Шмелев Иван Сергеевич
Переписка И. С. Шмелева и О. А. Бредиус-Субботиной

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 6.00*3  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Том 2


И. С. Шмелев и О. А. Бредиус-Субботина

Роман в письмах

  
   И. С. Шмелев и О. А. Бредиус-Субботина: Роман в письмах: В 2 т. Т. 2
   Подготовка текста и комментарий: А. А. Голубковой, О. В. Лексиной,
   С. А. Мартьяновой, Л. В. Хачатурян.
   М.: "Российская политическая энциклопедия" (РОССПЭН), 2005.
   OCR Ловецкая Т. Ю.

Содержание

  
   Письма. 1942--1950 гг.
   Из истории семьи Субботиных. Г. Ф. Добровольский.
   Примечания
   Именной указатель
  

ПИСЬМА

1942--1950 гг.

  

1

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   1.VI.42 2 ч. дня
   Светлая, радостная Ольгуночка, серо-голубоглазка, новорожденна милая, нежка-ласка, Олюна... -- еще, и еще, и еще, и еще-еще, -- весь к тебе, весь с тобой, весь о тебе, только о тебе... еще пишу, хочу, чтобы ты вся была мной полна, моей нежной-нежной думочкой о тебе, моя детка, цветочек мой заревой, вся весенне-летняя, вся майская, вся душистая жасминка, примаверочка {Игра слов: primevère -- примула, primavera -- весна (лат.).} хрупкая, леснушка-полевушка, легкокрылка-чудеска... -- весь взят, опять и опять, вновь взят, и как же полно и сильно! "Что ты со мной сделала?.." -- это мне говорить счастливо, а не тебе вопрошать меня... -- ты со мной все сделала, ты меня ослепила, опоила собой, сердцем своим, очаровала яркостью своей, искрами осверкала, -- новое слово, т_ы его выбила из меня! -- о, чистая моя голубка!.. -- не нарадуюсь, не надумаюсь о тебе, весь в тебе. Ольга, я так сейчас взбит, так хорошо и светло разволнован тобой, твоим светлым письмом, после твоих томлений и сомнений... -- не мог улежать... -- я после утреннего кофе читал на кушетке газету, как всегда, и вот -- письмо... и от Сережи, -- вскочил, заметался, запел... -- а когда я пел?! -- пью твою любовь, и как же называю тебя, как безумный... -- таких и слов язык не знает! -- а я тебя ласкаю, я тебя нежно лелею... и сердце бьется, как чумовое, ища тебя, зовя тебя, стучась к тебе... Оля, приди, Оля... не могу... без тебя не могу, не хочу жить, нет без тебя мне жизни! О, Ольгунчик-Ольгунушка, как нежно теплится к тебе, тобой -- сердце! Я весел, я весь собран, я радостен тобой... -- ты угадала -- слышал твое письмо у доктора1, -- я так томился -- истомился по тебе, твоими страданиями истерзался, и будто вся сила моя пропала, -- я был как приговоренный. Твое выздоровление воскрешало меня медленно, -- слишком много нервной силы ушло... но сегодня я воскрешен, радостен, счастлив -- почти счастлив, т.к. без тебя не могу быть счастливым вполне. Глупенькая моя, разве могу я когда-нибудь забыть тебя? Небо-то мое забыть? свет мой, солнце мое святое забыть!? Ольга, как томлюсь тобой... -- поняла, да? Моя, животворящая, все творящая во мне... Ольга! Радуйся, Оля, живи всем существом... пей солнце, весну, пей от чаши земной, Господняя это чаша, чистая чаша радости... -- будь же здорова, будь сильной, -- радость дает силы! -- и береги себя. Олёночка моя, я страшусь, что ты, от небрежения, можешь заболеть, и опять может начаться прежнее. Берегись же простуды, гриппа! Прошу: не считайся "забронированной" в летнюю пору: теперь же прими антигриппаль, и так -- каждые 2 с половиной месяца -- и не будет гриппа. Почему ты не можешь до сей поры спать, как любишь, не на спине только? почему? Если бы я был с тобой! Я баюкал бы мою голубку, мою зарянку, нежную мою киску... -- о, как дорога ты мне! Я весь -- трепет, от нежности к тебе, от светлой, такой святой жалости к тебе, Олюша. Думаю о тебе, и сладко кружится голова, когда _т_а_к_ думаю... Т_а_к..? Ну, да, о тебе, как о моей... _в_с_е_й_ моей... прости. Безумец я, но и ты же безумство во мне рождаешь, питаешь... Оля, ты лучше для меня всех, всех, -- ты ни с кем не сравнима, ты моя святыня на земле. Откуда ты взяла, что мне могли нравиться спортсменки?! И та, пражская, -- К.2 -- нисколько! Напротив, от таких -- холодком веет на меня, ослабляет "вкус", -- всегда! Я благоговею перед женственностью, а ее у тебя -- _в_с_я_ ты. Знаю, чувствую, слышу, осязаю.
   Сейчас был у доктора. Говорили о тебе. Ты -- удивительная... беспокойка. "Оба хороши", -- диагноз доктора. Обещает нажаловаться на меня. М. б. уеду с ним на день--два в один пансион, в субботу, до понедельника. За 30 верст. Там лес, луга. Солнца хочу. И буду грезить тобой. Прочел он мне два письма женщин-врачей из Красного села. Если бы русские эмигранты _з_н_а_л_и_ больше! Не было бы колеблющихся: советы создали для народа сплошной ад! Как умирают дети! как чувствуют!! "Обещали тюрьмы превратить в дворцы, а на деле -- дворцы даже обратили в тюрьмы". "Благословляйте освобождающих!" Вот _к_а_к_ пишут. Немцы спасают народ от голода, отправляя в Германию на работы. Надо знать _в_с_е. Оля, знай: герои те, кто сейчас едут туда, помогают освободителям! Мне пишут _с_в_я_т_ы_е_ женщины. Их мужья едут, и они их благословляют. Это -- _р_у_с_с_к_и_е_ женщины, героини. Академик Любинский М. Б.3 -- из тех же мест молит: помогайте же! Нет такой цены, которой жаль было бы дать за избавление от... дьявола! Это страдальцы только знают. Не верьте _и_х_н_и_м_ статистикам -- все ложь: Россия испепелялась, и теперь приходится спасать ""последние остатки" ее, ее души, ее заветов". Я это сердцем чувствовал, я знаю. Женщина-врач пишет: ее мужа большевики расстреляли за шпионаж, -- "по ошибке", -- ее замотали по ссылкам, издевался жид-следователь, отобрали детей -- двоих! -- девочка умерла, другой ребенок "пропал", неизвестно где. "И так творили "со всеми"" -- пишет докторша. Теперь она спасает русских детей от голода, устроили приют в Красном селе на семьдесят человек. Как-то сумели эти две женщины остаться в городе, не дали "угнать" себя в большевизию {В оригинале: бельшевизию.}. Как чувствуют дети _в_с_е! какая сознательность у них, и как же они несчастны. Немецкий капитан, которому показали этот приют спасаемых, прослезился, -- пишут оттуда. Когда дети видят "знакомого дядю", который им иногда приносит крендельки, поднимается истеричный вопль, пока раздают. Потом -- тишина, жеванье. Взрослые зрители -- и немцы! -- не могут смотреть без слез. Сплошной вопль уцелевших русских интеллигентных людей -- "знайте, нет такой цены, которую жаль было бы заплатить за освобождение".
   Не расстраивайся, родная моя детка, я знаю, как все это больно тебе. И как все сложно. Ты сохранишь волю, силы, -- многое ты дашь родному, придет время. В тебе -- огромные возможности -- души, сердца, всего существа твоего, -- ты, знаю, все готова отдать и ты отдашь, Ей отдашь. О, моя светлая... одно помни: каждый даст с бОльшими результатами, -- когда придется ему дать ему присущее. Сделаешь это ты. Бог даст, сделаю -- и посильно делаю теперь же -- и я. О, милая!.. В тебе -- для меня -- истинное воплощение -- дорогого мне, самого дорогого, -- и да поможет Господь нам, укрепляя друг друга, использовать свои силы на благое, достойнейше. Е_с_т_ь, во имя чего жить. Видя вокруг, как выпрямляются души, получаешь укрепление.
   Я целовал твой "анютин глазок". Все твои строчки целовал. И слезку твою принял в сердце, мой нежный ангел-Олюша. Ты мой Ангел-Хранитель, мой водитель. Я снова начну писать "Пути". Завтра я соберу все справки о поездке4, и все сделаю, что в силах, чтобы прийти к тебе, услышать сердце твое, обнять тебя, ненаглядная моя. Единственная моя, _п_е_р_в_а_я_ моя так сознанная любовь. Полнее такой любви -- нет другой. Я знаю это, и это святая правда. Это высшее счастье на земле. Оля, ты столько мне дала, даешь... -- Господи, я так остро чувствую недостоинство свое. Ты, Оля, -- о, поверь, это истинное во мне! -- дар чудесный, высшее благо из всех благ на земле... поверь! Ты -- прекраснейшая из русских женщин, чистейшая из чистых, глубочайшая из глубоких душ. Ты _т_а, идеал которой предносился мне в грезах творческих... -- полное воплощение его, -- о, сбывшийся дивный сон! Ласточка, горлинка, девочка ясная, как я нежно тебя ласкаю, как исступленно молюсь тебе, -- стань явью живою, стань моею вечной.
   Олька, милочка, не глупи... какие еще у меня могут быть "двигатели к фактам"?! Караимочка эта никак не касается сердца, чувствований даже, тем более -- "вожделений". Как я далек от этого! И -- уверен -- и она тоже. Разве могу я сопоставлять тебя с кем-нибудь?! Я счастлив, что "Мери"5 -- твоя лошадка. Перестань видеть томящие сны. Ты должна спать без сновидений, -- ты теперь вся здорова. -- Лермонтова я не сравню с Пушкиным, а прозу его я считаю образцовой по той поре. Чехов ставил его "Тамань"6 -- как образец рассказа7. И это верно. Пушкинская точней, четче, -- самостоятельней. Стихи Лермонтова страшно перегружены _л_и_ш_н_и_м, у Пушкина -- только необходимое, кратче нельзя, предел. Как Слово Божие. У Лермонтова тьма безвкусицы, громкости, красивости, вычурности (* вперемежку с совершенно гениальным!). -- Арабесок. У Пушкина -- чекан, у Лермонтова -- расплесканность, часто ходульность... -- но ведь и молод же был! И -- понимал, _к_т_о_ такой -- в сравнении с ним -- Пушкин! И как же из него чер-пал..! Сличи, детка... -- увидишь, сколько в "Демоне" -- "реминисценций", часто непростительных. Демон -- романтически-эффектен, до... "парфюмерии" и "кондитерщины", сладости много. Ты, м. б., не согласишься со мной, но Лермонтов мне напоминает "провинциальных" кокеток, отчасти с приглупью. Очень _г_р_о_м_о_к_ и многоречив. Была, помню, во Владимире дама-каланча, звали ее "Драцена Грандиоза"8. Она, обычно, говорила выкрутасно: "Вчера мы отправились в прогулку для моциона... ну, взять небольшую порцию кислорода... ну, чуть провентилировать дыхательные пути... и подверглись ужасному действию электрического тока". Это означало: попали под грозу. Или: -- "вернувшись с прогулки, я сейчас же приняла горизонтальное положение". Ну, помнишь, как у Гоголя, -- Маниловы?9 "Облегчить нос посредством платка"10.
   Детка, хочешь, я перепишу для тебя "Трапезондский коньяк"? Вчера я читал и смеялся -- "Веселенькую свадьбу" читал, из "Как я встречался с Чеховым"11. Да, встречался, когда был гимназистом 4 кл., -- и мой приятель Женька участвует. Это -- я тебе, кажется, писал? -- три очерка: "За карасями", "Книжники, но... не фарисеи" и "Веселенькая свадьба". Хохотал мой доктор. И Чехов бы посмеялся: он тут живой. Ах, прочитал бы я тебе! Но как это далеко от... "Путей"! Хотя писано тут же, после лежанья -- 5 дней! -- в американском госпитале, писал в Альпах, в 34 году, летом. А в марте тридцать пятого -- начаты "Пути". Тогда я "отдыхал". И -- побаловался. Много юмору. Да и нельзя иначе -- ведь я давал Чехова, и его отсветы тут -- "зернышки" из него, которые он потом -- после наших "встреч" -- и раскидал в рассказах. И его "Свадьба"12 -- это же вышла из... _м_о_е_й, которую видели мы с Женькой, -- и которую он "подглядел"! Вот как странно... -- пересеклись пути слагавшегося писателя и... "зародышка" -- т.е. -- меня. А что я из сего сделал, -- ты бы меня обласкала. И тут -- тот же я, мальчик Тоник, восторженный, благоговеющий перед Божьим даром. Господи, тогда "писатель" -- был для меня -- святая святых. Теперь..? Почти -- то же. Т.е., когда я сознаю, что -- действительно, _п_и_с_а_т_е_л_ь, не торгаш, не "на заказ", а -- _с_л_у_ж_и_т_ь. Я это выразил в конце "Веселенькой свадьбы" так: -- -- -- "После, мы прочитали на карточке: "Антон Павлович Чехов, врач". Он жил внизу, под вывеской -- "для свадеб и балов". Он видел! Может быть, и нас он видел. Многое он видел. Думал ли я тогда, что многое и я _у_в_и_ж_у -- "веселенького" -- свадеб, похорон, _в_с_е_г_о! Думал ли я тогда, что многое узнаю, в душу свою приму, как все, обременяющее душу, -- для чего?.."13
   Ты, Ольгуночка, многое видела, многим обременила душу. И ты знаешь, для чего обременила. Теперь ты должна освободиться от бремени. И ты освободишься и познаешь чудесную легкость... и наградишь этим сладким и горьким бременем многих-многих... О, ты икрянАя девочка... и сроки твои подходят. Ты -- истинная, настоящая. Дай же, обойму тебя, родная моя, мое сердечко чудесное... столько несущее чудесно-страшного, светлого, больного, нежного, затаенного, чуемого, благодатного... -- "и благословен плод"... сердца твоего!14
   Не могу оторваться, так хочу шептать тебе, уверить тебя, внушить тебе -- будь той, какой даровано быть тебе, _д_а_н_о, как долг, который ты обязана вернуть! Ты это сделаешь. Оля моя, сегодня, в день твоего духовного Рождения, в радостный, светлый день, -- ты найдешь себя совсем другой, чем три протекших года тому была. Перед тобой не туманные пути, а верная дорога. Не скорби и томления страхами впереди, а радостное сознание твоей назначенности, избранности и... -- творческой воли. Ты видишь, -- верю! -- что _т_а_к_ и нужно было, что наша встреча не случайна, что она была _д_а_н_а_ в Плане. И надо принять ее, эту встречу, как Господне благословение. Для меня -- именно так. Мне надо было, дано было -- найти тебя и пробудить, родить тебя в новую жизнь. Мою детку духовную, мою красоту живую. Какими словами высказать тебе, все, что во мне к тебе? Все слова в тебе тонут, такая ты неисчерпаемая, все чувства не изопьют тебя, неупиваемую! Люблю неизлюбимую тебя. Всю. Оля, твой День -- 27 мая -- 9 июня -- священный для меня День. Молюсь о тебе. Вспомни -- я правлю его, мыслями весь с тобой, весь сердцем. С утра, неотрывно, с тобой, весь с тобой, моя ненаглядка, ягодка, Олюша. Вечером придет доктор, напомню ему, и выпьем за твое здоровье, за твое светлое Рожденье. В 11 часов я сварю доктору шоколад, поднимем стаканы за тебя, за маму, за Сережу. Я вспомню-помяну папочку твоего, он светло живет в сердце нашем. Я позову тебя -- Оля моя... жизнь моя!.. И ты почувствуешь мое сердце. Я его так слышу... так оно взмывает во мне. Должно быть ты получила письмо, и думаешь о Ване. Сегодня я просил Арину Родионовну сделать мне "в твою честь" пирог (* это ты меня -- твоим лукулловским обедом..!) -- она испекла чудесно, с вязигой и яйцами, и сладкий, маленький, с ревеневым вареньем, -- мне Юля пять кило прислала! Пир какой... вчера объелся доктор. Ну, Олюночка, радостная будь, светленькая-светленькая, отстрадавшая, теперь здоровенькая, -- и всегда, всегда здоровенькая да будешь! Позови меня на Рождение, скажи -- "Ваня, любимый, ну, поцелуй меня, малютку, рыбку свою, русскую девочку светлоглазку!" Я тебя поцелую так нежно, и так жарко-жарко... -- щечки будут гореть твои, чуть, румянка... о, как дорога ты мне! Люблю, люблю... в сердце баюкаю... Покоен за тебя и радостен тобою. Твое фото обставлю цветами, -- мою иконку. Я здоров, болей нет. Твой висмут успокоил раздражение. Почему ты недовольна жеребчиком? Ты хотела "Мери"? Если бы Сережа нашел для тебя гардению! или -- апельсиновое дерево. Но м. б., не хватит денег? Я дошлю.
   Твой всегда Ваня. Неизменный.
   [На полях:] А тебя украшу розами. Ах, если бы Сережа -- забыл ему сказать -- привез тебе жасмин! Я просил -- пионы.
   Оля, я не догадался, что тебе подумалось... Ты вскрикнула: "ой, что подумалось..!" (что не спишь без снов).
   Спи калачиком, как киска. Круто. _В_и_ж_у_ тебя! и целую.
   Ольгушка, пиши "Лик"15, -- да, просто, как бы _м_н_е.
   Не смутись: "Пути" будут завершены -- я могу скоро написать, созрело.
   Олька, если ты не начнешь писать, я не буду тебе писать. Я тоже -- и упрямый!
   Оля!.. Я хочу писать "Пути"... но... все мне мешает и -- тревога -- когда же? когда? Но я овладею собой. Увижу тебя и -- во-имя твое буду.
   Олька, спи утром, не жди почты: она все равно придет!
   Как хорошо, что ты видишь рождающееся, новое: от котят до... жеребят! Я бы написал... о, напишу, что Дари видела и _к_а_к_ принимала.
   Какая крупная твоя гортензия!16 Я ее надушил и поцеловал в сердечко.
  

2

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   4.VI.42    5 вечера
   Дорогая моя Ольгуна, пишу наскоро, очень сегодня замотался, с 8 утра и до 4 ч. был в хлопотах, -- и в связи с моим чтением, и по поводу моей деловой поездки. А сегодня жарища еще... хоть я и люблю жариться, но лишь при полной беззаботности-неспешке. Эх, хорошо в такую пору в березовой роще -- лежать и слушать усыпляющее жужжанье пчел, дремотное бульканье в овражке... -- вспоминаю, как в Крыму, бывало, баюкали арЫки!.. Что за воздух в такую пору, в полдень, когда накрепко припекает, и в этом густом припеке -- такие пряники, такие струйки, каких и сам твой любимец "Герлен" не выдумает! Ах, Ольгуночка моя далекая, -- и какая же близкая-близкая! -- вспомнил сейчас эту чудесно-пряную затинь березовых наших рощ в жару... -- и глаза сладко щурятся от истомы, и лень мне думать, и чувствовать даже лень. Помешали, непрестанные посетители сегодня... -- только отмахиваюсь. Как мне порой мешают!.. И часто -- из пустого в порожнее. До завтра.
   5.VI 1 ч. дня Вечером вчера зашла Марина Квартирова с каким-то провожатым17, -- поразился я, до чего она изменилась, исхудала! Лечится здесь от болезни в кишечнике, и врачи не могут определить, ощупью идут. Советовал ей обратиться к нашим врачам, указал на Серова-интуитивиста18. Хочет попробовать. Говорил ей о том из нашего, что не поддается решению рассудком, на чем сбивается большинство, -- как вести себя перед лицом событий. Для меня в этом нет преткновений: для меня -- _п_е_р_в_е_й_ш_е_е_ -- борьба с воплотившимся в большевизме _з_л_о_м, борьба _в_н_е_ всяких исторических, географических и -- вообще всех "относительных", _з_е_м_н_ы_х_ соображений: мы -- и это не впервые в жизни земли, -- лицом к лицу с вневременным, а извечным, -- в необъяснимой для нашего рассудка _т_я_ж_б_е_ (т_а_к_ мы, м. б. судим -- т_я_ж_б_е!) -- перенесенной из "оттуда" -- в земную ограниченность. Подобное проявление "вечного-потустороннего" -- да зрят земнородные! -- было две тысячи лет тому19, и лишь избранные это постигали _т_о_г_д_а. (Ныне постигают это верующие.) Творящееся ныне для большинства так же темно, и потому много душевной и умственной смуты и разброда. Мир ныне -- в "р_о_к_о_в_ы_х_ _м_и_н_у_т_а_х"20, а зрители и участники действа меряют на свой аршин привычный. Отсюда невероятный хаос непонимания и ошибок, -- у всех. Говорю о включенных в "надмирный поединок". Думается мне, что _в_с_е_ дано Волею -- для испытания, для как бы нового чекана более совершенной земной Души, для углубленнейшего постижения Божественного Плана, -- это этап в эволюции мира и драгоценнейшего в мире -- _ч_е_л_о_в_е_к_а_ -- Господнего дитяти: приблизься же к познанию твоей сущности! Так чувствуется мне. А почему и зачем, -- конечная-то _ц_е_л_ь! -- это невнятно мне, -- это еще не открывшаяся божественная тайна. Одно несомненно: -- это -- для блага, для наполнения человеческо-божественной сущности в нас... -- это продолжение тайны Вифлеема и Голгофы. Это новый шаг -- к сближению тварного с Творцом. И потому мы все должны быть готовы к возможному новому _О_т_к_р_о_в_е_н_и_ю. Не о "последних временах" говорю я, а лишь о новом этапе в жизни мира, -- о "самораскрывании Бога и его Воли"21. Посему и должны как бы со светильниками бодрствовать22, а не смотреть через муть близоруких глаз, через ребячью "хронику событий". Тут "божественная трагедия"23 -- для новой выучки нас, маленьких, а мы все еще продолжаем смотреть, как на бесследно проходящий очередной "водевиль" с историко-социальным содержанием. Нет, тут содержание глубочайшего масштаба, тут космическое касается нашего микрокосма, вечное -- временности нашей. Если бы жив был Достоевский, Тютчев, Пушкин..! Они нашли бы форму -- выразить ныне совершающееся глубинно и... упростить для нашего мелкодушия. Да, _э_т_о_ может быть внятым только в формах высокого искусства: в образах, -- не в словах-понятиях. Я чувствую это чем-то, что за пределами моих пяти чувств. А найду ли способ постичь и _в_н_я_т_ь... -- не знаю. Но я так остро и так -- пока -- невыражаемо -- воспринимаю!
   Счего {Так в оригинале.} (наречие!) я так расписался?.. Очевидно, стого {Так в оригинале.}, что это во мне бродит, это меня томит, искушает... Ну, оставлю. К "часу сему" перейду лучше.
   Твое сообщение о родственнике-инженере24, который хотел бы приобрести частично мои литературные права, -- права распорядиться моими произведениями, в пределах уступки их возможному издателю будущего русского семейного журнала, -- по типу былой "Нивы", -- "для приложения к журналу", а не в полную собственность, меня очень заинтересовало. Обсудить условия и, при благоприятных результатах, заключить нотариальную сделку, я готов и постараюсь приехать в Арнхем. Тогда и с тобой встречусь, и мы о многом поговорим, Олюшенька. Обсуди с инженером подробней, выясни степень серьезности его предложения. Если у тебя не возникает сомнений в его доброй воле, тогда мне стоит приезжать, -- ты же знаешь, как теперь затруднительны поездки. Но в таком случае мне необходимо представить строго мотивированные соображения при ходатайстве о разрешении поездки в Голландию. Я должен получить предложение об уступке -- частичной -- моих литературных прав от самого лица, желающего их приобрести, -- конечно, лучше на немецком языке, -- для представления при просьбе. Мне сказали в эмигрантском комитете, что предпримут шаги в помощь мне, дадут ход моей просьбе, -- словом, будут содействовать. Что из этого выйдет, -- не знаю. В нынешних условиях моих я, конечно, охотно пойду навстречу предложению, тем более, что мои авторские права при мне и остаются, а приложение моих книг к журналу лишь поспособствует -- как это уже не раз оправдывалось, -- более широкому ходу книг в отдельных изданиях. Вот видишь, как удачно складывается, -- т.е., вернее, может сложиться: и с тобой встречусь, хотя бы в Арнхеме. Не представляю себе только, сколько я мог бы получить и в какой валюте. Очевидно -- в гульденах? Конечно, эта нотариальная сделка должна получить, для своей юридической силы, какие-то одобрения со стороны экономического контроля... но это, конечно, выяснится на месте. Итак, буду ждать письменного предложения предполагаемого покупателя, а там увидим. Подобное предложение -- только на _в_с_е_ права! -- мне уже делалось, года полтора тому, но тогда я отказался обсудить условия, испуганный мыслью -- продать в полную собственность мое заветное!.. -- это же -- совсем осиротить себя. Этого я не мог.
   Сегодня очень жарко, а мне сейчас надо к доктору, -- впрыскивание ляристина! потом на чай, по приглашению, а в 7 -- панихида, 9 день по дорогому кн. А. Н. Волконскому. Слава Богу, болей у меня нет.
   4-ый день нет писем от тебя, мне грустно, но я не пеняю, -- очевидно, ты ездила на Троицу, а там гости... -- ты без гостей, ведь, не можешь, опять вертишься с хозяйством... Я не стану платить той же монетой, -- я пишу тебе почти каждый день, хотя меня и очень донимают болтовней... и тревогами. Не знаю, -- удастся ли закабалить себя в писание "Путей", как было с 1-ой частью25, когда я начал печатать, не написав и трех глав: вопрос в том, будет ли в Париже издаваться газета26. Это должно решиться на днях.
   Родная детка, целую тебя, жду увидеть тебя... ах, если бы устроилось! Тоскую по тебе, сникаю порой... и -- борюсь с наплывающим безволием. Особенно ранят дни, когда нет весточки твоей... -- и тогда -- будто выпал тот день из жизни.
   Твой всегда Ваня. Господь с тобой, моя бесценная детка!
  

3

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   10.VI.42
   Бесценный мой Ваня, обнимаю тебя и нежно благодарю за праздник, который ты мне вчера устроил! Я чувствовала, что ты со мной был! Накануне я плакала, думая, что уж письма не будет, -- я же его давно получила... И кроме того С. звонил, и я маме велела спросить, получил ли для меня -- нет! Но вот с вечерней почтой подали твою заказную открытку на меня и маме заказное "pour nouveaunée" {"Для новорожденной" (фр.). Такая помета есть на конверте письма И. С. Шмелева от 1 июня 1942 г. (No 1).}. Открытку я проглотила тут же, а письмо отдала обратно маме до утра... Томилась, жгла себя терпеньем. Я прочла его 9-го утром, сразу же после того, как умылась и причесалась. В 10 ч., с первым автобусом является шофер и тащит целый ворох цветов. Открываю: огромный букет(ище) {Так в оригинале.} роз чайных. Без карточки, без письма... Кто? Из Утрехта, из магазина рядом с Фасей... Она? Нет...
   Сережа приезжает лишь вечером. Мама мне говорит: "Ну, известно от кого, конечно от И. С., я то знаю, Сережа мне говорил..." Мама смотрит розы и... в ужасе, в отчаянии: "Ну, что за болван, ну как же это можно, все испортил, всю радость мне отравил!.. И. С. просил гардению или апельсинчик!" Мама расстроена, чуть не до слез! "Столько просил его И. С.!" Сережа вечером приезжает сам и тоже огорчен, но объясняет, что задолго уже он справлялся, где мог, и для него звонили из магазинов в садоводства. Но оказалось, что гардения (я не знаю, кажется, этого цветка, это беленькие, маленькие цветочки? Да?) почти вся вывелась в Голландии, т.к. за недостатком топлива, это хрупкое растение не перенесло зимы. М. б., они будут к осени, -- не требуется тогда угля. А апельсина тоже нигде не сыщешь, и вряд ли будут. Раньше (ему так сказали) будто бы в Голландии была огромная продукция гардении, огромный экспорт. Цветов здесь теперь мало, бери, что есть. Пионы... уж кажется самое то время, -- не найти! Их продают бутонами, совсем бутонами, меньше голубиного яйца. Ни красоты, ни уверенности, что распустятся. И за розы не ручались, что найдутся в магазине такие, как хотел ты. Ванечка, транжирка! Что ты делаешь?! Это же безумно! Не смей! Не хочу! Буду злиться! Божественно раскрылись сегодня розы! Аромат чуть чаем! Правда! С каждым часом великолепней! Роскошный букет. Стоит в большой хрустальной вазе, тяжелой, дорогой, -- достойный сосуд для твоих цветов. Эту вазу подарил мне один несчастный человек в благодарность за "спасение" его и его семьи. Кавычки, впрочем, можно снять, т.к. это было воистину спасение. Это давно было. И много чего они надарили мне тогда. Готовы были на руках носить, и не только меня.
   Вчера меня ужасно все баловали. А мне было грустно... Я нехорошая. Подумай, вчера, когда все были так трогательно-внимательны, -- я поддалась припадку вспыльчивости. И мне стыдно... Ужасно было больно. Ну, момент один, но все же! Я должна была встать, и что-то было не так, я боялась встать, приехали поздравители уже, а я не могу никого дозваться. Трамбовка провалилась куда-то, а мама в кухне. Когда пришли, то уже сидел свекор, а ко мне и войти нельзя, и сама выйти не могла. Сил нет, ни белья не принесли мне, ни туфли, ни платья. Ну, как же я встану? И сил нет. Ну, я "покапризничала". Мне так стыдно. Какая я гадкая. "Не хочу вставать, не выйду, забыли, бросили все меня, не дозовусь". А все неправда! Мама-то задергалась! Ваня, побрани меня! Мне стыдно! Я же всем только в тягость! И еще претензии! Я ненавижу себя порой! Ну, за завтраком в 1 ч. дня я была за столом. Пирог мама с ливером делала. С вязигой мы (если живые будем) испечем на мои именины, а то эти гости все равно не понимают толку, а будут только вопросы: "что это?", "откуда?" и т.п. После завтрака рада была добраться до постели. К вечернему чаю Сережа приехал. Тоже массу цветов навез: гвоздик каких-то грандиозных, душистого горошку. Свояк27 был к обеду и оба с Сережей остались ночевать. Этот привез тоже гвоздик со словами: "Тебе нельзя пить вина, так вот это цветы, с окраской шампанского!" Удивительные какие-то гвоздики, не видела таких, цвета шампанского с розовым отливом в середине... будто живое тело. Притащил (раздобыл эту редкость!) два огромных огурца, знаешь, здешние, длинные. Я обожаю огурцы и мне зелень нужна, а их не найти. И привез еще печенья и... книгу. Ах, Ваня, -- чуднО: "флиртуй!" Я никогда с ним не флиртовала. Он меня жалеет, с разными врачами советуется, куда бы меня еще послать на исследование и т.п. Я теперь, поверь, никому не интересна. К обеду я встала опять. А вечерний чай пили у меня в комнате, сидя кто где. Это было от 9--10 ч. Вчера же у второй клушки высиделись цыпки... Но вечером заболел один кролик, не знаю, что такое. Сегодня родился еще бычок. Почему я недовольна жеребчиком? Потому что его изуродуют и продадут как рабочую, ломовую силу. А красота где? Он недостаточно отвечает требованиям, чтобы рискнуть оставить его на племя жеребцом, -- значит только для работы. Кобылиц здесь ценят гораздо выше -- они остаются на племя. Они все у нас породистые и, таким образом "дочка" тоже бы осталась в книге родословной. Для нашего хозяйства оставлена известная норма на всякий скот, превысить коего мы не смеем, -- таким образом невыгодно оставлять кастрированного жеребенка и отнимать им место у другой лошади, могущей быть матерью. Продавать надо! А жалко! Ты получил с них фото?27а
   Ну, вот, Ванюша, увлеклась и не продолжаю о самом главном. Вчера вечером я вдруг так заволновалась внутри, так все засветилось во мне... Спрашиваю: "Сколько времени". -- "Без 10 мин. 11 ч.", -- говорит Сережа. Это ты обо мне думал? Я крепко, крепко подумала о тебе, поцеловала тебя очень нежно и поблагодарила тебя за твою ласку, за твои дивные цветы! Чудесные, стоят они и красуются... До того, что обнять их хочется!.. Спасибо за письмецо твое и за открыточку ласковую, нежную... И за шоколад, который ты доктору за мое здоровье предложишь выпить! Это же ты мое рожденье правишь! И будто я у вас обоих была... Нет, у тебя, конечно, только! Ну, что ты спрашиваешь: "хочешь, перепишу "Трапезондский коньяк""? Конечно, хочу!! Еще бы не хотела! Но я страшусь просить тебя на это тратить силы, и время, и отдых. Все хочу! Очень! Ты не писал мне о "Веселенькой свадьбе". Как все твое хочу знать! И как же многое не знаю! Это же ужас! Я твои конфеты шоколадные все съела, успокойся, а пчелки {Имеются в виду медовые конфеты.} еще оставила. И грушку _б_е_р_е_г_у! Духи тоже. На "Голубой час" {Речь идет о духах "L'heure bleue", подарке И. С. Шмелева.} только любуюсь -- бутылочка похожа на куполок нашей церкви... Куполок... в голубом часе, в чудесном часе, когда вершится тайна! Я мечтаю... Глуплю... Не старайся разгадать, почему я сказала "ой, что подумала!" -- Глупости! Я тоже кое-что не поняла из твоего, а м. б., и поняла...
   Пишу, а у меня на груди сидит птенчушка, недавно вылупился, слаб еще с другими-то сидеть. Пришел доктор. Вдруг что-то пи-пи... Что это? Цыпленок! Смеялся! Грею вот. Молчит, растет... крепнет. Глупышка. Я жадно думаю о твоем чтении, беснуюсь, что не присутствую. Ах ты, -- Дока! Все-то ты догадываешься! Конечно, цветы послала. Но жалко, что тебя о зале спросила, -- было бы сюрпризом! Боюсь, что запоздают, пришлось письменно заказывать, больна-то я вот. Я волнуюсь, будет ли красиво и со вкусом. Как на этот счет в Париже? Умеют подавать? Здесь хорошо это дело знают. Я послала тебе красные розы. Не потому, что вкладываю значение в окраску, но потому, что очень люблю бархатистость темных лепестков. И запах красной розы особый, густой какой-то. Ты любишь? Но мне так мало срезанных цветов! Вчера, -- вот потому тебе и описала, правда, не из похвальбы, -- вот нанесли, а у меня у сердца ныло... сколько их погублено! Живые они все!.. Я всегда, всегда жалею срезанных цветов. Золовка моя пыталась мне витиевато объяснить о каком-то "высшем призвании, служении цветка"... все это хорошо, но сердцу жалко. Сережа мой -- другой, -- любит размах. Вчера мы об этом толковали, -- я его "бранила" нежно: "Ну чего ты сколько цветов притащил, ведь больно, сколько погубили?!" -- "Ах, вот не понимаю, красиво! Дарить, так дарить, много цветов, охапки, именно срезанные, для тебя срезанные. Ненавижу горшочки, таскайся с горшочком!" Впрочем он сам иногда присылает "горшочки"... "Сережа, говорю, безумие ведь это, такую массу!" -- "Ах, массу, массу, шел мимо витрины, красивые гвоздики, ошеломляющие краски, не видал таких в Берлине, -- ну и принес, чего кукситься-то на цветы?!" А мне жаль. Это не мелочность, Ваня, а просто мне думается, что они чувствуют! Я еще девочкой все к учителю привязывалась: "Живое существо цветы?" Он был мечтатель и говорил: "Я думаю, что у них есть своя душа! Они растут, питаются и размножаются... еще одно свойство: движение, но есть цветы-"путешественники", так что и этим свойством живого существа они обладают". С тех пор я их так и взяла в душу... Живут!
   Тебе я посылаю срезанные розы без сожаления!
   Символически, желая срезанных. Жертву тебе, единственному. Они, трепетные, ароматные бархатушки отдают с восторгом тебе свои жизни! Потому не в корзине, как я думала сперва. Отсветы сердца моего живого, все, все в служении твоему великому Духу!.. {В оригинале абзаца нет.}
   Ваня, я поняла теперь многое из твоих писем28. Представляю и тех, письма которых тебе читал С[ергей] М[ихеевич]. Я помню, что точно то же самое говорили и нам, в связи с этим браком роднушки. Точно так же думала и чувствовала я и все мы. Я понимаю тебя вполне, но я не могу закрывать глаза на свой опыт. И считала бы это даже преступным. Ты не имел его. Поверь, что горько было мне получить этот опыт. Поверь. И для меня особенно трагично представляется вся эта романтическо-идеалистическая уверенность людей, смотрящих на других из себя и судя по себе. В этой семейной драме брака я проглотила много горьких слез. Не личных. Я не могу тебе в письме все высказать, но, поверь, что я глубже и серьезней смотрю на все, о чем ты думаешь. Когда ты мне пишешь, то мне на многое хочется сказать: "Не надо ломиться в открытую дверь -- все, что ты чувствуешь, переживаю и я". Но невозможно несчастной измученной женщине, измученной подлым мужем-мерзавцем, сознавая всю подлость и низость его, все-таки советовать кинуться "из огня да в полымя!" Если она теперь раба его, убивающего ее дух, то тот, кто якобы любит ее (а на самом деле желает только ее миллионы! Я это знаю), этот сумеет ее так скрутить, как еще никогда ее духу этого и не снилось. Ты знаешь, как я близка к моей Дорогой, верь, что я так же, как ты и прочие судила обо всем. Точно так же. Но нельзя закрывать глаз и убаюкивать себя "авось"-ем {Так в оригинале.}. "Полымя" будет еще хуже "огня". Я знаю, что я говорю. Единственный путь несчастной -- это самостоятельно выпрямить свой хребет. Только это. Пусть трудно, пусть она непривычна, я верю в то, что она достаточно сильна духом, чтобы теперь, именно теперь взять в руки вожжи своей собственной жизни. Нельзя никогда забывать, что это же два друга давнишних, очень давнишних и что теперешний обольститель очень даже в свое время старался женишка всучить и для чего? Или ты это забыл. И этого нельзя забывать! И если, обессиленная раба, рада хоть какой-нибудь, но перемене, то нельзя же ей подсовывать такой же "хрен". Она не знает его! (* и ей простителен поэтому ее флирт.) И ты не знаешь. И все это относится к такого сорта _п_р_а_в_д_е, что понадобься это -- можно бы и на костре сгореть. Ты многого не знаешь. И то, что знаю я, -- знают немногие из родных. И именно только и исключительно чисто душевно-духовного порядка. Все материальное, земное (как ты назвал), все понимаю!! для меня, как и для тебя не играет роли. Я не так мелка в этом вопросе. То, что она флиртует, не является доказательством того, что это правильно. Она его не знает (** Она хочет верить, и в этом особый ее трагизм. Не хочу, однако, себя тревожить сугубыми думами, мне надо поправиться. Силы и духа и тела мне еще надо долго собирать!). Судьба этой несчастной так меня огорчает, что я очень прошу тебя мне ничего не писать, не сыпать, так сказать, соли в раны. Я ночи не сплю иногда. Новый хахаль даже и не думает скрывать перед некоторыми друзьями своими, что ему только капиталы невесты нужны. Нахал! А она верит всей его гнусной болтовне! Нужно знать этого фрукта. Ты не знаешь, иначе ты не так бы относился при твоей требовательности. Не думай, что я оправдываю ее сиденье с подлецом! Откуда у тебя эти сомнения? Думаю, что есть эти сомнения, иначе чего же тебе доказывать, что он гад? Я же знаю! И вот уже поэтому только судя -- каков же новый "претендент"?
   [На полях:] Ванечка, родной мой, крепко тебя целую. Обнимаю. Рвусь к тебе, чтобы сердцем сердцу все сказать. Уверена, что и ты тоже. Сейчас письмо от жены "кавказца"29 и маленькое его. Еще не получил о новой болезни, не хочет на расстоянии делать диагноза, тревожится и просит подробно описать. Я послала. Уверен, что теперь "здорова"!!
   Целую, будь здоров, пиши! Оля
   11.VI.42 Ванюша, мое солнышко, очень нежно думаю о тебе. Не обидься!
   Ах, да, доктор был -- доволен мной, крови нет, встаю
  
