышиною. Крикъ изумленія пронесся въ публикѣ -- и затѣмъ все вдругъ стихло, словно замерло. Въ слѣдующую минуту должна была послѣдовать развязка. За послѣднимъ барьеромъ, шаговъ на сто, тянулась совершенно ровная мѣстность, потомъ -- пролегало большое болото, обозначенное кругомъ вѣхами. Не выиграй только Браунлоккъ значительнаго разстоянія на ровномъ мѣстѣ, онъ погибъ неизбѣжно, такъ-какъ всѣмъ было извѣстно, что Бесси бѣжитъ по болоту, какъ легкая серна, тогда какъ Браунлоккъ неминуемо завязнетъ, или долженъ будетъ нестись въ объѣздъ, стало быть, лишится пріобрѣтенной выгоды, а въ этомъ случаѣ неизбѣжно проиграетъ.

Браунлоккъ, однако, не пріобрѣлъ никакой выгоды, не опередилъ Бесси ни на футъ, ни на пол-дюнма. Голова къ головѣ скакуны миновали первую половину площадки. Но дотомъ Бесси стала опережать,-- на половину лошадиной длины, на цѣлую, на двѣ, на три, на пол-дюжины. Державшіе пари за Браунлокка измѣнились въ лицѣ. Но заклады за Бесси были во сто разъ больше! Стоявшіе за Бесси стали переглядываться съ торжествующимъ видомъ. Говорить было некогда. Вотъ Бесси подбѣгаетъ къ краю болота. Всадникъ ея обернулся назадъ,-- очевидно, чтобъ измѣрить разстояніе между нимъ и противникомъ. Вотъ онъ беретъ влѣво, вдоль по окраинѣ болота. "Молодецъ, колодецъ!" кричитъ старый графъ Грибенъ: -- тамъ дальше будетъ, ваша свѣтлость, но... мѣсто твердое, а у него и времени много выиграно!.. Куда этому несчастному Браунлокку нагнать!.. "Ур-р-ра, наша взяла! горланитъ расходившійся старикъ, махая шляпой. "Ур-р-ра! ур-р-р-ра!.. отдалось въ непостоянной толпѣ, еще за минуту такъ восторженно поддерживавшей Браунлокка,-- "Бесси выиграетъ, Браунлокъ оплошалъ, ур-р-р-ра!!..

Вдругъ настала мертвая тишина, точно-бы ослѣпительная молнія внезапно ударила въ землю предъ ошеломленною толпою. Брандовъ прискакалъ къ тому мѣсту, гдѣ графъ Грибенъ, далеко обогнавшій своего противника, поѣхалъ въ объѣздъ, заранѣе торжествуя побѣду. Однимъ размашистымъ прыжкомъ Браунлоккъ бросился въ болото, не уклонившись ни на полдюйма отъ прямого пути. И вотъ онъ несется съ изумительной, возраставшей каждую минуту быстротой по самому глубокому, по также самому узкому мѣсту. Всадникъ не подниметъ хлыста, не шевельнетъ шпорой,-- точно ѣдетъ по безопаснѣйшему, ровному манежу. Вотъ онъ, будто въ насмѣшку, замахалъ рукою своему конкуренту и стрѣлой пронесся мимо него, далеко вверхъ разбрызгивая болотную воду.

Трясина оставалась уже позади. Брандовъ поѣхалъ по широкому, ровному мѣсту, все ближе и ближе къ цѣли, находившейся возлѣ сидѣвшей публики,-- но уже не бѣшенымъ маршъ-маршемъ, а спокойнымъ, величавымъ галопомъ, будто поддразнивая соперника, который также выѣхалъ изъ-за болота, на твердое мѣсто, но, отчаяваясь въ побѣдѣ, свернулъ въ сторону, точно-бы не хотѣлось ему глядѣть на тотъ тріумфъ, съ какимъ публика готовилась встрѣтить счастливаго побѣдителя.

-- Ура, Браунлоккъ! Ура, Брандовъ! грянуло впереди хоромъ, и въ воздухѣ замахали шляпы и шляпки; крикъ переходилъ въ публикѣ далѣе и далѣе, и, наконецъ, обратился въ оглушительный, громовый перекатъ, когда побѣдитель проѣхалъ къ цѣли, мимо мѣстъ публики, тѣмъ-же хладнокровнымъ, величавымъ галопомъ... Всѣ стояли на копчикахъ пальцевъ. Мужчины горланили: "уррра!",-- дамы махали бѣлыми платками. И все это толпилось, спѣшило внизъ по широкой лѣстницѣ, чтобы поближе взглянуть на побѣдителя и его рѣдкостнаго коня, въ ту минуту, когда Брапдовъ, согласно принятому обычаю, будетъ опять проѣзжать отъ цѣли, мимо публики, къ тому мѣсту, гдѣ участвовавшіе въ скачкахъ осѣдлывали своихъ копей.

-- Да, знаете, волей-неволей лѣзь впередъ! засмѣялся молодой князь къ Готтгольду, когда густая толпа и ихъ столкнула съ лѣстницы:-- противъ энтузіазма ничего не подѣлаешь, это чувство даже слабѣйшему духу придаетъ... Посмотрите-ка, посмотрите, какъ молодецки проталкивается сквозь толпу вонъ та нѣжная дамочка... Ужь не супруга-ли Брандова? Въ такомъ случаѣ надо предложить ей руку...

