Шмелев Иван Сергеевич
Письма В. В. Вересаеву

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   Встречи с прошлым: Выпуск 8.
   М.: РГАЛИ, Русская книга, 1996.
   

"ПОСЛЕДНИЙ МОЙ КРИК -- СПАСИТЕ!"

Письма И. С. Шмелева В. В. Вересаеву 1921 г.

Публикация Н. Б. Волковой

   Имя Ивана Сергеевича Шмелева (1873--1950) было более известно советскому читателю, нежели имена других писателей-эмигрантов. Выходец из московской купеческой среды, ребенком потерявший отца, он, по собственному признанию, рано пристрастился к литературе, к писательству. Его первый рассказ "У мельницы", написанный еще Шмелевым-гимназистом, появился в печати в 1895 году. В 1897-м вышла исковерканная цензурой книга очерков "На скалах Валаама", вобравшая впечатления автора от свадебного путешествия. Малый интерес к ней читателя заставил Шмелева почти на десять лет отказаться от литературного творчества. В 1898 году, по окончании юридического факультета Московского университета, он непродолжительное время занимался адвокатской деятельностью в Москве, а затем служил налоговым инспектором в Московской и Владимирской губерниях, что чрезвычайно обогатило писателя жизненными впечатлениями, добавило к его знанию купеческого уклада и быта мастеровых знакомство с жизнью деревни, провинциального чиновничества и духовенства, фабричного люда, дало возможность встретиться с прототипами будущих произведений. Однако постоянной литературной деятельностью, сначала в качестве детского писателя, Шмелев начинает заниматься лишь с 1905 года. Его рассказы регулярно публикуются в журнале "Детское чтение" и аналогичных изданиях. В 1907 году Иван Сергеевич оставляет службу и всецело отдается творческому труду. В печати появляются его рассказы "Вахмистр", "По спешному делу", "Гражданин Уклейкин", "Патока", "По приходу" и другие. Громкую известность приносит ему повесть "Человек из ресторана", связанная, как и многие предыдущие произведения, с событиями революции 1905 года и напечатанная в сборнике "Знание". Шмелев входит в круг демократических литераторов того времени. Вступает в товарищеское "Книгоиздательство писателей в Москве" (1912--1923), организованное по инициативе В. В. Вересаева, которое объединяло писателей, группировавшихся вокруг литературного кружка "Среда". В числе участников книгоиздательства были И. А. Белоусов, И. А. Бунин, Ю. А. Бунин, Н. С. Клестов (Ангарский), С. А. Найденов, Н. Д. Телешов. На события первой мировой войны писатель отзывается сборником рассказов "Суровые дни". Война не только ложится тяжелым бременем на народ, она расшатывает нравственные устои, порождает безумие в людях, зло, несет в себе будущее возмездие. Во время Февральской революции Шмелев ведет активную общественную деятельность, видит в ней победу передовых идей, хотя и не верит в возможность быстрой социальной и политической перестройки страны. Октябрьский переворот и последовавшую за ним гражданскую войну он воспринимает как крушение всех демократических надежд. В 1918 году Шмелев с женой Ольгой Александровной и сыном Сергеем, офицером, участником первой мировой войны, уезжает в Крым, где в 1920-м приобретает в Алуште домик с участком земли. Он поддерживает отношения с находящимися в это время в Крыму писателями: К. А. Треневым, живущим в Симферополе, В. В. Вересаевым, с сентября 1918 по осень 1921 года проживавшим в Коктебеле, С. Н. Сергеевым-Ценским, который тоже жил в Алуште. В начале 1921 года Шмелевых постиг страшный удар -- во время красного террора был расстрелян их единственный, горячо любимый сын Сергей. После эвакуации врангелевской армии из Крыма всем белым офицерам, не хотевшим покидать родину, было предписано зарегистрироваться. Но это не спасло их от расстрелов. Вместе с ними арестовывались и гибли солдаты, представители аристократии, промышленники, бежавшие на юг, местное духовенство, чиновники и другие слои населения, включая женщин, стариков и детей. Террор проводился по указанию высших властей из Москвы и осуществлялся под руководством председателя Крымского военно-революционного комитета Бела Куна и секретаря Крымского областного бюро ВКП(б) Розалии Землячки. Как указывают различные источники, погибло до 120 тысяч человек. Об обстоятельствах гибели сына Шмелев писал в 1923 году А. Оберу, защитнику белогвардейского офицера Конради, убившего В. В. Воровского: "Мой сын, артиллерийский офицер 25 лет, Сергей Шмелев, участник Великой войны, затем -- офицер Добровольческой Армии Деникина [...] После, больной туберкулезом, служил в Армии Врангеля, в Крыму, в городе Алуште, при управлении коменданта, не принимал участия в боях. При отступлении добровольцев остался в Крыму. Был арестован большевиками и увезен в Феодосию "для некоторых формальностей", как на мои просьбы и протесты ответили чекисты. Там его держали в подвале на каменном полу, с массой таких же офицеров, священников, чиновников. Морили голодом. Продержав с месяц, больного, погнали ночью за город и расстреляли. Я тогда этого не знал.