  
  

4

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   12.VI.42      7 вечера
   Родненькая моя, Олюночка, опять заболела! Вот, моя тоска 29--30! Страдаю тобой, бедная больнушка... но не падай духом: _д_о_л_ж_н_о_ _в_с_е_ пройти, ты бу-дешь здорова! Оля, ты сама мешаешь болезни пройти: слишком рано начала разъезжать, мотаться в хозяйстве, -- и... нервить, конечно. Прошу -- молись, Пречистую призывай, Ей душу всю препоручи, молись преп. Серафиму, и благостному нашему Хранителю -- преп. Сергию! отдай себя им, светлым, -- и веруй, что будешь здорова. И лечись, конечно. Ты права: напиши "кавказскому доктору", -- он, м. б., чуткий диагност. Принимаешь ли, что советовал С. М. Серов? Хлористый кальций, и желатин -- в соках фруктовых. Во всяком случае, это безвредно. Я каюсь, что затеян "вечер литературный", -- очень меня треплет, всячески. Нет органа печати нашего, мои друзья беспрестанно справляются... эти мелочи всякие... я устал. Я не имею часа покойного -- забыться в тебе, в своем. Твое письмо 27 мая -- ах, какое нежное, насыщенное тобой, твоим чувством. Через скорбные думы о тебе, через горечь всего, тебя отягчившего, пытаюсь отвечать на твои запросы.
   Еженедельника30 я тебе не буду выписывать, но я не виноват, что ты его получаешь. Сами шлют..? Я уже месяца три не вижу его. И на твой вопрос о статье Г[орянского]31 -- и охота тебе -- о сем! -- отвечу: и не буду читать. Сором заполонять остатки света во мне?! Брось... Фася слишком "проста"... вот это -- провинциалка! А ты... нет, ты слишком -- _т_ы_... и никем-ничем не можешь быть, только -- ты, Оля -- для меня. Всегда -- "Оля моя, -- всегда -- Олюша, Олюночка, единственная, несравненная". Ну, поцелуй. -- Да, мы почти -- одно. Я это давно вижу. Отлично. Одного "куска". Это-то и дивно, в этом -- _в_с_е_. Ты -- вся _м_о_я, как я сам -- _м_о_й. Отсюда такая правда любви, такая неразрывность. Отсюда и мука моя о тебе, тобой, -- и радость, свет, счастье... -- святая, чистая, сверхземная радость. Мы были бы -- знаю! -- очень счастливы в браке. Но мы и теперь почти счастливы. Когда душа истекает в нежности, в жалении, в любовании, в чуянии нерасторжимости навеки -- это чудесное чувство, очень близкое к благоговению, к религиозному восторгу. О, милая девочка, -- будь же здорова, вытерпи, вылежись, излечись! Молись же, Оля! До тихих, благостных слез веры! Я хочу, хочу, я верую -- ты должна быть здорова. И мы должны встретиться, прильнуть душами, самым чистым и светлым в нас!
   Не может быть "жути" в такой общности многого в нас. Словечка "замазыриться" -- ть, -- нет в словаре Даля32. Я не слыхал. Того же смысла -- "забельшить"33. А есть слово -- "мазырничать" -- привередничать, размазывать кушанье по тарелке от прихоти. Олёк, остерегайся "областных" словечек в писаньи, они бывают нужны лишь для оттенения лица, для "характера", порой... Говорю, конечно, об очень редкостных словах, мало внятных общему читателю, -- их лучше избегать. -- Напомни, какое "определение" я дал тебе, в конце лета, которое тебя обожгло? я вспомню смысл его... -- напиши, за _ч_т_о_ извинился. -- Твою рубашечку бу-ду носить, ведь ты в ней, твое сердце, свет глаз твоих! О, нежная моя! -- Олюночка, я не нашел твоей карточки -- "полненькой", и лошадки! Пропала. -- Моего портрета художника Калиниченки, я не могу отобрать уже от приятеля, раз отдал! Не отдаст!! Он даже не дал мне на время, а сам для меня переснял. Отдал я в черные дни, когда все разбрасывал из своего... после Оли, -- не хотел жить, собирался уходить... Теперь как жалею! Если бы ты подошла ко мне тогда, в Берлине! Но тогда я был чужим твоей душе. А я -- бессознательно _ж_д_а_л, -- _к_т_о_ же меня приласкает?! укрепит..? И -- все чуждое было, все -- _н_е_ для меня! А как за мной ухаживали -- в самом светлом смысле! -- везде! И -- все чужие, -жия... Но ты... ты бы _м_о_г_л_а_ отеплить сердце... Ну, _п_р_о_ш_л_о. Я все же нашел тебя! Ты... меня... ?! И благодарю Господа: я уже _ж_и_в_у... я заставлю себя писать, завершать. Чего жду? Спокой-ствия. Многое тревожит душу, чего-то жду... -- да ведь жизнь-то какая, какие события! А для моей работы -- ей надо _в_с_е_г_о_ меня, как всегда. Но я себя за-ста-влю. Увидишь. Оля, я ничего не утаиваю от тебя из жизни моей, и из работы моей. 2-я часть "Лета Господня", -- это написано до 41 года. У меня двенадцать очерков, надо еще 3--4 -- болезнь, кончина отца, похороны, поминки, _к_о_н_е_ц... -- тогда будет _в_с_я_ 2-я ч. "Лета". Да, я изменил чуть программу чтения: первым номером пойдет не "Чертов балаган", а... благостное -- "Крестный ход"34, из II ч. "Лета Господня". В литературе _т_а_к_о_г_о_ никто не давал и не даст. Дано мною, и -- исчерпано. Возможно, что будут на чтении митрополиты35, оба, или один... -- м. б. и не будут! -- но мне дано было дружеское указание... -- м. б., кто-нибудь из них и изъявлял желание. Придется поехать и пригласить. Митр. Евлогий не раз меня слышал и -- радовался. И начинать -- при них -- с... "Чертова балагана"... -- нет, хоть и ничего непристойного, но... рассказ очень жесткий, "волнующий нашей _б_о_л_ь_ю", -- это удар по части нашей интеллигенции... -- не хочу ворошить. Я дам родную, светлую стихию, нашу "святую силу", -- Крестный ход -- ан гран! {Здесь: широко (от фр. en grand).} Смотр святынь! Встреча Господа и Пречистой, "смотр" земной жизни: ""пойду, погляжу, как на моей земле люди живут" -- скажет Господь, и пойдет, и все праведники и преподобные, и все святые с Ним..." -- говорит Горкин36. И тут читатель увидит... -- "земное"... грязь, злобу, недостоинства... и... -- при всем этом "беспутстве" -- _ж_и_в_у_ю_ душу, порыв к Небу! -- да, Оля... кажется, мне удался этот труднейший "опыт". Встанут перед слушателями _в_с_е_ храмы Замоскворечья и Кремля -- в их "знаменах". И -- будет двигаться _х_о_д... _с_м_о_т_р_ _з_е_м_н_о_г_о. Остальное без изменения. Из "Няни" беру страницы 113--116 -- начиная со слов "А жить уж нам трудно стало..."37 Чтения на 12 минут. Но "Крестный ход" возьмет почти 30--35 минут. Он труден для чтения, много сил возьмет. Из "Богомолья" беру -- знаешь, детка, я задумал, -- чего Оля хотела бы? -- и раскрыл на удачу: 92 страница! -- "Идем самыми страшными местами...38 Парит. Гроза. Ливень. Розовая колокольня Троицы... Свеча пасхальная -- отец -- земляника..." -- ну, вся наша родная стихия! Ты довольна? Да, да... -- ты в ней!! Читать буду -- _т_е_б_е, знай! Воображу тебя -- в рядах, и скажу мысленно перед чтением: -- "Ольгуна, слушай девочка, для тебя я". Если бы чу-до..! Увидал бы тебя... -- сердце взметнулось бы..!
   Читаю -- тебя вижу, тебя в сердце держу. Так и знай.
   Растяпа доктор бо-ится... сказать два слова39, при поднесении твоих цветов и карточки! "Я непременно споткнусь!" Я ему внушаю: "скажете "эти розы от вашей преданнейшей читательницы-друга, из Голландии!"" Не мо-жет!.. Придется просить Юлю -- чтобы -- за доктором -- сказала эти слова. Так я хочу: пусть видят, _к_а_к_ меня лю-бят! Хочу!! И -- поцелую цветы. Это воспитывает читателя. Мне так дорого движение твоего сердца, что не в силах сдерживать (цветы-то!) тебя -- сумасбродку милую, нежную мою... -- Как меня теребят! А я боюсь -- ну, будет полупустой зал: нет, ведь, печати... -- а все смеются. Я всегда волнуюсь, -- му-ка мне эти чтения! И после -- весь разбит. -- Милые стрижи -- тебе явились! Олюна, должно быть не получишь ты на Рождение "флер д'оранжа"! {Здесь: апельсиновое дерево.} или -- гардении... До войны это в Бельгии выводили, "спесьялитэ" {"Специальность" (от фр. spécialité).}, а теперь и в Париже не могу найти, а я так мечтаю -- о, чудесный аромат! Хотел тебя порадовать, писал Сереже. Пустяки и получишь. Твоя гортензия все пышная. Твои "мотыльки" снова дают листья. С декабря не покидают меня твои цветы-поцелуи. -- Оля, верь мне, себе. Ничего не значит, что пока _н_е_ чувствуешь, что _м_о_ж_е_ш_ь (* творить). Это мне отлично знакомо. Помни: надо заставлять себя! И -- увидишь. Слушай гОлоса в душе... _х_о_ч_у_ -- и работай! Тогда почувствуешь, в процессе работы. Никогда во всех подробностях заранее не рисуй себе содержания: лишь чуть ощути неясное, оно станет _г_л_а_в_н_ы_м. Напишешь так, как и не думала. _Б_е_з_ усилий! всегда без напряжения! Только подумай мельком -- и свободно! -- вот, рассказываю, как хочу, любимому... душу открываю, и ничто меня не связывает, никакая форма... а что душа хочет... Это после, когда уже написала _в_с_е_ -- будешь сжимать, пополнять, -- ну, форму давать. Тогда увидишь, что ненужно, что на-до еще... и все -- чуть-чуть... Только не медли, не пугай себя, при-нудь! -- я и до сей поры должен себя принуждать! Во мне или лень, или... нерешительность, -- но это все обманное. Надо _н_а_ч_а_т_ь. Надо почувствовать наплывающую "радость" от чего-то, что ты напишешь... когда в сердце начнет что-то назревать, очень неопределенное... но потом -- _с_а_м_о_ прояснится, уже в работе. Да так, что и поразишься. Пришли мне -- спиши -- из письма об искусстве, о "влияниях". Про-сит приятель40. А я не вспомню. -- Обмираю от жасмина! Понимаю твое... -- сам головой в куст... -- не передать. У жасмина есть чуть общее с флердоранж, в запахе, в томлении... Помнишь, в "Богомолье"? Это я, а не Домна Панферовна41 -- так обмирала. В аромате жасмина -- есть волнующее, томящее, дразнящее. В оранже -- тоньше. Самое страстное, близкое к... секс... -- в иных орхидеях. С любкой у меня связана первая влюбленность -- в Таню... -- когда мне было 12 л. Как услышу любку... -- образ _ж_е_н_щ_и_н_ы... и -- сладострастие... Если бы слить тройку: любку, жасмин, оранж?! -- овладела бы страсть, замучила бы!
   "Шалая"? Мне это знакомо... я сам такой, порой... был, по крайней мере... -- но никогда не грязнился. А -- истомлялся... Но если бы ты была со мной... -- совсем... -- я привлек бы к _с_ч_а_с_т_ь_ю... -- эти страстные "души" -- кремово-бледнушек, страстунь скромных... о, ка-кие!.. Это чудесный аккомпанимент к лю-бовному экстазу. Духи меня очумляют... такой вдруг пожар вспыхнет...
   Описался я: конечно, Ирина, в "Дыме", -- не хотел бы я, чтобы ты ее повторила. Нет, ты не "гурманка", и не безвольная. Ирина -- чтобы "и волки сыты, и овцы целы". -- Роман этот "нарочитый", фальшивый. Таня -- бледна, божья коровка, ну, какое с ней у Литвинова42 могло быть счастье! Все белые нитки, нарочитость. Самонатаскивание. Не сумел Тургенев одолеть. Тут от Виардо в нем что-то. Та была жох-баба, практичная... слизывала сливки... Надумана Ирина. И как глуп повод московского "разрыва"! И этот глупый "бал"! Тут Тургенев -- никуда. Как романист, он -- грош, сильно раздут. Лучшее -- повестушки, -- самое лучшее -- "Первая любовь", -- это пережи-то. Чудесны очерки из "Записок охотника". Этот не пройдет "по всей Руси великой"43 -- "Нургет"44 ты должна бы прочесть не в переводе. Перевод обледнил. И не вишни, а черешни. Ты переоцениваешь "Под горами" -- "Любовь в Крыму". Это далеко несовершенное, "проба", шутка. Не бойся "оглядок" и "не полагается". Оставайся собой. Рядиться по моде... -- почему не рядиться?! Рядись, глупочка... милка моя... -- хоть на голове ходи, -- еще прелестней будешь, если можно. Но -- всегда собой останься. И не смущай себя -- какая ты "провинциалка"? -- О караимочке. Она сама захотела и по-немецки прочесть меня. Нет, она некрасива, но -- порой -- прелестна. И очень неправильные черты. Скульцы, очень толстые губы, очень большие глаза. Это лучшее, все искупающее. Должно быть она из страстных. Очень идет ей черное. Когда обледнит лицо -- глаза живут. Очень хрупкая, совсем миниатюрная, худенькая. Ну, будто артикль д'ар {Предмет искусства (от фр. article d'art).}. И только. И внутри -- ничего особенного. Это -- совсем не ты. С ней приятно посидеть -- я охотно бы послушал, если бы она умела играть на рояле. И должно быть горячка, м. б. спорщица. Я ее совсем не знаю, и ничего в ней меня не захватывает. Я с ней очень предупредителен, корректен, ни одного вольного слова, намека. И она -- тоже. Любит мое искусство, ценит, и чуть переносит на меня, но именно как "ценящая писателя". Ей 40. Она неглупа, и, м. б. чувствует, как я к тебе. Но это ее не касается, и она знает это. -- Ты -- воображаешь, что в Париже все как-то особенные. Все слишком не особенное, а штандартное45 и мало _к_р_а_с_о_т_ы. Ты была бы лучшей парижанкой, -- как говорят -- фэн-флер {Изящный цветок (от фр. fin-fleur).} -- и будь ты модницей, кокеткой, "игралочкой", о, ты тысячи голов свернула бы! Ты как раз -- по характеру -- "шик паризьен" {"Шикарная парижанка" (от фр. chic Parisiene).}. Есть в тебе эти и-скорки... и ты умела бы шикарно носить платья... -- в тебе мно-го _в_и_н_а..! -- чувствую. И будь ты воистину такого "пошиба"... -- несчастен был бы безумно тебя любящий... -- Но в тебе -- сдержка, ум, большая и страшно тревожная совесть... и еще -- ты вся "для песен и молитв"46. Но любовницей ты была бы сверхочаровательной, до головокружения. Скажу -- была бы прелестнейшей из супруг, -- полней и выдумать нельзя. Ты же и в страсти была бы необычайна: эта сфера огромна в тебе, и очень высока, и освящённа... -- не шарж или любовь-страсть, а страсть-поэзия, музыка... Никакого у меня особенного _г_л_а_з_а... -- я, напротив, многого не вижу, что видят самые заурядные... я _в_и_ж_у, что мне _н_у_ж_н_о... Я никогда не помню, как были одеты те и те... -- я иное _б_е_р_у, должно быть. Твой мир -- и мой он. И я в "ином" мире живу, как и ты, в _т_в_о_е_м -- своем. Но будь я молод, и будь ты моя... -- я бы очень толкал тебя к пределу "моды", хотел бы испить все в тебе! Это и есть -- шалое во мне. Мы жили бы -- играли, как дети, -- временами, "пока не требует поэта"47 и т.д. -- безумствовали бы, азартничали... были бы "малодушно погружены в заботы суетного света". Словом, -- пили бы жизнь... _н_е_ пропиваясь. Да, слава Богу, что ты -- О-ля. Только т_а_к_а_я, ты и дорога мне -- _у_м_н_а_я, -- сердцем и рассудком! -- чуткая, нервная, даже "трепыхалочка"... -- но -- главное -- твое душевное сверх-богатство _в_з_я_л_о_ меня всего и навсегда. Увы, _к_а_к_ же _п_о_з_д_н_о_ взяло! Оля, ты не все во мне знаешь. Я не люблю интеллигентов, их стертых разговоров... их кривизны... я предпочту день проговорить с серым мужиком, со старухой, с бойким пареньком, чем час с человеком нашего круга. Я люблю все простое. Я ценю комфорт, хороший стол, красивую обстановку... -- но это лишь дополнения. Я выше всех экзотических цветов люблю цветущий лужок усадьбы, рощицу конопли, -- и как же люблю -- воздух хлебных полей, мягкий проселок во ржи, -- неповторимый дух нагрева в хлебах, к закату, после жаркого дня конца июня! Ты же понимаешь... я все сказал в своих книгах! Мои "Росстани"... -- это куда же -- природа-то! -- захватней для меня, чем все черешневые сады Крыма... -- пасеки люблю, пчел гуд... -- Вот в _э_т_о_м-то я всегда был готов полюбить русскую простую девушку, Таню, Дашутку... -- но у-мных! -- с ручьистыми глазами, с запахом здоровья их девичьего тела, их простоты прелестной. М. б., на месяц-другой..? -- Но вот от такой простой девушки я хотел бы иметь ребенка. Но это -- в прошлом, в беглых думах-чувствах... -- а м. б. и никогда такой мысли не было, м. б., это "натекает" в меня -- для "Путей". ОлЮшка, гадкая моя девчонка, капризница, нетерпеливка... -- опять себя в постель уложила. Но ты будешь здорова, и тогда я вложусь _в_е_с_ь_ в "Пути". Клянусь тебе, я скоро весь уйду в них, только бы мне не хворать, не чувствовать болей. Пока я их иногда слышу, -- сегодня почти часа четыре вертелся... -- должно быть потому, что были спазмы желудка, -- были вчера гости, а я постеснялся есть при них, не ел часов 7--8, а лег -- уже не хотелось есть. Ну, меня и крутило. Пришлось встать, принять твоего висмута, половину чайной ложки -- и через четверть часа я заснул. Но вот теперь, растревожив себя запахами поля, хочу писать "Пути". Читаю про оптинского старца Амвросия. Это он, -- а не о. Варнава! -- говорил сказочку о бабе. Но это обще-русская сказка. Такая: Упал из чела печи кирпич на шесток. Старуха завела -- да если бы у нашего сынка сыночек был, внучек, да сидел здесь, да его бы кирпичом... ну, в го-лос... и старик за ней -- в го-лос. А сын и говорит, узнав, о чем... -- "Пойду от вас по свету, ежели встречу глупей вас -- ворочусь". Пошел и видит -- мужики корову на крышу втаскивают. Чего это? Да трава выросла, вот попасти хотим, и т.д. несколько случаев. Пришел сын домой. "И глупей вас нашел". Вот как. Если бы ты была здесь! Не унывай, ничто еще для тебя не утрачено. Не думай о приемыше. Кто что знает? Выздоравливай. Мы должны -- друг для друга _в_с_е_ выполнить, что укажет жизнь, Господь. Что мы знаем?! Я рвусь к тебе. И ты должна быть здорова, если я приеду. Оля, не дошла карточка "здоровенькой" Оли 48. У тебя красивые ноги, в купальном видел, 33 г.?49 Немножко "макаронки", а красивые. И стан хороший. Что же -- чулочки? размер? Брось глупости. Какого цвета? Пока еще есть, настоящие. Если найдешь висмут -- удержи, но не плати сама. H_e_ хочу!!! Вышлю или приеду -- сам уплачу. Здесь нет. У меня висмута осталось четвертая часть. Теперь экономлю.
   Не на все ответил. Но спешу отправить, чтобы ты не томилась ожиданием. Не читай меня (* если расстраивает покой.), Пу-шкина читай, как писал. Оля, не читай и глупых книг, -- хотя в болезни "глупость" облегчает. По-знай Пушкина! И -- Евангелие. Ты не представляешь себе, сколько внутренних "толчков" дают тот и _О_н_о. Это -- насыщение. А мое... разве "Богомолье" порой... -- в нем я, лучший, пожалуй, и -- _в_е_с_ь. Дитя. Ничего из моего творчества никогда не таил от тебя! Моя душа вся тебе открыта.
   Целую, всю целую. Как меня теребят!
   Твой Ваня
   [На полях:] Нет, я люблю тебя, пополневшую, но... не видел!
   Напиши No чулочка.
   С Серовым буду говорить о тебе, -- я уверен, что все дело в свойстве сосудов и крови.
   Ни в каком случае -- университетские клиники!!! Ты там будешь только препарат для опытов! Умоляю!! И не помышляй!
   Как я целую тебя..! Как я томлюсь твоей болезнью!
   Олюша, оставь все, только лежи и ешь!
   Попробуй еще послать себя с лошадкой!
  