Голубой вуаль дамы откинулся въ сторону, и Готтгольдъ узналъ Альму Зелліенъ. Но она его не видѣла, хотя и стояла возлѣ него почти рядомъ. Нѣжное, помятое личико было какъ-то неестественно оживлено, обыкновенно матовые, водянистые голубые глаза искрились радостнымъ огнемъ. Не обращая ни малѣйшаго вниманія на толпившуюся вокругъ ноя публику, она спѣшила къ своему милому, дорогому Брандову, обнаженная голова котораго виднѣлась высоко надъ волнующимся многолюдствомъ. Вотъ теперь ужь промелькнули пара красныхъ плечъ, опять исчезли, опять показались,-- потомъ между переднихъ рядовъ высунулась и понуренная голова статнаго коня, наконецъ и весь красный всадникъ былъ видѣнъ. Стоявшіе у передней эстрады, узнавъ князя, почтительно разступились. Вмѣстѣ съ нѣкоторыми мужчинами и дамами онъ оттѣсненъ впередъ, тогда какъ позади Готтгольда, нѣсколько отставшаго за княземъ, ряды опять сомкнулись. Брандовъ подъѣхалъ уже очень близко къ публикѣ, вѣжливо раскланиваясь направо и налѣво и перебрасываясь веселыми шутками съ подходившими ближе пріятелями. Увидѣвъ Альму, опиравшуюся на руку князя, онъ былъ какъ-то озадаченъ и не могъ не улыбнуться съ удивленіемъ. Онъ круто поворачиваетъ Браунлокка фронтомъ къ публикѣ и низко перегибается чрезъ стройную шею великолѣпнаго скакуна, Удалой Браунлоккъ фыркалъ, закусывалъ удила, взрывалъ копытами землю и большими огненными глазами глядѣлъ на густую толпу. Вдругъ онъ, будто въ сильномъ испугѣ, отскочилъ въ сторону и когда всадникъ хотѣлъ поставить его на прежнее мѣсто, конь дико поднялся на дыбы. "Назадъ!" крикнулъ князь напиравшей со всѣхъ сторонъ публикѣ. Но стоявшіе подальше даже съ мѣста не тронулись, очевидно, не подозрѣвая никакой опасности. "Назадъ! назадъ!" еще закричалъ князь. Дамы взвизгнули.*

-- Прыгайте съ коня, Брандовъ, скорѣе! крикнули ему мужчины.

Но Брандовъ будто сразу позабылъ все свое лихое наѣздничество. Впослѣдствіи говорили, будто голова коня, внезапно откинувшись назадъ, съ силою ударила его въ лобъ и будто онъ былъ ошеломленъ этимъ ударомъ. Напрасно старается онъ совладать съ разсвирѣпѣвшимъ конемъ, напрасно непостижимо неловкой рукою дергаетъ его въ ту и другую сторону. Вдругъ глаза его неподвижно уставились въ какого-то грязновато-одѣтаго человѣка, тоже попавшаго въ передніе ряды публики, въ этой безпорядочной давкѣ. Человѣкъ этотъ поднимаетъ высоко руки и бросается передъ коня, даже подъ него, когда Браунлоккъ дико взвился на дыбы. Всѣ подумали, что этотъ отважный человѣкъ хотѣлъ притянуть внизъ, за узду, бѣшенаго коня...

-- Пропустите, пропустите меня впередъ, сдѣлайте милость! крикнулъ Готтгольдъ.

Онъ узналъ -- Генриха Шеля, хотя и видѣлъ только его угловатый, покрытый черными, курчавыми волосами черепъ, съ котораго, въ суматохѣ, куда-то слетѣла шапка, и еще не могъ разглядѣть злобнаго лица съ зелеными, косыми глазами, дѣйствовавшими на коня съ такою непостижимою демонскою силой. А Браунлоккъ взвивался все выше и выше, яростно разсѣкая воздухъ могучими копытами и будто угрожая раздавить своего мучителя. И вдругъ одна изъ подковъ врѣзывается въ черепъ Генриха. Тотъ сразу растянулся, словно подстрѣленный мѣткою пулей. Но въ то-же мгновеніе бѣшеный конь, опять взвившись на дыбы, спотыкается и, въ страшномъ паденіи, обрушивается на всадника всею своею тяжестью. Толпа разсѣевается съ изступленнымъ крикомъ и воемъ.

-- Доктора, скорѣе доктора... нѣтъ-ли врача здѣсь?..

Врача не оказалось. Да, впрочемъ, никакой врачъ не могъ уже поправить дѣла. Человѣкъ, хотѣвшій схватить за узду разъяреннаго коня, лежалъ безъ дыханія, навзничь, съ разможженнымъ черепомъ, страшно выскочившими изъ своихъ мѣстъ, уже потускнѣвшими глазами и дико искаженнымъ лицомъ. Другіе также узнали въ немъ прежняго брандонскаго берейтора, бѣглаго преступника Генриха Шеля. Господинъ его еще дышалъ, но Готтгольдъ, державшій его на своихъ рукахъ, ясно видѣлъ, что и этотъ скоро будетъ трупомъ. Смертельная блѣдность уже разлилась по его непріятному, ястребиному лицу, между посинѣвшими губами страшно искрились бѣлые, острые зубы. Вдругъ по всему тѣлу его прошла судорога; голова поникла на грудь Готтгольда.

-- Здѣсь, здѣсь врачъ! крикнуло нѣсколько голосовъ.