   На мои просьбы, поиски и запросы, что сделали с моим сыном, мне отвечали усмешками: "Выслали на Север!" Представители высшей власти давали мне понять, что теперь поздно, что самого "дела" арестанта нет. На мою просьбу Высшему Советскому учреждению ВЦИК -- Всер[оссийскому] Центр[альному] Исполнит[ельному] Комит[ету] -- ответа не последовало" {Кутырина Ю. А. Трагедия Шмелева // Слово. 1991. No 2. С. 64.}.
   В течение 1921-го -- начале 1922 года Иван Сергеевич и Ольга Александровна остаются в Алуште, тщетно пытаясь выяснить судьбу сына и ведя голодное, нищенское существование. В марте 1922 года им удается вернуться в Москву. Писатель усиленно хлопочет о выезде за границу. 20 ноября 1920 года Шмелевы выехали в Берлин, а в январе 1923-го перебрались в Париж. И все же в сердцах родителей продолжала теплиться надежда. Только в 1923 году из рассказа случайно встреченного ими доктора, находившегося в заключении вместе с их сыном в Феодосии и потом выпущенного, они узнали о его конце.
   Летом 1923 года, гостя у И. А. Бунина на юге Франции, в Грассе, Шмелев заканчивает серию рассказов о крымской трагедии, объединенных в эпопею "Солнце мертвых". Он продолжает много работать. Его первые рассказы этой поры посвящены послереволюционной России: "Про одну старуху", "На пеньках", "В ударном порядке", "Въезд в Париж" и другие. Они печатаются в различных эмигрантских газетах и журналах, выходят отдельными сборниками. Однако вершины своего творчества писатель достигает, обращаясь к изображению своего детства, патриархальной Москвы, родного Замоскворечья. В повестях "Богомолье", "Лето Господне" и примыкающих к ним рассказах "Наполеон", "Мартын и Кинга", "Небывалый обед" -- прошлое предстает перед нами через восприятие ребенка и одновременно прошедшего тяжкий путь писателя в чудесно преображенном виде родной земли. В 1936 году умирает жена Шмелева Ольга Александровна. Ее памяти посвящает Иван Сергеевич свой последний роман "Пути небесные" -- о нравственном совершенствовании человека. Горе от постигшей его новой утраты, война, пошатнувшееся здоровье не дали ему возможности завершить это произведение.
   В литературе о жизни и творчестве Шмелева тема его пребывания в Крыму и гибели там сына мало освещена. Сам он, по свидетельству современников, избегал говорить, а тем более писать по этому поводу. "Это мое личное, я не хочу выносить это наружу", -- говорил он и до конца нес молчаливо свою тяжкую скорбь о нем" {Слово. 1991. No 2. С. 63.}, -- пишет племянница его жены Юлия Александровна Кутырина. Вероятно, поэтому не считали себя вправе затрагивать эту тему и те, кто писал о Шмелеве. Только после смерти писателя скупые и противоречивые сведения об обстоятельствах гибели Сергея Шмелева появляются сначала в зарубежной, а в последнее время и нашей печати. С наибольшей достоверностью они были изложены Ю. А. Кутыриной в статье "Трагедия Шмелева", напечатанной в 1991 году во 2-м номере журнала "Слово". Кроме фактов, безусловно известных Кутыриной со слов близких, она широко использует выдержки из его записных книжек 1920--1921 годов и писем, сохранившихся в заграничном архиве Ивана Сергеевича. Свое повествование Кутырина заканчивает словами: "...я хотела приоткрыть русскому читателю эту личную драму писателя, о которой сам он при жизни никогда не мог говорить -- так она была велика" {Там же. С. 66.}.