5

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   23.VI.42      3 ч. дня
   Родная моя Ольгуночка, -- я вчера весь день был разбит, как всегда после чтения для народа, хотел писать тебе и не мог. Поднялись еще боли -- это след волнений и возбуждения, и сегодня ночью вертелся до 2 ч., нестерпимые были боли. Сегодня -- прошло два с половиной часа после кофе и сухарей с маслом, и вот, чуть позывают боли, а то совсем не было, и спал хорошо, чуть ли не после двух недель нервной бессонницы. Ты со мной, всегда. Мое чтение увенчалось определенным успехом, захватило, и я чувствовал все время, как установились токи между мною и людьми. Зал был совершенно полон, голос мне не изменил до конца, -- в конце самое-то _г_р_о_м_к_о_е! -- иные плакали, слушая "Крестный ход", "Богомолье"... приходили ко мне и высказывались, и сколько же трогательного! У меня устала рука от пожатий. Были артисты, -ки, танцовщицы, профессора, военные, собратья... -- эти на эстраде. Достаточно тебе сказать, что на эстраде было не меньше 30 человек -- негде было стула поставить.
   Твои цветы -- о, родная, я в сердце принял твои -- "я _з_д_е_с_ь_ душой и сердцем". Доктор, конечно, "испугался", передавала цветы твои племянница, громко, четко: "по срочному приказу из Голландии, от самой горячей твоей почитательницы..." -- и я их... на глазах всех поцеловал! -- потом последовали другие цветы... еще три подношения, не считая мелких. Племянница купила чудесный торт, -- редкость ныне! -- но, по наивности, посоветовалась с кем-то, и ей представилось, что "неловко" подносить "хлеб-соль". Ну, мы его дома съели, без "подношения". Словом, был как бы триумф... -- Пишут мне -- "было захватывающе", "изумительная дикция", "чувствовалось веяние "Духа России"...", "все время в зале была такая теплота к Вам, ласка и любовь", "всем Вы были родным, дорогим..." Правда, все были в светлом очаровании, -- это я видел, чувствовал, Слава Богу. Удивлялись голосу, выдержке... -- одна дама шепнула мне -- "вы все такой же... стройный, живой, молодой..." Да, Олёк, мне самому удивительно, что голос так звучал... и не сдал даже к концу второго часа чтения..! "Орел" был прочитан с полной силой! И еще так говорила одна артистка: "никуда не годятся знаменитейшие чтецы-артисты... а я всех слыхала!" Ну, перед тобой мне не стыдно говорить так: это -- правда, Господь дал сил. Словом, это был "мой праздник..." -- последний..? Несмотря на очень высокие цены, -- для Парижа! -- первый ряд по сто франков, последних цена -- 20, -- сверх-полный сбор. Требовали иные дорогие билеты... но их уже не было. И это почти без публикаций! Не было митрополитов, -- убоялись взаимно "встречи" и сиденья рядом. Ну, кума с воза -- куму легче. Присутствовали все писатели нашей зоны50. -- Ты довольна? Борис Зайцев51 говорит: "Ну, и силища же у вас!" Он моложе меня на шесть лет, ему свыше 59. Голосок его сла-бый... Если бы ты слышала, как мой матрос Бебешин52 гвоздил! От "Небывалого обеда" -- по-катывался весь зал. Гроза из "Богомолья" удалась... "Слышали гром и ливень"... -- говорили. Зал чувствовал запах земляники... _в_и_д_е_л_ ее! Мой доктор, всегда молчальник, был у меня вечером, ел торт... и, прощаясь, сказал: -- "ну, и здо-рово Вы..!" Все. Ирина53 продавала мои книги, -- почти на тысячу франков, -- но была только горсть книг, т.к. многих нет. Я мог дать лишь несколько экземпляров (авторских) "Путей" -- разобрали все. Офис рюс54 был полностью, после чтения поднялся на эстраду и приветствовал. (* Я сознательно составил нетрудную программу -- для восприятия, но для чтения она -- трудная.) А я... я держал только тебя в сердце, и -- моих светлых, отшедших. Это был канун 22, кончины Оли. В субботу я не рискнул поехать на могилку, надо было беречь силы. В понедельник, 22, -- я был разбит, и еще посетители дергали. Я решил с друзьями ехать 27, в субботу, -- день поминовений. -- Твои цветы были поданы после 1-го отделения, перед концом было бы мало заметно, т.к. утомились бы, а в самом конце -- совсем бы неудачно, -- движенье. И вышло хорошо, внушительно. Когда я вернулся на эстраду для II отделения -- цветы уже снова лежали передо мною. Твои, еще.., и -- огромный сноп васильков! Это -- жест караимочки, он шел к "русской стихии". Твою карточку я открыл, стоя перед столиком, внимательно прочел, и -- положил в левый боковой карман. Ольгунка, от тебя мне дорого -- все твое. Если бы ты прислала пучок незабудок, ромашки... или даже -- милые бубенцы, все было бы -- твое сердце! Розы были хороши... -- но цветочники, конечно, тебя обманывают, уверен. Розы были не длинностебельные, не одного сорта, иные были похожи на махровый... шиповник! Зал этого не мог _в_и_д_е_т_ь -- "прекрасные розы", говорили. Пусть тебя это не удручает, я же не могу даже в _э_т_о_м_ сказать тебе неправду. Ты тратишься, твое сердечко рвется -- дать Ване твоему -- самое отборное, редкостное... -- я _з_н_а_ю. Но торгаши наживаются заглазно, -- и утрехтский, и парижский. Они завяли на другой день. Я их храню бережно, но они сыплются и "горят" по краям лепестков. Между тем как розы, поданные другими, -- в смеси с гляйоль {Гладиолусы (от фр. glaïeul).} и др. -- почти и сейчас свежи. Воскресенья для цветочных магазинов -- самый торг, и они открыты. Доктор получил в субботу. Он в цветах ни бельмеса не смыслит, для него -- "чудесные"! Нет, обманули тебя -- и меня. Но не могли украсть моего "счастья" -- счастья _о_т_ тебя, через тебя! Для меня были -- _т_о_л_ь_к_о_ твои цветы. Была и Марина с родными, были и от них цветы, -- сборные. Когда я читал -- я _д_л_я_ тебя читал... -- и потому так сильно вышло. -- Олечек, я очень устал. Сегодня ночью, -- продолжаю 24-го, были острые боли, до 3 ч. Потом и до сего часу -- 2 ч. дня -- ни-чего! А после утреннего кофе и еды -- прошло почти 3 часа! Что со мной -- не знаю. Сегодня иду к другому доктору55, который мне сразу помог прошлым летом от болей у сердца и груди, во время ходьбы: сказал, что это давит воздух в желудке... через 2 недели все прошло от "спазмозедина". Но такие боли, как теперь -- новость для меня! И продолжается почти два месяца! И что еще странного! Серов толкует, -- это, м. б., нехватка витаминов, от крови, а не от печени, печень и не прощупывается даже, -- у меня на коже местами -- полосами -- буроватая пигментация, попадаются прямо белые "местечки"... Бывало это -- лет десять тому -- будто "мятежные пятна", потом проходили {* Скучно об этом, но я не могу ничего скрывать от тебя.}. У глаз, на скульцах, тоже белые пятна. Будто я рысь! Черт знает что... Если боли не пройдут, я не смогу поехать в Арнхем. Я получил письмо инженера о литературных правах. Я не чувствую себя слабым, но я все же похудел, -- это, конечно, от волнения, от теребенья, от несрочного приема пищи. Сейчас, в 5 ч., пойду к доктору, -- это серьезнейший, караим он, -- и завтра уезжает на отдых. Что он скажет? ... ?! Странная вещь: сегодня утром я не принимал "каолен", -- глинку, и если бы было это от "язвы", были бы и боли, после еды прошло 3 часа... -- а ни изжоги, ни малейших болей. Но к вечеру, особенно когда лягу... начинается сверленье... болевые токи к груди -- даже к левой стороне! Я верчусь, и нахожу положение, на боку, стихают... массирую от "язвы" по животу... -- легче, стихают. Знаю, что волнения усиливают боли. А я всегда задолго перед чтением -- весь в трепете. Ду-рак... Ем очень режимно. Ну, надоел тебе болями... -- оба хороши! Да еще пришлось волноваться: от меня требуют "советов" по острым вопросам, пишу письма, мои письма ходят по рукам... попадают, куда не следует... от меня требуют разрешения их печатать... а я "связан": у меня в Москве три сестры, племянники... -- не могу же я их отдать на пытку! Раньше бесы56 еще стеснялись Европы... носили маску... -- и тогда тревожили и мою мать престарелую, и сестру... -- мне они через "третьи руки" давали знать: "потише, ради Бога... нас таскают в "че-ка"..." Я сдерживался в выступлениях, мне грозили, и Господь не раз сохранил меня. Теперь -- бесы в союзе с англо-саксами и американцами, Германия их разит, и им уже не страшна "дурная слава"! Они могут испепелить моих, мне нанести раны. И вот, пришлось отказать -- опрометчиво обещал! -- местной газете русской -- вышло два NoNo, -- в праве печатать мои "письма" по больному, очень важному вопросу! М. б., поймут мое положение, не осерчают. Это я говорю об "Управлении делами русской эмиграции". Оно мне могло бы помочь и в поездке57... -- и как все будет -- не знаю. Олюшечка, не пиши мне о "семейных делах"58, -- ты и себя волнуешь, и мне нового, все равно, не скажешь. У меня свой взгляд, и его не изменю. Ты не знаешь моей оценки _в_с_е_г_о. Я смотрю на вещи и события не только в земном, -- историческом, -- аспекте... нет: для меня существенное -- главное! -- в "божественном предопределении", и моя теория "событий" все больше и больше подтверждается временем. Мир _д_о_л_ж_е_н_ будет выполнить назначенный ему План. Хочешь, не хочешь, -- вы-полнишь! И моя душа спокойна. В_с_е_ _и_д_е_т_ так, как я предчувствовал. Много было совершено ошибок... Если бы мне дали возможность сказать все, _в_с_е... Умные же люди, даже почти-гении творят историю, и они правы, -- с _и_х_н_е_й_ _т_о_ч_к_и_ _з_р_е_н_и_я... да, да. Но если бы взяли для многих сокрытую -- или, вернее, мало-понятную -- иную точку... -- совсем по-иному многое показалось бы, и так бы просто стало решать, и сколько бы сил и жизней было бы сбережено! Силы русской эмиграции дремлют втуне, не привлечены к великому делу всеобщего освобождения и обновления. Их, просто, _н_е_ знают. И в этом -- главное. Я не мог добиться права ехать59 к близким мне по крови, духу и сердцу... -- а я мог бы -- знаю! -- влиять... я, м. б., чудо сделал бы, сколько сердец отомкнул бы... -- одним своим "Богомольем"! И как бы мы, своим знанием родной души, могли бы облегчить великий и страшный подвиг -- мирового очищения! Больше бы взаимного доверия... -- и случилось бы чудо, _Ч_у_д_о!!! Оно и случится, только... с большим запозданием, с излишней -- и великой! -- затратой сил. Я глубоко верю в предназначение Божие, карающий и очистительный "меч" был вложен в руку Германии... так _д_а_н_о_ в историческом течении, Высшею Волею, избран достойный сего. Но... мы-то -- _т_о_л_ь_к_о_ свидетели..! А если бы была полная вера в нас, в _н_а_ш_е_ _п_р_е_д_о_п_р_е_д_е_л_е_н_и_е... -- если бы был братский союз двух великих народов..! -- о, что было бы!! Я держусь точки зрения Бисмарка60, но не иного течения, когда-то возглавлявшегося фон дер Гольцем... -- не недавним61, а его, должно быть, предком62. Верно сказал знаменитый Кляузевиц63... разбирая "поход наполеоновский", -- почему _н_е_л_ь_з_я_ было Наполеону завоевать Россию! Ты должна мне поверить, Оля... я не с потолка списываю выводы... -- и если я говорю и мыслю _т_а_к, я имею основание в вере и в знании. Поверь, что не скудные. Право такое признал за мною и строгий мыслитель, твой посажёный -- и так бессмысленно! -- отец64: я бы _н_е_ допустил того, что допустил он (* не благословил бы тебя на такой брак.). Запахло гарью: поставил варить картофель, а он спекся! Сколько я кастрюль испортил, за эти годы, а их теперь не достать. Сколько посуды перебил! Ухитрись вот -- и думать, и творить, жить где-то... и помнить о мелочах... добывать пищу, стряпать... только два--три раза в неделю приходит моя Арина Родионовна. Сделала мне ватрушку -- на три дня. Я порой забываю пообедать... а когда, ночами, один... в пустой квартире... и -- бо-ли... ох, какие иногда бывают! -- так горько станет, и вскипают слезы... Это лишь я знаю... И вот, мысль... больная: "скорей бы, устал я... ото всего устал... так вот _ж_и_т_ь_ устал". -- Ну, пройдет.
   Вчера снова поднят вопрос о покупке экранного воспроизведения "Неупиваемой". Приедет крупный деятель, двоюродный брат караимочки, Дуван... -- сын артиста Дуван-Торцова...65 Он захвачен "Чашей", только что прочитал. Будут искать большую артистку... называли -- какую-то -- я же невежда! -- Паулу..?66 Если дам право, возьмусь за сценарий, то только лишь для заграницы, _н_е_ для России! Придет время, там найдется большой ансамбль. -- Олюшо-нок милый, нежный... -- почему ты не прислала письма -- а я так его ждал _п_о_с_л_е_ моего чтения, как бы освежило оно меня! Ты не была и ты даже в письме не пришла ко мне после моего напряженнейшего труда! Именно -- напряженнейшего! Мне все говорят -- "так, с такой силой читать -- _ж_и_т_ь! -- в продолжение двух часов, в таких разных темах, тонах, темпах... это и сильно молодому таланту не выдержать!" Говорили и артисты, и просто понимающие, что такое художественное напряжение... -- адвокаты, врачи! Я, Оля, выдержал, держа в сердце... _т_е_б_я! А ты знаешь, _к_а_к_ иные ко мне..? Были понимающие труд люди... они за 100 франковый билет давали... 1000. Но я распорядился, чтобы с неимущих не брали, и были, слава Богу, такие, приводили детей -- "ведь детки родного языка, настоящего... не знают!" Ты знаешь, в набитой публикой зале после моего "Богомолья" -- "пахло земляникой"! многие заявляли (ах, я уже писал!) -- передалось въявь. И пережили грозу и освежающий ливень... -- о, сколько тут надо было найти темпов! -- игры в голосе, -- а эта последняя тирада монахини под сараем67... -- ее надо было особым говорком дать, без останова! -- би-серкОм... -- и не задохнуться. Я мог, потому что у меня воздушные мешки особенные, -- мои легкие закрывают почки, -- запас "духа" изрядный. Знаешь, голос ни-как не сдал, ни дребезгу, ни дрожи, ни запала. Все и в конце оказалось так же свежо и сильно, как в начале. А "Крестный ход"... -- его _у_в_и_д_е_л_и, и блеск его, -- говорили, -- ослеплял. Благодарю Господа. Но если бы была ты... -- кажется, я еще лучше мог бы воплотить в звуках _в_с_е. -- 24-го VI, 7 вечера. Сейчас от доктора, одного из наших лу-чших! Диагноз: "язвы" дуодэни -- _н_е_т. Он сжимал эту кишку, и никакого ощущения боли. Печень -- вполне, будто бы, здорова. И ее достал, и ее мял, -- ни-чего. Сердце, легкие -- все в порядке. Ни расширений, ни... Давление хорошее -- 13 с половиной и 8. Безусловно -- малокровие. На этой почве "окраска" -- это "грибок" кожный, который пропадет, -- дал какое-то растирание. Надо лучше питаться. Дал средства усилительные. Вес мой... -- 49 кило!! За год -- я был у него же в июле прошлого года -- я потерял 2 кило. Объяснимо это: письма мои к тебе сколько-нибудь да весят? а мои чувства... не из легковесных, правда? А то, что даешь мне ты... разве не обжигает порой, и жгучим, и сладостно опаляющим огнем?., ну, дай же губки, моя красавка... Что за чудеса! Вчера... у стола -- ! -- вдруг увидал молодку, ядреную молодку, да... Это ты _п_р_и_ш_л_а! чуть даже пышную, пушистую, сквозящую чуть, -- ветром пообтянуло на ногах платьишко легкое... да и вообще... -- только бы ей носиться по лугам, показывая ноги в ветре... чудесную лошадку -- ушки!., узнаю -- по-ро-да!! -- и "мальчика"... Как, откуда? Не постигаю, -- _к_т_о_ положил?! Я же не нашел в письме... прошли недели... -- откуда выпала? Помечено 24 мая. Браво! Я поцеловал молодку... _в_с_ю...
   25.VI Олёк, вчера, с десятого часа вечера -- боли... до часу ночи, но легче. Проснулся опять рано -- 6! Начинаю новое лечение. Да, "недоедание", говорит доктор. Думаю -- волнения. Ем достаточно. -- Ну, на письмо твое от 27 мая -- оно чудесно! -- я тебе писал. На что еще ответить -- скажи. А теперь повеселю тебя свежим анекдотом. Я не люблю их, но этот -- тон-кий, юмор -- от контрастов. -- На Шан-з' Элизей {Елисейские поля (от фр. Champs Elisees).} два еврея без "украшений"68: "А ви видите, Яков Соломонич, эти два евгея, там, со звездАми..." "Ну, и сто? Ну..?" -- "Они говогут... И... цего вам напоминается с русской литегатугы..?" -- "Ну, и почему с литегатугы..? ну..?" -- "Ви не знаете с гусской литегатугы!.. ви зе не знаете насего Пускина..?" -- (примечание: Лермонтова, конечно,) -- "Ну, и сто?" -- "Ну, и самое лутцее ис Пускина". -- "И сто..?" -- "И звэзда с звэздою говогит!"69 Я хохотал. -- Если бы ты знала, как меня теребят! Я бросил отвечать на письма, но -- посетители..! Я хочу воздуху, покоя... мне мешают думать, а тут еще -- о себе думать... Я получил твой укроп, розу... -- то и другое быстро теряет аромат, но укроп я стравил в суп, все равно... трава, но -- _т_в_о_я. Здорова ли ты? Ты меня забыла. Ты не пришла (* и все же _п_р_и_ш_л_а... в чу-дом явившейся карточке!!!!!) и _п_о_с_л_е_ моего чтения, хотя бы положить руку на мою усталую голову. Я -- _о_д_и_н_о_к, хоть и много людей кругом меня. Сейчас нет одиннадцати утра, а я сонлив, я едва заставлю себя идти за молоком. Лечь бы -- под березами, и чтобы все -- ти-хо... не думать, не ждать... не двигаться. Я так устал... Оля. Мне плакать хочется... неужели не увижу тебя, родная моя девуличка?! Когда, когда я смогу уйти в свои "Пути", в полном покое, в полной свободе ото всего теребящего? Никогда..? Какая горечь... Твое последнее письмо -- от 16. Сегодня 25. Ты молчишь. Почему ты не подарила мне хотя бы отсвета твоего чувства, сердца... -- к 22.VI? Этот день -- черный, страшный день мне: День кончины Оли... -- 6 лет прошло. Я... так одинок... -- и в этот день, весь разбитый, я был -- _о_д_и_н. Я не упрекаю тебя, и лишь оплакиваю... _с_е_б_я. После моего "праздника" общения с читателями, цветов, высказываний любви к писателю... такая разбитость, такая... _п_у_с_т_о_т_а... и тревога за тебя -- больна?! ...
   [На полях:] Насилу дописал письмо! (3 дня!!) -- о, какая [нервная] усталость! Целую, милая. Твой Ваня
   Мне, кажется, ни-че-го не надо. В таком состоянии, должно быть, умирают. А я живу!
   Хоть в снах приди, О-ля..!
   Как же я в Arnhem, когда инженер Субботин скоро оттуда выезжает?! Как все спутывается...
   Напиши -- всю правду -- о твоем здоровье.
   Не знаю, найду ли силы поехать 27-го на кладбище: с 7 утра до 7 вечера -- и все на ногах! И -- горько.
   Гулинька моя светлая, 4 1/2 дня (25) с 1 часа ночи нет никаких болей, а я и глинки не принимал утром.
  

6

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   26.VI.42     4 ч. дня
   27-го     5 ч.
   Ах, какое твое письмо (19.VI)70, девочка моя полевая, нежная, Ольгунка родная, такая вся близкая, чувствую тебя живую, трепетную, жгучую, рвущуюся, вольную, всю -- обвеянную родимыми ветрами, всю _с_в_о_ю! Весь я взбудоражен тобой, впиваюсь взглядом в "скульптурность" твою, -- о, баловливый ветер, нескромник! -- и ты не стыдишь меня, не смущена такой близостью твоего глупца... Ты же вся моя, ненаглядка, я это чувствую, я -- весь, весь твой, -- но что я..? -- могу ли с тобой ровняться? Я же -- увы! -- далеко не полевой, далеко не безоглядный: если бы лет 15--20 долой.
   Ольгушоночек мой душистый, пушистый, -- тепленькая какая ты в этой картинке, чудом ко мне явившейся! Никак не могу объяснить, _к_а_к_ она объявилась?! Я тогда все, все обыскал... двадцать раз мели, все перебиралось на столе, все конверты я вывернул... -- я же помню! Ну, _я_в_и_л_а_с_ь... _с_а_м_а_ _п_р_и_ш_л_а... _з_а_х_о_т_е_л_а... -- и я тебя пью, и целую твои ножки, -- ах, ты, вы-пуклая красавка-молодка! Ольга, чудеса со мной... надолго ли? -- все боли кончились, ночь спал, -- и это от одного, умно найденного доктором Очаном, средства! Какой же пустяк -- "карбатропин"! Т.е. -- уголь с ничтожной дозой атропина..! Значит, и Серов был прав, говоря, что не язва, а... "спазмы" интестинальные {Внутренние (от лат. intestinus).}. Только по лени своей он _н_е_ выбирал средства, а Очан... он не менее получаса комбинировал! Хорошо, что захватил его, накануне отъезда его к дочери и внучкам -- в неоккупированную зону! В исключение только -- принял меня, уже укладывались. Какой удивительный человек, какая выдержка! Знаешь, он точно знает, что приговорен: у него страшная болезнь, -- злокачественная опухоль прямой кишки! Две операции. В прошлом году он помог мне... за три дня до оперирования его, -- операция продолжалась два часа! Делал самый известный хирург Франции. Рецидив парализовал. Взял _в_с_е_ ножом. Очан должен каждый день делать сложнейшую "гигиену", т.к. ему необходимо механически закупоривать "выход". Новый рецидив возможен. И он ровен, по виду не узнать... а в душе -- о, какая тоска, должно быть! Единственная радость -- он женатый -- внучка или две... -- светлая его радость, последняя... В прошлом году, придя к нему по совету друзей, я и не предполагал, что он как бы "перед приговором". А он знал. И теперь... ласков, вдумчив, сосредоточен на пациенте, не на своем, трагическом! Ладно. Я отдохнул после чтения, после бессонных ночей, болей... Завтра еду в Сен-Женевьев, с Радуницы71 не был на могилке.
   Ольгулька, я спешу опередить вчерашнее письмо, -- оно могло опечалить тебя. Веришь? Я _д_л_я_ _т_е_б_я_ читал, тебя нес в душе, тобой жил... -- и цветы твои -- поцелуем твоим мне были, тобой мне были! И при всех я поцеловал... _т_е_б_я. Усыхающие, вот они... но они для меня тобой живы, тобой прекрасны. Я не мог говорить тебе неправды, и я сказал тебе бытовую правду, -- только тебе! -- не страшась, что тебя обижу, -- ведь ты _м_о_я... -- ты -- я, как я могу _с_е_б_я_ обманывать?! И я сказал, как тебя купчишки обводят. Конечно, они не сумели и обрамить... -- все кой-как... -- спаржевая зеленца, сойдет! Но я был счастлив моей чудеской, моей неизменной, моей переполненной чувствами, мыслями, -- _ж_и_з_н_ь_ю, образами живущей... Олькой моей бесценной... -- не знаю, что бы со мной сталось, если бы ты сейчас была тут... -- подумала бы -- безумец!? Ну, да, от тебя безумец. -- Ты не знаешь, как хочу быть вместе с тобой, жить тобой, для тебя, -- только подумать..! Хоть месяц с тобой, у моря, на Юге... какие утра, в Крыму! Ах, какие... -- Олёлька-девуленька... измазал бы земляникой твои щечки, любками отуманил бы тебя... всю, всю... до беспамятства... Ольгунка, верхом в горы бы... на заре... утро на высоте Демерджи72... полдень... черешневые сады... в солнце раннем... в звоне ручьев, в цикадах... жар палящий, зной -- от каменных глыб, с белых дорог... от седла конем пахнет, жаром пышит... от щек твоих, от твоего дыхания... от голубого блеска... в глазах и в небе. Я хотел бы с тобой дремать на стогу, в пряном его дыханьи... в твоем дыханьи!.. Ольга, это же тебя я воображал, говоря о "простой молодке", родной, полевой... -- нет, никого для меня нет больше... -- и все, мечтаю о чем, что влечет, манит и искушает сладко... -- все ты, и во всем ты... Ты, душевной и страстной переполненностью своей --_в_с_е_ для меня включила, в себе таишь. Разве ты не почувствовала это? "Простила бы"... ах, милая моя глупка... -- конечно, простила бы... -- ведь все -- только с _т_о_б_о_й_ бы было, и ты все отдала бы мне, и я все взял бы от тебя. Сегодня я, прямо, взбудоражен, дивлюсь остатком здравого смысла во мне, _к_а_к_о_й_ я еще... _п_о_ж_а_р! Будь ты сейчас тут, побежали бы есть мороженое! -- и ты, как девчонка, облизывала бы бочки стаканчика... -- помнишь, облизывала..? -- и я смотрел бы, как ты ловко умеешь это, вку-сно! Я тебя _в_с_ю_ вижу, всю могу воссоздать, как хочу, и _к_а_к_о_й_ хочу... -- так во мне ярко воображение... так живо, будто на заре бытия. _В_с_е_ воображу... -- а иные этого не постигают, до чего это легко, захватывающе дивно! Я же твое дыханье слышу... слышу, как вкусно ты ешь горстями землянику, и чувствую, как зернышки хрустят на твоих белых зубках... и что ты чувствуешь... Я тепло кожурки твоей слышу, загар чутошный, его дыханье... -- загар, ведь, дает тончайший запах, чуть-чуть от него паленым и горчит чуть, а какая в загаре неуловимая сладость-страстность! Вот такую, летнюю, июльскую, жаркую... чуть сомлевшую... чуть-чуть влажную тебя... я чувствую! Я страстно люблю запахи... Ты помнишь, как пахнет в полуденную жару цветущая лужайка, новый ситец на молодайке... -- это, кажется, только Толстой мог слышать, это смешение... не в его ли "Дьяволе" это..?73 Я всегда смущался показывать в работах этот сверх-нюх. А сколько в жизни, для многих, неуловимого "дыханья"! А как опята пахнут в мае--июне? а в апреле -- голые еще луга в ветре? А первая сыроежка, найденная ребенком, тобою найденная?! Не забуду -- масляток, как я их впервые _п_о_н_я_л... -- молоденькие -- совсем-то сливошные... склизкие-липкие... и как же пахнут! Ольга, я хотел бы забраться с тобой в густой малинник, в его цапкую чащу зелени. Какая алость, густо лиловость даже ягодной сочной зрели... такой зрели... каждая ягода налита, будто душистые икринки слиплись! страстно дрожит-горит сладкий сок... в ней особая, таящаяся страстность созрева, нагрева, сгущенной сладости... -- будто в зрелой, познавшей страстность объятий женщине... У, как я расписался, раскрылся перед Ольгулькой милой... -- ведь это ты, _з_н_а_ю_щ_а_я... ты -- зрель, и недозрель, -- все в тебе смешано, всем ты влечешь, все _з_н_а_е_ш_ь... от бездонной глубины-высоты небесной... до -- самого чудесного земного, до страстного пения тела, в истомном стоне... -- огромнейший твой размах, я это чувствую. Русская душа -- великолепно-богата, а ты -- сверхрусская! Ты в любви высоко-духовно одарена, до недоступной гармонии херувимов... и так близка-созвучна земному, так всеохватна в томлении, в страстности-жажде -- создать, жизнь дать, слить пределы небесного с чудесно-тленным. В тебе для меня слились -- и дитя, и женщина, их сущности живые... их души, их желания... Ты страшно чиста... и свята, и ты... -- _в_с_я_ земная, но какая единственная чудесная земная! Что Творец дал в радость живущему... -- это в тебе сгущено вложено, и ты еще и сама этого не сознаешь, и как бы я был счастлив раскрыть все это! Оля, ты не сочтешь меня за какого-то тонкого страстника? Нет, конечно... -- это же миг такой раскрыл меня тебе... это же сдавленное во мне, не находящее исхода... Я отравлен будто... тобой, да. И без тебя... _н_е_ тебя -- не надо мне, все так безвкусно, пресно, _н_е_ _п_о_е_т_ для меня. Если твои слова-письма, вылившиеся в них чувства могут так действовать на меня, -- _ч_т_о_ _ж_е_ было бы, если бы я их слышал..! Если бы я видел тебя, твои глаза... -- о, в них -- _в_с_е_ -- кричит безмолвно, все обнажается без смущенья. И когда это _в_с_е_ -- живое, все перед глазами, все _п_о_е_т... -- представляешь ты, как это слушается, вбирается, _т_в_о_р_и_т..? Отдаленно лишь равное сему -- в музыке только разве... Творчество взглядов -- искусство тоже, тончайшее -- музыка! "Взгляд" -- тот же "акт", сила, деяние. Вспомни: "если кто взглянет на... жену -- -- -- в сердце своем"74. Какая правда! Я сегодня вот именно _т_а_к_ -- о, прости же! -- глядел на тебя... Я смущен, но как же я могу от тебя скрывать? Ты помнишь мои "буковки"... в открытке?75 Ты простила, да? Я смутился, когда... отправил. Бывают минуты отчаяния -- _б_е_з_ _т_е_б_я!
   Ольгулёчек мой, ластушечка, птичка, стрекозочка июльская... трстррр... -- я так слышу! -- я глажу твои щечки, твои губки... пахнут они малиной... такой жаркой, такой сочной... -- сладкой... -- дурман какой-то во мне. Ты мне _в_с_е_ "сказала бы в глаза"? Да, да, да... -- в сумерках бы сказала... и в ярком солнце. Ольга, тобой я смог бы _в_п_о_л_н_е_ написать Дари. Ты же -- неясно! -- мне предносилась, желанная, _н_о_в_а_я... тобой я грешил, творя? воображая? _у_ж_е_ любя? Ибо _н_е_ полюбив, -- но это как-то неопределимо! -- нельзя _т_а_к_ чувственно вообразить. Значит, и Нургет любил, и Анастасию... и _в_с_е_х... -- но ты-то не взревнуешь, зная, _к_о_г_о_ я любил-искал. Стало быть я _и_с_к_а_л... мне было _н_у_ж_н_о? Да, конечно. При всем -- уже _м_о_е_м_ счастье, к которому я привык. Надо было... пополнение: значит, _ч_е_г_о-то надо было еще. И я нашел тебя, столько исканную, так жданную! Да как же так... -- _н_е_ _в_з_я_т_ь?! не увидеть, не встретить? Не... влить в себя?! Ольгуша, мне мало воображать, метаться в бессилии, -- ну, Ольгуна... я не могу без тебя... -- хоть мне и страшно порой, -- "отбоя". Ну... я обезумел... ты все поймешь. Оля, милка, здорова ты? Ах, как досадую, что Очан уехал. Он м. б. и твою болезнь понял бы... Я все сказал бы ему. В письме это будет трудно все объяснить. Он нашел бы средство, что-то мне говорит. -- Оль моя, радость и боль моя... -- как я порой хочу всей твоей открытости... не только "Лавры", а и... томящего "герлен'а", тонкого-тонкого... -- до помрачения. Я не знаю, чего бы я хотел... перечти Пушкина -- "Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем..." Какое "открытое" стихотворение! Конечно, я... выбрал бы -- _в_т_о_р_о_е76, но... с некоторой поправкой. Вакхическое... так же оно правдиво, и так _я_р_к_о! Гармоническое слияние _е_с_т_ь_ между этими "двумя". Ну, да, оно и дано Пушкиным! "И делишь, наконец", и т.д. Только одну поправку: _н_е_ "поневоле"! Нет, а... смиренница разгорается и переплавляется чуть в вакханку. Как тебе кажется? Ответь. Ты -- потупилась? Но ты же меня _в_с_е_г_о_ знаешь, ты могла бы "в глаза" сказать.
   Олюночка, ни-когда не поминай обо мне высокими словами. Я -- Ваня, твой нежный, твой весь, всегда перед тобой покорный Ваня. Пусть другие оценивают, как хотят. Ты -- мне -- Оля. Моя Оля. Без условий, без ограничений. И если я тебе писал: привожу выдержку, "чтобы тебя приманить", что ли... -- то вовсе не для того, чтобы набивать себе цену, со-всем нет: чтобы разгорячить тебя к творческому, -- дескать, смотри, как о достижениях пишут, это -- _н_а_г_р_а_д_а_ за труд... милая, возьмись же, я верю в тебя, как в себя верю. Но я _н_е_ принуждаю, нет, Олёль, детка моя нежная, нет-нет... не принуждаю... лишь -- соблазняю... как детку пряничком! Ну, поняла, глупенькая моя, близкая-близкая моя... ведь ты у меня под сердцем... всегда... все, всю пустоту мне заполнила! И будь же моей, далекая-близкая, роднушка, единственная. -- Висмуту мне не надо. Думаю, что так. Преп. Серафим благословил77. Что Он даровал -- должно быть прочным. Все можно испортить, но я буду стараться, беречься. А, надоело. Я жить хочу, тобой, с тобой. Всей тебя хочу, жду... и жить хочу, потому что ты живешь, ты можешь быть моею. И _в_с_е_ может быть, до _ч_у_д_а. Это было бы такое счастье... -- Оля, ты будешь здорова, ты здорова, в тебе лучшая кровь, чистая... -- и она хочет _ч_у_д_а. Оля, да совершится же оно! хоти, хоти, зови... моли!
   Ты мне когда-то писала, еще не разглядев _в_с_е_ во мне, что ты мне якобы нужна только для творчества, не ты сама, а лишь твой "образ"... Как это неверно! Именно _т_ы, _в_с_я, и всей твоей сущностью... всей полнотой души и тела. Для меня, и для того, что во мне живет, что возникает и облекается словесно-живою тканью. Это как раз нужный _з_а_р_я_д, _в_з_р_ы_в_ общий, возбудитель неизъяснимый... страшную силу дающий... -- _э_т_и_м_ всегда и у всех настоящих деятелей в области искусства -- живет их сила, обновляет, окрыляет, возносит. Да, да. _Ч_у_в_с_т_в_а_ -- возбудители, родители воображения, -- то же чувство! -- питатели творческого действия. Ибо ведь и любовь, и -- главное -- завершение ее -- наполнение ее -- то же творчество, действие. Она освежает телесную структуру, она и возносит душу, крепит, целит, -- открывает все "пробки", дает, подлинно, _ж_и_з_н_ь. Тут "физиология" -- и, кажется, в этом одном, главное, -- служить духу. Конечно, не из беф-стексов родятся поэмы, симфонии, трагедии, романы... "рафаэли"... -- они питаются все же "беф-стексами", и, главное, крайним выражением их, -- страстью, восторгом, покойной гармонией формы, дух носящей. Все это, -- понятно, -- лишь "леса" на стройке: но есть та разница, что "венец счастья" для масс -- увенчанная земным "творчеством" любовь... -- детьми! -- для некоторых только -- и еще -- самым главным -- выражением их духовной сущности _в_н_е, и внешними, будто, средствами: словами, подбором красок, звуков, линий... -- тайна же творчества -- невидимая никем "жизнь Духа".
   [На полях:] Только сегодня, 27.VI посылаю: вернулся из Сен-Женевьев. Вчера была Марина, принесла нежные цветы, будто махровые полевые астры.
   Целую. Твой глупый Ваня. Целую.
   Сейчас письмо от Сережи, но он не пишет, получил ли деньги (на цветы) (10--11 [гульденов]) от моих знакомых (Russel).
   Духи {Приписка карандашом.}.
  