-- Теперь ему нечего здѣсь дѣлать! угрюмо отозвался Готтгольдъ: -- помогите мнѣ перенести его отсюда!..

Когда подняли трупъ Брандова, дама съ голубымъ вуалемъ громко взвизгнула и, судорожно заломивъ руки, безъ чувствъ завалилась навзничь. Но никто не обратилъ на нее вниманія. Въ обморокѣ лежали уже многія дамы...

XXXV.

Чудная, благодатная осень спустилась на сельскій ландшафтъ -- съ ея золотыми, теплыми днями и звѣздными ночами. По садамъ всюду еще цвѣли лѣтнія розы рядомъ съ астрами, и лѣса принимали свою осеннюю окраску пезадфтно, постепенно. Въ воздухѣ -- беззвучіе и затишь, такая затишь, что тончайшія паутинки, бѣлѣвшія въ воздухѣ тамъ и сямъ, почти не шевелились, и упавшій блеклый лист^ лежалъ неподвижно тамъ, гдѣ случилось ему покрыть землю. Перелетныя пташки отложили свою дальнюю прогулку, и по лѣсамъ, въ изгородяхъ щебетали и чирикали на всѣ лады веселые птичьи голоса, а вечеромъ, у взморья, до сихъ поръ дикіе лебеди вели громкую перекличку, хотя около этого времени они давно уже расправляли бѣлыя, широкія крылья и улетали на родимый сѣверъ...

Да, чудная стояла осень, поразительно сходная съ лѣтомъ. "А все-таки вѣдь это обманъ природы, подумалось Цециліи,-- лѣто уже окончилось, зима скоро постучится въ дверь... Надо къ зимѣ приготовиться... "

Вотъ уже шестая недѣля пошла съ тѣхъ поръ, какъ она въ Долланъ возвратилась, куда не надѣялась болѣе ступить и ногою. По врачи настоятельно совѣтовали, если нельзя провести зиму на югѣ, по крайней мѣрѣ, эти свѣтлые, теплые осенніе дни прожить вблизи моря,-- въ мѣстѣ, хорошо защищенномъ отъ суровыхъ вѣтровъ, такъ какъ, по ихъ мнѣнію, это было рѣшительно необходимо для того, чтобы маленькая Гретхенъ могла оправиться послѣ тяжкой болѣзни. А какое другое мѣсто могло удовлетворить этимъ требованіямъ лучше тихаго, уютнаго, затѣненнаго Доллана? Хотя возвратиться сюда и было для Цециліи нелегкою жертвою, однако, она, но задумываясь, рѣшилась на эту жертву изъ любви къ своему ребенку и къ своему дряхлому, больному отцу.

Нѣсколько дней спустя послѣ катастрофы на скачкѣ, старикъ спокойно сидѣлъ въ кругу добрыхъ пріятелей,-- и тутъ-то вдругъ съ нимъ случился сильный обморокъ. Врачъ положительно отчаивался, чтобы старикъ перенесъ этотъ припадокъ. Тѣмъ не менѣе онъ очнулся и здѣсь-же сталъ просить, почти со слезами просить, чтобы его везли въ Долланъ.

-- Ужь вы, пожалуйста, исполните эту просьбу! замѣтилъ врачъ,-- да и поторопиться не мѣшаетъ... едва-ли онъ успѣетъ прискучить вамъ другими просьбами. Дни его сочтены, и нашъ долгъ сдѣлать ему эти дни какъ можно пріятнѣе,-- а здѣсь, въ этой уличной тѣснотѣ и давкѣ, ему душно и невыносимо тяжело.

Съ какою глубокою признательностью старикъ поклонился доброму солнышку, золотившему его родныя поля!.. И благодарность эта вовсе не вылилась у него въ словахъ, нѣтъ!.. Онъ вообще сталъ говорить очень мало; но на спокойномъ, блѣдномъ лицѣ его такъ ясно была написана тихая радость, и когда онъ рядомъ съ Цециліей, объ руку съ Цециліей, медленно бродилъ по залитымъ солнцемъ полямъ и лугамъ, въ глазахъ старика искрилось будто отрадное воспоминаніе, и неизъяснимо сладкая, добрая улыбка показывалась на губахъ... Часто, особенно рано утромъ, выходилъ онъ изъ дому совершенно одинъ, и тогда Цецилія начинала очень сильно безпокоиться. Рѣшилась, наконецъ, просить его, чтобы онъ ее бралъ вмѣстѣ съ собою, говоря, что встать пораньше ей самой пріятнѣе. Но старикъ только потрепалъ ее ласково по щекѣ и замѣтилъ:

-- Оставь меня, пожалуйста!.. Ты вѣдь и не знаешь...

Долго раздумывала Цецилія объ этихъ загадочныхъ словахъ, и, наконецъ, поняла ихъ, увидя разъ старика, изъ окошка, въ саду. Долго простоялъ онъ возлѣ старой липы, въ тѣни которой, по преданію, любилъ отдыхать еще Карлъ XII, шведскій король. Старикъ Бославъ угрюмо кивалъ своей бѣлой головой, махалъ рукою, будто прощаясь съ кѣмъ-то на вѣки. Да, онъ прощалсясъ друзьями и радостями своей давнымъ-давно улетѣвшей молодости, съ этимъ старымъ, почтеннымъ деревомъ, подъ вѣтвями котораго онъ мечталъ о той, что была для него когда-то такъ дорога... Прощался съ старой скалою, нѣмою свидѣтельницею горя и вздоховъ, вырывавшихся изъ его молодой, но измученной груди,-- прощался съ привольной луговиной, по которой когда-то мчался, какъ угорѣлый, чтобы выиграть руку прелестной Ульрики фон-Далицъ,-- прощался съ лѣсомъ, откликавшимся шумнымъ эхомъ на его выстрѣлы. Свою старую пріятельницу винтовку онъ ужь больше не носилъ на плечѣ; простился и съ нею и поставилъ ее спокойно отдыхать въ углу комнаты.