   Однако сейчас появилась возможность рассказать словами самого Шмелева о постигшем его "неизбывном" горе. Начиная с 1991 года в РГАЛИ передаются на общее хранение последние документы, находящиеся на спецхранении. Среди них привлекли внимание его письма 1921 года, адресованные В. В. Вересаеву. В РГАЛИ, тогда ЦГАЛИ, они поступили в 1985-м в составе архива В. В. Вересаева, переданного его племянницей Валерией Михайловной Нольде. Это были 24 письма Шмелева за 1913--1923 годы, из которых 21 осталось на общем хранении, а три, в связи с их содержанием, были переданы в секретный отдел.
   Ознакомление с этими ошеломляющими письмами требовало их скорейшей публикации. В процессе ее подготовки выяснилось, что еще одно письмо того же времени к Вересаеву сохранилось в фонде К. А. Тренева, через которого Шмелев иногда пересылал свои письма в Москву. Кроме того, обращение к письмам Шмелева, оставшимся на открытом хранении, показало, что часть из них непосредственно связана с темой крымской трагедии, как и его письма К. А. Треневу этих лет. В этом сборнике письма Шмелева Вересаеву 1921 года публикуются полностью, поскольку они представляют собой нечто целостное по содержанию и времени написания. Рада возможности принести глубокую благодарность Евгению Андреевичу Зайончковскому, любезно разрешившему архиву их публикацию. Что же касается других писем Шмелева Вересаеву, и особенно его писем Треневу, который, живя в те годы в Симферополе, был в гуще происходящих событий, то они приводятся во вступлении и комментариях в выдержках.
   Исчерпав все возможности узнать достоверно в Крыму о судьбе сына, Шмелев просит Вересаева, покидающего Коктебель, что-то сделать для этого в Москве.
   Лихорадочно написанные, часто карандашом, с полустертым текстом на сгибах, изобилующие сокращениями слов, затрудняющими их прочтение, они даже внешне свидетельствуют о состоянии отчаяния и нужды, в котором находился писатель. Через все письма проходит мольба узнать, как погиб сын или хотя бы где он захоронен, что-то сделать для спасения его с женой от голодной смерти, помочь им уехать в Москву. Вместе с тем эти письма много дают для понимания творчества Шмелева. Он делится с Вересаевым своими планами, характеризует старые и задуманные вещи, говорит о положении писателя в Советской России. Письма также теснейшим образом связаны с эпопеей "Солнце мертвых", собственно, являются авторским комментарием к ней. Произвол большевистских властей, аресты и расстрелы, голод и одичание людей и прежде цветущей земли равно проходят и в письмах, и в "Солнце мертвых". Только прочитав письма, мы можем понять частые упоминания о "курочках" и трогательное отношение к ним автора -- оказывается, они связаны с воспоминанием о его мальчике. В одном из писем Шмелев просит помочь врачу, дачу которого заняли под наблюдательный пункт и разорили, в других пишет о голоде, грабежах, смерти детей и взрослых. Эта жизненная достоверность повествования способствует глубине его воздействия на читателя. "И только умолчал Шмелев в этой книге о своей личной трагедии -- убиении его единственного сына Сережи, там же, в Крыму, под солнцем мертвых", -- отмечает Ю. А. Кутырина {Слово. 1991. No 2. С. 65.}. Это подтверждает и прочтение книги, где лишь строка -- "Черное, неизбывное -- со мной ходит. Не отойдет до смерти. Пусть и по смерти ходит" {Шмелев И. Пути небесные: Избранные произведения. М., 1991. С. 108.} -- может быть, непосредственно связана с его утратой.