7

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   5.VII.42
   Здравствуй, гений мой чудесный!
   Вчера писала тебе как пьяная, безумное письмо78. Смущаюсь. Не буду больше. Забыла все на свете, забыла даже тебя поздравить с твоим успехом. Для меня это было совершенно ясно: не могло быть иначе. Я рада, что тебя так тепло чествовали. Милые дамы, они сумели тебе дать радость! Ну, теперь отдохни! Хоть караимочку попроси, чтобы тебя не дергали пока, -- м. б. она скажет другим, что тебе покой нужен. Как горько мне, что я только испортила, м. б. своими дрянными розами твой _п_а_р_а_д.
   Мне несказанно больно это. Я поссорюсь с магазином. Это -- наглость. Так и скажу. А мы их давнишние клиенты. Не могу сказать тебе, какой это нож мне в сердце! Ну, не подносила бы их "Юля". Лучше бы было! Ты утонул бы в васильках чудесных. Кстати, скажи, "Юля" что-нибудь про меня знает? Скажи! Меня очень удручает твое здоровье. Я думаю, я почти что уверена, что нервы твои тут главное. На почве усталости, недоедания, вернее -- _п_о_х_у_д_а_н_и_я. Я помню, как болел мой папа (молодым): боли в груди не давали шагу ступить. Думал angina pectoralis {Воспаление легких (лат.).}. Был в Москве у знаменитостей. Ничего! Велено было усилить питание и прибавить в весе на 20 фунтов minimum. Он ел до 6 желтков яичных (во всяких видах, просто глотая сырыми часто) и пил молоко и сливки, много лежал, спал. Прибавил за лето пуд!! И все как рукой сняло! Папа мой был нервный клубок. Я уверена, что у тебя м. б. тоже. Если тебе дорога не очень трудна, Ваня, то сделай все, чтобы приехать! Я постараюсь тебе устроить отдых. Каждый час буду тебя пичкать всем, что тебе полезно. Увидишь! Никаких глупостей не говори. Я люблю тебя и буду любить всегда. А не приедешь если, -- скорее м. б. наступит у меня отчаяние, а от него упадок и любви. Не знаю. Но думаю, что так вытягивать нервы у любви нельзя долго. Это ничего не значит, что я не ценю достаточно все то, что и на расстоянии не теряет силу! -- Нет. Но и это все: дружба, поклонение, духовное родство -- все это требует встречи и личного обмена мысли. Не думай, что вчерашний дурман меня толкает и требует своего. Нет, Ванечек. Я повторяю, что, если так угодно, я останусь "рыбкой". И моя любовь к тебе не остынет от этого. Другие силы зовут тебя. Силы духа, души, мысли. Мне так тебя не достает. Так много надо сказать, знать. А... вчерашнее? Мне это не первично-необходимо. Это на втором, на десятом месте! Я сдержусь. Я всю жизнь такая. Приезжай, дружок. Тебе отдохнуть необходимо. И не надо трепать себя и жечь. Я хочу, чтобы ты запасся силами. Не будем заранее грустить разлукой. Дружочек, приедь! Подай прошение. Увидишь, чтО будет! Как мне хочется походить за тобой! Не буду "дерг-дерг", -- обещаю! Буду "пай". Мамой твоей буду. Хорошо? Мы обо всем поговорим. Много о творчестве я от тебя услышу. Замираю в счастье, когда подумаю, чтО ты мне открыл бы! И как! Мы поговорили бы о твоих планах для фильмования "Чаши", -- Ванёк, я в ужас пришла, узнав, что тебе подсовывают в героини "Paul'y". Ты непременно посмотри ее, прежде, чем согласишься! Если тебе интересно мое мнение, и если оно что-нибудь весит, то я тебе его скажу: Это, конечно, Паула Вессели? Да? Тогда болван тот, кто ее подсказывает. Безвкусный и нечуткий к _т_в_о_е_м_у! П. В[ессели] -- хорошая актриса, но совершенно иного жанра. Это, я бы сказала, -- добродетельная девушка, крепышка, хороший друг-жена, порядочная, очень вся реальная, очень "здравосмысленная", "ein guter Kerl" {"Хороший парень" (нем.).}. Но в ней совсем нет, не завязалось даже, того, чем полна Анастасия, -- этой таинственно-женственной загадочности, прелести... Ни-чуть! И внешне: она женщина-репка, крепышка. Хороша в тирольском костюме, -- это вот ее роль: здоровая девушка в горах, спортивная. Она не красива, никак. Косит слегка даже. В ней -- _н_и_к_а_к_о_й_ _Т_а_й_н_ы! Я вижу Анастасию высокой, а эта -- коротышка! Анастасия? и на... коротких ногах? П. В[ессели] -- в хороших пропорциях, но именно "р_е_п_к_а"... И этот огонь священный Анастасии, эту, м. б. только русским женщинам свойственную природу: хранить под внешним льдом пожар чувства, -- этого никогда ей не воплотить! Уродство будет. Эта сцена у дверей лачужки Ильи, зимой...79 А это ведь не выбросишь. Это -- сущность. Вижу Анастасию... Как живую.
   Трудно, трудно найти среди иностранок. Никого не знаю, кто бы подошел. Из всех, пожалуй, могла бы дать что-то... одна, не знаю имени ее80. Француженка. Помню фильм один ее "Элен"81. Фильмовщики, конечно, знают. Она хороша. Она... с "ароматом женщины". И... вся хороша. Играет тонко. Масса шарма. Божественно играет. М. б. чуть "зрела", -- о, не стара, не "тяжела", но именно слишком уже женщина, а у Анастасии мне видится еще и "девушка". Но хороша. Посмотри. -- И еще: очень подошла бы, совсем не "огромная", а даже очень мало-известная, но очень подходящая -- одна наша: Ал. Ал. Зорина82. Знаешь? Она очень скромна была, и потому не сделала, дающуюся ей карьеру. Ей даже бы и "играть" не пришлось. Она -- вся тут! Огромные ее, небесно-голубые глаза, лучистые, невиданные глаза, "плещущие" чем-то... И вся она. Вся "укрытая", "затаившая" {Так в оригинале.}, как сфинкс. Но, поздно. Она не играет. И м. б., постарела. Я ее не видела лет 1083. И это только к слову. Я считаю полным фиаско дать эту роль П. В[ессели]!
   Даже ненавистная мне хищница Ольга Чехова84, смогла бы, пожалуй, "с_ы_г_р_а_т_ь" ("выломать") лучше. Думаю, что любая простая русская девушка вернее могла бы ее изобразить.
   Я боялась бы пустить на чужом экране эту вещь. Ну, а кто же Илья? Кто -- ты? Ибо ведь Илья -- ты! И думается мне, что вышвырнет твою "Чашу" модный экран европейский плоско и пошло. Расплещут ее по базару. Где же "Н_е_у_п_и_в_а_е_м_а_я"? Да и поймут ли? И можно ли ждать и требовать от актрисы верной роли, когда ей и перевести-то не сумели? Неупиваемая? Разве это то, как переводят здесь: "никогда не опоражниваемая"..? И разве можно перевести, найти слова и определения тому, таким понятиям, которых в своем языке, в своей душе нет?? Как переводится наше: обаяние? нега? упоение? И много, много? Как переведено наше "Иван Грозный"? "Грозный" -- вовсе не "страшный", не "ужасный". "Грозный" -- м. б. царь. А "страшный" -- пьяница может быть. И так все! Не знаю хорошо французского языка. Но можно ли передать?
   Вспомни и другое: как понимают они тут все? Сельма Лагерлёф не поняла же, почему Илья от воли отказался! И что покажут они? Русское крепостничество? "Дикость" русскую? Сумасброда-барина (пикантно!)? Или красоты Италии? Душу Ильи и Анастасии Павловны никто не даст. У себя, да! Не сомневаюсь. Когда время придет! А здесь? Очень будь осторожен. Предостерегаю тебя, т.к. боюсь горя твоего от искалечения детища твоего родного. Ты же не перенесешь. Посмотри Паулу в фильмах. Увидишь, что я права. Ты часто не считаешься с моим мнением, я для тебя -- ребенок, но тогда спроси других, твое чтущих. Да посмотри же сам! И вообще, для оценки экранщиков на будущее, тебе полезно увидеть то, что тебе предлагают. Я люблю Паулу В[ессели] в ее жанре. Были чудные картины с ней: "Maskerade"85, "Episode"86, "Der Spiegel des Lebens"87 и т.д. Она хороша. Свежа. Не ломака, как Леандер88 или Гарбо. Очень проста, естественна, мила. Но не Анастасия Павловна! Никак! Прошу, посмотри и скажи, прав ли Олёк. Очень прошу! -- Как я жалею, что не училась, не красива, не могу теперь. Я бы дала Анастасию Павловну. Я ее всю чувствую. Ты знаешь, мне часто советовали идти на экран. Но я уродом себя считала-таю, и потому не пошла. Поищи сам актрису. Походи в кино. Как вспомнишь, какое уродство дала Гарбо в Анне Карениной! -- Ужас. Я ей писать хотела, чтобы она стыдилась себя художницей считать. Я топотала в бешенстве. А за твое глаза выдеру. Спроси же хоть "Юлю". Ну, кому ты веришь? Да посмотри сам! Очень прошу! Скажешь тогда, права ли я. Ну, Ванёк, кончаю. Я здорова. Кровь не совсем в порядке, но я не худею и не температурю. Вырвала зубы (2). Ну, их к шуту! Советовалась с дантистом не рвать ли и 3-ий (рядом), но он не нашел нужным. А по первому "зубодеру" надо было! Никаких гранулем не нашел. Вырвали корень от зуба мудрости и рядом, чуть стал чувствителен, без нерва он. Еще опухлая щека капельку. Боль была от 3 ч. дня до 5 утра. Но ничего! Еще достаточно зубов. Пусть дерут, что надо, потерплю. Так хочу быть здоровой! Ванечка, берегись! Не кури, родной. От курения и худеют. Я в ужасе от твоих 49 кило! А я -- 62 1/4! Подумай! Прибавила.
   Против зимы -- не узнать! -- Фасин муж все еще здесь.
   [На полях:] Ну, Христос с тобой! Будь здоров! Собирайся тихонько! Приезжай. Беречь тебя буду. Ванюшенька, я все время с тобой.
   Целую нежно. Оля
   О "семейных делах" не писать лучше. Дружок, ты часто так увлекаешься, что забываешь в отношении меня то, что все же принимаешь во внимание касательно твоих сестер и племянников. Не надо лучше. У меня тоже свое крепко!
   Пиши "Пути" -- как чудесно все будет!
   Я тоже хочу работать. Буду! Но и ты пиши! Дай же Дари нам! Напиши: Марина обо мне что-нибудь говорила? Поняла, от кого эти несчастные розы?
  

8

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

Письмо первое

   Ужасно мне послать тебе это, Ваня, -- будто признаться в чем-нибудь очень стыдном. Не суди! Прости, забудь эту мазню. Мне физически больно!
   Целую. Оля

Мой первый пост

  
   По календарю завтра начало поста. Ни служб церковных, ни благовеста грустнозовущего, ни, даже, талого снежку, ни почерневшей дороги весенней, ни капелей... Грустно стало, и вспомнился другой, далекий, мой первый пост.
   -- Не шали, говорит мне няня, -- сегодня уже готовиться к посту надо, друг у дружки прощенья все просить станем. И ты уже -- отроковица и за всякой грех ответ несешь.
   И правда, мне кажется, что сегодня особенное какое-то воскресенье, серьезное. И ждешь торжественного чего-то, необычайного.
   Когда после вечерни в гостиной просят все друг у друга прощенья, а муж Александрушки-кухарки бухается даже всем в ноги, то мне становится так странно-тесно в груди, точно вот: -- возьми и полети! С запинкой (совестно-неловко чего-то) я повторяю за прочими: "прости, Христа ради" и "Бог простит!"
   -- Ну, прости меня! -- берет мама меня за ушки, -- и я вдруг нежданно для себя заливаюсь слезами какого-то неописуемого чувства. Обхватываю колени ее и шепчу:
   -- Мамочка, за что же?
   -- А ты скажи "Бог простит!", дурашка, -- наклоняется она ко мне, -- а плакать-то нечего... Ну! Говельщица ты этакая!
   И от этого "говельщица" что-то новое, такое радостное заливает сердце. Я вспоминаю, что мама обещала брать меня за все, за все службы в церковь, и даже на рассвете, на погребение Христа и за Светлую Утреню в Пасху.
   -- Мамочка, мама, -- могу я только шепнуть ей в шейку и швыркаю еще сильнее носом.
   -- Простите, барышня, Христа ради, -- берет мою ручку Василий...
   -- "Барышня", -- думаю я, -- как вдруг сразу можно стать взрослой! Нас рано ведут спать.
   "Бог простит" -- слышится мне сквозь дрему. На другой день -- "чистый понедельник", и мы едем в баню. Уроков нет, а только мама читает нам жития Святых, и так это все удивительно и такое все совсем другое. И няня Соня наша совсем уже не та, что прежде. Она не шалит, не выдумывает новые игры, не возит на себе братишку, не смеется. Только вот по дороге в баню не утерпела и рассказала, как вчера за ужином "баба Лиза", доедая рыбу пожадничала и подавилась костью.
   -- Посинела, глаза выкатила, ну прямо страсти! Долго ли кончиться! -- ни туда -- ни сюда кость-то. Да кто-то догадался свечкой ей протолкнуть... Ну и... прошло. А то уж мы подумали, что и по-делом, может, ей! Нам-то все не доверяет, -- мамочка ее оставит домовничать, как на дачу уедете, а она все-то баночки с вареньем ниткой перетянет, да заметит, до каких пор съедено. Да... вот, мы только бывало с Катюшкой, возьмем да ложкой все и переболтаем, стенки-то обмажем, а она-то, жадина такая! бесится.
   Мы до смерти жалели, что спали и не видели, как "баба Лиза" давилась костью. Хоть и страшно, а любопытно, -- как это свечкой протыкали? Соня обещалась показать и свечку. Но когда мы вернулись, она совсем притихла и не велит нам поминать больше про бабу Лизу, а сама собирается к ней просить прощенья. Соня и с виду стала совсем другая, и волосы у нее блестят, пахнут лампадным маслом, и кажется, что она похожа на гладенькую репку. Соня не пьет в пост чаю, а только кипяток с сушеной земляничкой, которую ей мать привезла из деревни. И сахару Соня не берет, а покупает на копейку каких-то пестрых, душистых "крошек".
   И я тоже не пью чаю, и кажется, будто кипяток куда вкуснее, а кро-шки... Чудо -- эти крошки!
   Соня после чаю читает Евангелие и объясняет нам, а потом много рассказывает об Иисусе Христе, и как Его мучили люди, и об Иуде-предателе и много-много... Нам делается так жалко Иисуса Христа, что мы плачем, и Соня тоже сморкается все...
   Сказок не говорит больше Соня, и даже про барсука, что жил в лесу у их деревни, ничего не рассказывает. -- "Празднословия не даждь ми!"89 -- объясняет она. Когда мы хотим гулять теперь, то она водит нас на паперть церкви, где нарисована большая картина Страшного Суда, и показывает всякие грехи и муки.
   И я уже знаю, что на каждом-то шагу стерегут человека бесы, и когда согрешишь, то радуются они, а Ангел-Хранитель {В рассказе сохранено написание оригинала.} отходит и тихонько плачет. Такой красивый.., милый ангел. Знаю тоже, что только до 7 лет детки чисты, и когда умирают, то ангелочками у Бога. А кто старше -- должен "ответ нести", и потому вот каяться нужно.
   И все бы слушал и слушал...
   Ах, какие удивительные дни настали. Вся наша жизнь как-то вдруг переменилась. Даже вот, никто не заставляет пить молоко и яйца есть. А новое... -- все такое вкусное! И грибки, и разные ягоды, молоко миндальное, яблочки моченые и этот душистый постный сахар! Баранки теплые, позвякивают на мочалочке -- прямо из курени! Чудесный какой _о_н, -- пост!
   День за днем уходит он, и вот уж скоро пойдем мы к исповеди с мамой. Мы ходим в церковь... и там все иное: грустно как-то, заунывно, и люди-то будто другие, -- в темном, в платочках, вздыхают по уголкам. Таинственно и страшно подумать: _и_с_п_о_в_е_д_ь, и замирает сердце!
   Соня говорит, что так и надо -- трепетать и страшиться, потому что Сам Господь стоит невидимо и грехи принимает.
   И все-то, все сказать Ему надо, а коли что утаишь, то вдвойне зачтется... Если забудешь, то -- ничего, а утаить вот никак нельзя.
   И я молюсь, усердно молюсь Богу, чтобы Он мне все простил и чтобы не было страшно.
   Знакомые молитвы мне кажутся другими, и будто это для меня именно сказано: "и не осуждати брата моего"90... А этот "брат мой", с челочкой и светлыми кудряшками, только что вот плакал: расцапались опять с ним! И засыпая, я думаю, что завтра ни за что, ни за что не буду спорить с Сережей. Хочется быть послушной, доброй, чтобы не плакал милый Ангел-Хранитель...
  

- - -

  
   И вот... все, все пропало, в один-единственный, ужасный день! Вспомнишь, -- сожмется сердце, и нет уже радости от поста.
   Вижу вот все, как было: и детскую, и Сережу перед образом, вот как он ёжится усталый, спать хочет, а все-таки _с_а_м_ читает молитвы. Раньше нарочно встал молиться, чтоб одному, чтоб "не мешали". Так он любит. А помешай ему, -- собьется, забудет, заплачет, но не даст себе подсказать. И будет плакать, что не дали ему помолиться и долго еще во сне будет всхлипывать...
   Я знаю все это. Знаю. А вот забыла _т_о_г_д_а, должно быть!? И... пирог с соленьем несчастный этот вижу в руке своей,.. вкусный, самый любимый мой пирог, с желтенькими капельками масла. Нажмешь пухлое тесто -- и выступят!..
   И как подскочила к Сереже, вижу!
   -- Посмотри, посмотри, -- как губка! Пожми-ка!
   -- Не мешай!.. "Утешителю91... утешителю..." -- Сережа беспомощно оборачивается на Соню.
   -- "Душе истинный", -- подсказывает та, но он сбит... Я вижу его, как собирает он носик...
   -- Не могу, забыл, -- плачет он... -- Зачем ты меня соблазнила?! Зачем соблазнила?!
   Он трет глаза кулачками и не может закончить молитву. Соня бьется с ним, уговаривает сегодня уж так идти в кроватку, -- смотрит на меня с укоризной.
   Вот, вот... все так и было... И от воспоминания этого мне становится так невыносимо, так сжимает сердце, подступает ком к горлу... Но _т_о_г_д_а, тогда я не поняла, не знала, что я сделала.
   А вчера вот, -- все открылось! Вдруг открылось!
  

9

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

Письмо второе

  
   Я уныло брожу, мне не найти себе места. И когда мама утром сказала, чтобы мы недолго гуляли, а то устану я, что за вечерню мы пойдем в кладбищенскую церковь, а не в нашу, и что останемся там исповедоваться, -- то у меня сдавило сердце. Гулять не хотелось, но тянуло посмотреть страшную картину на паперти... Не повела Соня, -- торопиться к обеду надо.
   -- Ну, что же ты не ешь? Не любишь горох, а вот и съешь его, и будь умница!
   -- Ах, не от того, что не люблю, а просто не глотается чего-то. Еще несколько часов до исповеди...
   Я бегу в "учебную" комнату и достаю маленькое Евангелие. Тихонько (Соня отвернулась) я вчера зернышками канарейкиными заметила местечко, где читала Соня, чтобы еще перечитать. Вот оно: "И кто примет одно таковое дитя во имя Мое, тот Меня примет. А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня; тому лучше было бы, если бы мельничный жернов повесить ему на шею, и бросить его в глубину морскую. Горе миру от соблазнов: ибо надобно прийти и соблазнам: но горе тому человеку, через которого соблазн приходит"92.
   Тоскливо заныло во мне и потянуло в животе даже...
   "Соблазнила"... Так и сказал: "соблазнила". Не было сомнений... -- Господи, что же я сделала?!
   Тихо в комнате, -- только "кенка" скачет с жердочки на жердочку, сыплет зернышки. -- Пи-и, пи-и, позывает она грустно. И от этого еще тоскливей. Со стены смотрят любимые картины... Вот, Христос и дети, и надпись... "Таковых есть Царствие Божие"93. Я взбираюсь на стул, чтобы лучше увидеть все, и стараюсь угадать: _к_а_к_и_е_ детки? Маленькие? Меньше меня?
   Вот, маленькие, совсем маленькие, на руках, а вот побольше... Но сколько лет им? Семь? Меньше?
   -- Господи, -- горестно шепчу я, складывая на груди ладошку на ладошку, -- отчего же не умерла я до 7-ми лет?!
   И жалко и себя, и ангелочка, который плачет, и страшно ужасных жерновов. Мерещится страшная картина на паперти. Я смотрю на доброго Христа с детками, и так мне хочется, чтобы и меня Он погладил и пожалел...
   Меня одевают впервые в драповое пальтецо, и маленькие калошки. Полегче стоять, да и тепло очень.
   Снег в саду сильно стаял и осел, а по дорожкам уже кое-где видно глинку. За день нагрело так, что льет, журчит ручейками, и так приятно было бы пошлепать по лужам!.. Но не радуют ни пальтецо, ни калошки, ни лужи...
   -- Свадьба, свадьба! -- орут мальчишки вслед перелетающей с альтистым цоканьем стае галок.
   -- Им весело! -- думается, и я вздыхаю.
   Мы идем мимо лавчонки, где Соня покупает "крошки", мимо аптекарского магазина, где дают в премию какую-нибудь игрушку. Обезьянки, вагончики, куколки.
   А вот и вокзал, а там, за полотном и кладбище93а. Мне хочется вздохнуть еще, и еще, и все поглубже.
   -- Что ты? -- спрашивает мама и притягивает к себе мою руку. В один миг мне хочется рассказать ей все, выплакать свое горе и узнать, "простится" ли?
   Но я не могу, не могу и отвечаю: "так!"
   -- Ты не бойся, отца Константина ведь знаешь, -- ну и поговори с ним!
   Я и не боюсь отца Константина. Старенький, седенький, он все качает головой, будто поддакивает, так похоже на китайскую куколку у мамы на этажерке.
   Нет, его я не боюсь.
   На кладбище очень тихо, только галки гомозятся в березах. В церкви полутемно и тоже тихо. Мы становимся вперед, за каким-то образом. Я помню, стоял там стулик, а около него сухонькая юрконькая старушка. Она оглядела нас, чужих, подергалась плечиками и что-то сказала маме. Видно было, что это -- ее место, потому что она меня все _у_с_т_а_в_л_я_л_а: то подвигая вперед, то оттягивая назад, то в сторонку. То и дело оправляла мне косички, разглаживала ленточку на шапочке-матроске. Мне не молилось. Мурашки бегали в ногах и ныло чем-то тоскливым в сердце.
   "Боже, помилуй мя грешного!"94 -- прорывался порой шепот о. Константина. И он, размашисто крестясь, клал немые поклоны. Крепко сжимая щепоть, я врезывалась ногтями в лобик, шептала и тоже кланялась.
   "Господи, Владыко живота моего..." -- раздавалось снова громко... и, повторяя шепотком, я так старалась вникнуть в смысл этих малопонятных, малознакомых слов.
   Старушка рядом чего-то вдруг засуетилась и что-то стала шептать маме.
   -- Я уж, матушка, сейчас пройду, дело-то немолодое --, устала. Я всегда уж так, первая иду. А коли деушка-то Ваша устала, дак пускай со мной вместе идет, какие у ней грехи-то, -- да и у меня-то ей нечего наслушаться.
   -- Пойдешь с баушкой? А? -- дышит она мне в ухо.
   -- Господи, что же это? -- думаю, заливаясь румянцем. -- Кто она? Зачем она должна все обо мне услышать?
   И мое горе, мое первое горе давит меня всей своей тяжестью. Я смотрю умоляюще и на нее, и на маму, и ничего не могу сказать.
   -- Нет, зачем же, идите Вы первая с Богом, она не устала. Говорит за меня мама.
   Господи, -- думаю, -- м. б., мама догадывается о моем грехе, м. б., она что-нибудь знает?
   Я не замечаю конца вечерни, даже молитву перед исповедью, вся я в думах о моем грехе.
   И когда о. Константин вышел в ряске и епитрахили на клирос, не поняла даже, что _и_с_п_о_в_е_д_ь_ уже началась. Казалось, что вечность прошла с тех пор, как двинулась к клиросу старушка, еще в последний раз переставив меня и отдернув мое пальтецо.
   Я ничего не могу думать, и кажется, что все, все забыла. Все, кроме _т_о_г_о, страшного, ужасного греха. Старушка кувыркается как-то на колени, и потом, сокрушенно вздыхая и крестясь, направляется к своему стулу.
   -- Ну, поди ты теперь, Господь с тобой! -- слышу я, и мягкие руки тихонько толкают меня вперед. -- Поди к батюшке, не бойся.
   Холодком каким-то, будто ветерком понесло мои ноги, и я, сама не знаю как, очутилась перед о. Константином.
   -- В первый раз пришла к исповеди? -- подергивает его рука на моей головке. -- Ну, что же, вот и расскажи, чем ты Господа огорчила.
   -- Ну! --
   Молчу я, начать не знаю как, щиплю до крови пальчик.
   -- Ну, папу-маму сердила? Не слу-шалась? Ленилась?
   -- Да, -- повторяю я чуть слышно и чувствую как мне трудно и говорить, и смотреть.
  
   (13.VII) Ванечка мой родной, я в отчаянии от твоего письма (7.VII). Твоя болезнь, я уверена, от издерганности и недоедания. Умоляю, ради меня хоть:
   1. отмени посетителей!!
   2. ложись рано спать!!
   3. не бери сонное!! (* у меня всегда после снотворных боли ужасные в желудке, без всякой язвы. В больнице прямо всю ночь мучилась.)
   4. лучше нет валерианового [чая].
   Целую. Пишу скоро!
   Приезжай! Я тебя поправлю! Оля
  

10

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

Письмо третье

  
   Светящиеся кружочки теснятся в глазах, сталкиваются друг с другом, застилают, струятся лучиками. Я мигаю, потом таращу глаза и все-таки не вижу больше золотого крестика на епитрахили о. Константина. Он растекается, плывет куда-то, и вот, -- исчезает вовсе... Батюшка покрывает чем-то мою голову.
   -- Господи, как же! -- проносится молнией в голове, -- не сказала! Нельзя, невозможно! Но что же делать?
   Я выползаю из-под епитрахили и отчаянно шепчу, глотая слезы:
   -- Не все еще, не все, у меня... еще грех.
   И не слыша, что ответил священник, я рассказываю ему все так, как случилось, как врезалось в память за эти последние два дня.
   -- Я соблазнила одного из "малых сих", -- докончила я, с горестным отчаянием, выговаривая всю суть беды моей...
   Добрая рука гладит мою голову и тихий голос говорит что-то. Но я ничего не слышу, ничего не думаю больше. Слезы застилают глаза, растекаются по щекам, и нет сил удержать их. Я отдаюсь им, и мне легче.
   Но мысль "простится ли?" снова пронзает меня и снова щемит сердце. Я хочу спросить батюшку обо всем, и о страшных жерновах, и о плачущем ангеле, -- хочу дотянуться на цыпочках и спросить тихонько... Но в этот момент тяжелая епитрахиль накрывает мою голову и глухо доносятся ласковые слова... Воском, медом, ладаном струится от епитрахили, горят щечки, стукает сердце.
   -- Ну, потом спрошу, -- замирает во мне что-то, а в душе уже _н_е_т_ муки.
   И вдруг... "И аз, недостойный иерей, прощаю и разрешаю"95... Неземным счастьем ликует сердце.
   Когда мы вышли из церкви, слегка морозило и стемнело. В чистом небе светился молодой тонкий месяц. "Прощаю и разрешаю"... звучало в ушах, пело в сердце, мерцало в звездах, хрусталем звенело в тонком рожке высоко в синем небе.
   -- Дай-ка подниму воротник тебе, не простуди горло, разогрелась как! -- Я не могу ничего говорить и только крепче сжимаю теплую, родную руку. Мы идем задним крыльцом, через кухню.
   -- С очищением совести Вас... -- ласково поет Александрушка и подхватывает меня подмышки.
   Дрожит что-то в сердце, рвется, смеется и плачет... Я утыкаюсь Александрушке в платочек, у ушка и тихонько ее целую.
   -- Как это ты придумала так? "С очищением совести?.." Почему это ты _т_а_к?
   -- Да не придумала, а уж так водится, завсегда так! Устала чай?
   -- Н-нет, -- весело кричу я, -- нисколечко не устала...
   -- Она у нас настоящая говельщица, -- перемигивается мама с ней смеющимися глазами.
   Я стою на широкой кухонной лавке вровень с Александрушкой. Она обсуждает стряпню на завтра и мерно гладит мне спину широкой шершавой рукой, цепляет шелк ленточек.
   Сережа уже уложен спать, и Соня чего-то деловито бегает из детской в "учебную". -- Что это она там делает?
   -- Уж не будем разговаривать-то, -- говорит она тихо, а то... от греха поди-ка сразу спать!
   В детской тоже горит лампадка, как и по всему дому, а сквозь стекло в двери проходит свет из "учебной", и потому не темно, а как-то особенно покойно.
   Вот тихонечко открылась дверь, и Соня осторожно несет что-то, кладет на стул, развешивает на спинку... Что это?
   -- Что это, Соня?
   -- Не спишь все еще? Ну, ладно, скажу уж, -- это платьице тебе новое выгладила к Причастию. Мамочка сделала. Пре-лесть! Белое, на голубом чехле, и ленточки голубые. Завтра увидишь. А сейчас спи!
   Ровно-покойно мерцает лампадка, плавно колышутся на потолке порой какие-то тени... Тихо... плывешь куда-то будто...
   ...Мне видится свежее утро, холодок.., а подмороженная дорога под льдистой корочкой так напоминает бо-оль-шой, бо-ольшой залитой орех... Лужицы затянуты тонким ледком звонким, как стеклышко, а под ним пузыриками ходит водичка. Ах, как весело... и в носиках калошек яркое солнышко шалит зайчиками. Радостно шуршит шелковый чехольчик под новым платьем. Какое оно дивное... все будто в птичках?.. в бабочках? Или это ангелочки? И будто и у самой вырастают крылышки и... вот-вот и полетишь. Оторвалась вот, дрогнула... и... полетела, все выше, выше... "Шу-шу-шу" -- свистит как воздух? "Ши-ши-ши" -- слышу я, хочу еще выше, выше, вздрагиваю всем телом... и открываю глаза, проснувшись. Темно, -- нет ни солнышка, ни лужиц звонких, ни ангелочков...
   -- Спи, спи!.. -- Я узнаю склонившегося над кроваткой отца и, вскакивая, обвиваю его шею.
   -- Папочка, как хорошо, -- лепечу, не находя слов, -- папочка, ангелочек не плачет, и жерновов не будет... -- выдаю я со сна свою тайну.
   -- Каких жерновов? -- спи-ка, тебе чего-то снится!
   Тонкая, холодная рука ложится на глаза мои, и я, накрыв ее своей ладошкой, нащупываю знакомые жилки, перебираю их пальцами и стараюсь дотянуться, хоть до мизинчика, губами.
   И кажется, что нет счастливее меня на земле человека, и нет ничего прекрасней, как вот жить так безгрешно и ждать чудесного завтра, полного Света, Радости и любви.

Все!!

1942 год. Февраль

  

- - -

  
   Я многое выбросила и сократила, т.к. показалось, что от тебя. Например, описание домашнего быта. Прогулка перед исповедью была первоначально тоже длиннее. Я правила сегодня, переписывая. У себя ничего не оставлю, никакой копии. Если ты уничтожишь, то и хорошо. Это только из великой любви к тебе я шлю, но не как произведение, а как доказательство, что перед тобой я не ломаюсь. И еще: чтобы ты увидел, что я не могу!
   Мне легче знать, что ты мне ничего не скажешь об этом рассказе, а то я измучаюсь. Ты не захочешь меня огорчить, -- будешь, м. б. хвалить. Я же никаким похвалам не поверю. Знаю, что -- бездарь. И все тут! Мне даже цензора стыдно.
   Целую тебя, Ванёк! Оля
   Ради Бога не думай, что я заделываюсь в писательницы! Ничуть, ничуть! Никому, никогда не дам. Не покажу. И молю тебя: сожги!!!!
   Цепенею, когда подумаю, что всю эту ерунду будешь ты читать! У меня _н_е_т_ копии!
   Я все время с тобой и о тебе! Лечись _п_о_к_о_е_м! Ваня, умоляю, отставь пока хоть посетителей! Если ты этого не сделаешь, то вечно будут боли. И я заболею. Мне нужно много сделать анализов -- Шахбагов требует. М. б. я сама сделаю, если найду лабораторию и согласие. Тогда будет точно!
   13.VII.42 Вчера были Фася с дочкой (приемыш) и один инженер русский из Утрехта с дочкой, деверь и Сережа. А сегодня не явилась моя "дульцинея"96, и потому масса дела. Но скоро пишу! Я очень тревожна твоей тревогой, но не болезнью, т.к. уверена, что все это нервы твои. Мой отчим всегда сваливался после выступлений и всяких волнений. Приезжай к именинам моим! Дорога не длинная, а здесь отдохнешь! Или боишься разочароваться в твоей "мечте"? Мама так думает, что ты боишься увидеть, т.к. создал идеал. Так это?
   Фася увлечена "Путями".
   Целую, люблю. Оля!
   13.VII.42 Ванюша, ты не хочешь приехать. Это я сразу чувствовала. Я знаю это. Поверь, я умею понимать твое "между строк". Ты болен, но еще больше ты не хочешь, ты потому и нервничаешь при думах о поездке. Я не неволю: Бог с тобой! Не требую жертвы твоей. Но я просто говорю тебе: приедешь -- поправишься. Я откормлю тебя и обласкаю, согрею. Получила письмо от Шахбагова очень обстоятельное. Зовет меня в Берлин для лечения.
   Жду! Но не неволю, как хочешь. Тогда я, м. б. уеду в Берлин, если ты не хочешь ко мне! Вот тебе! "Кавказец" очень трогательно меня утешает и возмущен как мало меня исследовали. Обещает, что в самый короткий срок распутает мою болезнь. Верю.
  