Въ береговую будку тоже пересталъ заглядывать. Когда они разъ какъ-то бродили съ Цециліей по лѣсу и нечаянно вышли на высокое взморье, старикъ почти испугался, но потомъ грустно замоталъ дряхлой, почтенной головой.

-- Да, много, много лѣтъ пришлось мнѣ тутъ промаяться! тихо проговорилъ онъ и потомъ рукою махнулъ, точно въ знакъ того, что годы эти навсегда вычеркнуты изъ его памяти.

Можетъ быть, онъ и правъ былъ; ни однимъ словомъ онъ не намекалъ на безконечно долгое время, прожитое имъ въ этой убогой будкѣ. Но не разъ принимался онъ разсказывать о своихъ молодыхъ годахъ и странно было слышать эти диковинные, древніе разсказы, эти происшествія давно умершей старины, про которыя не вѣдала уже ни одна человѣческая память. А старый Бославъ могъ при этомъ добродушно смѣяться, иногда-же крупныя слезы катились по его блѣднымъ, исхудалымъ щекамъ.

И, разсказывая объ этихъ древнихъ происшествіяхъ, старикъ могъ назвать каждаго по имени и прозвищу, зналъ, въ какой день, въ которомъ часу это случилось и какая была погода -- солнечная или дождевая. Но о томъ, что было недавно, старикъ ничего не звалъ или перепутывалъ все страннымъ образомъ. Такъ, Цецилію онъ часто называлъ именемъ той, которую любилъ когда-то,-- именемъ Ульрики. Особенно жутко и тяжело становилось Цециліи, когда онъ начиналъ говорить о ея мужѣ, объ отцѣ Гретхенъ, какъ о вполнѣ благородномъ человѣкѣ, къ которому онъ чувствовалъ сердечное влеченіе, хотя онъ и пробылъ здѣсь недолго. Наконецъ-то, разобрала она, что старикъ говоритъ о Готтгольдѣ.

Сначала это наводило на нее невыразимую грусть. Но когда старикъ опять возвращался къ тому-же предмету и приводилъ въ тѣсную связь ея имя съ именемъ любимаго человѣка,-- такъ спокойно и увѣренно, какъ будто иначе и быть никогда не могло,-- Цецилія точно прислушивалась къ этой отрадной мечтѣ, боясь глаза открыть и одуматься. Но потомъ вдругъ, точно испугавшись этой самой мечты, она вздрагивала и становилась еще пасмурнѣе. Нѣтъ, нѣтъ, этому никогда не бывать, это невозможно!.. Къ чему-же убаюкивать себя тѣмъ, что несбыточно, рисовать такое будущее, на какое не имѣешь никакого права!...

И, заливаясь слезами, она говорила это вслухъ, по болѣе, казалось, самой себѣ, чѣмъ бесѣдовавшему съ нею старику. Такъ было и въ ту минуту, когда онъ опять повелъ рѣчь о Готтгольдѣ: не грѣшно-ли ему, говоритъ, оставлять ее одну такъ долго, когда онъ знаетъ, какъ Цецилія его любитъ и какъ дѣвочка безъ него скучаетъ... Цецилія отозвалась, что ей и думать объ этомъ не слѣдуетъ, что много, много было пережито ею такого, что кладетъ между нимъ и ею страшную пропасть, и что она отдала-бы за него, капля по.каплѣ, всю кровь, если-бы она не принадлежала ея ребенку и дряхлому отцу, но быть его женою -- нѣтъ, этому не бывать никогда, никогда!..

Такъ бесѣдовали они въ саду, въ одинъ изъ теплыхъ, привѣтливыхъ октябрьскихъ вечеровъ; пока говорила Цецилія, старикъ задумчиво и серьезно глядѣлъ на ярко зажелтѣвшій востокъ, свѣтившійся сквозь пеструю листву совершенно стихшихъ, будто задремавшихъ деревьевъ.

-- Да, да, другъ мой! проговорилъ онъ, наконецъ,-- ты много, очень много выстрадала; но... прибавилъ онъ, немножко помолчавъ,-- все это прошло, давно прошло... а время многое поправитъ...

Потомъ опять погрузился въ глубокое раздумье о былыхъ дняхъ, сохранившихся только въ его памяти, только для него одного имѣвшихъ глубокій смыслъ. Онъ взглянулъ на заплаканное лицо Цециліи, тихо и ласково погладилъ ее рукою по голсни и дотомъ проговорилъ какъ-то торопливо, будто боясь забыть, что шевельнулось теперь въ его старой душѣ.

-- Многое, очень многое поправляетъ время,-- но не все!.. произнесъ онъ медленно:-- нужно, чтобъ прошло, можетъ быть, лѣтъ шестьдесятъ, семьдесятъ, да и тогда о счастьѣ еще мечтать нельзя, пока у тебя не хватитъ мужества открыть предъ нимъ всю душу... Я самъ говорилъ ему это, когда спасъ ему жизнь во время бури. И изъ этого вышло много хорошаго, очень много... Съ тѣхъ поръ на сердцѣ у меня стало легче... Но ты, ты должна передъ нимъ открыться, а не передо мною... Я старъ, забываю многое; пожалуй, и это забуду... Ты сама должна ему сказать...