   Публикуемые письма Шмелева дополняются выдержками из его писем Вересаеву и Треневу. Последние также находятся в РГАЛИ в фонде К. А. Тренева. Четыре письма поступили в 1969 году от жены сына, Габриэли Казимировны Треневой, остальные десять от дочери, Натальи Константиновны, в 1978 году. По содержанию они сходны с письмами к Вересаеву, но короче, в них больше конкретных просьб, так как, работая с 1909 года преподавателем гимназии в Симферополе, а при советской власти сотрудником органов просвещения в Крыму, Тренев мог скорее чего-то добиться у местных властей. Сведения, содержащиеся в них, значительно дополняют факты, приведенные в статье Кутыриной. Так, в письме от 3 декабря 1920 года Шмелев, еще не зная, что уже больше не увидит сына, пишет Вересаеву: "Сегодня мой мальчик должен был отправиться пешком на Феодосию, больной туберкулезом об[оих] легких, по распоряжению, для выяснения его дела. Весь последний год он болел и жил в Алуште. Было и воспаление легких и плеврит. Очень страдаем: свалится беспомощно и сгорит без нашего ухода" (ф. 1041, оп. 4, ед. хр. 441, л. 50).
   Судя по упоминаниям в записных книжках, 10 декабря 1920 года от сына пришло письмо, а 19 января 1921-го была получена последняя открытка, датированная 27 декабря 1920 года. Шмелев умоляет К. А. Тренева: "Помогите узнать о Сереже! Сил моих нет. Что мне делать? [...] Мой мальчик или погиб или погибнет. У него чахотка об[оих] легких, и где он теперь и жив ли?! М[ожет( б[ыть], что придумаете. Я потерял рассудок. Так все сложилось роковым образом, что все отделило нас и сына. Мы все верили, все ждали. Ибо всевозможные версии и легенды складывались... Но то была петля Рока [...] Пережито -- не исписать. Не уписать в тысячу книг. Века в один месяц прожиты. О, я мог бы теперь писать о Роке, о страданье. Но пора кончать лавочку. Выдохся. Помогите, скажите, что делать. Пообсудите с С[ергеем) Ив[ановичем] Г[усевым]-Оренб[ургским]. Без пропуска мне трудно ехать -- трудно. Надо ч[то]-л[ибо1 основательное, а я не состою на службе. Помогите" (ф. 1398, оп. 1, ед. хр. 36, л. 2 и об.).
   Письмо не датировано, но поскольку впервые Шмелев выехал из Алушты в Симферополь 5 февраля 1921-го, оно, вероятно, написано в конце января того же года. В эти же дни, как пишет Ю. А. Кутырина, и был расстрелян Сергей Шмелев. Но отец об этом пока не знает и в следующем письме от 6 марта 1921 года, после нескольких поездок в Симферополь и Феодосию, сообщает Вересаеву: "Узнал, что сын в феврале направ[лен] на Дж[анкой] или Симф[ерополь]. Уезжаем завтра Симферополь. В[аше] письмо получил, но узнал мало. Сын, д[олжно] б[ыть], уехал или в Симферополь], или дальше. М[ожет] б[ыть], и болен, а м[ожет) б[ыть], и не перенес болезни. Не знаю. [...] Как одиноки мы с Олей! Если сын в Сев[ерной] России -- м[ожет] б[ыть], поедем туда, если здоровье будет. Силы наши слабеют, стары мы, и дорога далекая. Да ничего, лишь бы мальчик был жив" (ф. 1041, оп. 4, ед. хр. 441, л. 51).
   Все попытки Шмелева добиться ответа, где сын и что произошло с ним, остаются безрезультатными. В письме от 11 апреля 1921 года он опять обращается к Треневу: "Тяжело мне снова и снова одолевать Вас своею скорбью, знаю, что и Вам трудно и, б[ыть] м[ожет], уже невтерпеж перелагать на себя чужое горе. Но... что же делать нам в нашей скорби, которую не выскажешь. Без сына мы... Этот ужас непреодолим и не может быть преодолен". Он просит Тренева узнать последнее: "Когда мальчик наш был уничтожен? за что? и, если можно, где его тело. [...] Знайте, что у меня нет надежд, что мы к[огда]-ниб[удь] увидим сына. Его нет. Взяли безвинного. Да что говорить. Винить можно разве только себя. Слишком б[ыл] уверен в правде людской, в помощи людской, в любви людской. А их нет -- ни любви, ни правды, ни самих людей" (ф. 1398, оп. 1, ед. хр. 36, л. 3 и об.).
   В письме от 27 мая 1921 года, сообщая Треневу о заявлении, направленном в Москву Калинину, он пишет: "Это посл[едняя| надежда. Я жду вызова в Москву, я должен поехать. Без вызова это будет оч[ень] нелегко. Друг, что нам делать? Мы скоро погибнем. Но я не могу уйти из жизни, не узнав всей правды о сыне" (ф. 1398, оп. 2, ед. хр. 537, л. 1 об., 2).