11

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   [Середина июля 1942]
   Милый Ванюша, пишу тебе из салона моего парикмахера, хочу сама отправить письмо из Utrecht'a. Давно от тебя опять нет весточки. Ты здоров? Я постоянно за тебя волнуюсь. Получил ли ты мой "рассказ"? Я страшусь о нем подумать -- такая бездарь. Ну, уж послала! Ванюша, я много буду думать о тебе 27-го июля {Описка, имеется в виду 24 июля.}. Этот твой когда-то светлый день, проведи в мире и тишине. Я молюсь всегда за О. А. Не грусти очень сильно. Будь тих и кроток! Я не забуду никогда, как ты писал мне в прошлом году... обо всем этом. И как я плакала, и как тебя любила, не знала этого, но уже таила от самой себя. И потом моя прогулка, дорога в поле, вся в ячменях и... солнце... Помнишь? И письмо тебе... Ах, помню, как его писала. Горело сердце! Чудное было время! Какая тоска, что нет солнца, нет лета... У вас как? Здесь от сырости все гибнет. И люди тоже страдают. Мама себя чувствует разбитой от этой гнетущей погоды. Заболел и А. Что-то с пузырем. Сырость, холод, -- он вечно в поле, на ветру, промокший. Удивительно, как часты здесь именно эти заболевания. Сегодня, кажется, чуть лучше. Он не лежит никогда. Мне казалось, что тоже была кровь, пошлю к доктору. Я пока здорова. Пополнела. Вес самый мой большой, даже стыдно. Скоро опять все анализы повторять будут. Вчера, вдруг получили письмо из Гааги, адресовано: О. Bredius, S. Subbotin, A. Owtschinnikova. Смотрю на имя отправителя и глазам не верю: один наш самый лучший друг из Берлина97. Читаю -- верно, в Гааге по делам. Умоляет отозваться и увидеться. Только вечером смогли найти телефоном друг друга и условились, что в пятницу, 24-го увидимся в Гааге. Если твоя Олька не заболеет, то мы проведем именины совершенно необыкновенным образом. И я сама буду гостьей. Я так жду твоих писем, так тревожусь о тебе, что ничего не могу сама писать. Что ты? Как ты? Как дела с поездкой? Ты ничего об этом не пишешь. Я уж не пристаю к тебе. Ты не хочешь? А порой мне страшно: не случилось бы чего?! Я видела недавно страшный-страшный сон. На Сергеев день. Когда именинник твой Сережик? В сентябре?98
   Меня мучает "роман", который я задумала. Или: не задумала, а сам задумался. Порой я ночью даже и в полусне мысленно пишу целые картины. Иногда так ярко, так сложно-жизненно, что мне страшно -- можно ли воплотить? Я где-то в себе ощущаю, живу, дышу этим, но смогу ли передать другим? Будет ли это легко, правдиво, тонко? Какая масса ощущений, чувств, переживаний затопляют моих героев, все мое, из жизни, пережитое. И как же трудно. Порой я так увлекаюсь, что сердце начинает биться, я и ревную, и люблю, и отчаиваюсь вместе с ними. Ну, да... душа-то романа -- не вымысел. Это -- сама жизнь. И пусть это не хроника моей жизни, но именно, в большом и узком -- это -- душа того, что когда-то пережилось. Это не биография, никак, но я знаю, что я все буду там сама, подлинная, хоть и не хочу этого рассудком. Я не знаю названия, оно даже не приходило мне в голову, -- м. б. просто назову именем героини, героя. Какие они? Тоже еще не знаю. Не знаю ее имени... А какие-то дать надо. Подскажи!? Как ее назвать. Похожую на Олю? Не хочу Ольгой. Но как же? Елена? И почему-то напрашивается Вера? И вовсе это не самое любимое мое имя. Он -- Владимир, хотя в жизни возьму многое от одного "Евгения". Не люблю "Евгений". Владимир мне поет о чем-то. Знаешь, бабушка меня благословила деревянным резным образком при отъезде с Родины и сказала: "возьми, этот маленький -- его удобно брать с собой. -- Это, кажется, св. Феодосии, надпись не разберу". Я молилась тогда как Феодосию. Но однажды я нашла и разглядела надпись: "Св. Владимир". Я была очень тогда рада. "Владимир и Ольга" были для меня всегда связаны. Равноапостольные, российские Князья. Но это -- отступление. М. б. попробовать писать? А? Ну, -- гадость мой рассказ, но это -- первый. "Первый блин комом!" Утешаю себя! Или начать с рассказов? У меня есть темы. У меня иногда бывают состояния, когда я буквально осязаю все. Шла однажды: сырь, муть, ветер, вода стальная, холодная. Облака серые, а в просветах, [воющий] какой-то, желтоватый отсвет, холодный, колющий. И так я все это ощутила, что родилась картина целая к моему роману. Будто у меня в руках все это, -- только возьми, и вставь в рамку! Ну, довольно! Целую, Ванечек. Оля
   [На полях:] Очень уж неловко писать на коленях. Пиши же, Ванюша, я так жду! Я подумаю о тебе в 12 ч. дня, 27-го. Услышь!
   В 11 ч. вечера думай обо мне всегда!
   Прости кляксы.
  

12

И. С. Шмелев -- О. Л. Бредиус-Субботиной

  

3.VIII.42 4 дня

   Ну вот, снова "зигзаг", Олюша...99 -- и сама, будто, не хотела, и я как просил, а таки вырвала зубы! Что это? зачем?! Грустно. И ко Дню ангела как нагромоздила, чтобы почувствовать себя обиженной. За-чем это?! И так все по-прежнему, хоть и каялась. Чего же стоит такое раскаяние! Как рвалась "определить все в себе", "уяснить себя"... кинулась в Гаагу... -- и разве это было серьезно? Зигзаг -- и только. И сама знала, что только мелькнет зигзагом. И многое. Когда ты кончишь о "розах за чтение"? Или не надо говорить тебе правды?.. Поздно мне лгать учиться. И эта "агава" к твоему Дню...100 -- или это мне _з_а_ розы?! Почему в таком случае не поднесли тебе кочан в горшке, куст картошки или мозольное дерево -- столетник? Знаю эту отвратительную агавку, -- на базарах у нас глаза мозолила мне эта розово-голубая ёжистая шишка. И это -- на День ангела! Вместо благородной гардении... чистой розы... -- а-га-ва... безжизненное. Грустно. Безвкусие, пошлость, вроде коллекции кактусиков, как старые девы или французские монашки заводят, -- что-то мелко-мертво-колючее. Я расстроен.
   Кажется, недомогание проходит, уже неделя, как нет тошнотности и прочего. Но сплю плохо. Нарастает душевная разбитость. Ты спрашиваешь, почему не пишу "Пути". Погляди на мои письма... -- томы написал за год, и сколько там сил положено, отдано души сколько, се-рдца, Оля..! А ты еще удивляешься. Да разве одни эти письма? А сколько люди теребят, и сколько текущей переписки!.. И за собой ходить... Спасибо верным друзьям... -- где бы я без них был теперь! Их заботами и любовью жив.
   О твоем блестящем письме о "Чаше", экране, об исполнительницах... я писал тебе. Почему не получила письма, от 30.VI, заказного, на маму?!101 Писал еще -- 30 июля заказное, на маму102. Там о твоем рассказе. Да, он хорош. Не пишу подробно, надо десяток страниц. Если свидимся -- докажу, и почему, и какая нужна правка. В живом обмене за полчаса получишь больше, чем от сотни книг по технике искусства. Олюша, говорю правду, не "комом", а для начала -- дала отлично. Ты мо-жешь, ты _д_о_л_ж_н_а_ работать. Вот тебе моя правда. По-мни. Целую, детулька, та-ак целую... о, как я эту ночь тобой жил... до страсти! Если бы ты была..! Ах, Оля... если бы ты явилась..! Я не знаю, достану ли разрешение, -- меня заверяют, что _с_е_й_ч_а_с_ это почти безнадежно. Но я не положу рук, пока не получу точного ответа. Еще два--три дня, окрепну, -- и все сделаю. Если бы ты попыталась получить -- для совета с парижской знаменитостью, о болезни! Оля моя... молю тебя, ты мне так необходима..! -- Твое проникновение в Анастасию -- глубоко-тонко. Ты _в_с_е_ бы дала. Я ничего не знаю в экране, никаких артисток... -- был в синема за последние 15 лет -- 5--6 раз. Помни, Ольгунка... твой рассказ очень удался. Как поцеловал бы тебя за него, и как ты меня поцеловала бы, когда я все в нем разобрал бы для тебя... -- я терпеть не могу "разбирать"! -- но для тебя, раскрыть "приемы"... а ты бы все поняла... -- _в_е_с_ь_ для тебя. Оля, я хочу видеть тебя, познавать тебя, всю тихую, открытую, прямую, нежную, всю тебя -- правду. Просветленье любовью для меня только в душевной открытости, как сам с собой. Не чинись со мной, будь вся -- пряма... -- и не смущайся, что надо учиться искусству. Я всегда учусь, до сегодня. Искусство -- искус, всегда. Раскрывание тайн его. Они бездонны. Искусство неисчерпаемо, "неупиваемо". В нем -- искание и обретение красоты. Красота... -- это неопределимо словом, это дается особым чувством -- проникновенно. Что такое -- _к_р_а_с_о_т_а? Лучшее определение дал, по-моему, Н. Я. Данилевский, автор знаменитой книги103 -- как современна, хоть писалась 70 лет тому! Шпенглер104 воспринял идею его "смен" и "циклов". Данилевский определяет красоту: "Красота есть единственная духовная сторона материи, -- следовательно, Красота есть единственная связь этих двух основных начал мира..."105 -- т.е., материи и духа. Вот почему люблю тебя, твою душу богатую и твое "земное". Вижу в тебе чудесную гармонию, чувствую. И вот почему для полноты любви необходимо сближение земное... и вот почему в "огнях", в страсти любви не чувствуется дурного, противного _ч_и_с_т_о_т_е_ любви. Это единственное выражение любви на земле, ее полноты. В этом сближении любовь получает оболочку, осязаемую чувствами, материальное выражение Красоты.
   Сколько и _к_а_к_ бы говорил я тебе о Красоте, любви, -- во мне столько бьется, но писать у меня нет терпенья, да и не в письмах об этом можно. Олёнок мой, какими бы чудесными огнями зажег я твое сердце, и как осветилось бы в тебе, и нежно, и страстно, и во всей глубине и высоте познание любви-Красоты! Это так во мне бродит, так волнует, такую дает _с_и_л_у! Ночью мечтал о тебе, и осязал всю твою _к_р_а_с_о_т_у -- _в_с_ю... и -- как..! До вскрика, до изнеможенья. Только в 6-м часу мог успокоиться... и как же любил тебя! Ты не поймешь из слов... -- и какую силу познал в себе, и не только мысли-чувства... но и -- земного, слишком даже земного... _т_в_о_р_ч_е_с_т_в_а_ в любви... до неуловимого ощущения... до сознания, -- вот так вот, вот в этот миг, вот... _э_т_и_м -- _д_а_е_т_с_я, создается новая жизнь... -- в другом, в дру-гой... Я был в пожаре... -- может быть это было близко к тому, что ты передала мне в письме от 4 июля, когда воскликнула... -- "о, из... чай..!" Я слышал, как все во мне кричало -- звало -- тебя! только -- тебя! И вдруг выплыло... почти темное... вспомнилась ночь в Капбретоне... когда я увидал "огни" в глазах, в "повадке" женщины... -- которая хотела любви... и так все повела, что... один взгляд, только... мое "навстречу" ей... -- и... я проклинал бы потом себя. Но она была замужняя, жена одного очень видного человека106, и я глубоко уважал этого человека... и я -- сковал себя. Но то было бы мигом, фейерверком... и все бы исчерпалось этим мигом, и очень грубо исчерпалось бы... -- тут не было ни-чего от высшего в любви... а просто -- крик животного... но именно этого-то и хотела она... При встрече расскажу. Я никогда не шел на этот "вскрик саморастерзания", на это -- "эвое!" -- обезумевшей вакханки. До того раз дошло с ней, от нее, от ее намеков заставить меня понять, чего ей надо... что как-то нашел в кармане пиджака... два цветочка фуксии... -- ты помнишь этих бело-тонко-ногих (как ниточки) балерин в бело-ало-фиолетовых юбочках..? так я нашел их у себя с "ножками", -- несвободными, а связанными петелькой, ножка за ножку, в узелок... -- очень тонкая была работа! и какой же ясный намек. И я его _н_е_ _п_о_н_я_л! -- для нее не понял. Тогда-то она выбрала иной прием, более ясный "для глупца", -- или уж слишком определенный, и... _г_о_л_ы_й.
   Ты все загадками мне пишешь: почему ты была "потрясена", -- говорю о встрече в Гааге в День ангела. Что это за друг семьи? Получила духи? Не понравились? Ты ни слова о них, -- м. б. не дошли? Серов говорит: "вы меня напугали... я уже хотел вас показать рентгенологу... но вы совсем здоровы теперь!" -- это было вчера. Ну, не совсем, конечно, я не спал недели две нормальным сном. Я ослабел. Скучно о сем. Голова пуста, напряжение, должно быть, исчерпалось ночью -- жгучим воображением... Ольга, я зову тебя, я мучаюсь, страдаю... Я мог бы сделать мою жизнь легкой, наполнить радостью преходящей... но у меня -- "запреты" повелевающие. Тебя полюбил -- и все обречено на запрет. Караимочка мне умно-косвенно призналась, как нежна она ко мне... нашла такую форму... -- и я благодарственно склонился, "не принимая всерьез", будто. Так мне во всех смыслах легко. Но всего не напишешь. Знаешь, Олюночка... как радостно чувствовать, что силен волею, что есть си-ла, которая помогает этой воле... -- это -- глубокая любовь, _т_ы_ это!
   Устал, никнут мысли. На многое не ответил. Чем обидела тебя мама? И за-чем Сережа привез тебе этот пошлый "дар от меня"? Для меня даже слово "агава" -- отвратительно! Не хочу думать, что _т_а_к_ ты заплатила мне, повинному лишь в правде, за "розы на чтении". Сегодня письмо от Земмеринг, я ей не ответил на ее пасхальное даже! Пишет, что же вы, не хотите ответить издательству относительно -- немецкого нового издания "Солнца мертвых"? А я... за-был! А мне же аванс предлагали... Отвечу. Возможно, что выйдет в Швеции еще... -- придется написать издательству в Стокгольм. Очень я ленив насчет своих книг, всегда они сами издавались, переводились. Зато _т_а_к_ _п_р_о_ч_н_е_й. Я попытаюсь достать для тебя подлинник "Под горами". М. б. найдется где или отдельным изданием, или в сборнике "Знания"107. И ты увидишь, насколько все неизмеримо лучше, чем перевод. И глупое дали же название -- "Любовь в Крыму". Для заманки? Идиоты. Оля, я думал, что болезнь моя -- роковая. Господь смилостивился, я опять -- я. Не хотел тебя тревожить, а был момент, когда я был почти уверен, что свезут в госпиталь.
   Целую. Твой Ваня
  

13

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   16.VIII.42     6 вечера
   Милый мой, бесценный мой Ольгуньчик, Ольгушоночек, Ольгунок-ангелок... -- и зачем только я тебя тревожу! Голубка моя, радость моя ненаглядка, все у меня приходит в порядок, уверяю тебя, -- я-то уверен! -- и никакой даже язвы нет. Вот уже неделя, как нет тошнот, а все это от нервного столпотворения. Я сегодня даже опыт над собой проделал, -- люблю о-пыты! -- нарочно придумал самый ядовитый обед: глаза бы вылезли, если бы язва была, -- ну, суди, чудесная моя Гиппократочка! Суп на телятине и костях оной, крепчайший бульон-лапша, от одного духу все бы панкреатические {Поджелудочная железа (от фр. pancréas).} гланды заиграли и открыли бы все краны-соки... второе -- рыба тон {Тунец (от фр. thon).}, -- не "Тоник", не "Тоничка"... а самый жирный тон, -- с угрем поспорит! -- а я еще его маслом полил постным, для "ожирения"... и на третье -- кисель из варенья, кислых -- английских -- вишен... -- и вот, прошло 4 часа, и не только нет болей, нет даже изжоги и прочего, и легко, будто я миндального молока попил с сухариком! Я-то знаю, что такое "бульон" -- в былое время я от курицына супа корчился, как угорь, кричать впору, -- знаю я биологическую химию, знаю, чтО _т_а_м_ и отчего происходит. И вот, ни-чего. А вчера пришла Маринина тетка108, сказал ей, что со мною творится -- творилось! -- а она -- "и со мной точь-в-точь... это же "гюпер-асидитэ" {Повышенная кислотность (от фр. hyper-acidité).}, ужасная вещь..." Ну, бром мне, очевидно, помогает, да еще новое лечение -- _с_а_м_ решил! -- стал принимать -- 3-й день -- крепящее нервную систему, и еще хлористую магнезию. Милка моя, ведь у меня нервы вниз головой, но теперь принимают горизонтальный вид, а вскоре и вертикаль правильную примут. Я все эти недели не чувствовал усталости, только похудел немного, но и это минет, уверен. И уже стали бока гладкие! Аппетит сильный, а доктор говорит -- "благодарите Бога за... крепкое здоровье". Я его выругал, -- "какое кре-пкое!? -- не глазьте!" -- а он свое. "С вашими "опытами" другой давно бы "на сани сел"", -- помнишь, как Владимир Мономах писал завещание? -- "Седя на санех"...109 и т.д. В старину возили усопших _т_о_л_ь_к_о_ на санях, хоть бы тебе июль! -- образное выражение взял Мономахово. Сегодняшний "опыт" удался. А завтра хотел бы взять холодящую ванну и мокрым лечь на сквозняке, -- для закалки. Я это, могу делать, для "нервов". Но ты не беспокойся, я _т_е_п_е_р_ь_ этого не сделаю, потому что, потому что... ну, ты знаешь -- почему. Я хочу видеть Олю, капризку-мнитку, мою роднушку, мою царевну, мою больнушку. Я тебе пришлю и книгу, и лекарства, только бы была оказия! Нервы мои приходят в порядок, я это _с_л_ы_ш_у. И вот, еще проверив с неделю, возьмусь за поездку. Хочу, о-чень хочу писать, а это -- вернейший у меня знак "волнующего покоя". Чуть сегодня не сел, но стал писать тебе. Даю слово, если буду чувствовать себя хорошо: до октября закончу "Лето Господне" -- 4--5 очерков. А там -- "Пути Небесные" -- которые должен кончить к Пасхе, если буду жив. Поцелуй Ваньку! -- Хорошо я сделал, что не поехал в усадьбу тортов, ватрушек, пирожков, брюнеток, красивых глаз... Глаза... да, у караимочки и у Ани стопудовой очень красивые глаза, но я знаю одну чудеску, у которой глаза несравненные, глаза... -- о, милая жасминка! глаза... -- умная моя, девочка нежная, свет мой, -- о, как ты дорога мне, Ольгуна! Все на воздухе, пуст Париж, даже доктор куда-то cсунулся... а я один, но ты со мной "в уме", -- и я не один. У меня все есть, о-чень даже все. А как я сегодня утренний кофе пил! Два яйца полу-сырых... и ма-сла... с сухарями... -- даже стыдно! Кто-то прислал отличных яиц, я их очень люблю, отлично переношу, хоть по пятку в день, -- и через два часа -- захотел снова есть, обедал, а сейчас хочу ужинать, хоть и семи нет. Курю... -- воля! -- только четыре раза в день, -- ночью ни-когда! -- по... трети папироски! Видишь? Знаю, что мне вредно. Все старцы предостерегали матушку -- писал тебе. Теперь _в_и_ж_у, как они верно понимали, что меня будет мучить. Ольгушка, я сейчас в романическом настроении, т.е. не роман у меня, а тянет к роману... -- к "Путям". Вспомнилось: одна мещаночка исповедывалась старцу: "и вся я в рО-ма-нах..." А он ей -- "а, -- в рОманах... так правь целый год молебен ежедень муч. Роману...110 не Сладкопевцу111, а му-ченику... -- вот тебе и но-вый "рОман", самый разантересный. Умучишься, и кончатся твои роО-маны!" -- Пришел неуютный посетитель... -- вчера тоже, два неуютных. Я отгымкиваюсь в таких случаях, но только редко кто учует. Ушел. Ужинал легко: блинчик с вишневым вареньем, белый сухарь с миндальным молоком. Все. Сейчас легко, болей нет, прошло полтора часа. -- Олюночка, боюсь даже поверить, что, м. б., и дальше хорошо будет. Да, Марина, говорит, -- ужасный вид, а не хочет из упрямства брать отпуск. Лечение не помогло. Алеша совершенно обескровлен, до обмороков, -- сильный геморрой. Должны оперировать, хочет приехать сюда, тут тетя его будет укреплять. Наталья Яковлевна от горя с ног валится. Жаль мне бедняг. Напишу Марине увещевание. Ах, Ольгунка... ох, не соглашайся на операцию... все вывери! Попробуй это новое лечение, -- не знаю, как доставить тебе книгу. И лекарства. Метод удивительно простой, разумный, до чудесного! Берлинский доктор нелогично говорит. Ну, что такое, что из одной и той же почки? Просто: эта почка чем-то слабей другой. А чем..? Почему, непременно, "песочек"? Олюна, помни: и ты, и я, мы оба подвергли себя, нашу нервную организацию, огромному испытанию. Правда, твое заболевание -- весна 40 г. -- явилось не следствием "потрясения любовью" -- прости, детка, это я позволяю сказать главным образом о себе, -- но, ведь, и другие потрясения переживала ты тогда! -- а дальше уж... что и говорить: весна да и зима 41--42 гг. несомненно трясли и шатали нервную твою организацию. И потому я ухватился -- и для тебя, особенно -- для тебя!! -- за новый метод: вернуть "нервам" сил, пополнить растрату, обрести "равновесие" и устойчивость. Дорогулинька, ты будешь здорова, ты _д_о_л_ж_н_а_ быть здорова. Ты _н_у_ж_н_а_ Жизни, верь в это. Ты мне нужна, _в_с_е_м_у_ _м_о_е_м_у, что ты ценишь-любишь во мне, в моем. Тебя Господь послал мне, ты мой ангел-хранитель земной, ты примешь бережно мое наследство -- духовное, ты его пополнишь -- да, да! -- ты его сохранишь в достойном виде, -- и тогда мое будет жить, через тебя. Только ты, только одна ты _т_а_к_ можешь. Это не мое себялюбие говорит, ты знаешь: я _з_н_а_ю, что не плохое _с_е_м_я_ я дал жизни, людям, родному. Олёк мой, свет мой, опора моя, моя надежа... ты должна быть здоровой, сильной, -- ты _п_р_и_з_в_а_н_а. Не допускай себя до заболеваний. Пока ты не укрепишь _н_е_р_в_ы_ -- нашу "защиту" от болезней -- я верю так теперь! -- ты должна хоть от гриппа предохранять себя, а потому мой вечный лейтмотив -- антигриппал! Изволь застраховаться!! Если у тебя нет, напиши: ты получишь. И должна попробовать новый метод лечения. Он совершенно невинный, абсолютно безвредный.
   Олёк, не думай, что, посылая шоколад, я лишаю себя пайка. Шоколадного пайка у меня нет, я еще не дожил до категории, которая получает его. Я покупаю конфеты, они внетикеточны, и я могу и для себя купить, когда захочу. Вот сейчас -- взял конфету, -- вот и след ее, мазну... -- -- {На письме пятно.} очень вкусный шоколад! И я хотел бы твой ротик... на, Олёк, правда, вкусно?.. Ах, как хотел бы много-много свежего воздуха, раздолья, солнца, цветов, леса... -- с тобой, с тобой. И как же родного воздуха хотел бы! Я его слышу, я _в_с_е_ вижу, -- так ярко создает воображение! -- Завтра буду писать вторую главу "Именин", оставленную -- два слишком года тому! -- продолжение очерка "Крендель"112, -- именины отца. Затем его болезнь -- иконы чудотворные, доктора, знахари... сбившаяся с ног жизнь... страдания, мои переживания, много-много... _в_с_е_г_о. Кончина отца. Бытовое, панихиды, отпевания, люди... грустное и смешное... похороны... _п_у_с_т_о_т_а... -- и новая жизнь и горе, горе... такое острое, хоть и не вполне сознаваемое. И будет закончено "Лето Господне". 11 часов, я с тобой, в тебе, _в_е_с_ь, твой Ванёк. Поздно, до завтра, чтобы не докучать французам стуком. Покойной ночи, ласточка, голубка, гу-лька... любимка... спи спокойно, светлая моя, Олю... на..!
   Не могу отстать от тебя, пером -- твоим драгоценным Даром! -- пишу. Смотри, как _к_т_о-т_о_ промышляет о твоем Ванечке! В 10-м вечера смотрю -- сахару два куска осталось! А достать... до 1-го сент. 2 недели! Думаю -- ну, на варенье отыграюсь. Бу-дет сахар... Звонок. Юля! Ездила с мужем на 2 дня за город. -- "Ах, я тебе достану сахару..." (а я и не поминал!) "а пока -- вот..." -- и высыпает из дорожной сумки... кусков 15!!! -- Ну, видишь? _К_т_о-т_о_ заботится. Знаю -- _О_н_а, святая, Оля. Послала. Знаю, верую. "Все эти два дня думала о тебе... бедный, один, в духоте..." А я -- в чудной прохладной своей квартире! Читаю, лежу, покоен. -- "Вы должны проехать, совсем близко... по metro, -- и такая природа!" Решил -- в субботу поеду на целый день. С ними. Ночевать не люблю, вернусь, -- и так просто, по metro, загородное, верст 15. Если буду здоров, возьму еду, книгу... буду лежать в затени, дышать! Поездка -- дальняя... ты знаешь... -- должна быть! Сентябрь хорошо, люблю "бабье лето". И -- Бог даст, -- исцелую все пальчики на ручках... услышу твое сердечко. Хо-чу! Я -- спокоен. Я даже удивлен, что нет тошноты, что я силен, что нет и боли, нет "вздутий", ни-чего... Будто я _с_о_в_с_е_м_ здоров! Господи, продли это "!" -- И я... я найду силу, дар пропеть Его! О, милая! Благословляю тебя, неназываемая моя! За-чем я не сдержался? Написал о недугах?! Но я _н_е_ мог не сказать тебе о тревогах. Верь мне. Я _н_и_ч_е_г_о_ не скрываю. От тебя ни-чего не скрою: Бог даст, все будет хорошо.
   До завтра. Сейчас без 10 мин. 12 ночи. Послушаю последнюю информацию. И -- спать. Ольга моя, как люблю..! Как нежно, чисто, глубоко!.. Будь покойна. Будь здоровенькая, -- дай, перекрещу... Господь с тобой. Это -- твои молитвы меня крепят, -- и... ЕЕ молитвы. -- Завтра возвращается Елизавета Семеновна ("караимочка"), и я опять должен завтракать у них... но только по моей диете. Не думай, я _т_а_к_ ничего не принимаю... Это не от тебя, и потому _т_а_к_ -- не принимаю. Я -- все же -- так или иначе нахожу способы -- возмещать. Ну, спи, бессонка... бывшая бессонка... -- теперь ты должна спать крепко, -- я всегда с тобой. Знай это, Ольгушоночек мой... _в_с_е_г_д_а. На душе мне легко, -- ты думаешь обо мне, ты вся -- ласка, вся -- думочка моя, вся -- _в_е_ч_н_а_я! Так есть мне хочется... !! -- но -- воздержусь до утра. Легкость во мне -- дороже насыщенья. А, кажется, -- три ужина съел бы!!! И еще хочется -- писать. И еще... -- но ты _з_н_а_е_ш_ь, что еще. Мы оба знаем. Да. Да будет.
   17.VIII.42 9-30 утра Олёк чудесный, -- от возбуждения ли, или это от пустоты в желудке, не мог и не мог заснуть. Спал не больше 2 ч., ра-а-но проснулся, и -- едово на уме. Татарин вспомнился: помнишь -- видел татарин во сне кисель, да ложки не было... Чу-дак... да лапой-то зачерпнул бы! Пару яиц полусырых, кофе две чашки, с маслом замешал... молока не осталось... ветчины ломтик... а есть все хочется. А переесть боюсь. Смешно на себя. И писать хочу, и плясать хочу... Бывало, в таком "движении" я крокодилом по квартире, -- большая была зала в Москве, ляжешь набок, потом плечи повернешь, на ладони обопрешься и -- помчишься так, "хвост" -- ноги-то! -- помчишь... -- что я проделывал! Я сейчас помчался бы верхом на казацком седле верст двадцать бы отмахал, на заре, в Крыму... -- воздух какой, какой простор! Я всю ночь с тобой, в мечтах жгучих, по горам катал, заезжал в кафейни, ел жгучие чебуреки... знаешь? -- пирожки татар, на бараньем сале, пузырчатые... -- а виноград... кисти-грозди какие, со-чные, теплые... сладкие... и ты такая яркая, свежая, летняя -- утренняя, гроздь спелая... и в глазах, синих-синих, от моря, от неба, заревые облачка в них, дымкой плывут, и как все молодо, как все свеже-сильно, как бьется-играет жизнью! -- Пишешь о чем-то в моем письме: "ошеломляюще-неожиданно... слишком ты там -- не ты!" Не пойму. Почему для меня "дама" определяется... миллионами..! Отку-да это ты..? Да ты вчитайся, милка... ты ли не поняла, я ли неясно что выразил..? Что ты мне навязываешь?! Я, именно, этих "дам" ни-как не беру... ну, ни-как... потому-то и вскипело во мне, что ты с ними считаешься, для них "прибираешь", для них -- "показ"! За тебя зло разобрало. С больной головы на здоровую?.. Я за тебя страшусь, ты опять напрягаешься, и для всякой др . . . влоск ложишься! Сама писала же, "сама вожусь все чищу..." -- Иверскую, что ли, встречаешь?! Да я бы плюнул на все -- смотри не смотри... какое мне дело до тебя, ба-рыня... ?! "Смотрины"...112а -- с усмешкой, а все таки -- "чтобы ни сучка ни задоринки"! Нашла -- для _к_о_г_о! Ну, конечно -- "за свою честь". Значит, считаешься с _т_а_к_и_м_и_ барынями... а они ничто для тебя. Не пойму. Олька, не задирайся со мной, я вовсе не через свою болезнь смотрю, а... взволновался, как ты себя укатываешь. Ох, горда ты, так горда и настойна на своем, что и меня не пощадила... выговор мне, с объяснениями "прописных истин". Ну, не надо, умница, будь кроткой... ах, как я тебя ти-хую люблю... "женское" для меня особенно в _т_и_х_о_с_т_и, ровности... плавности! Ведь твой -- и всех! -- идеал -- О_Н_А, Пречистая! А _к_а_к_а_я_ Она?! Ты ее _в_и_д_е_л_а, образ носишь в себе. Оля, я отныне ни-как не стану твоим -- часто налетным -- цепляться. Не надо, Олечек... ох, не надо. Я тебе ответил, и не раз! -- о твоем зорком разборе "Чаши" экранной, и о дивах. Меня поранило твое -- "как кончится война -- уеду... сперва в Швейцарию..."112б и т.д. А я где же? Будто забыт, будто и не было меня... _в_н_е_ жизни, _в_н_е_ тебя! Разве я что имею против -- и моего друга -- И. А.?! Но почему ты меня "обошла", будто похоронила? Почему пишешь -- "совершенно ненужно и _н_е_у_м_е_с_т_н_о -- ! -- твое замечание о Швейцарии" -- ? Перечти же... -- увидишь. Почему "неуместно", что "неуместно"? Не пойму. Но не буду... я так тих к тебе, так нежен, так весь -- с тобой. Хоть раз бы вгляделась в меня, в мое к тебе! И поняла, как только ты умеешь _п_о_н_я_т_ь!!
   [На полях:] Правда, Оля, я совсем не без ухода. Никому не навязывай заботу обо мне в Париже. Я -- обережен.
   Представь: я и не заметил, как от 17 кусков сахара к утру осталось -- 8! Ночью ел? Нет, кажется.
   Оля, что "еще не все в порядке..." (о твоем здоровье!) Все скажи.
   Оля. А ты меня считаешь "пустым" в сравнении с И. А. Я тебе ни-чего не могу дать от... духа? М. б. и так. Я никогда не жил "от ума". Да у меня и нет его, -- я всегда _ч_у_в_с_т_в_а_м_и_ жил, искал, создавал. М. б. я даже, просто _г_л_у_п_ы_й. Мне всегда не по себе от "умных". Я от образов -- не от схем, не от "диалектики". И всегда отмахивался, когда И. А. -- в письмах называл меня _м_ы_с_л_и-телем, чудак. Ну, какой я "философ"!?
   Все во мне вскипает через края... если бы доспать недоспанное -- и писать!.. Кажется, все могу, все превозмогу! Как ярко все вижу! Вот, -- это я _г_о_т_о_в_ работать.
   Если описался, неудачно сорвался -- прости кротко, ну, про-сти-и... -- не помню, чем погрешил. Одно знаю -- безмерно, безоглядно люблю тебя. Твой Ваня. Оля моя!!!
   Оля, не принижай, не темни _с_в_е_т_ в нас, не укоряй!
   Спи, покойной ночи, детка.
  