Когда, на слѣдующій вечеръ, они бродили по той-же аллеѣ и вечерній отблескъ опять дробился свѣтлыми струйками между вѣтвей, вдругъ старикъ остановился и спросилъ:

-- Ну, что, призналась ты ему?

Тотъ-же вопросъ онъ предлагалъ ей на третій и четвертый день, и всякій разъ тревожно моталъ бѣлой головою, когда она отвѣчала съ разгорѣвшимися щеками:

-- Нѣтъ, отецъ, еще не призналась!.. И тутъ-же прибавляла мысленно: -- И завтра не признаюсь, когда онъ здѣсь будетъ, и никогда не признаюсь...

Готтгольдъ вернулся не одинъ. Князь Прора, въ охотничьемъ замкѣ котораго онъ долженъ былъ опять провести нѣсколько дней, чтобы набросать эскизы для оружейной и окончить итальянскіе ландшафты для столовой,-- непремѣнно хотѣлъ проводить его обратно въ Прору. Такъ-какъ Готтгольдъ, передъ поѣздкою въ Италію, хотѣлъ еще проститься съ своими друзьями въ Долланѣ, то молодой князь настойчиво пожелалъ ѣхать вмѣстѣ съ нимъ и въ Долланъ.

-- Какъ хотите, а мы съ вами сосѣди... сосѣди и со стороны Проры, и по моему охотничьему замку! улыбнулся князь Цециліи,-- и потому я счелъ пріятнымъ долгомъ сдѣлать вамъ визитъ... давно-бы долженъ былъ объ этомъ вспомнить... Но сегодня, признаюсь вамъ, меня завелъ сюда еще особенный интересъ. Нашъ почтенный пріятель еще прежде разсказывалъ мнѣ, что у васъ въ лѣсу есть древній могильный курганъ, наиболѣе замѣчательный на всемъ островѣ. А для оружейной эдакій ландшафтикъ съ курганомъ пригодился-бы какъ нельзя лучше, ну-съ... а вотъ этотъ несговорчивый художникъ находитъ, что долланскій курганъ для этого не годится... Разумѣется, я, съ своей стороны, ни о какомъ другомъ курганѣ и слышать не хочу... уже потому одному, что Долланъ, какъ и вся эта часть острова, принадлежалъ когда-то князьямъ Прора... прежде чѣмъ сталъ вотчиною вашего рода... то-есть рода Венгофовъ... Ну, конечно, это было очень давно... лѣтъ двѣсти тому назадъ, если мы присчитаемъ и то время, когда здѣсь шведы господами были... Здѣсь даже на взморьѣ стояла крѣпостца князей Прора, сохранившаяся отъ временъ язычества и окруженная землянымъ валомъ, палисадомъ и рвами... объ остаткахъ ея еще упоминается въ старинныхъ хроникахъ... Да, такъ весьма возможно и даже вѣроятно, что въ этихъ курганахъ покоятся костя моихъ предковъ... И такого дорогого историческаго воспоминанія хочетъ лишить меня капризъ художника!.. Ни за что на свѣтѣ!!.. Сходить туда и назадъ займетъ, какъ я слышалъ, не больше часу... вы-то господинъ художникъ, пожалуйста, не безпокойтесь... съ вами-бы мнѣ, право, не хотѣлось туда идти!.. вашей критикой вы, въ самомъ дѣлѣ, можете только повредить впечатлѣнію...

-- Я пойду вмѣстѣ съ вами! отозвался старый Бославъ;-- я часто хаживалъ туда на охоту съ его свѣтлостью, вашимъ прадѣдушкою... И уже давно тамъ не былъ... такъ взглянуть еще разъ хотѣлось-бы!..

Князь съ изумленіемъ взглянулъ на дѣда; наслышавшись многаго о немъ отъ Готтгольда, молодой князь въ первую-же минуту встрѣтилъ старика съ глубоко почтительнымъ поклономъ. Но странно ужь ему было слышать, чтобы какой-нибудь живой человѣкъ могъ ходить на охоту съ Мальте фон-Прора, который жилъ при Фридрихѣ Великомъ и еще передъ началомъ семилѣтней войны былъ посланъ шведскимъ правительствомъ въ Берлинъ съ какимъ-то дипломатическимъ порученіемъ...

-- Нѣтъ, ужь позвольте мнѣ отказаться! сконфузился князь,-- я, право, не знаю...

Но старикъ будто совсѣмъ не замѣчалъ вѣжливаго отказа. Онъ уже взялъ свою палку и большими, хотя и слабыми шагами вышелъ изъ сада, гдѣ происходилъ этотъ разговоръ.

Князь, съ привѣтливой усмѣшкой, поспѣшилъ за нимъ въ догонку.

-- Ваша свѣтлость позволите намъ, по крайней мѣрѣ, идти сзади? спросилъ Готтгольдъ.

-- Я васъ даже попрошу объ этомъ, отозвался князь,-- ужь ради этого почтеннаго старика, которому компанія со мною, разумѣется, можетъ прискучить.