   И снова в письме, датированном 24 января 1922 года: "Не знаете ли чего о моем мальчике, его уже нет, д[олжно] б[ыть], но м[ожет] б[ыть], имеете как[ие]-ниб[удь] известия, слухи. Скажите все, что знаете. Теперь для меня уже нет ужасов больших, чем те, что вынес и ношу в сердце" (ф. 1398, оп. 2, ед. хр. 537, л. 6 об.).
   Кроме вопросов о сыне, письма изобилуют просьбами помочь в получении пайка, охранной грамоты, срок которой истек, командировки в Москву; узнать у Волошина, нет ли новостей из Феодосии, и переслать с оказией.
   В них много сведений и о жизни самого писателя. Так, в том же письме от 27 мая он жалуется: "С утра до ночи я убиваю время и силы работой на участке, но мало видно" (ф. 1398, оп. 2, ед. хр. 537, л. 2). А 4 декабря 1921 года пишет: "Мы голодаем. Приходится сказать откровенно. Доедено все. [...} Работать не в силах я пока, мысли как мыши. [...] Ослабли мы, а что будет дальше, [...] и желуди не уродились" (ф. 1398, оп. 2, ед. хр. 537, л. 3 и об.).
   В письме от 24 января 1922 года, на первом листе которого написано "На Божью волю! Письмо No 13", Шмелев просит: "Посодействуйте, насколько сможете, к[ак]-ниб[удь] получить нам муки (здесь), лишь бы протянуть до апреля -- голодаем. [...] Я на волоске. Вчера жена упала без сил -- обморок длился 10 мин[ут]. У меня был уже раза два... Гнусная жизнь" (ф. 1398, оп. 2, ед. хр. 537, л. 6 об.). Но даже больше, нежели собственное положение, Шмелева волнует судьба окружающих его людей. Об этом говорит приписка к этому же письму. "Решительно заклинаю Вас! Спасите умирающего с голоду старика Ивана Михайловича] Белорусова, автора многих руководств по русск[ой] словесности, большого труда о Ломоносове. [...] Позор! Старика выгоняли из Наробраза! Издевались! Собес бессилен, хлеба нет. Старик побирался по базару! Собирает с пола в булочной крошки с грязью и варит! Я не могу ему ничего дать. Завтра отнесу последнее. И, заметьте, старик, ему 72 года, -- он бывш[ий) учитель Л. Андреева, директор) Орл[овской] гимназии, когда-то богатый человек, -- не имеет ни клочка белья, не имеет платья! И все еще слабой рукой работает над Ломоносовым! Это -- трагедия... Вы, писатель, живущий в "культурном] центре", -- Вы можете что-ниб[удь] сделать для него. Пусть будет дана категорическая) телеграмма заготовительной) конторе или Наробразу -- выдать Белорусову муки, масла, чаю, -- чего-нибудь! Пошлите ему, за счет хоть богадельни, пару белья. Это безбожно! Это чудовищно! Десятки тысяч учились по его книгам. И нет ему куска, корки! Татарская пекарня разрешила собирать с пола крошки с грязью! Прочтите это в Кр[ым]наробразе. Его из Собеса недавно выгнала одна идиотка (ее, каж[ется], убрали) сказав, -- "нам теперь нужны руки и ноги, а не головы!" Да, без голов спокойней. О, век жестокий! О люди, жаждущие жить без голов! Я все сказал. Ни сил, ни слов нет. Его мечта уехать к сестре на Бел[ое) море. Там его прокормят. Отправьте его" (ф. 1398, оп. 2, ед хр. 537, л. 7 и об.).
   Шмелева потрясает происходящее вокруг, что будет потом им описано в "Солнце мертвых". Не получая в течение трех месяцев от Тренева ответа на свое пятое или шестое письмо и продолжая "взывать" к нему, "ибо некому более взывать", -- он пишет 20 января 1922 года: "Вы не знаете, что с нами и как мы существуем... Иначе Вы бы ответили, дорог[ой] К[онстантин] А[ндреевич]. Знаете ли Вы, что кругом нас уже умирают с голоду? Уже сжигают себя живьем. [...] Уже падают люди на ходу и умирают. И трупы их остаются не похороненными неделю?! Ибо семьям нечем заплатить за рытье могилы?! [...] Знаете ли, что больницы не принимают опухших с голоду, а приюты и "Очаг" наполнены и не берут детей?! Знаете ли, что к нам ежедень заходят и молят о хлебе дети?! А мы бессильны, ибо сами вертимся на последнем" (ф. 1398, оп. 2, ед. хр. 537, л. 5).