14

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

20.VIII.42

   Как горько мне, что ты болен. Сказать не могу! Но меня тревожит не столько сама болезнь, как твое самочувствие. Откуда такой "упадок"? Что такое с тобой вдруг случилось? Какие думы? Какие "тревожные" мысли? (Ты как-то мне так сказал)? Я тоже думаю, что твой ulcus duodeny не спал, а только притих. Ты же все еще слишком молод, -- я тебе как-то писала, что со старостью это проходит, а у кипучих, молодых это -- самая им присущая болезнь. Чего ты все кипишь-то? А? И сам себя навинчиваешь тоже часто. Ванёк, мне очень больно, что и меня, или: главным образом меня ставишь виной болезни и усталости... Разве я тебе тО дать хотела?! Знаешь, Ванюра, если бы ты лично смог поговорить со мной, то _н_и_к_о_г_д_а_ бы не мучился так, как теперь это бывает. В письме не скажешь, а при личном свидании... все бы ты во мне увидел. Да, я детка твоя. Больше детка и сестра, чем что-либо другое. Или вернее: все, все, и то, другое, но только какого-то иного "вида", не похожее на "фуксии"! Этого у меня в _т_о_м_ нет. Никогда мне не знакомо было. И вообще я в жизни очень "детка". Это правда. Я не знаю почему. Многие очень удивляются, что я не по годам молодо выгляжу; это оттого, что у меня и внутри какое-то все еще детство... Я не могу выразить. Правда, когда я пишу о детстве, то будто сейчас все переживаю. Ванюша, какое счастье было бы тебя услышать об искусстве, о творчестве. Я даже из 2--3 строк твоих так много черпаю. Я знаю, что ты действительно бы "зажег" меня. Ты лишь коснулся, сказал, что Александрушку "не видишь", и... я чувствую, что хочу и смогу тебе ее показать. Я до радости, до восторга ее сама вижу, через тебя вижу! Вот она:
   На продолговатом лице ее, милой моей Яйюшки, лучились всегда радостные, всегда ласковые глаза. Небольшие, серо-голубые, в светлых ресничках, под таким же светлыми, какими-то пушистыми, бровями, они никогда не бывали хмурыми. И оттого, что лицо ее всегда как бы было готово светиться приветливой улыбкой, -- масса, масса расходилось смеющихся морщин и морщинок, особенно у глаз. Я помню ее загорелой, и оттого губы ее красивого рта казались бледными, а там, где щеки и виски закрывались обычно платочком -- была белая, белая кожа, -- какая-то особенная эта белизна. И ушки бледненькие. Я их часто целовала. Она носила сережки -- маленькие колечки с бирюзинкой, а из одной выпал камушек, и Яйюшка туда вставляла кусочек синего "мраморного" мыла. Мне это всегда было очень занятно, как это она "драгоценный" камень сама делает так просто. Яйюшка была стройна и высока, держалась прямо, "статно". Русая, конечно. Когда ее отец умер, то у тетки Лукерьи осталась куча ребят мал-мала меньше. Александрушке шел 9-ый год. Молодой, красивый мужик был ее отец. Умер -- сгорел. Схоронили его. Притряслись на пустых дрогах, на кляче домой с погоста Лукерья с детками постарше, а дома еще: один на печке, другая в зыбке. Крепилась Лукерья на погосте, а как ехали полем -- завыла. Воет и в доме, хнычут ребятишки. Есть нечего. Не хочет и грудь давать меньшой девчонке -- "а, пущай хошь все подохнем!" -- "Мамонька, не вой, я тоже буду работать". -- "Чего ты, дура, будешь работать, кому нас нужно, за что взяться?" -- "Мамонька, я в люди пойду.., право мамонька, пусти меня в люди, я на всех потрафлю..."
   И "трафила" на всех Александрушка. И ушла в люди, сперва в няньки (сама ребенок) к ругателю-самодуру. "Уж он-то ли не колотил, не бил все, что под руку попадало, а меня ни разу не тронул", -- говорила она. Алешка-живодер, пьяница, ямщик, то богат, то нищий. Няньчилась она там с младенцем, а сама всюду поспевала: и жене его чахоточной печку топит, и старухе голову вычешет, и "самому" огурешнаго рассолу принесет с похмелья выпить. "Тот" матерщиной кроет, а я ему: "Да, Алексей Григорьевич, батюшка, может Вам принести из погребка огурчиков?" А у самой запятки дрожат. Много она служила "в людях" и всюду поспевала. Бывало придет мать к ней на праздник, больше для того, чтобы деньжонок домой взять от нее, а ей все не нахвалятся: "Ну и девка, она допреж всех и ягоды-то оберет, все обрыщет. Печку топить стану, а она уж тут, как бес под ногами опять вертится". Грубая похвала, но всем стало известно, что "Сашка Лукерьина -- золото". В 17 лет она нанялась работницей к моей бабушке. Пригожая, чистенькая была девчонка. Свечкой стояла в церкви. И платок-то даже как-то особенно, всей красотой распускался сзади по ее прямой спине. "Выговорила" мать ее за нее жалование, да столько-то платьев, да сак (тогда были в моде). У бабушки тогда работала старая служанка -- Ульяна. Всех молодых да новых не жаловала. Даже бабушка иной раз прислушивалась, в каком настроении "Ульянушка". А коли молодую работницу "жаловали", то сейчас же следовало: "ну и давайте это своей "хорошавице", где уж мне? -- нет, нет, мы уж стары стали, отслужили..." -- Пришла Саша свеженькая, "стромкая", как про нее говорили. "Ну, Саша, с Ульяной Егорьевной уживайся, слушайся ее" -- сказала ей бабушка. А Ульяна Саше еще и родня была.
   Туго ей приходилось под началом у сварливой тетки. Но лаской все она брала, все преграды. Та ворчит на нее, а она будто не слышит, делает свое дело. А вечером скажет: "Ульяна Егорьевна, хочешь голову тебе почешу?" В бане спину ей трет, незаметно тяжелую работу из-под рук вынимает. Полюбила ее и Ульяна. "Ну уж Сашку-то оставляйте, востра больно на роботу девка". К Преображенью работницам дают подарки: платья. Приходит раз Саша к бабушке: "Матушка, я чего просить у Вас желаю: платье-то кашемировое мне не шейте, сак-то тоже не надо уж". -- "Чего это ты?" -- "Да, матушка, куды мне? Я и так прохожу". Бабушка видела ее полные слез глаза при последних словах, пылающие щеки и не поверила. "Ты мне лучше правду говори, Саша, чего это тебе на ум пошло?" "Мне, матушка, не надо, а может Вы деньгами мамоньке отдадите". Оказалось, что брат один промотался, на промысел ушел в город, пропился, что ли, там? Все она отдать в дом хотела, уж не говоря о жаловании. То все целиком туда шло. Бабушка ей сшила и сак, и платья, и еще в руку денег сунула, и наказала про всякий случай у себя беречь. "Схоронила я это матушкино в платочек, да и берегу вот по сей день. Не могу истратить-то" -- говаривала она уже пожилой, а мне тогда казалась, даже старой, моей няней. Скоро взяли Сашу домой. "Ломить-то некому было, братья в город ушли, а мамоньке не под силу. Пошла за сохой, за бороной ходить. С мужиками и лес делить ходила, огород городила, подсеки жгла. Сперва смеялись, да отстали. На сенокосе-то "в головах" ходила. Никто, бывало, не угонится. А еще и с покоса бывало приеду, да ягод принесу, кусты-то все обегаю. "Девка -- хоть куда!" Знали, что это -- Саша. А женихов нет. Голь-то кому нужна? У дедушки много бывало разных свадеб на приход. Однажды женился богатый парень, единственный сын, складный дом, хорошие люди, а невесту брали "неделуху". -- "Ой, Иван, чего ты нашел своему Алешутке, куда глядел, чего он с этой "беспелюхой" делать станет, она ребятам носа утереть не сумеет". "Да, де, батюшко, невест-то взять, а эта богатая". -- "Богатая, богатая, не гляди на отцов-то карман, гляди на руки да сердце, а чего у Натальи взять? Вот взяли бы Сашутку Лукерьину, чего лучше?" "Так-то оно так... да... выезду-то у их никакого нету". -- "Какого тебе выезду понадобилось?" -- "Да как же вот, ежели родня приедет, али бо што, а тут и поглядеть-то не на что, одна дрань". -- "Ну, твое дело".
   Стояла у всех в глазах "дрань" да нищета Лукерьи, женились парни, любились, а Саша все одна да одна. Ломит работу с мужиками, одна на все руки. Всякую копейку отдаст мамоньке да пьяницам-братьям. Вот однажды приходит Саша к деду -- тихая, одета чисто, будто прифрантилась, даже. -- "Батюшка, я письмо пришла просить у Вас (это метрику, значит) -- замуж я собралась". -- "Ну? За кого, Саша?" -- "Да за Василья Зуева, плотника". -- "Так-себе мужичонка. -- "Ни с чем пирожок", ведь это, Саша, неужели-то его ты полюбила?" -- "Да не знаю, батюшка, а только все дома-то попрекают, что девка сижу, братья жениться хотят. Делиться надо". Вздохнула. Ничего не скажешь... "Вот что, Саша, подумай ты, девушка ты молодая, еще кто получше найдется, а из дома-то уходи, не бойся, приходи служить к матушке, коли хочешь. Подумай сперва!"
   Ну, думала... Отказала "Ваське-Зую". Письмо ему написала, что, дескать, мало его знает, а без любви перед Господом не встанет. А у того случись несчастье -- порубил себе ногу... Саша-то в письме ему деньги обратно послала, 30 руб. "выкупу" он матери дал. Ну а тот, как порубил ногу, пишет ей, что "дескать, это воля Ваша, Александра Андреевна, а деньги я не приму обратно, а еще прошу я Вас меня нещастного хоть в больнице навестить". Саша пошла. Лежит, плачет. Пожалела. Сговор был. "Приехал на сговор мой Вася, а от него ни песен, ни басен, смотрят все, изба полнехонька набилась, а я то заливаюсь-говорю, выгородить хочу его. Так и просидел ровно рыба". Васька-Зуй без гроша, жить-то надо было у его родителей. Как у его родни жили... и не описать. Бедные, да жадные... У Машутки-то, у меньшой-то его сестренки, всего один сарафан был, и в пир, и в мир, и в добрые люди. На них же еще работала опять Саша. Хотелось ей повылезти из нужды, стала Васю подбивать взять и ее с собой в город, в прислуги. А свекровь уцепилась: не пущу. Еще бы: такие-то золотые руки. Саша твердо решила: в город, а там и Манютку еще вытяну из бедноты. По себе знала, каково бедной-то невестой сидеть. Свекор со свекровью сперва паспорта не давали. Обещали по скольку-то им присылать в месяц. А на прощанье сказали: "Подумайте, да кабы вам на обратный-то путь хватило, да на котомку милостыню собирать". Саша сказала себе: "Нет, не бывать этому, всякому мурлу сноровляла, а в городе да не сумею!" Тянула из сил последних, все почти что отсылать должны были в деревню, а все-таки справила она Васе "тройку" (* Это костюм так деревенские зовут.) и часы купила, сама оделась на диво и приехали домой на сенокос, не на кляче, а на почтовой паре. Взяла Саша Машутку с собой. Потом она у меня была няней, а Яйюшка в кухне работала и ночью спала в детской со мной и... Манюшкой (она тоже была очень еще молода). Маню я звала "Макулька". -- Много связано у меня с ней. А Яйюшка, до нас (я забежала вперед) жила у многих. Васька пил. Когда мама моя вышла замуж, то взяли их обоих. Много чего было. Яйюшка жизнь свою на меня полагала. Помню: ездила она на свадьбу (много после) моей Макульки в деревню и простудилась под дождем едучи. Ревматизм схватил ее, скрючило пальцы, а в то время были случаи холеры. Плачет наша А[лександрушка] -- что такое? Гостил тогда у нас дядя -- доктор, а когда уехал, -- призналась: "Боялась, что "Митинька"-то отправит в бараки, крючит меня, видно холера..." Лечили ее от ревматизма. А Васька пил. Деток не было. После "Макульки" А[лександрушка] взяла еще одну сиротку, Варюшку. Трудно ей стало работать у нас с ревматизмом, а без дела, как ее не убеждали, сидеть не хотела. Уехали они с Васькой-Зуем и Варей за Волгу, зажили чистенько, хозяевами. Она ходила торговать селедками. Его-то заработка не хватало. Много чего было. И как Васька -- ничтожество, опускался, на один день когда без нее оставался, когда она была в больнице. Как она за него же еще страдала. Во время революции А[лександрушка] ходила промышлять дрова на топливо, ловила какие-то бревна в Волге. А потом мы узнали: умерла от столбняка! Она своими трудами скопила кое-что для Варюшки, и та ходила уже полубарышней. Тоже -- пустышка, кажется. Сколько бы рассказала тебе об этой исключительной женщине. Она никогда не жила для себя. Нас любила больше своей родни. А сколько у нее было прибауток, песен... Когда ее еще девчонкой шпыняли "в людях", спьяна, -- она песни пела. Сама рассказывала. Прости, что так увлеклась. Но м. б. тебя отвлечет это немного от дум о болезни?!
   Целую тебя Ванёк. Боженька тебя поправит! Не сомневайся! Будь тих, покоен. Ольгуля с тобой душой! Обнимаю тебя сердцем. Оля
   [На полях:] Я расписала тебе жизнь Яйи, но, увы, -- ее портрет опять не вышел! В чем же дело? Скажи!
   А Ульяна -- тоже своего рода _г_е_р_о_и_н_я. Чудесная тоже. Но я ее не знаю. Много у наших перебывало разных людей... Макульку я видала уже... здоровой, очень красивой бабой, с 3-мя детьми и в ожидании 4-го. Я была уже девушкой, лет 16-ти. Мы неловко смотрели друг на друга, -- она не смела сказать "Олинька", а я -- "Макулька". Она ждала приема больных у моего дяди. Его всегда осаждали из всего округа, стоило ему приехать, хоть на день. Болел ее сынишка чем-то. Я любовалась на эту красавицу, ничем не похожую на брата Ваську. Она богато вышла замуж и была счастлива. Александрушка вывела-таки ее в люди!
   Напиши, _к_а_к_ ко мне "Юля"?
   [Поверх текста:] Обратно!112в
  

15

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  

28.VIII.42     9 ч. утра

   Бесценная Ольгунка, еще раз -- об Александрушке113 -- дивно! Ты не сознавала, что писала "рассказ", не "озиралась" и была _с_в_о_б_о_д_н_а! Дивный образ! И ка-кой народный язык! Какая святость русской души! Вот, милочка, и после этого ты еще дерзнешь говорить о никчемности и бесцельности?! "Никому, ничему не нужна?!" Вдумайся: сколько людей вот _т_а_к_а_я_ "Яйюшка" за свою огромную жизнь -- не зная! -- направила! Она и не сознавала, как не сознаешь ты, что изобразила! Твой "Грех" -- прекрасен. Изволь его переписывать, править, "насыщать" значительными "м_е_л_о_ч_а_м_и"! Дай несколько черточек внешнего лика няни, и проч. Сама увидишь, чем дополнить: о пьянице Василии, об Александрушке, о весне (не бойся _в_е_с_н_ы_ нашей, которая в тебе, такой ни у кого нельзя заимствовать, -- все будет _ч_е_р_е_з_ тебя). Какое счастье, что ты видела Александрушку! -- это же -- Она, Россия. Какое счастье что мы оба -- из _о_д_н_о_г_о, и что мы нашли друг друга! Ты мне понятна, как я тебе. О, милая! Эта Александрушка святей Лукерьи из "Живых мощей". Оля, а у тебя сколько же о бабушке! Изволь все писать. И подойдешь и к "Лику". Как я тебя целую! О, двояшка моя! Вся -- родная, вся. Счастлив тобой. Ваня
   [На полях:] Я _п_р_и_е_д_у, все сделаю.
   Я здоров, только сплю плохо.
  

16

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  

28.VIII.42 9-30 утра Успение Прев. Богородицы

   Вместо депеши, про-няло меня!!
   Утренняя моя (в_и_ж_у, в солнце!), прекрасная!
   Олюлька-свет, ты захотела меня развлечь "в болезни" -- и раскрыла еще раз свои "подвалы". И я так развлекся, что вчера не долепил марок на открытку тебе. Только бы дослали!
   Чудеска! Я взволнован, до чего ты ярко дала (и не думая о сем!) -- твою "Яйюшку"! Я страшно рад, как ты слышишь ушками (чуть кусаю их, как ты целовала ушки Александрушки!). Одна бирюзинка из... голубого мыла (зна-ю!) _ч_е-г_о_ же стоит! Не выдумать. Ты дала _с_в_е_т_ в лике "Яйюшки". Вот это и о "мыльном камешке" -- добавь-вставь в "Первый грех" ("Говенье"). И о Василии -- два--три словца о "никчемности" его (Я таких знаю -- мягкие они, безвольные, лени-вые!) -- най-дешь, будто мимоходом. О... весне!!! Не бойся моего, умоляю: весна -- всеобщая! Радость свою дай, слепящее солнце... дорога горит вся, -- "заливной орех" (браво!) бо-о... бо-о-лыно-ой... -- Добавь "бугристая" дорога где -- там кажется, б-олыной -- бо-ольш... Ведь это -- детское сравнение, через _т_в_о_ю_ _д_у_ш_о_н_к_у -- ! -- ты заливные орехи любишь! В этом-то -- все!! Что это -- пирог "с соленьем"? Ягодным или -- грибным (грузди)!? Скажи ясней. Скажи об "Яйюшке", [продолговатом] лике... -- что может ребенок увидеть и полюбить. -- Очевидно, не рост... не статность, а глаза -- свет -- ласку, продолговатость, -- губы... (очень кратко) и, конец о сережках (мыльце). Скажи, что ты в ней _з_н_а_л_а_ от бабушки (такая Богу угодна!) ну -- как ребенок, и все будет ясно читателю. Найдешь! Очень хорошо -- впросонках отец -- и... нащупываешь знакомые жилки!!! (тут -- вся любовь твоя, этим дана! (При-ем дивный!!)
   Ольга, душу тебя! Не могу без тебя. Рвусь! Хочу тебя видеть, двояшка моя. Оля, и ты, ты, ты... рвись! Не знаю, кому из нас удастся -- до-рваться. Сейчас вернули вчерашнюю открытку, недостаточно оплачена. Очень хорошо, справлюсь сейчас на почте, можно ли доплатить -- и все же брошу. Олюночка-юночка, я весь словно взволнован, -- тогда, в тошнотности, я не мог всего сказать о "Говеньи", -- одно: _х_о_р_о_ш_о! Это -- "5" у меня. Пополнишь -- будет с плюсом -- отлично. А дар большой -- все дар, -- ясный сразу. Изволь быть собой, а не нытиком. Ольга, я тебя очень люблю, до... боли, до безумной ласки. И как мне хочется писать! Ты меня до-жгла. Душу тебя, зарылся в тебя, я слышу тебя, твое тепло. Если бы ты сейчас была здесь! Жизнь бы тебе отдал! -- в миг. Твой Ваня, нежно целую, и дольше.
  

17

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  

31.VIII.42     1 ч. дня

   Любимка, Олюночка-ю-ночка... твое письмо 25--26114, ми-лая! Отвечу ниже, а вот... -- в субботу ездил дышать. Чудесный день, и все чудесно. Юля встретила "дядю-Ваничку" на вокзале... -- ви-згнула даже! Прошлой субботой не дождались. Сытно завтракали в ресторане, долго гуляли. "Маленькая Швейцария", и да-ли..! -- три долины там и холмы-горы. Рябиной восхитился..! -- вся горела, сочными кистями глаза ласкала-целовала -- в темной перистой зелени. Под раскидистыми кривыми яблонями -- стадо вдали! лежало. -- Заметила ты, как яблони похожи -- своим "станом" -- на дебелых, отяжелевших, важных гранд-дам? -- очень покойно-увесистых и со спокойной совестью..? И вот ответ тебе -- "как ко мне "Юля""? Я нарочно захватил твое письмо об "Яйюшке", -- читая, изменял, конечно, местоимения личные... и прочее. Она была поражена..! Она знает народный говор, выступала по фольклору в радио, но большей частью напоминает мне оперных пейзан, в новых лапотках, пахнущих лачком игрушечным... но это не значит, что она не чувствует _ж_и_в_о_г_о_ говора. Рассказом она была захвачена, как и ее муж -- между прочим, отличный, своеобразный поэт, только недавно мною открытый и -- мною же признанный! Как-нибудь выпишу какие-нибудь его стихи, -- все крайний Север. Вот как -- к тебе! Очень сердечно, раз лю-бят "Дядю-Ваничку". Теперь -- с восторгом. "Ка-кой язык!!" Олька моя, ты -- бо-о-о-ольшая! у тебя все в этюде говорят _с_в_о_и_м_ языком. У меня ухо строгое, я-то _в_с_е_ _с_л_ы_ш_у. Да, необычайно. Как... -- это отметил Толстой, сам мастер, -- (н_о_ _н_е_ _в_с_е_г_д_а) -- в языке народном. Он отлично знал деревенский, хорошо -- мещанско-уездный, слабо -- купеческий, губернский... -- как у Эртеля115, -- несправедливо мало-знаемого! -- "Семья Гардениных"116, например... Там девчонка дворовая свой язык-тон имеет, старик-кучер -- свой, баба, приказчики, конюха, повара, нищие... -- _в_с_е_ -- с_в_о_й. Это -- чудо "языка". Так вот, в твоей передаче, -- и это после 20 лет "европы"..! -- _в_с_е_ -- _с_в_о_и. Это -- такой дар твой, -- граничит с чудесным. Да, мы с тобой одного теста, одной души и дара. Я признан -- в частности -- в "языкочуткости-меткости", ты -- будешь признана. Солнышко мое золотое, жаркое... -- не налюбуюсь на тебя. Ка-ак твой дедушка говорит... ка-ак... "отец жениха"..! ка-ак "Яйюшка"-девочка, девушка, женщина, пожилая... -- все -- разные оттенки! _В_с_е_ в передаче -- метко! Достигнут предел качественности, сжатости, то-чности... -- _о_б_р_а_з_ы! _В_и_ж_у, _в_с_е_ вижу. Потому что была свободна, не озиралась, не старалась _л_у_ч_ш_е_ дать. Это по-сле... когда написалось -- делается отбор, вымарка, вставка-наполнение, "чистка", словом -- отделка-обдумка. Пушкин сделал 18 вариантов "Жил на свете..."!117 Ну, будя... захвалишь еще. Юля не знает, как я к тебе... ни как ты ко мне: писатель -- глубокий-чуткий; художественно-чуткий, "влюбленный" читатель, -- и все. Это ей близко-понятно. Ну, какое тебе дело до нее! -- нам -- до нее! То, что переживаешь ты, когда я в сердце у тебя... -- самое то, точь-в-точь, и со мной. Все эти дни сердце играло, взмывало, несло тебя на крыльях трепетно-игривого стучанья, поющего биенья. Везде, во всем -- ты, ты только. И в яблонях ты, и в далях, и в силуэте напоминающей тебя фигуры женской, и в облачке, и в самом воздухе раздольном, легком... и в березке на откосе, -- везде твое _в_и_д_е_н_ь_е, -- для меня. Ты все собой наполнила, -- сейчас нашел духи, маленький флакон фирмы "Буржуа", "Жасмин"... не знаю, _д_а_д_у_т_ ли они -- жасминное, тебя? Купил. Кажется, розовым маслом и... апельсинным духом, -- только. Мне у Герлен сказали правду: _н_е_т_ больше "настоящих" -- "Жасмен"! Но... я наполню и их тобой. -- Были в детском лагере118 -- чудесно! 165, разного возраста -- был _у_н_е_с_е_н! Все сделали три священника, бывшие офицеры белой армии. И _ч_т_о_ сделали! Французский ревизор-доктор, -- часть на содержание добыли от "национальной помощи" -- был обескуражен: "как, почему у вас _в_с_е_ -- _ч_и_с_т_ы, все чисто и красиво одеты, все обуты даже... и все -- так здоровы, и все почти... бедные, иные совсем сироты?! Разве только вашей более высокой, чем... -- интеллигентностью могу объяснять?" -- Вырвалась правда у -- француза! Я был восхищен. Чудо. И в таком "чудесном", и _в_е_с_ь_ в тебе, с тобой, -- вернулся в Париж. Какие глаза, какие _у_м_н_ы_е, вдумчивые и -- счастливые! -- _с_и_л_ь_н_ы_е_ ли-чики у детей... и -- какие надежды, как _э_т_о_ крепит веру в наше! Я спокоен. И как же радостен... то-бой, моя подружка, моя дружка, сестренка, моя на-вечная, моя -- суженая мне! Оля, меня порой бросает в ужас, мертвит, при мысли -- если бы не встретил... !? _н_е_ _у_з_н_а_л... ?! -- кажется, не было бы меня теперь, да. _В_с_е_ -- _д_а_н_о, даровано -- в крайний миг полного отчаяния моего. Вспомни, Люночка... вспомни, как проходил тот день, 9 июня... ты плакала... _о_д_н_а_... перед _п_у_с_т_о_т_о_й. Вот такое же, -- вероятно, куда безнадежней было со мной в первые дни июня 39 г., когда я воззвал криком к _н_е_й... -- и ты _у_с_л_ы_ш_а_л_а! Ты _д_о_л_ж_н_а_ была услышать. И -- воззвала ко мне. Ведь... я тогда, в самый тот день, пришел к тебе, я-сам... в книге... подумай! вду-майся, Олечек, Олька моя. Юнка моя, Люночка нежная... милое дитя чистое, вся чи-стая моя... вся -- Божие Дитя, прелестная... Господи, благодарю тебя за милость Твою! за посланную Тобой -- _ж_и_з_н_ь_ в _с_в_е_т_е! Я могу, я хочу работать, я слышу силы в себе, я хочу воспевать Тебя! Оля, я чутко берегу, лелею мое высокое чувство, рожденное во мне тобою. Какое чи-стое..! какое нежное... и при всем этом -- какое чувство _б_л_и_з_о_с_т_и, и очень земной близости -- любви опаляющей! Но и это земное, -- как высокое произведение искусства, -- оно не режет, не оскорбляет чувство душевной красоты, _п_е_с_н_и, изящества душевного, этого _п_о_л_е_т_а_ в чувстве предельной любви... подлинно-земной, требующей _с_о_д_е_р_ж_а_н_и_я, творческого акта... увенчания! Ни-как не оттеняет, не мрачит, не дает и намека на "привкус" чего-то, вызывающего стыд... нет. Будто мы давно -- друг дружку _з_н_а_е_м... спознались. Ну, тебе все с полслова ясно: ведь ты чувствуешь созвучно, такой-другой нет на свете. Ты -- я. Так вот и созданы были, -- игра случая? -- пусть, но эта "случайность" стала "знамением" для меня. Это светло-благостная случайность стала -- важнейшим событием жизни, властно-неотвратимой, живой, _н_е_о_б_х_о_д_и_м_о_й, -- о себе говорю. Тобой буду дышать духовно, тобой влечься в творчестве. А ты... ты помни: ты -- назначена для высшего проявления сил твоих в искусстве, ты -- _р_о_д_и_л_а_с_ь 9. VI. И не замирай. Прошу, молю, тре-бую! А ты... тонешь в "гостях"! Не надо крайностей: гости -- тоже маленькие радости, но и -- омут, вериги. -- Об И. А. свойствах твой больной, друг семьи, -- правильно сделал вывод. В И. А. почти все, всегда -- рассудочность, диалектика, схема. Он понимает искусство, но сам творить его _н_е_ может. Он не полоняет, а та-щит читателя, втаскивает. Он о-чень умен, мудр, образован страшно широко и глубоко... он пылок в мыслях, и в чувствах, остроумен, шутлив умно, даже с огромным, -- не всегда со вкусом, -- юморе, скорей в мальчишничестве, -- как, например, Владимир Соловьев119, но _с_а_м_ он не _т_в_о_р_е_ц. Ну, как, например -- видишь, на тарелке чудесные сочные груши, тают во рту, даже через кожицу слышно, как они сладки, как они нежны-сочны, в комнате слышно -- дюшес! Это художественное произведение Жизни. Это один из ее "очерков". Еще, видишь? Вон, на стене "натюрморт", чудесные груши, почти _т_е_ _ж_е... -- но _ж_и_з_н_и_ нет, лишь ее отражение. Это "мысль", чувственная даже, о... о... о _г_р_у_ш_а_х-дюшес. Красочкой пахнет. И еще -- видишь, на картоне -- без расцветки -- тушью -- нанесена "проекция" груш, "штрихи" их, схе-ма... -- это "схематизация" груш, все стерилизовано, у них _в_с_е_ отнято: лишь "идея груши". Может быть, о-чень четкая, но -- это только "диалектические груши". Вот как "рай" и "лекция о рае". Иван Александрович _ч_е_г_о-то лишен... -- знай, я его люблю, чту, и ни-чего тут не примешано, клянусь! Он может _в_с_е_ понимать, чувствовать, но... сам _н_е_ может дать так, -- он лишь теоретик, эстетик, мыслитель... вдохновенный даже, пророк даже, но не... художник. Он "диалектик" и в любви, но... _н_е_ _л_ю_б_о_в_н_и_к, _н_е_ муж, _н_е_ _о_т_е_ц! Он может любить возвышенно и тонко, но... ни "жасмина", ни "черемухи", ни "малины" не даст, и сам _н_е_ услышит -- полностью. Он бурен, м. б. даже стра-стен... но он -- "холодный кипяток", как метко выразился о Мережковском не то Бальмонт, не то Амфитеатров. Он себя "натаскивает". И без-оглядным, самозабвенным не сможет быть. Глу-постей никогда не совершит. Он давно _н_а_ш_е_л_ -- строго логично и безупречно-диалектически, что он си-ла, гениальный мыслитель и политик, непогрешим... -- все это правильно с формальной стороны -- и м. б. не совсем правильно по сущности, -- ну, кажется же, что камбала однобока-одноглаза, а на самом деле... только вы-вихнута! -- не то! Так и тут -- кажется _е_м_у, что и т.д. -- и -- в сущности -- неверно. Он себя "определил", и отсюда -- самоценение, "приидите-поклонимся", противоречить? -- ни-ни!!! -- он -- яркая "самость", -- "я-я-я-Я..!" -- ради Бога, не подумай, что я разношу, хватаю через край, _л_и_ч_н_о, пристрастно... нет-же! -- я очень хочу _н_а_й_т_и_ его сущность -- и посильно -- только! -- нахожу. Олюнка моя, -- скажу-шепну тебе: я имею _д_а_н_н_ы_е. Я знаю его "опыты в художественном творчестве"120. Подробно -- при встрече. Не хочу доверить бумаге. Он -- очень великий талант, разнообразный, но в нем 9 частей -- от Ума, одна -- от -- сферы чувств, души. Я предпочту простую грушовку-спелку, даже с червоточинкой-зрелью, чем... -- даже того греческого живописца, который изобразил на полотне фрукты, которые клевали слетавшиеся птицы. Птиц-то, глаз-то можно обмануть, но прочие чувства -- между ними чувство _я_в_и_ -- нет, не обмануть! Большинство обманется; пожалуй, 99 из слушателей "рассказа" -- скажут -- хорошо! а сотый -- нет, фальшиво, наду-мано... из папье-маше. Ты... ты сотворена двойственно, и потому необычайна! -- ты и художник, подлинный и большой! -- и духовная сторона в тебе сильна: ты -- _о_т_ _Х_р_а_м_а... девушка от Церкви, от Духа Свята, и потому так многогранна. Это не акафист: это мое _в_и_д_е_н_и_е, мой ощуп тебя, -- и потому я растаю, сгорю в миг, если не увижу тебя, если потеряю, утрачу тебя... твоею волею -- еще убийственней! Я -- полная противоположность И. А. -- по-люсы, хоть он и настаивает, что я -- мыслитель, бо-льшой даже! Нет, "мысли" мои -- воплощены в _ж_и_в_о_е, живущее, -- это мысли-чувства, в них ходит-бьется _ж_и_в_а_я_ кровь. Мне не надо исписывать сотни страниц, чтобы дока-зать _и_д_е_ю, внушить осмысливание вещей и соотношений их: это дается искусством и _я_в_н_о! -- в миг один, жестом, словом _ж_и_в_ы_м, действием принятого в сердце лица... словцом, ибо этот "эссенс" {"Сущность" (от фр. essence).} вытекает из сущности характера, положения... Можно дать об искусстве, о жертве во имя его, о любви... -- целые томы... -- и все будет забыто, останется труха с редкими зернами, и это все; ну "развития" прибавится -- уму. Но вот кто-то написал "Неупиваемую..." -- она _в_с_я_ останется в сердце, наполнит его и обогатит _в_с_е_г_о_ человека... как-то (??) -- да еще и в расцветке, в разнообразных дозах, по слову: "могий вместити..."121 Не думай -- какое "я"-канье! Нет, у меня тоже "вывод" о себе, только не... "диалектический", а... "от образа": это вся моя сущность в "Неупиваемой" -- и мой "ум" -- м. б. очень малый! -- и мои "чувства", страстные и укрощенные, мое сердце, моя любовь... -- и все эти "силы" -- очень в большой дозе, в огромном потенциале: ну, раскрывай сам, читатель, копайся... да и не надо тебе копаться, а вы-пьешь... _в_с_е, и -- опьянишься ли, или освежишься -- зависит от твоего "аппетита", уменья смаковать, опробовать до... последнего, самого потаенного движения сердца-тела-души-духа Анастасии и Ильи. Почти уверен, что И. А. в _м_о_е_м_ воспринимает большой дозой -- что -- от участия в творческом -- от _и_д_е_и, и меньшей -- от "образа", воплощения. Но он очень умен, и умственно очень глубок, и -- в "чувствах" теоретически умело может разбираться, и потому ему _п_о_ч_т_и_ все в творческом доступно, только... через телескоп или микроскоп _у_м_с_т_в_о_в_а_н_и_я.
   Ну, ты меня знаешь, мне веришь, любишь меня, и потому верю, не обиделась за И. А.
   О "Лике"... Пиши, как тебе легче, твоему "дыханью"... мне было бы легче без "подмостков", без подставных лиц... а от себя. Тут какая свобода-то! Не надо обходить, условности по-боку: "ему показалось", "он подумал"... а открытой душой _п_о_е_ш_ь, что в сердце накопила, -- свободно, широко, и как же откровенно, искренно... всю душку свою покажешь, девочка моя, детка милая... Люночка, ю-ночка... -- увидишь сама. Ты отлично и в третьем лице даешь... -- вот же, "Яйюшка"! Но тут, про "Лик"... Ну, испробуй, не торопись, работа трудная, возьмет сил... береги себя от изнурительной работы, готовленья для гостей... -- мой дедушка, как надоедят гости, говорил: "гости гостите, а поедете... -- простите". И уходил спать. Олька, сколько у тебя в кладовых-то укрыто! Как ты упомнила... -- _к_а_к_ и я! Дивятся, а я только помалкиваю. Это же _н_е_ запомнилось, это же... само-строится, когда _н_а_д_о: это "память сердца и... Божья дара" (* Огромная у тебя "память слуха", ушки-то твои не спали! -- ж_и_л_и!! и на-жили.). Он -- в тебе. Ты -- КрЕзуха, от Креза! -- ты -- _в_с_я, как я. "И мне даже страшно, как мы похожи..." -- твои слова! И вот почему я не могу уже в твоем _д_а_р_е_ обмануться. Тогда я должен буду и себя, и все свое -- охулить и отказаться от себя. Это невозможно. Ты -- я=ты -- вся подлинная, мой алмаз.
   Сейчас увидел тебя под деревом, баварской крестьянкой -- летняя! "Притупиться" к тебе _н_е_л_ь_з_я, -- ты слишком многоцветна, _р_а_з_л_и_ч_н_а, -- на тебя го-ды надо, чтобы... при-гля-де-ться только! Да и то... слишком у меня глаз "фасеточный", _в_с_е_ и-щет! А ему помогает пыл воображения. Золотистая ты была? _О_т_к_р_ы_т_а_я. Ну, дочь солнца. Ты понимаешь, когда "играет сердце". Ты _в_с_е_г_д_а_ со мной. И -- как это ма-ло! Ольга, неправда, последние месяцы я всегда _з_в_а_л_ тебя. И если бы чудо, -- смогла ты быть здесь! Утонула бы в Лувре. Где бы ни побывали! Вчера проходил мимо ресторана "Корнилов", -- если бы с _н_е_й! _В_с_е_ представил. Опера. Музей человеческой культуры. Скачки-бега. Версаль, Трианон, Гран-Палэ. Тюй-ильри. Жарден де Плянт {Ботанический сад (от фр. Jardin des Plantes).}. Булонский лес. Покатались бы на лошадке, в кабриолете, как до авто. Ели бы мороженое на террасе Шанз-Элизе, и ты бы зорко оценивала "моды". И была бы прелестней всех парижанок в свете. _З_н_а_ю. Поехали бы в Сен-Женевьев. Всенощную стояли бы в тихой Церковке122, и потом -- слушали бы хор Афонского. Я бы не пустил тебя -- просил бы! -- на Эйфелеву башню. А Нотр-Дам!! -- Олюнок мой, _м_о_я... -- а тихие вечера, ты в кресле у стола..! Ты на кушетке, а я тебе читаю, сколько говорили бы, в-полслова... _в_с_е_ ловя..! -- "Села на "тетиву"", -- пишешь... -- на "ти-ну"?! -- м. б.? так говорят про ботву картофельную. Можно и -- ботва, только не "тетива", тетива -- это все натянутое, до палок легкой лесенки, в которую вставлены ступеньки. Или на Севере так. -- Нет, я не ожидал "лучше" -- про рассказ. Напротив, я ожидал некоторой "неуверенности"... -- ты -- молодец, умка, взял бы нежно тебя за розовые ушки и поцеловал бы -- дружку. Но про "Яйюшку" -- поразила _г_л_а_в_н_ы_м_ -- в этом -- _в_с_е! -- чутким _с_л_у_х_о_м, богатством _р_е_ч_и, ее оттенками и -- "музыкой родного". Ты -- мастер, моя красавка, у, ка-кая ты..! Оль, я зову, зову, я жду-жду тебя... Зачем я страшился... ?!! Утратить тебя страшился... -- меня увидишь... Теперь мне все равно, -- я хочу видеть тебя, ты лишь дыханье вина мне дала, я хочу пить... -- пусть даже не касаясь стакана. Я хочу _в_и_д_е_т_ь_ твое _в_и_н_о, дышать им, видеть игру его в луче солнца, в зеленоватости месяца, и в хладе ночи предосенней... -- в яблонях тебя увидеть, "баварочкой", "пушистой молодкой"... -- слы-шать тебя хочу... _у_м_ твой осязать... -- я же знаю, какой я стану робкий, закроюсь, как тебя увижу, и потом, стану чуть приоткрываться... не знаю... порой я бываю, становлюсь очень живым, как загорюсь... а ты... ты _в_с_я_ закроешься, мимозочка... ракушечка на воздухе. Только бы была здорова! О тебе молятся. Селюкрин... принимала? Он чудеса творит, говорит Алеша. Возьмет мно-го с собой, для родных наших. Да, это или воробьята или скворчата, скоро будут "сетками" носиться над толокой, у коров. Старые скворцы припускают детвору в стайки воробьят. Не называй -- "Иван Сергеевич" -- ре-жет! холодно мне. Ты так хорошо -- уме-ешь... по-другому! А как хорошо -- "Вань!" -- так _б_л_и_з_к_о. Оль... -- чего только не найду, как ласковей... но _н_е_ пишу. Как пьяный... о, мое вино! Оль, -- мне, без тебя -- _н_е_л_ь_з_я. И не было часа -- знай! -- даже ночью, в болях! -- без думы о тебе. Оль, нет, нет... пиши, часто-часто... этим живу, _н_е_ могу... часы считаю... как Тоник я... смешно и стыдно бы... а -- как дорога ты мне! Оль, так глубоко... -- ни-когда..! В ужас прихожу от мысли... если бы вдруг... утратил... тебя не стало бы... -- и -- тут же -- и меня не стало бы. Да. -- Мамочка чем больна? Надеюсь, мне разрешат, этим и живу. И не стану вплотную работать, пока не увижу тебя. Оль, а после -- ты..? да? Здесь найдем "светил" -- проверят и без операции, не мучая, помогут. За тебя жизнь отдам, Олёк. Как хочу радовать тебя! Жду подлинника "Под горами". Что-то ты решишь о "Солнце мертвых"? О "Лике"... писать от "мужчины"123 ты совладала бы, да... но пиши _с_о_б_о_й! свободней, _в_с_я_ откройся, этим -- захватишь, _д_ы_ш_и=живи в работе. Вот, ты привыкла к длинным письмам моим, но пишу тебе -- _в_е_с_ь_ с тобой, _ж_и_в_у... -- а _п_о_с_л_е_ -- письма... не гожусь для _м_о_е_й_ работы, трудно перестроиться, отрешиться, "охладиться", да и отдача нервной силы, -- ведь это некая растрата. В работе, я буду писать короче, но ты-то не лишай меня -- себя. Ты моя Муза, мой свет, солнце мое! _Д_а_н_н_а_я, воистину -- Дар. Люблю тебя не _ж_а_д_н_о, не алчно, -- люблю светло, нежно -- ведь ты моя детка-Оля, мой Оль, Олюна. Господь с тобой.
   [На полях:] Ребенком сажал подсолнушки, горошинки, лимонные и апельсиновые косточки, финички, "рожки". Лю-блю и по сию пору сажать, ростИть. А ты? Да, знаю.
   Знаешь, еще в 5 классе гимназии я в комнате, в горшке выращивал огромные огурцы, назывались Рытовские, сам опылял.
   Гимназистом -- я _с_в_о_и_ огурцы Оле привозил. Какие тыквы!
   Оль, я тоже люблю огород. Особенно -- начало июля... огурцы когда, укроп, -- к сентябрю морковь, репа, баклажаны, томаты...
   1 сент. -- 19 авг. Донской Божией Матери Крестный ход у нас. Пришлю тебе его.
   О нервах я не понял: "я от vagus'a... a ты?"124 Объясни глупому. Vagus -- блуждающий нерв, знаю. Ты пишешь "betont -- ударяемый"? Не пойму.
   Сколько для тебя в сердце! Завтра еще тебе _п_и_ш_у. Только бы здорова! Тебя бе-р-еч-ь надо!!!
   Я пишу, Оль... на этой неделе закончу "Именины"125. Куличи, пирог. Суприз-подарок Горкина -- папашеньке, и ночью -- соловей, в октябре! Поет соловей в октябре!
   Милая пучеглазочка!
   О "набросках" И. А. напишу, и о моем плане, но _м_о_и_х_ "мелочей"совсем иной был бы подход, прием.
   Тут духи "Жасмин". Но какой же это "Jasmin"?! {Письмо надушено.}
   Отель?.. Ну, тебе видней. Почему мне тесновато у Сережи? Простор..? Нет, ты мой простор, ты, Оль! Я люблю простоту, на любителей. Но ты сама решай. Мне тесно, что я должен быть _т_в_о_и_м_ гостем... смущает. Я всегда _с_а_м. Правда, Оль. Ливень с грозой помешал бежать на почту, оставалось 10 мин. Завтра пошлю. Твой, детка милая, Вань, Ванёк, Ваня
  