Потомъ онъ добавилъ, отведя Готтгольда нѣсколько шаговъ подалѣе:

-- Послушайте, у насъ есть часъ времени, постарайтесь имъ воспользоваться... Послѣ того, какъ я видѣлъ эту молодую даму, мнѣ стало ясно все, о чемъ вы, скрытный человѣкъ, сочли нужнымъ предо мною умолчать. И да приметъ васъ Богъ молчаливой любви подъ свою сладкую защиту!..

Медленно вернулся Готтгольдъ къ тому мѣсту, гдѣ оставилъ Цецилію.

Она стояла въ томъ-же глубокомъ раздумья. Выскажется-ли она. по крайней мѣрѣ, сегодня или будетъ молчать, какъ было до сихъ поръ, и не промолвитъ ему при прощаньи ни одного одобряющаго слова??..

Онъ подошелъ къ ней и взялъ за уныло опущенныя руки.

-- Цецилія!

Она медленно подняла темныя рѣсницы и взглянула на него съ выраженіемъ неизъяснимо трогательной мольбы.

-- Неужели ты и теперь ничего не скажешь, неужели проводишь меня своимъ ужаснымъ молчаніемъ, Цецилія?! А между-тѣмъ теперь надо говорить. Такъ позволь же мнѣ все высказать вмѣсто тебя. Ты говорила мнѣ какъ-то, что могла-бы открыться только передъ женщиной, но она я безъ того пойметъ тебя, все отгадаетъ... Неужели любовь менѣе проницательна, чѣмъ участіе доброй подруги?.. Я этого не знаю, но думаю, что могу читать въ твоемъ сердцѣ. Такъ выслушай-же теперь всю правду, Цецилія. Ты любишь меня, во боишься открыто сознаться въ своемъ чувствѣ, даже одна мысль быть моею женою приводитъ тебя въ ужасъ, какъ какое-то тяжкое преступленіе... противъ кого или чего, Цецилія!.. Грустно сказать это, но... ты гордость свою боишься уязвить... Да, да. Цецилія, ты не меня боишься, а самой себя... Ты знаешь, также хорошо, какъ и то, что вонъ тамъ солнышко спускается за лѣсъ, чтобы завтра опять вынырнуть на небѣ... ты знаешь, что никогда, ни въ какую минуту жизни, я не сдѣлаю тебѣ ни словомъ, ни взглядомъ упрека въ томъ, что ты была такъ несчастна, такъ безгранично несчастна. Ты знаешь, что мнѣ... не въ чемъ прощать тебя. Но, ты думаешь, Цецилія, что сама никогда не простишь себѣ такого шага... думаешь, что если могла ошибиться такъ ужасно, когда была неопытной шестнадцати-лѣтнею дѣвочкой, то стыдъ и раскаянье должны преслѣдовать тебя вѣчно, что стыдъ и раскаянье не дадутъ успокоиться тебѣ и у моего сердца, если-бы ты, слѣдуя внушенію своего честнаго чувства, рѣшилась укрыться въ моихъ всегда добрыхъ для тебя объятіяхъ... вотъ-что ты думаешь, Цецилія!

-- И развѣ я не вправѣ была-бы такъ думать, такъ чувствовать?! горячо отозвалась Цецилія, тогда какъ слезы сбѣгали по ея разгорѣвшимся щекамъ,-- могу-ли я простить себѣ, что захотѣла быть женою этого человѣка?.. Неопытная, шестнадцатилѣтняя дѣвушка, говоришь ты?.. Нѣтъ, я не была такъ неопытна. Я была достаточно практична для того, чтобы понимать, что жизнь въ прекрасномъ далицскомъ замкѣ, съ его роскошнымъ паркомъ, гораздо завиднѣе, чѣмъ скромное существованіе въ какомъ нибудь заброшенномъ пасторскомъ домикѣ. И вотъ я растоптала, безжалостно растоптала ногами сердце бѣднаго юноши-студента, хотя уже тогда внутренній голосъ, котораго я ничѣмъ не могла заглушить въ себѣ, безпрестанно нашептывалъ мнѣ: онъ -- лучшій, болѣе достойный между ними... И простить себѣ это? Простить себѣ ту бездушную холодность, съ какою я выпроводила изъ дому этого несчастнаго юношу, пустившагося, съ разбитымъ сердцемъ, куда глаза глядятъ по бѣлу свѣту... И не нашлось у меня для него ни одного добраго слова состраданія или утѣшенія... напротивъ, я радовалась, что его добрые честные глаза не будутъ останавливаться на мнѣ, не будутъ читать въ моей мелкой и себялюбивой душонкѣ... Когда-же вся моя гордая мечта разсыпалась гадкимъ, позорнымъ прахомъ, какъ и слѣдовало ожидать,-- когда я стала такъ безгранично несчастна и жалка, какъ сама вполнѣ заслужила, вотъ онъ опять является передо мною -- чистымъ, честнымъ человѣкомъ, оставившимъ позади себя только свѣтлое, богатое трудомъ прошлое, обѣщающее еще болѣе блестящую, плодотворную будущность... И онъ долженъ остановить свой свѣтлый, орлиный полетъ, подобрать на своемъ пути какую-то жалкую, такъ низко павшую... но только поднять, но навѣки приковать себя къ ней, завязавъ себѣ сильныя, рабочія руки, измельчать умомъ и душою въ этомъ безпрестанномъ ухаживаньи за тѣмъ, кто самъ кругомъ виноватъ въ своей глупой, хронически плаксивой судьбѣ... нѣтъ, нѣтъ... Ты говоришь, гордость мѣшаетъ мнѣ это сдѣлать... Пусть будетъ такъ,-- но это гордость тобою, гордость, лелѣявшая тебя-же, одного тебя... Ахъ, Готтгольдъ, не сегодня только я чувствую эту гордость!.. Я гордилась тобою уже въ то время, когда ты съ такимъ огнемъ въ глазахъ могъ говорить о богахъ и герояхъ, о томъ, что для смѣлаго, энергическаго человѣка нѣтъ ничего невозможнаго. Прошли многіе годы тяжкаго горя. Я слышала, что ты за это время поборолъ непреодолимыя препятствія,-- такія препятствія, передъ которыми робко отступаютъ тысячи другихъ людей;-- слышала, что ты завоевалъ себѣ въ искуствѣ блестящее имя, поставляемое на ряду съ первыми художниками, и все это такъ скоро, что другіе, мало знакомые съ твоей нравственной силой, съ твоей энергіей, почти вѣрить этому не хотѣли... О, тогда-то, Готтгольдъ, я была горда... такъ горда и благодарна самой себѣ!.. Я думала, что легче снесу свое жизненное бремя, потому что преступленіе мое обрушилось не на тебя, и я сама должна была расплачиваться за то, что такъ глупо пошутила съ жизнью.