   Не менее волнуют его и известия, доходящие в Крым. "Правда ли, что расстрелян поэт Гумилев? За что?! Ответьте же на это мое посл[еднее] письмо. Дух падает. Отчаяние овладело. Последние] силы уходят" (ф. 1398, оп. 2, ед. хр. 537, л. 5 и об.).
   Очень важны два последних письма Треневу. Первое из них от 27 марта 1922 года, помеченное "Мал. Полянка, уг[ол] Петропавл[овского], д. 7, кв. 7", дает возможность уточнить время его возвращения в Москву и что он нашел дома. Обстановка, в которую он попал, вместо улучшения его душевного состояния могла только способствовать желанию уехать, не говоря уже о причинах, изложенных в письмах к Вересаеву. "Приехали. В пути были 57 час[ов|. Ехали в 2-местном купе, оч[ень) удобно. Москва -- XVII век, в грязи и мусоре. Люди [...] их души -- мука, жиры, персть земная. [...] Въехал в мою квартиру -- одну комнату, 3/4 моего добра, сам[ого] ценного -- размотано "верным человеком", Ольгой нашей. И самое больное -- вещи моего мальчика. Грязь, конюшня. Мне тяжко в моей былой квартире. Даже мою пи-шущ[ую) машинку промотал верн[ый] челов[ек] -- без нужды. Библиотека разбита. Жить в Москве не останусь. Пусть опять и опять дороги, дороги, дороги ... до конца. Перебиваемся на хлебе. [...] Денег нет. Взял с Госиздата еще 15 мил[лионов], договора пока не оформил, т[ак] к[ак] нет курса. Но все это -- гроши, те гроши, котор[ые] стыдно было платить даже г[осподам] издателям-волкам когда-то. "Неупив[аемой] чаши" моей здесь не знают. Кто из немногих читал -- говорят восторженно. Есть предложения издать. Авт[орский1 гонорар] за оригин[альные] рассказы -- (сборн[ики] и проч.) 25--40 мил[лионов] с листа. [...] Книжный кризис. Покупательной силы нет, а книги нужны. Кризис издательский: требов[ания] типограф[ских] рабочих давят даже Госиздат: хоть останавливай дело, кризис! В Книгоиздательстве] писат[елей] еще не был -- там анемия, ладан. С хлопотами о квартире (комнате) нигде не был. Умер Тимковский. Забол[ел) сыпн[ым} тиф[ом) Зайцев, к[оторо]му разрешено] было выехать за гран[ицу]. Поправляется. [...] Здесь я без продовольствия, получу ли паек какой -- темно. Едим мало и очень плохо. <...>
   Мне оч[ень] грустно. В моем кабинете живет какой-то повар с женой. На него смотрит Л. Толстой. Мой венок за пьесу -- сварен. И все комнаты у кого-то. Дикие студенты спят на моих кроватях, мажут мой письм[енный] стол, ветерин[арный] фельдшер влез в комнату мальчика... И все почему-то счит[ают] мое -- своим. [...] Я болен, да. Я не могу сидеть на од[ном) месте. Бедная Оля! Она худеет и плачет. Мы как птицы, выброш[енные] из гнезда. Вот Вам доля писателя русского, который всегда жил одной мыслью -- остаться писателем. На меня глядят с грязн[ых] стен покосившиеся портреты Гоголя, Достоев[ского], радостное лицо Пуш-
   174
   кина. Вся квартира в жел[езных] трубах от печей. Каждый со своей печью и трубой. Дым, дым, вонь, сырость <...> конюшня. Запах мастерской. Центр [альное] окно разбито и замазано. Сил нет --- как наши интеллигенты даже могут жить свиньями! Зачерствел и опоганился русский интеллигент! Никогда не любил я нашу болтливую, лживую, мелкую, себялюбив[ую] интеллигенцию}. Теперь вижу ее оголившейся. И куда мне больше по сердцу еще не нюхнувший "культуры" простяк-человек. У него все прямолинейней и проще. И скорей дороетесь до его души. Ему простишь все" (ф. 1398, оп. 2, ед. хр. 537, л. 9 -- 10).