18

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

21.IX.42 вечер

   Милуша мой, Ваньчик!
   Пишу тебе еще... Все думаю, думаю... сердцем как-то думаю о тебе. Ты, Ваньчик, только сожги эти письма, а то я бояться буду, что свою болезнь тебе еще передам. Но мне самой-то совсем хорошо: t° -- вечером 35,8°. Это у меня всегда так после жара. Что было -- не знаю. Как скучно лежать. Если бы встать завтра!
   А знаешь о чем я думаю?.. Я вспоминаю год назад. Это был чудный, ясный день, тепло, как летом. Я писала тебе письмо. Я помню _к_а_к_ я тебе писала. Найди от 21-го. Наверное я не ошибаюсь. И во время моего писанья, кажется, принесли твое... Ах, как красиво расцветало чувство любви нашей, Ванечка! Мне так хорошо -- тихо сейчас... Я лежу в своей "келейке", маленькой, но такой уютной... Хочешь, схему дам? {В письме рисунок О. А. Бредиус-Субботиной.} Она миленькая. Большое окно с желтым стеклом наверху, и оттого кажется всегда, будто солнце. На стенах немного, но милое сердцу -- фото, картинки. Летом всегда цветы. Она светленькая, цвета -- крем. А над диваном мягкий ковер, уютно. Мягкий свет лампы. Я только и стремилась к своему уголку. Мне радостно работать в ней. Тебе бы понравилось. Иконки -- мои самые заветные. Лампадочку я тоже добыла. Твои пасхалики радость вносят. Как войду, -- их и увижу сразу, в красном углу. Я люблю уйти в этот, хоть только маленький твой, но все же и твой уют. Тут ты в книгах, тут письма твои, твои розы сухие, твои конфеты, ты -- сам.
   А, если бы к тебе перелететь чудом! Я часто себе это рисую. И вот осенью опять иначе: я приезжаю вечером в Париж... еще не совсем темно, а сумерки, тоскливые, дождь, ветер, сыро, стальное небо... Трепетно шумит отливающая листва, трепетно стучит сердце. Мне страшновато, как перед экзаменом. Сдаю багаж, бегу налегке. Не зная улиц, кручусь-кручусь. Вечностью кажется мне это искание тебя. И вот: rue Boileau. И тут уже только дом... О, как бьется сердце! И вот нашла. Дома ли? А если нет? И этот дом, и безнадежный ветер, и темнота... И я звоню. Я не угадываю за затемненными окнами, есть ли у тебя свет. Я звоню в темноту... И вот -- шаги. Молнией несется: м. б. не один? м. б. гости? М. б. даже выйдет открыть дверь услужливый посетитель? Но это миги... Дверь открыта, и я ничего не вижу, не понимаю, я вся волнение... И... это -- ты передо мной. Я в миг тебя узнала... не могу идти мыслью дальше... Как тепло, как уютно, как чудесно-родно у тебя... И как это чувствуешь еще в сто раз ярче с дождя и ветра, и исканий, и волнений.... Ты, конечно, суетишься, ты взбит весь, ты хлопочешь. Мы хватаемся то за одну тему, то за другую. Потом бросаем и ту и другую -- просто смотрим друг на друга, смеемся, плачем. И наконец с грехом пополам устраиваем чай и сидим уютно у твоей лампы. И я уж знаю твое кресло, я в нем тону, блаженно отдыхая и от пути и от волнений. Шумит сентябрь (?) октябрь (?) дождем и ветром, а у нас так дивно тихо, тепло, уютно, радостно и... светло-светло в сердце. Ах, я так все вижу, так ярко, что у меня сердце и вправду бьется. Потом ты помогаешь мне устроиться где-то, и мы прощаемся до завтра... А ночь так длинна... не спится, город спит, все тихо, а не спится, кипят думы, все нервы по-своему проснулись. И утро... какое ясное, умытое какое-то, и тихо... Ни следа дождя и ветра. Холодновато, золотятся клены. Как радует меня все это. И Париж своей новизной мне, и этот холодок осенний, все радостно гармонизует с... этой давно желанной встречей. И я бегу, не позавтракав (не глоталось) к... rue Boileau... Не доходя еще... вижу... ты... Ты тоже не спал, конечно (плохо это, Ваня!) и тоже не мог один кушать. Мы смеемся. Мы всему рады. У тебя столько света, как чудесно, как радостно... какое счастье мне!
   Ну, писать ли дальше?! Я не могу. Мне так тоскливо, что ты далёко! И все это так возможно... и _т_а_а_к_ невозможно! Я иногда так воображу, что будто и впрямь у тебя побывала... Вот и сейчас. И как грустно расстаться с этой мечтой, с этим свиданием на бумаге. Сколько бы сказали мы всего друг другу, Ваня! Как ты быстро предаешься тоске, отчаянию. Нельзя так! Береги себя. Помни, что такие провалы массу уносят сил. Ты же так много должен сделать! Я не смотрю как ты, не говорю "завершить", -- нет, ты должен и завершить, но и новое творить. Ты же призван на это! Ты должен это перед тебя призвавшим! Мне очень хочется писать. Окрепну, Бог даст и буду. Поуправиться с делами надо. Ну, не ворчи.
   Я не утопаю в хозяйстве, но есть дела неотложные. Осенью их много. И для почки моей тоже надо. О витаминах подумать было надо. Не ворчи. Я не могу заматывать маму, а посторонние руки не сделают. Это не те времена. Всюду самим надо. Не ворчи. Я надеюсь, что выберу себе время. У меня много тем. Еще есть одна "из народа". Ну, хоть не героиня на манер Яйюшки, но тоже -- мать удивительная. Молодая баба-вдова, с кучей ребят. За 12 верст на себе (на закорках) {В оригинале: на зарошках.} носила мальчонку в школу, т.к. у того воспаление колена было. Нога срослась, не сгибалась, его дразнили. И что только эта женщина не делала, чтобы Пашутку в люди вывести. Вывела таки. Первый стал сапожник. А дразнить бросили, "уважали даже очень, особливо за то, что на гармоньи умел складно". Она ему и "тальянку" купила. Ходил баринком, парень хоть куда. Пашутке 12 лет было, а мать его все на себе таскала. Мой дед взял его к себе жить на все время школы. Красавица была баба, чистой русской красоты: круглолица, черноброва, румяная "что яблоко", как говорили про нее. Глаза -- искры мечут, а голос певучий, но бисерком. Ходила, как пава. Несчастье с ней случилось, на большой дороге кто-то поймал ее... Руки наложить хотела, старший сынишка 14 лет Мишутка прибегал к нашим сказать, что "мамонька дурное в голову взяла". Отговорила ее бабушка, "со всяким, де, может попритчится несчастье такое, а она не гулящая какая, все знают, не корят ее, а коли руки наложить, так знала бы, что себе заготовить..." Ну утешилась, ей главное было, чтобы у батюшки-то ее не оттолкнули. И родила Машутку. Вся жизнь их тоже шла на глазах. Дочки работали у наших, а одна, Катя была моей няней, самой последней, собственно, горничной даже. Вышла замуж за очень интересного типа, в... Казани. Тоже достойно писания. Все, поездка матери ("Сашоны") к Кате в Казань, все очень интересно. Завяла только Катя. Не знаю, что с ней, жива ли? Не по такому она мужу. Сын родился, какой-то "гнилой" весь. А Катя-то -- кровь с молоком была. А другого... не родившегося, спьяна "вытоптал" ей супруг. А как увидел, чтО сделал (не знали они, что ждать бы надо), весь хмель соскочил, ревел, как баба. Неплохой был мужик, делец, самородок своего рода. На все руки. А вот случалось. Много бы можно написать. Катя барыней ходила в шляпках. Иван Иванович так хотел. Но была ли счастлива?
   [На полях:] Ну, будет про разных няней! Скучно тебе? Иван Иванович -- стоит, чтобы мы такой тип запечатали. Кабы да такому образование. Сам мыло варил. Научился, дошел. Барин был. Нас подкармливал в голод. Ну, целую тебя, солнышко. Вся в думах о тебе. Оля
   Нет, 21-го/8-го Куликовская битва?!
   22.IX Сегодня снилось, будто я в пустом партере "Малого" (что ли?) и кто-то объясняет постановку, я смотрю -- это ты. Ты ставишь что-то из своего. Я вся взметнулась к тебе, а передо мной ряды стульев, а ты вот-вот уйдешь. И я кричу: "Иван...", не договариваю Сергеевич, зная, что это тебя "захолодит". Ты узнаешь меня, но на протянутые руки, не отвечаешь, а в проходе упрекаешь: "Нельзя же так, надо чуть больше творческой идеи, чутья искусства... культуры... нельзя же кричать... да еще "Иван"". И я отхлестана. Проснулась. Сегодня встала, t° -- 36,0°. Целую.
   Сережин teleфoн: 21367 (Arnhem). На всякий случай -- вдруг приедешь [нежданно].
  

19

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   26.Х.42     11 ч. утра
   Светлая моя Олюночка, пишу в постели, не хочется вставать. Сейчас твое письмо, от 18.Х, заказное (в субботу получил простое, от 17-го126). О, благодарю, -- я задумал: получу сегодня -- добрый знак. 15-го в открытке127, писал о диагнозе Antoine'a. Страшного нет, верно. Но вот, после 16 дней без -- почти! -- тошнот (когда мне делали впрыскивания женатропина) 23-го и вчера в желудке набралось чуть ли не 2 литра кислой жидкости -- и меня выхлестало. Вчера я терпел тошноту до 12 ч. ночи, наконец непроизвольно выкинуло! Я поразился: чуть ли не 2 литра! Первую половину дня я чувствую большой аппетит, утром ем овсянку, яйцо, жидкое кофе. Через 3 ч. -- завтрак -- все пропущено через машинку, пюре картофельное, телячьи котлетки (через машинку!), тыквенную кашу. Это -- часа в 2--3. Вторую половину дня уже ничего не хочу. В 6-м начинается тошнота. Терплю, страдаю. Что делать?! Болей от язвы нет, или почти нет. Теперь мне делают впрыскивания "histropa" -- это 1 раз в 3 дня. 12 впрыскиваний. Этот состав "Hisbs" -- atropine, histidine, scopolamine et l'ion brome. Сделано пока 3. Тошноты с последствиями меня ослабляют. Остатков пищи нет, одна очень кислая жидкость, даже обжигает гортань! Я, кажется, опять худею. На ноги страшно смотреть. И при всем этом -- очень хочу писать! Да, тяжелый висмут мне достанут. Но, думаю, он мне не так уж нужен. Только бы избыть эти тошноты-рвоты! Желудок очень расширен и вял. Сейчас написал Елизавете Семеновне, чтобы запросила доктора: я должен быть у него только через месяц! Еще 9 впрыскиваний по 3 дня = 27 дней. М. б. опять назначит женатропин? -- Все о себе я. Милая Олюночка, опять больна! Господи, помоги ей -- светику моему! Помоги, Пречистая! Олюна, зачем ты к знахарке хочешь? Я верю, что есть особенные люди, которые могут влиять на кровотечение (Гр. Распутин128), но у тебя не постоянное это, -- влияние [может] сказываться во время кровотечения -- какое-то воздействие на сосуды. Не утомляй себя хозяйством. Возобновление болезни -- от усиленных хозяйственных хлопот, уверен. Олюша, когда ты мне поверишь, что я люблю тебя всей силой моих чувств? что ты _в_с_е_ для меня? Предельным счастьем было бы -- увидеть тебя. Если бы ты приехала -- вот награда за все, за все. И если я "с ужасом" -- как ты пишешь, -- "отмахиваюсь", так это от страха за тебя: вдруг ты заболеешь!? Что, что я могу сделать, _т_а_к_о_й, сам больной?! Сердце разорвется. -- Мои писанья _н_и_к_о_г_д_а_ не закрывали тебя. Напротив: ты даешь мне душевные силы, я хочу как бы для тебя писать. Никто, никогда не закроет тебя для меня. До -- конца жизни! Пусть я не видел тебя... но я _з_н_а_ю_ тебя, я чувствую тебя, -- ты мне самая родная душа в мире. -- А я испугался: 14 дней нет письма! Или больна, или -- отвернулась, негодуя, что я согласился печатать свои статьи129. Ах, я все сам знаю, газета не блещет выдержкой, но вдумайся: читают _т_а_м, до дыр... оголодавшие 2--3 миллиона! Это _м_о_и_ читатели! Вот это меня _в_з_я_л_о_. Я попытаюсь сказать доброе и нужное, сколько в силах. Но ты не укоришь меня? Видишь, как я ценю твое -- ко мне. Я все хотел бы делать в полном с тобой согласии. И знаю -- мы ни в чем не расходимся. Разве с разных точек смотрим. На происходящее в мире я смотрю ныне, как на выполняющийся Божий План. Тогда ничто не удручит. Погоди, я м. б. выскажусь с полнотой, возможной. Лишь бы быть здоровым. Сто-лько надо сказать! И сто-лько изобразить! Я -- переполнен, несмотря на недуг мой. Олюша, я просил в письме 29-го IX -- выбери сама главы из "Солнца мертвых". Я пока взял и вчера переписывал (сокращая) главу "Чудесное ожерелье"130. Берлинское издательство (немецкое) хочет новую книгу -- "Чертов балаган" (* и русское издательство просит еще.), -- а я не в силах приготовить ее к переводу. Как на грех. Мне надо бы в 4 руки работать. Вот, мое онемение-то... я весь год этот как бы ожидал чего-то... болезни? Твой сон в канун решения Antoine'a... -- Покров Пресвятой Богородицы! Может быть это ко мне имеет отношение? Через _л_ю_б_и_м_у_ю, через _с_в_я_т_о_е_ для меня. Дай же, Господи, немного _п_о_с_л_е_д_н_е_й_ Милости нам обоим! Олюша, я пошлю тебе твой рассказ чудесный "Яйюшку" отдельно. Доктору скажу -- написать тебе. Он -- бедняга, умучен жизнью. Как он постарел за этот год! Не томи себя: твой Ванёк почти здоров, -- надо лишь на нервы повлиять, чтобы как-то стянули желудок. Конечно, у меня высокая кислотность, пилор не пропускает кислую жидкость дальше, она скопляется и... сама выбрасывается. Есть же средства против нее? Я читал, что один германский врач нашел лучшее средство, излечивающее hyper aciditi в неделю. Это сок молодого картофеля, розовых его сортов, главным образом. Но м. б. впрыскивания "histropa" помогут. D-r Antoine очень большой доктор, лауреат медицинской академии, мне очень приятен, мой читатель. "Солнце мертвых" его покорило. Я посылаю к нему Ивика, -- не может спать. Переутомление от усиленных занятий. Светлая девочка моя, будь же здорова!! -- потерпи, лежи -- лежи. Я все готов перенести, только бы ты _б_ы_л_а! Как хочу видеть тебя! Хоть миг один! И как боюсь -- поехала бы и заболела! Верь, Олёк, возможностью своего выздоровления клянусь, -- начаты и оставлены два рассказа для газет (парижской и берлинской). Один очень страшный -- и я не доволен заглавием131 -- изменю! -- "Гадёныш". В основе действительный случай, как сын Троцкого132 -- мальчишка 14 лет -- доказывал деревенским мальчишкам, что нет Бога: топил икону Божьей Матери в пруду, а она _в_ы_п_л_ы_л_а! Это мне рассказал в Москве, в 22 г. писатель Вересаев133, свойственник которого Петр Гермогенович Смидович134 (правая рука Ленина) был в селе Ильинском, где это случилось. После _ч_у_д_а_ была драка, избил один мальчишка "пархатого гаденыша". А потом создалась легенда... -- ночью один старик _п_р_и_н_я_л икону, взял ее с поверхности пруда и -- спрятали ее, до времени. Я написал 2 страницы только, -- Серов восторгался. Правда, мягко выходило. Но я задумался... -- о последствиях -- _т_а_м. Я страшусь... я не могу, чтобы мое искусство стало поводом к пролитию крови. Ведь виновники-то всегда в недосягаемости. А -- гаденыш -- умер уже. И я -- при всей моей страстности, при всем моем сознании, сколько страданий России причинено еврейством, -- я не могу "бить лежачего"135. Это-то и удерживает меня от печатания "Восточного мотива". Только это. Я слишком повидал..! Другой очерк -- из серии "Крымских былей" -- "Читатель". Как твой Ваня был сохранен Господом -- _ч_е_р_е_з_ одного читателя136. Н_а_д_о_ было Ване написать _в_с_е. А гибель была неминуема: от смерти меня отделяло лишь время на проход от Алушты до Ялты. Я был уже приговорен к расстрелу, это делалось автоматически. -- Как странно, теперь у меня, кажется все возможности писать: Анна Васильевна бывает каждый день, средства у меня есть на все, жажда писать, -- и -- болен. Я достаточно силен, я могу писать у стола, болей нет, но... этот страх надвигающейся тошноты! -- Нет, Олюнка моя, никто-никто-никто не может закрыть тебя! И не хочет, -- я для "дам" -- лишь чтимый писатель, любимый: меня жалеют. И мои отношения ко всем -- самые светлые, к чутким читательницам. А ты... -- ты _в_с_я, как читательница, как _д_р_у_ж_к_а, как _ж_е_н_щ_и_н_а_ -- но в каком-то очень высоком значении! -- безгранично дорога, _н_у_ж_н_а мне. Ты _д_а_р_о_в_а_н_а_ мне, как чудесная замена отшедшей. Пусть даже заочно. Ты оживила меня, усыпавшего. Ты вернула меня к работе. -- Сейчас письмо из Берлина. Какой-то д-р Аксенов137, -- пишет мне Милочка Земмеринг -- мой восторженный читатель, даст лекарство от -- кислотности. Его перешлют мне. Была на бегах?138 Почему -- неприятно? Азарт -- азартом, но _б_е_г_ красив, и можно, с билетом, любоваться. Хотя... бег хорош зимой... ах, в Москве..! Какие лошади были! Преломленно я дал в "Путях Небесных", в "Мери"... Рассказал бы тебе и об азарте... Азарт -- всегда в состязании, скверно только, что при азарте -- часто обман -- сговор наездников, -- обманывают самих лошадей! И это -- _в_и_д_и_ш_ь. Твоя интуиция -- частое явление в играх. "Младенцам -- всегда везет". Сам не раз видал. И -- в рулетке. -- Ты писала: будто я не отозвался на твои письма, в которых всю душу отдавала. Нет, Олёк: я все принял в сердце, и все сохранил, но пойми же: меня таскали по исследованиям, я был умучен и -- подавлен. Я ждал _к_о_н_ц_а... Я думаю, что я буду знать о _к_о_н_ц_е. Оля покойная это _с_к_а_ж_е_т. Она явится мне -- _о_с_о_б_е_н_н_о_й_ и скажет. Пока -- я ее не видел. К выздоровлению она является в светлом одеянии, -- и этого не видел. -- Бегония красива, но не _п_р_а_з_д_н_и_ч_н_о_е_ это. Не смущайся. У меня не было праздника -- Дня ангела. День рождения -- да, я твою фуфайку надел, -- и был бодрый! И розы твои, чудесные, уже увядшие -- были для меня _ж_и_в_ы_м_ приветом. Олюночка, не хлопочи о висмуте, он мне м. б. и не нужен. Болей нет. В больших дозах он хорош, как laxative {Слабительное (фр.).}. Как ты чудесно описала тишину осеннего склоняющегося дня -- эту вечернюю зорю в яблоневых садах! И _к_а_к_ я хотел бы быть возле тебя! Оля, я так хочу любоваться красотой творенья Его -- с тобой! Мы вместе нашли бы, находили бы _в_с_е, чего одному и не приметить. Ты чудесно чутка. Оля, пиши, что и как хочешь. Лежа _п_и_ш_и_ хоть. И не надрывайся в хозяйстве. Да, и в хозяйстве есть красота... ах, когда рубят капусту! снимают яблоки! мочат антоновку!! когда хлеб пекут! когда веют! -- все, все дал бы во 2 ч. "Путей". -- Оля, снова возобновляются монастыри _т_а_м! Какой это _с_в_е_т! Оля, мне скоро пришлют "Под горами". Я тебе пошлю как-нибудь найду путь. О, милая, нежная, ласковая... Не забывай своего Ваника. Жив -- тобой. Целую мою девочку родную. Господь с тобой, Он вернет тебе здоровье. Молюсь. Благословляю тебя. Твой всегда-всегда Ваня
   [На полях:] Как я люблю тебя, Олюночка! Как это сильно во мне и светло.
   Умоляю тебя, не вздумай принимать, если знахарка что даст!
   6 ч. вечера должен встать и идти на почту.
  

20

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   10.XI.42     8-30 вечера
   Олюночка-золотая, только из твоего сердца могла родиться эта открытка139,-- вот она, -- ласточка залетная, целую ее, -- _ж_и_в_о_е_ сердце твое в ней. В_с_е_ в ней: и великая любовь твоя, и мучительная тоска-тревога. Так мне понятно все это, -- это же и во мне, _м_о_е. Оля, мне лучше -- и _б_у_д_е_т_ лучше. Я -- спокойней. Вчера немного гулял. Дни -- золотые, крепкие, но мороза еще не было. В такие-то вот дни -- быть бы у тебя, дышать в садах, пить крепкий настой осенний, -- легкое, холодящее вино! Оно всегда бодрит меня, влечет к работе. Болей нет, но к вечеру чувствуется кислотность. Уколы "histropa" кажется, полезны, но они "о двух концах": если делать их близко -- по времени -- от приемов пищи, можно остановить пищеварение -- и тогда -- тошнота с последствиями. Это я точно установил, и велел сестре милосердия брать не 3/4 centimètrecube {Кубический сантиметр (фр.).}, a 1/2 -- для последних 4-х уколов. Аппетит хороший -- утром и в 2 ч. -- к вечеру -- я довольствуюсь горячей водой с молоком и 2 сухарями с маслом. Думаю, что вес мой -- во всяком случае, не падает -- м. б. даже "обрастаю"... Самочувствие лучше. Крепко возьму себя в руки, буду соблюдать диету, -- м. б. от мяса на время откажусь. Надо дать отдохнуть estomac {Желудок (фр.).} и проч.! -- Пишу тебе в постели, поленился -- не вставал сегодня. Мне покойней так. Родная моя, в целом мире -- единственная! Кляну себя, что писал 29-го X140, -- встревожил тебя своей "панихидой"... Но, Оля, не могу и таить от тебя -- открываюсь тебе в тоске, -- будто ищу у тебя защиты, _с_в_е_т_а... Прости, голубка. Я целовал, глазами-ресницами ласкал письмецо твое. Ско-лько в нем..! -- слышу я за этими строчками..! И как понятно это горькое -- быть на чужом веселье со своим горестным сердцем141. Олюночка, пойми же меня! Дождись меня -- я _д_о_л_ж_е_н_ к тебе приехать! И, Бог поможет, -- приеду. Что мне говорить -- о счастье _н_е_с_б_ы_т_о_ч_н_о_м -- увидеть тебя здесь? Но не жалким хотел бы встретить тебя... -- и -- о, как страшусь! -- если ты заболеешь здесь, это будет ударом мне, -- боюсь и думать, -- _к_а_к_и_м! Я всегда мог бы лечь в клинику-лечебницу, хорошую, _ч_а_с_т_н_у_ю, -- боюсь госпиталей! -- но не хочу, это меня придавит. Ведь _в_с_е_ в моей болезни -- кажется, определилось, -- надо: терпение -- и волю. Моя "Арина Родионовна" приходит в 8 ч. утра, уходит -- часа в 3. Все мне сготовит, подаст. Стучит, возится в другой комнате, (на зиму моя огромная -- "студия"? -- разделена, мой "заломчик-альков" вместе с кабинетом) -- и мне не так одиноко, если нет захожих. Я не умею совсем рисовать (бездарен!), но попробую дать тебе некоторое представление о моей квартире. Вот как (окна на Boileau) на запад-юго-запад {В письме рисунок И. С. Шмелева.}. Нет, как бездарно нацарапал. Будут топить, а пока -- малый радиатор, есть и еще два, в запасе, на случай морозов.
   Олечек, в сердце схоронил твой порыв -- приехать и все мне устроить, меня устроить! Как я _с_л_ы_ш_у_ твое сердце! Как _в_и_ж_у_ -- знаю _в_с_ю_ тебя, несравненная! Знаю: ты можешь сделать, и как же ценно!! Как _п_ь_ю_ нежность-любовь твою! Она меня исцелит, -- только одно твое _д_в_и_ж_е_н_и_е! На коленях перед тобой, целую твои ножки. Но, Олечек, не делай этого... за тебя в тревоге! И все равно, _н_и_ч_е_г_о_ нельзя провезти, _в_с_е_ отбирает или голландская, или французская таможня. Анна Семеновна не раз убедилась. Ну, что ты можешь мне привезти, чего я -- при известных усилиях, -- не мог бы найти здесь? И даю тебе слово: если бы мне стало вдруг хуже -- я сам попросился бы в клинику. Теперь я хоть за тебя спокоен: ты _д_о_м_а, всегда возле тебя дорогое твое -- мамочка, Сережа, и будут приняты все меры.
   Глухая осень, -- холода, пойдет непогодь, -- ив такую пору, в современных условиях, -- тебе, -- всегда под угрозой болезни! -- быть в трудной дороге (в поездах битком, нельзя тебе!!), на-юру, в чужом Париже, (пусть и в удобном отеле). Когда твой Ванёк "скрипит". Ну, случись с тобой... -- я... _ч_т_о_ я-то буду... ?! Изведусь. А ты -- будешь беспомощна. Знаю, о тебе будут заботиться, да, -- и как еще! Юля _в_с_е_ сделает, по моим указаниям... в_с_е!! Но мы с тобой -- источим последние силы -- в тревогах смертных. Не надо делать такого _с_и_л_ь_н_о_г_о_ опыта. Светик мой, -- о, чудесная-призрачная моя! -- в иные миги мне так представится... -- будто сон мне снится, _с_о_н_ _о_ _т_е_б_е! -- так для меня это несбыточно -- щедрая Милость Господня..! -- Ты, _я_в_л_е_н_н_а_я_ мне! Я молю Господа -- ущедрить Милость -- дать мне увидеть тебя, поклониться тебе, душа родная, моей дружка.
   На днях А. С. Будо едет по делам в Голландию, возьмет мою книгу для тебя. Это -- забытый мною! -- II-й том моих сочинений, выпущенный Петербургским союзом писателей в 1912 г.142 (после был переиздан, причем я исключил рассказ "Иван Кузьмич"143. Почему -- не знаю). Перечитал теперь и вижу -- для _т_о_г_о_ Ив. Шмелева -- рассказ приличный, психологически выписан удовлетворительно -- и -- по характеру -- _м_о_й! -- Не знаю, дам ли еще что газете. Печально, что не пришлось изложить мои взгляды на жизнь и мир... а без повода (если негде печатать!) я теряю "толчки" к писанью. А как я горел! И как бы мно-гое выперло из души! -- В ночь на понедельник -- 9-го XI -- видел покойную матушку! Не помню, ко-гда еще видал! Она, похудевшая, в белесом платьице, хочет, словно, меня увидеть... и вот, кто-то слева, м. б. Оля покойная, _п_о_к_а_з_ы_в_а_е_т_ на меня, а я где-то на 3-м -- заднем плане {В письме рисунок И. С. Шмелева.}.
   Матушка, кажется ничего не сказала, смотрела, как бы жалея меня. А я что-то сказал, -- я не помню. Просил..? или -- приветствовал... Мне было радостно -- увидеть старенькую, и я почувствовал, что она -- _р_о_д_н_а_я_ моя, и я люблю ее, и мне жалко ее... почему? Теперь мне больно, как мало был я с ней ласков, как не умел быть ласковым с ней! Надо было хотя бы переломить, для нее, перестроить что-то в душе. Она не умела -- или очень редко умела, и так неуклюже! -- ласкать детей. Что же, она не виновата, не умели воспитать в ней ласковость, суровая семья была у ней, училась и жила в институте (Елизаветинский институт в Москве)144, очень хорошо училась, с наградами, почти из института -- замуж, не по любви, но жили с отцом хорошо, у него был такой _я_с_н_ы_й_ характер, _м_и_р_н_ы_й, -- чуткий душевно был он, даже (в то-то время!) служащих _н_е_ _м_о_г_ обидеть или прижать... Да вот: иной раз воротится домой часам к 11 вечера. Кухарка спит. Все спят. Осторожно разбудит -- "Татьянушка, сделай-ка яишенку... прости уж... есть хочу..." -- не любил ресторанничать или по трактирам, -- она на таганке, на лучине, изготовит -- в 5 шт. глазунью... -- подаст тихо в столовую, (снизу из кухни) -- валенки всегда, чтобы не стучать. Отец -- помню! -- калач так вкусно над яичницей разломит, (крупные золотые запонки сверкнут на чистых крутых манжетах, -- он без жилетки, _н_о_ч_н_о_й...) -- "Погоди-ка, -- скажет шепотком, на-ка... не серчай, что побудил..." -- и -- двугривенный. Та -- "да что вы, Сергей Иванович... да я всегда рада... как же так голодным спать..." Всегда любил наградить. А если кого обидел... погорячился... весь день сам не свой... О, _к_а_к_ это ценил народ! И как я, я, маленький, _ч_у_в_с_т_в_о_в_а_л... до слез!! Я всегда страдал, и ка-ак! -- если кого увольняли. И очень не любил увольнять. Как любили его, и как ходили за ним, когда он заболел смертно... и как же страдал! Вот мне и жутко писать последние очерки "Лета Господня". Но надо. Дал бы Господь войти в силу. Одиннадцатый час. Тошноты нет, но небольшая renvoi {Отрыжка (фр.).}. Завтра заставлю себя пойти пройтись. Почти бросил курить: два раза в день по 1/3 папироски.
   [На полях:] 11.XI -- Утром твое письмо 5.Х1144а. Целую. Да, сердцем страшусь за тебя -- пойми! И хочу видеть тебя в Париже, но разум говорит: _н_е_л_ь_з_я, нет. Страшусь за тебя -- пойми!
   Я -- старовер, -- больница для меня -- ужас, не верю во французское лечение, и -- французским сестрам.
   Процесс моего пищеварения, -- вполне хороший, только вот отрыжка дрожжами -- очевидно, залеживается.
   Желудок очень расширен и опущен.
   Не заметил -- как кончил 2 лист. Целую, деточка, Оля моя. Пиши. Твой Ванёк
  