Красноватый отблескъ заходившаго солнца выглянулъ на стихшія, стемнѣвшія поля. Готтгольдъ и Цецилія вошли въ лѣсъ. Кругомъ -- темнота и беззвучіе; только блеклыя листья шуршали подъ ихъ ногами. Но когда Цецилія умолкла, гдѣ-то одинокая птичка откликнулась унылымъ щебетаньемъ.

Готтгольдъ не слышалъ этого перерыва. Ему казалось, точно бы жалобное щебетаніе продолжало грустную мелодію милаго голоса.

-- И ты думаешь одиноко пройти своимъ путемъ, залечить старое горе! проговорилъ онъ;-- бѣдная ты, бѣдная!.. Да развѣ можетъ человѣкъ жить одиноко?.. И ты будто одна на свѣтѣ?.. Положимъ, ужь я, какъ ты говоришь, сильный герой, одиноко, упорнымъ трудомъ пробивающій себѣ дорогу къ золотому столу фортуны, хотя на героя я весьма мало похожъ... Но вѣдь у тебя ребенокъ есть, и ты должна показать, открыть ему прекрасный, свѣтлый божій міръ... Ты-же что дѣлаешь,-- никнешь головою и въ трусливомъ отчаяньи отворачиваешься отъ жизни!.. Какому-же добру научишь ты свое дитя, когда въ тебѣ самой нѣтъ ничего свѣтлаго и радостнаго?.. Тамъ, гдѣ нѣтъ свѣта, нѣтъ и добра. И ты даже не Вѣришь въ лучшую и высшую изъ всѣхъ нашихъ добродѣтелей,-- въ ту, что дѣлаетъ насъ людьми,-- не вѣришь въ любовь... Кто пожалѣетъ о той птичкѣ, что оставлена вонъ тамъ, въ унылой осенней зелени, пропадать и изнывать одиноко?.. Можетъ быть, она ранена, изувѣчена но... кто поплачетъ вмѣстѣ съ нею?.. Нѣтъ возлѣ нея ни братьевъ или сестеръ, ни друга, ни дѣтей,-- всѣ безпечно улетѣли прочь и оставили ее страдать одиноко, совершенно одиноко!.. Да, но они слѣдуютъ неумолимому закону своей природы,-- тому закону, что осуждаетъ ихъ на такую жизнь и смерть, побуждаетъ прилетать и улетать... Поэтому они не виноваты, не могутъ быть виноваты въ такомъ существованіи. Но мы, холодно махнувъ рукою на любовь, нарушаемъ святой нравственный законъ, управляющій нами. Это -- самая прочная связь, которая Споковъ вѣковъ дѣлала и до конца свѣта будетъ дѣлать всѣ человѣческіе роды и поколѣнія однимъ великимъ братствомъ!.. Это -- свѣтлое солнце, разливающее весну и благодать въ самомъ замученномъ и разбитомъ сердцѣ. Нѣтъ, нѣтъ, милая, добрая моя, я удержу тебя со мною своею любовью, отогрѣю твое бѣдное сердце,-- отогрѣю насильно, потому что я сильнѣе тебя и могу дать тебѣ часть своей силы,-- хватитъ ея для всѣхъ насъ,-- и для тебя, и для меня, и для твоего... для нашего ребенка, Цецилія!!.

Она остановилась, дрожа всѣмъ тѣломъ. Лицо ея было страшно блѣдно, въ темныхъ глазахъ нависли слезы. Она протянула къ нему сложенныя руки:

-- О, пощади, пощади, Готтгольдъ!.. Больше я ничего не скажу... силъ нѣтъ!..

По узкой тропинкѣ, проходившей къ могильному кургану, послышались торопливые шаги.

-- Ахъ, вы здѣсь... а я вездѣ васъ ищу... Вы, я полагаю, женщина сильная... не похожа на другихъ дамъ, и потому...

-- Онъ умеръ!! воскликнула Цецилія.

-- Да, едва-ли мы застанемъ его въ живыхъ... хотя онъ имѣлъ еще достаточно силы, чтобы послать меня за вами... Мнѣ не хотѣлось уходить, но онъ такъ желалъ, такъ неотступно требовалъ видѣть васъ... васъ обоихъ!..