   Он просит Тренева прислать ему издание повести "Неупиваемая чаша", переслать посылку с продовольствием и вещами, которая была выслана из Берлина в Крым, сообщает о московских ценах на продовольствие, делах книгоиздательства, усиленно зовет Тренева к себе в Москву, но предупреждает: "Имейте в виду -- никакого золотого века книжное дело не переживает. Все случайно: требуются учебники, а беллетристику кто и желает покупать -- не имеет денег. Цена книги доходит до миллионов. Книгу Ленина, -- сказали мне в Государственном] издат[ельст]ве, -- придется продавать по 4 м[иллиона). Книгу Троцкого "1905 г." -- по 1 м[йллиону] 500 т[ысяч]! У кого такие деньги?! И все-таки приезжайте, приезжайте. Крым голодает. Здесь все же можете жить писательством. Или просто так -- на месяц. Проживем к(ак]-ниб[удь]. Комната у меня большая. Устроимте литер[атурный] вечер. Думаю на днях прочитать "Неуп[иваемую1 чашу" в пользу голодающих. [...] Я буду рад, если мне придется хоть отчасти быть счастливым -- оказаться ч[ем]-ниб[удь] В[ам] полезным. На этой неделе буду видеть Луначарского и буду просить выслать Вам охранную грамоту и распоряжение о фактическом] академическом] пайке. Напишите тов. Фрунзе, как сообщал Вересаев" (ф. 1398, оп. 2, ед. хр. 537, л. 9, 10 об.).
   Но надежды Шмелева не сбылись. В письме Треневу от 29 июня с пометой "Посылается 3 июля" он, выражая недоумение по поводу его молчания, просит о высылке своих носильных вещей и сообщает, что его отъезд "зависит от одного: соберу ли денег. Пытаюсь запродать на издание, но дело еще не клеится. Собрал лишь 1/3 часть нужных средств. Зайцев уехал лечиться. Никакого пайка не имею. [...] Если удастся запродать "Челов[ек] из рестор[ана]" и листов 10 детских рассказов, тогда смогу ехать лечиться. Очень слаб, глаза все болят и бьет кашель: кажется -- хирею, худею, и проч." (ф. 1398, оп. 2, ед. хр. 537, л. 11 об.).
   По свидетельству Ю. А. Кутыриной, 20 ноября 1922 года Шмелевы выехали в Берлин. В двух письмах Вересаеву оттуда он делится своими впечатлениями, говорит о "растерянности и шпынянии" среди русской интеллигенции. Недоумевает: "зачем я сюда попал" (ф. 1041, оп. 4, ед. хр. 441, л. 56 об.).
   Не имея средств к существованию, он хочет перебраться в Париж, куда его усиленно зовет Бунин, просит писать туда на имя Кутыриной ("это родная племянница Оли"), наблюдая окружающее, думает о судьбах России: "Отчаяние охватывает. [...] Для меня несомненно, что пустыня предстоит всем". Он ищет выхода в нравственном возрождении человека -- "Бога в себе найти. ...Буду буду писать, а там в Россию" (ф. 1041, оп. 4, ед. хр. 441, л. 61 и об.).
   17 января 1923 года Шмелевы приезжают в Париж и поселяются у Ю. А. Кутыриной. Но и здесь писателя не оставляют мысли о Крыме. В письме к Треневу от 23 марта 1923 года он сообщает: "Сейчас пишу "Солнце мертвых", неожиданная) тема, листов на 7--8. [...] Тоскую по России. Если в Крыму на берегу жить можно, поеду в Алушту. Напишите, можно ли и как живет Ценский. [...] Париж потряс меня. [...] Но чуждо мне многое здесь и Россия для меня -- хлеб насущный, духовный. Я как во сне, вне жизни. Не принимает больная душа наша европейского! пира. [...] С Россией порывать не хочу, люблю ее больную и несуразную и несчастную душу" (ф. 1398, оп. 2, ед. хр. 537, л. 12 об.).
   О том же пишет он Вересаеву 19 мая и 28 декабря 1923 года: "Сейчас я весь в работе [...] Ив. Ал. [Бунин] предрекает удачу, с американским] издательством) веду переговоры. Живем тихо, скромно. По России скучаю" (ф. 1041, оп. 4, ед. хр. 441, л. 65, 71).
   Тоска по родине осталась у Шмелева до конца его жизни. Но в Россию он не вернулся. "Я решил остаться свободным писателем, чего в России нельзя получить", -- пишет он в середине 1923 года Кутыриной {}. Вне сомнения, значительную роль в принятии этого решения сыграла горестная утрата сына.
   Письма и выдержки из писем Шмелева, приведенные в данной публикации, не только являются свидетельством мук, запечатленных самим писателем, но позволяют документально восстановить историю событий тех страшных дней.
   

1

   8/21 сент[ября) 1921 г. Алушта

Дорогой Викентий Викентьевич,

   Едете Вы в Москву, слышал я: "везут вагон писателей из Коктебели". За Вас, как за последнее средство (простите) хватаюсь -- помогите. В Москву не еду, не могу ехать. Не Могу оторваться от той земли, где жил с мальчиком посл[едние] дни его жизни, уйти из того угла, который заставил своей волей мой мальчик меня иметь. Это, кажется, скверно я выразил, но пустяк. Вы понимаете. Москва для меня -- пустое место. Москва для меня -- воспоминания счастья прошлого. Крым -- страдание, но это страдание связано с сам[ым] дорогим в жизни. Пусть оно остается, я не в силах уйти. Москва -- сутолока и надежда дальше устраивать что-то в жизни. Мне нечего больше устраивать. Я хочу тихо умереть. Т. е. я хотел бы работать в тиши, ибо у меня есть что сказать и сказать иначе, чем я до с[их] п[ор] делал. Я сделал оч[ень] мало. Теперь я знаю, что и как надо писать. Но, кажется, поздно. Одн(им] слов [ом], я не еду. Я, м[ожет] б[ыть], нелогичен: я могу уехать из Крыма, но только не в Россию. Чтобы начать свою новую литературную] работу и работу оч[ень] большого калибра -- "Храм человечий" и "Его Величество Лакей", работа на года, мне необходима перспектива. Мне нужно то еще, чего уже нет в России, -- тишины и уклада. Чтобы не мызгаться, не крутиться с утра до ночи за куском, за одеждой, за топливом. Чтобы жизнь не мешала. Я не могу работать с перерывами, урывками. Я написал Лунач[арско]му и М. Горькому о разрешении уехать. Письма любезно взяла и обещала переслать Фофанова1, член полномоч[ной] комиссии ВЦИК, ведающая зем. отделом. М[ожет] бы[ть], Вы с ней увидитесь в поезде на Москву и напомните. Или возьмете передать лично. Вас, добрый и дорогой товарищ, друг (простите), прошу и просит Оля -- как можете -- пособите нам в этом деле. Я знаю, что то, что еще привязыв[ает] к жизни, -- давно задум[анные] работы, к которым я не смел подойти, что это я могу сделать, у меня уже есть хватка, и, б[ыть] м[ожет), это уже не будет так мало, как все то, что я д[о] с[их] п[ор] делал. Я занимался пустяками. Я напевал про себя. Теперь хочу попробовать спеть в полный голос. Приготов[ительная] школа кончена. Пора в жизнь, перед уходом из нее. Пособите и что узнаете -- перешлите мне с оказией, что ли -- на К. А. Тренева, Казанская, 22. Вы, верно, хоть ответите. А многие -- многие -- и не отвечают вовсе.
   Второе, которое д[олжно] б[ыть] первым: я с Фофановой же пишу Калинину по делу об убийстве моего мальчика. Я прошу помочь, наконец, узнать правду, всю правду и назначить расследование. Я писал ему еще в апреле -- и ни звука. Д[олжно] б[ыть], Галланд2 не передал. Я ему все пишу. Неужели и на эт[от] раз все останется втуне? Пособите. Через Вас я прошу Петра Гермог[еновича]3 -- он ведь в президиуме ВЦИК. М[ожет] б[ыть), Вы не откажетесь передать ему, через него для Калинина мое заявление. (Оно у Фофановой.) Я верю еще, что высш[ая) Сов[етская] Власть не могла одобрить того, что было. А раз так, она должна помочь найти правду и восстановить, назначить следствие и найти следы моего сына и виновных. Я хочу знать, где останк