Они поспѣшили тропинкою, вверхъ по лѣсистой отлогости, къ массивнымъ каменнымъ глыбамъ кургана, темнымъ бугромъ обозначавшагося на вечернемъ небѣ.

Старикъ сидѣлъ у мшистаго камня, спиною къ большому обломку, сложивъ на груди руки. Вся фигура его дышала какимъ-то страннымъ, глубокимъ спокойствіемъ, блѣдное, почтенное лицо тихо и безмятежно глядѣло на вечеръ, медленно потухавшій на моляхъ, надъ лѣсами, курганомъ и моремъ.

Цецилія бросилась къ его ногамъ, въ блеклую траву, припавъ губами къ его охолодѣвшей рукѣ.

При этомъ прикосновеніи дрожь пробѣжала по всему тѣлу умирающаго. Взглядъ его медленно повернулся отъ вечерней дали къ ближнимъ предметамъ и тихо остановился на прекрасномъ, блѣдномъ, смоченномъ горячими слезами лицѣ. Старикъ вдругъ весь озарился улыбкой неизъяснимой отрады и счастья.

"Ульрика!" прошепталъ онъ. Но слово это уже чуть слышно сошло съ помертвѣвшихъ губъ и въ слѣдующее мгновеніе эти губы и глаза сомкнулись навѣки.

Цецилія поникла головою къ груди Готтгольда. Впродолженіи этой сцены князь стоялъ поодаль и пасмурными глазами глядѣлъ въ раззолоченную вечернюю даль...

-----

И опять вечерній блескъ догоралъ надъ полями и лѣсами, и надъ рамминскимъ кладбищемъ, на которомъ сегодня похоронили стараго Бослава. Предка положили рядомъ съ давно отжившими потомками. Немногіе собрались у могилы, когда въ нее спускали гробъ; звать пастора, чтобы освятить мѣсто, также не сочли нужнымъ -- земля эта и безъ того была полна для нихъ святыхъ воспоминаній. Потомъ госпожа Волльновъ обняла Цецилію и шепнула ей на ухо:

-- Смотри, чтобъ этотъ святоша и фарисей не надѣлалъ тебѣ непріятностей...

-- Не безпокойся, пожалуйста, отвѣчала Цецилія,-- я знаю, что дѣлаю...

Потомъ Оттилія поцѣловала маленькую Гретхенъ; князь и Волльновъ сказали Цециліи на прощаньи два три добрыхъ, теплыхъ слова; наконецъ, легкая колясочка князя покатила къ охотничьему замку, а тяжелый экипажъ Волльнова заковылялъ по дорогѣ въ Прору.

А на другомъ концѣ деревни, гдѣ пролегалъ путь въ Нейенфэръ и далѣе въ Зундинъ, стояла дорожная карета. Тихо прошли они по деревнѣ, рука объ руку,-- дѣвочка безпечно бѣжала передъ ними, гоняясь за ласточками, когда онѣ собирались слишкомъ густо, пролетая мимо.

Только эта помѣха и была ласточкамъ. Свободно, рѣзвыми стрѣлками порхали онѣ внизъ и вверхъ, то цѣпляясь за землю, то описывая красивые круги или рѣзвясь безконечными зигзагами. И то и дѣло заливаются своимъ звонкимъ щебетаньемъ, да встряхиваютъ длинными крылышками...

Онѣ тоже праздновали здѣсь свой послѣдній вечеръ, а утромъ, на слѣдующій день, улетѣли на теплый югъ, чтобъ вернуться уже съ весною.

Готтгольду невольно какъ-то подумалось объ этомъ; вспомнилъ онъ и о томъ вечерѣ, когда шелъ опустѣвшею улицею деревни и чуть не плакалъ отъ безвыходной тоски, прислушиваясь къ назойливому щебетанью ласточекъ. Не только родина, по весь свѣтлый божій міръ казался ему тогда страшной пустыней, а теперь... теперь весь далекій, просторный міръ представлялся ему доброй родиной. Легко и свѣтло глядѣлъ онъ въ темные глаза своей милой, хорошей Цециліи, радостно пожималъ теплую, крошечную ручку ребенка, своего ребенка,-- онъ зналъ теперь, о чемъ пѣла ласточка...

"Дѣло", NoNo 8--12, 1872, No 1, 1873

Оставить комментарий Шпильгаген Фридрих (перевод: Без указания переводчика) (yes@lib.ru) Год: 1872 Обновлено: 26/11/2025. 731k. Статистика. Роман: Проза, Переводы Романы и повести	Скачать FB2 Ваша оценка:
Аннотация: Was die Schwalbe sang. Текст издания: журнал "Дело", NoNo 8--12, 1872, No 1, 1873.

Шпильгаген Фридрих О чём пела ласточка?

О ЧЕМЪ ПѢЛА ЛАСТОЧКА?

II.

ГЛАВА IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

X.

XI.

XII.

XIII.

ГЛАВА XIV.

ГЛАВА XV.

XVI.

XVII.

XVIII.

XIX.

XX.

XXI.

XXII.

ГЛАВА XXIII.

XXIV.

XXV.

XXVI.

XXVII.

XXVIII.

XXIX.

XXX.

XXXI.

ГЛАВА XXXII.

ГЛАВА XXXIII.

ГЛАВА XXXIV.

XXXV.

Шпильгаген Фридрих
О чём пела ласточка?