21

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

12.XI.42

   Милое мое солнышко, родной Ванюша!
   Письмо твое сегодня, -- и как я счастлива, что тебе получше. Видишь мой дорогой, -- ты, как я и думала, перепринимал лекарств. Господи, что же мне сделать, чтобы попитать тебя?! Анна Семеновна _д_о_л_ж_н_а_ (!) обязательно взять от меня все, что я ей соберу. Я сама стесняюсь многим ее отяготить, но хоть немного-то!
   Я ей на Rusell пишу, чтобы заранее мне она сообщила, а не в день отъезда, а письмо пришло 2 дня после ее отбытия. Я хлопочу о своей поездке в Париж, но из-за вчерашних событий м. б. еще новые затруднения встретятся. Мой друг, могущий мне помочь, уехал как назло до сегодня или завтра в Париж, а без него нечего и пробовать. Мне доктор мой сказал, что, если van Capellen мне не мог помочь в болезни, то в Голландии не к кому обращаться больше, что помощь парижского врача можно только приветствовать. Дал и бумажку. Напиши же еще и адрес и имя urolog'a, знаменитого у вас. Есть же!? Пока что я собираюсь только к Марининому и твоему Antoine. Посмотрю, что выйдет из моей просьбы. Я только и живу этой мечтой. Я извожусь думами о тебе, Ванёк, ночи не сплю, воображая тебя одиноким в болезни. И этот холод! Эту ночь у нас был о. Д[ионисий], -- ночью страдал желудком -- язва, операция была уже у него. А я, слыша его муки, о тебе думала. Господи, что же мне для тебя сделать. Я грешу досадой на то, что вот Анна Семеновна, Елизавета Семеновна, "Юля" и прочие тебе помочь могут, а я только бессмысленно развожу руками...
   О статьях... чего же мне добавить? Я этого ждала, ...если Ваня со мной одинаково чувствует. Иначе же не могло и быть. Я их слишком хорошо знаю. Не год и не два, а целый большой отрезок сознательной жизни. Правда только хронологически, не внутренне. Не горюй, -- значит так надо. Но каковы они-то, видишь? Ну, будет. Ты обо мне не волнуйся, я здорова, хотя эти дни простужена была адски. Прошло. Крови нет пока что. Берегусь, конечно. Боли в груди было начинались вчера ночью, но я приняла твое против спазм. Помогло. Спала плохо, т.к. о. Д[ионисий] страдал, а я слышала, -- он с голодовки-то попал (как он выразился) в "землю обетования". Молоко не снятое и прочее его и "угробили". Но ему помогла моя микстура, которую мне дал 4 года тому проф. Руднев144б в Берлине. Магнезия. Утром бледный встал, но говорит все прошло. Я виновата, -- заугощала его. Уху сварила, чудную, жирную, щуку ему дала, с соусом из масла с желтком стертыми, потом еще старых времен была у меня такая индийская "история" для вегетерианцев -- котлетку ему сделала из нее, груши вареные, теплые, яблочный мусс, а на ночь простокваши, вот после нее-то и взяло его. Хлеб ему пекла сама из своей муки, чтобы не было суррогатов. С хлебом будет трудно, в этом году у нас плохая пшеница, прибило дождем ее. Дают строго по пайку, тоже что и на карточки, только как премию за поднятие целины под злаки, дали немного добавочного. Молотьба еще была эти недели. Было 14--15 человек рабочих около молотилки, контролер (бывший сыщик полиции), чтобы мужики не утянули чего сверх пайка. А над этим контролером еще 2 контролера, чтобы он не вошел в стачку.
   Одного засадили в тюрьму, что плохо глядел. Мне надо было 11 человек кормить по 5 раз в день! Подумай, сколько работы. Под конец они сказали, что такого приема они ни в одном доме не встречали и долго будут помнить mevronw {Госпожа (голл.).}, о которой их предупреждали, что "она вероятно и слова одного по-голландски сказать не сможет, т.к. ее слышат говор на каком-то странном языке". Я выслушала массу комплиментов и моему голландскому языку, и хозяйственным заботам, и гостеприимству. На все сие я только сказала: "...Ничего нет особенного, это тот minimum, который вы встретите в каждой русской семье. Гостеприимство -- наш приятный долг". Из неприятной процедуры молотьбы сделался праздник, несмотря на всю возню, работу и грязь. А кончилось еще и романом: моя миленькая служанка (не трамбовка, ту я отпустила) приглянулась одному мотористу, тоже редко очаровательному, -- обаятельная какая красота и симпатичность. Мне радостно было на них смотреть. Мило, просто, чисто. Я ее посылала подавать к столу, а она малиной заливалась и глаза опускала. Хорошенькая девочка, кокетливая кошечка от природы. Ну, Бог с ними. Ванечек, золотко, поправляйся, не томи себя мыслями. Может быть лучше тебя в больницу направить? Попытайся же, м. б. и не так там плохо. Тепло там будет. Мне очень хочется приехать в Париж. А тебе? Нет... не совсем... Чую. И иногда боюсь, что оказалась бы "татарином" или хуже. Ведь правда? Голубочек, прости, что я не переписала до сих пор "Яйюшку", я ужасно заверчена в хозяйстве. Теперь надо все убрать: маис сушить, а то гниет, курам есть нечего, капусту рубить. Еще здешнюю травку -- андивию солить и массу всего другого. Яблоки и груши чистить для сушки... Ящиками. Вот бы тебе привезла. У меня мозоль на пальце от чистки. Дней не хватает. И все -- это несчастное, презренное и такое нужное "едово". Кур старых колоть надо, стерилизовать. Вот тебе бы! Корнеплоды приводить в порядок... А еще целая куча других дел. Шить надо: платья зимние пересмотреть, пижаму фланелевую, кофточку верхнюю сшить -- начато -- не кончено. Еще кое-что. Платья все мне узки... особенно парадные. Взять хоть одно с собой, если поеду? Или только то, в чем поеду? А в чем? Трудно остановиться. Что тебе лучше всего приглянется? Не нарядное хочется, а свое, что лучше гармонирует. Но что? Я никогда не знаю. На свадьбе у соседей я королевски выглядела... до... 5 часов, до письма твоего145, а потом... жалкая была, с опухшими глазами. Не смогу тебе такой показаться... вся прелесть была в камнях -- золотых топазах -- старинное колье из топазов и жемчугов, на открытой шее, платье -- черный бархат без всяких прикрас, только золотой поясок. Короной волосы. Колье -- бабушки, прабабушки. Но его в дорогу не возьмешь. Осталась одна только серьга, длинная, веткой, чудно мне идет, дивно. Но второй, увы, нет. Мне дарит мама имитацию к рождеству, тоже хороши. Мне нравятся эти побрякушки. Негритянка? Для торжества, мама мне еще приколола очень красивые кружева, широкие, настоящие... Был вид, как со старинной картины. Оригинально. Мне идут такие "воротники", как крылья. Одно вечернее, еще девичье, платье: узкое до полу, черное, атласное, только в самом низу клеш, ничего, никаких "штук", а у декольте огромный белый тафтовый, как крылья "воротник", особенно сработанный. Декольте: спереди не большое, а спина до пояса остроконечно открыта. И кончалось бриллиантовой пряжкой (имитация, конечно, но эффектно). Такого 2-го ни у кого не было. А все мама. Какая дура, все о тряпках. Но я тебя нарочно хочу вырвать из твоих дум. Вот изволь слушать, как твой Олёк бывает тут! Вот твоя "умница"-то! Я люблю "стройные" платья. Но не строгие. Я женственное люблю и в туалетах. Бантики, кружева, цветы, камни... очень люблю. Кольца, серьги. Не люблю полумужественных мод, английских костюмов. У меня были, -- гадко. Не по себе. Амазонка -- другое было. В костюме наездницы (имею в виду модный, с галифе) много может быть шарма. Ты согласен? На свадьбе у мужиков была такая масса бриллиантов, золота... и каких! Сами то часто бегемоты, а грудь и руки и уши... горят, горят. Чудно! Я глаз не могла оторвать от одной старушки 85 лет, всю увешанную драгоценностями и какой работы! Игра какая! Только бы хоть раз примерить! Таких вещей, смело уверяю, не снилось ни одной фильмовой диве. Богаты крестьяне здесь, что и говорить. Но скучно все это. Ах, много бы можно написать, да не хватит времени. Ванечек, душенька, я все время с тобой, все, все время.
   Крещу тебя. Молюсь, целую. Будь здоров, солнышко.
   [На полях:] Целую нежно и обнимаю. Твоя О.
   Стыжусь такого глупого письма... Простишь? Так счастлива, что лучше тебе. Так мечтаю о свидании и потому о женской ерунде пишу, как бы уже выбирая для тебя туалет. Но это мне не важно. Это все -- совсем, совсем между прочим. Ванечка, если бы удалось встретиться!! Будь здоров!
   Это птичка грызла, летать ее пустила! {Бумага повреждена.}
  

22

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  

18.XI.42     4 дня

   Милая, нежная моя Олюночка, как успокоительны, как хороши, как ласковы твои письма! Это мне такое укрепление! И знаешь, твои хозяйственные заботы так почему-то и мне близки, -- да потому, что _т_ы_ здесь, вся в них, и в них страстная, пылкая, вся -- _р_у_с_с_к_а_я. Ну, как же чужакам и еще голландцам, привыкшим копить копейку, не удивляться на гостеприимство твое! Но ведь это же какой труд и какая же брешь в хозяйстве -- кормить несколько дней целую ораву и каких едоков -- молотильщиков! Что же это у вас, с подвижными молотилками -- артели? Это в богатой-то стране. От хозяйства -- к хозяйству? Да сколько же у вас запашки-посева, если надо чуть ли не неделю молотить? Или у тебя -- русское имение? Яблочные сады -- на километр? И ты -- владетельная особа?.. имение -- маркиза Фортинбраса? (помнишь -- "Кот в сапогах"?146) Ах, много красоты в жизни помещика, хотя бы и голландского. Я люблю хозяйство, всегда мечтал... -- Тоника помнишь? Какая чистая, какая _н_у_ж_н_а_я, какая справедливая жизнь -- _з_е_м_л_е_ю! Ах, потому-то я и кинул мою Дариню к Мценску, и вот, жду не дождусь, когда окунусь в хозяйство, в эти чудесные мелочи повседневщины... -- в захват красотой труда. Я вижу поля хлебов, огороды в расцвете, сады... -- их цветение и налив, их созревание... парники, грунтовые сараи... скотный двор, птичник, -- эти смены времен года, -- и во всем этом жизненном ходе, под небом, в Боге... -- даже холодный, мрачный, в полудожде-полуснегу октябрь... -- все дар Божий, все красота. Холодные месяцы -- декабрь -- январь, когда в разгаре отел коров, -- ночью телятся! -- таинственные огоньки скотников, наблюдающих... -- у нас кухарка Татьяна, бывало, в первой половине декабря радовала нас известием, что "телочка у нас", -- и я не мог дождаться морозного, часто метельного утра, бежал в кухню, где за печкой, в огороже, сохла, -- уже на ногах стояла! -- телочка. У нас так подгадывали отел, чтобы к Рождеству и длинному мясоеду было хорошее и обильное молоко. Ах, какие сливки... и как я любил, когда заливали ими клюквенный кисель! Это такой чудесный "мусс"... когда смешается, и какой же удивительный вкус! Эйнем выпускал такую карамель, похожую... Ах, Олюночка! как прекрасна жизнь, _в_о_ _в_с_е_м... когда она идет в ладу с природой. Сказывается во мне от предков, от крестьян -- государственных -- Гуслицкой волости, Богородского уезда, Московской губернии... -- эта страсть к земле. Редко приходилось мне живать в больших хозяйствах. Перед войной, когда я уже получил "имя", начинались приглашения гостить... помню, один витебский русский помещик147, -- и сам малость писатель, -- как звал..! Все предлагалось: верховые лошади, охота, рыбная ловля, -- и какая! Я большой рыболов... -- обилие ягод и грибов, кормление до-отвалу... -- тогда я мог все есть! -- полное хозяйство, богатейшее гощенье, -- хоть целый год! -- и чудесное же имение, по рассказам Бунина, -- и я собирался в конце июля, война помешала. Как я мечтал о яблочных садах!.. -- ах, какие сады видел я в Малоярославце у Ильи Львовича Толстого148, -- и опять -- за два--три дня до объявления войны! Олюночка, не судил Бог мне насладиться тем, что мне так дорого, в чем я вижу высокий смысл жизни... -- трудами от земли, на земле... -- под Господним небом! Город всегда был мне невыносим... с детских лет. Это -- "на дачу!" -- в этих двух словах -- ско-лько для меня было... _в_с_е_г_о... еще неясного! Оля... как любил я сойти на маленькой станции... за вокзальчиком ждет тарантас, уже вечер... знакомый кучерок... и мы катим небыстро проселками, в хлебах... -- в этом духе полей ржаных... -- с последними песенками птиц по перелескам... -- с девочкой на опушке, разбирающей кузовок с грибами... (у меня сушатся белые грибы на радиаторе! хочу пирожка с грибами... мо-жно? -- ) -- или -- в июне, только-только спеет земляника... -- и белоголовая девчушка протягивает букетик земляничек... -- ягодок-огоньков... -- какая красота, душистость сладостная... -- какое... дыхание Господне -- во всем! Дали, деревни в рябинах... а вон и усадебка... -- матушкино именьице, маленькое... и какие же яблоки там, клубника, малина.., как жирно трещат дрозды... -- Господи, как хорошо было, _п_о_л_н_о_ удивительно ясной простоты и -- чистоты! Помню, как я, студент уже, устроил сам разборный улей... и как трепетно следил за первой работой пчел! Как я люблю все живое: цыплят, птичьи голоса-гомоны... конный завод... охоту... тихие заводинки, где берут лещи... -- но особенно почему-то -- омуточки, где ерши и окуни! Днями просиживал, вставал до солнца, любовался, как пруд дымится -- парит от него... и в этом -- каком-то первозданном "куреньи" вод... -- всплески рыбьи... -- лещи, что ли, купаются? И как таинственна глубина там... -- куда забросишь удочку. Первый сбор ранних яблок... -- и к осени глубокой -- последний добор крепких... -- и как, бывало, ищешь по верхушкам -- золотистое, антоновское... с наклёвом -- сла-дкое! Все это, кусочками, раскидано у меня по книгам, в "Лете Господнем", в "На пеньках", -- но главное -- кратко! -- в "Росстанях"! Ты чувствуешь, как во всем этом -- чуть и твой Ванюрка... Я всегда влюблялся в заброшенные уголки, в глухие поместья... -- и так хотел бы остаться совсем..! Я так люблю следить, как все растет, меняется, зреет, _д_а_е_т_с_я_ человеку! Я поездил по России... -- и все же мало! Я не посетил больших рыбных промыслов в разгаре труда, не видал большого сплава леса, не знаю, как снетков ловят. Ах, снетки эти..! Я часто теперь их вспоминаю... а был на Белом озере, где самые лучшие, белозерские... -- помнишь -- "Марево"?149 Я люблю этот рассказ... Ах, как было жарко в Белозерске, в августе 13 года! Тогда я -- осенью -- написал рассказ "Волчий перекат"150... -- по Северной Двине ездил. Снетки... -- их запах, их вкус... на сковородке... -- это неповторимое... -- сколько же Господь дал людям, и сколько же -- русскому человеку, который умеет _в_и_д_е_т_ь, принять!
   Ну, я увлекся. А теперь -- к грустному текущему...
   Вчера А[нна] В[асильевна] отнесла посылочку Елизавете Семеновне. После я сам зашел и застал ее ломающей голову, как это все навязать сестре. Через полчаса она должна была ехать к ней, помочь уложиться. Сказала мне: боюсь -- не возьмет всего, при всем желании -- а я еще письмо написал просительное А[нне] С[еменовне], суля по книге ей и дочке Ниночке. Духи будто бы отбирают, таможенники. Носильщиков нет, она -- дама сырая, тучная, везет много торговых всяких бумаг для своих отделений модных вещей в Бельгии и Голландии. Я сказал -- ну, что можно. Так что, Олюша, прости, если перечисленное мною в прежнем письме не все доставят тебе (* Как бы хотел исправить непринятое тобою, горькое мое прошлогоднее Рождество! Я от всего сердца тогда сам посылал тебе, как горел!). Тройку акулек клюквенных, конфетки... и антигриппал, жасмин, книгу, золотистую медовую карамель, душистый горошек... -- что получишь? Если бы ты с ней повидалась! -- ты бы ее очаровала. Она очень приятная, "мягкая", -- и у-мная! -- красивы голубые глаза. Но полнота... Елизавета Семеновна -- совсем миньятюрка, как бы не доразвилась в женщину, совершенно резко-другой тип! Ну, да ты умница, сделаешь, как нужным найдешь. Уповаю -- что-нибудь дойдет, м. б. Ваня -- кисти Калиниченко, -- помнишь, художник -- небольшой! -- его картина -- "Перед обыском" -- студент жжет в печке нелегальщину, Румянцевский музей.
   Сейчас был Ивик, принес от Юли... Кстати, почему ты всегда берешь Юлю в кавычки?! Так звала ее О. А., я, все. Это -- Юлия, почему же кавычки, -- не ирония же тут?.. Она этого никак не заслуживает. Она так чутко старается меня беречь. Был Ивик и принес горестное письмо. Боже мой... Мой родной племянник, сын старшей сестры, сверстник Сережечки моего, не мог оставить семью в Москве в 18 г. -- офицер вел войны, и остался -- со всеми последствиями. Он чистый человек, а семья недавно осталась без кормильца, мой зять помер. И вот, прошло 25 лет. Недавно я получил письмо от неизвестной дамы, спрашивает -- "Сергеевич" ли я по отчеству, и есть ли у меня племянник Любимов151. После ответа она переслала мне письмо... племянника! помеченное 30.Х.41 г.!! Оказывается, ее муж был переводчиком в одном из лагерей советских пленных, -- кажется, в Эстонии. Ему-то, разговорившись, Норя -- Никанор -- и передал письмо -- доставить мне. Тот м. б. не решился тотчас переслать, -- запрещено сноситься о пленных, -- заболел тифом и умер. Его жена -- дама-то! -- нашла в бумагах и переслала мне, -- очевидно, переписала на машинке?? Письмо не рукописное, даже и подпись. Вот оно:
   Пари, Ивану Сергеевичу Шмелеву, -- латинский шрифт. Дальше -- русский. "Милый, родной дядя Ваня. Примите мой сердечный привет", -- нет, должно быть это его текст, советская орфография, боялся писать своей рукой? -- "и пожелание..." -- буду уж старой орфографией! -- "хорошего здоровья. Пережил много горя и может быть близок к таким же тяжелым утратам, которые перенесли Вы". -- Очевидно, о моих _о_т_н_я_т_ы_х! -- "Сын за три дня до начала войны ушел в артиллерийское училище, жена осталась в Москве. Я после сорока дней -- ежедневного соседства смерти -- в руках германской армии. Мое единственное утешение вижу в том, что разящий германский меч -- меч священный (* Вот как и подсоветские видят! Правильно.), направляемый рукою Всевышнего, веру в которого я сохранил и буду хранить до конца дней моих. Целую крепко. Любимов. P.S. Мама жива. Если будет возможность, пришлите нательный крестик. В партии никогда не был. 30.X.1941". -- Вот... Больше года тому... Я знал, что где-то в Эстонии -- Норя мой, полковник артиллерии, в плену. С прошлого года не мог добиться, где он. Единственная возможность была -- к "Новому слову" -- к его редактору, но я уже отклонил тогда сотрудничество и не мог обратиться. Теперь я повелительно _д_о_л_ж_е_н_ его просить. У меня болит душа за родного. Они с Сережечкой были дружны, вместе и в поход вышли в 15--16 гг., из Серпухова. Помочь бы чем ему... Крестик нательный..! Я плачу сердцем. Буду умолять -- разыскать его, снестись. Я ручаюсь за него, он прямой, честный, -- и, конечно, ненавидит большевиков. Это -- жертва. Не мог бросить семью, надо было кормить мать, неподросших детей, учившихся. -- Пятеро! И вот -- рабство в когтях у дьявола. Представляю, что он вынес! И как мучился, когда мы вернулись с Олей в Москву, в 22 г., без Сережечки, и он пришел к нам... -- бледный, в слезах... в стыду... -- что не ушел с Сережечкой и не разделил его судьбу -- ? Ему было тяжело смотреть нам в глаза. Но разве я _м_о_г_ его укорить? М. б. ему думалось, что мы его презираем... -- ? Не знаю. Я тогда был убит. И вот, теперь, спустя четверть века... Не получая отзвука от меня на это письмо, _ч_т_о_ он мог подумать? Презираю? не прощаю?.. Я его не обвиняю ни в чем. Таких было много, _в_з_я_т_ы_х_ жизнью, прикованных. Ну, буду хлопотать, добиваться... Боже мой... если бы русские люди здесь воображением представили _п_ы_т_к_и, в каких томился народ..! Бог с ним, с нашим великим имперским прошлым... будущего никто не знает... а ныне... ныне приносится страшная жертва кровью... во искупление грехов мира... -- и молюсь -- да дарует Господь истребления большевистской чумы! Я делаю поправку на "лежачего не бьют" -- это, помнишь, о чем? о "гонимом народе". Нет "лежачего"! Этот "лежачий" точит смертоносный яд, там, где может еще... и этот "лежачий", если бы его дело выиграло, до последней капли выпьет и русскую, и немецкую кровь. Да, да, да! Отплатит тысячерицею, не как в книге "Эсфирь", Пурим-то... Отдельных, неповинных можно жалеть... но, когда подумаешь... больше 30 миллионов русских людей истреблено, и к_а_а_а_к_ истреблено..! Боже, Боже правый... даруй просветления сердцу... не могу, ненавижу, проклинаю! Оля, не суди меня, ты -- добрая душа, ты -- вся со мной, и ты болеешь сердцем за родное. Я не жестокий, -- я только -- весь в страдании. Не осуди, родная. Ты сама ненавидишь дьяволов.
   Весь режим нарушил. После обеда не лежал, тебе пишу. Я сыт. Ел курицу, кисель с молоком, творожок хороший. Буду писать завтра Деспотули152, молить его. И вот, придется послать газете рассказ, что ли. О, сколько "проклятых" вопросов надо разрешать нам! Сейчас канонада над Парижем... жуть...
   Пора в постель. Холодно. Радиатор рядом. Буду Толстого читать "Утро помещика"153 для оттяжки. Целую. О, родная! Ваню не забывай. Один я, один... Твой Ваня. Увидеть тебя!! Ты -- вся яркая, я... о, какой я, стыдно.
   [На полях:] Если бы был здоровым!!!
   Да, А. Н. Меркулов все исхлопотал мне: продовольственные карточки, газ, carte d'identité {Удостоверение личности (фр.).}, не в мэрии, а в префектуре. Это огромное бремя снял с меня! сделал чудо! Вот -- _д_р_у_г!
   Совсем, было, забыл: отличный уролог Dr. (professor) H. Marion, 74, Avenue La Bourdolais, Paris, VII, bl. Inwalides, 14-02, sur rendez-vous.
   Как жалею, что 1-ая статья не прошла. Я бы всю систему изложил! Я буду добиваться. Важно напечатать. Два народа: германский и русский.
   Отбой тревоги!
   Уже другой месяц не могу вымыться как следует. Противно. Такой холод. Не топят. Велю нагреть кухню газом.
  

23

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   25.XI.42
   Милый, дорогой Ванюша!
   Вчерашнее твое письмо на машинке! Я так рада, что тебе лучше. На многое хочу ответить и не знаю с чего начать... Понимаю твои чувства относительно племянника. Ах, и многое все-таки не высказать, что давит сердце! -- И трудно же писать: я лежу и лежу, с 14-го... На этот раз какое-то окаянное кровотечение, -- только позволит доктор сесть, как начинается снова, но не от сиденья, т.к. я еще не успеваю исполнить это {Описание болезни О. А. Бредиус-Субботиной не публикуется.}. [...] Обиднее всего лишь то, что я не смогу увидеть Анну Семеновну... Ах, Ваня, ты огорчаешь меня такими посылками! Ну, зачем!? И что сказать А[нне] С[еменовне] про меня, такую баловницу духами в этакое время!? Конфет у нас найти можно. И в доказательство я посылаю тебе пьяную вишню. От А[нны] С[еменовны] я не получила до сих пор никакого известия, а 23-го, как только пришло твое письмо, я просила маму все, что хотелось тебе послать, притащить мне на кровать, и мы вместе упаковывали. Прости, что яички не выслали. Мне то это невозможно, а маму то уж очень загоняла своей болезнью. И маленькие они очень, т.к. это от молодок нынешних, они начали нестись 1-го ноября, будучи 5 месяцев. Мамины выкормыши. Мужики завидуют, ни у кого еще не несутся, а у нас -- самые свежие яички. Как бы хотела, чтобы до тебя дошли! -- Ну, вот думали, думали как отправить в Гаагу? У нас автобус только 4 раза в день ходит и последний из Утрехта к нам в 5 1/2 часов, так что можно было только на другой день. Маме меня оставить невозможно, а девчонка моя -- дитя, говорит: "Не найду я пожалуй, я никогда на поезде не ездила". Но все-таки решили, что, если не будет крови у меня, то мама поедет. У Фаси еще несколько пакетов Bisma-Rex были, я просила ее захватить, т.к. в одни-то руки не дают. Мама звонит ей вечером, а она и говорит: "А[лександра] А[лександровна], так я их сама отвезу, у нас 9-ый день по папочке, мы с мамой в церковь завтра едем". И подумай, все захватила. Она мила, Фасёк, тащила еще одежу для русских после папы.
   Я Анне Семеновне письмо написала, объяснила, что сама больна, что пользуюсь оказией в Гаагу, и решаюсь без предварительного разговора с ней послать кое-что для тебя. И послала. Теперь, после твоего письма, я стыжусь, что она "клянет" и меня... Но мне таак хотелось тебе все это послать. Я просила ее взять с собой: 20 шт. яиц (свежих, за последние 5 дней нанесенных, хорошо упакованных), 2 фунта сливочного масла, 2 банки сгущенного сладкого молока, сушеных яблок сладких, висмут и Bisma-Rex, коробочку пьяной вишни и носки шерстяные. Они очень не элегантны, но еще хорошей чистой шерсти. Дикий цвет, но я думаю, что ты их сможешь надевать на ночь, когда холодно. Я рада была хоть такое достать, т.к. -- прежней выработки еще. Безумно хотела послать тебе жареного петушка из наших молодых, но для этого должна знать точно день отъезда А[нны] С[еменовны]. Очень прося прощения, я об этом ей написала, сказав, что это только на случай, если бы ей было возможно. От нее же я не имею еще никаких сведений.
   Заказное мое письмо было отправлено 17-го XI, значит она его получила. Фасенька вчера звонила (как раз когда я плакала от новой (?) крови) и сказала, что она была в магазине, где и узнала, что m-me Boudo здесь, передала пакет и письмо, и лекарство (Bisma-Rex) и просила, что если что у m-me Будо (я об этом же писала А[нне] С[еменовне] кроме того) есть для О. А. Б.-С, то чтобы это было передано в магазин, а оттуда кто-нибудь возьмет. Клянет меня она? Я очень хотела бы ей хоть цветов послать, хоть торт, но не лично, это как-то неловко, да и балованная она, думаю. Что любит? Ломала голову, как бы ее поблагодарить... и не придумала. И все это меня очень угнетает, а еще пуще, что не увижу ее, живой твой привет, что она меня не увидит и не перескажет тебе обо мне. Ехать в Париж теперь -- безумие, -- Бог знает, когда я опять поправлюсь! А на днях уезжает B[oudo] обратно в Берлин и уже совсем. Так что никакой протекции... Ну разве можно не досадовать!? Нет, мой приезд к тебе... не угрожает тебе, Ванюша! Еще, скорее хочу сказать: "Юлю" я беру в кавычки _т_о_л_ь_к_о_ потому, что я стесняюсь называть ее просто "Юля", ибо какая же мне она Юля? И только оттого, что я не знаю как могу ее назвать иначе, беру это, твое для нее имя. Почему ты хочешь видеть иронию? Разве я сумасшедшая? Я именно очень рада, что она около тебя есть, родная тебе душа, заботливая и берегущая. Откуда ты, Ванюша, такое выводишь? Ивика я Ивиком зову только потому, что это -- мальчик, сколько ему? 20 лет? Елизавету Семеновну я тоже беру в кавычки, когда пишу _т_в_о_е -- "караимочка". Как это ты самое простое объяснение не нашел?! За что же бы мне твою племянницу обижать? Напиши лучше ее отчество. Это почти то же самое, как если бы вдруг размахнулась писать "Оля" об О. А.! Ну, понял? По-моему ты всегда так скоро обидное обо мне думаешь?! Не знаю.
   Я очень томлюсь тем, что лежу беспомощно и... тягуче-долго. И не могу поискать для тебя гречки. У нас, впрочем, здесь настоящей крупы не было, или очень редко (как куриный корм!), а все только мелко-размолотая, но и она была вкусная. Она давно пропала. Я бы хотела ее посеять, но: 1) низка почва; 2) нельзя сеять то, что хочешь, но то, и столько, как укажет правительство. Вообще, Ванюша, хозяйство теперь совсем нельзя сравнивать ни с прежде здесь, ни с прежде у нас. Я расскажу тебе, если ты этим заинтересовался. Ты спросил, почему хозяева не молотят единолично. После капитуляции Голландии были образованы специальные учреждения для ведения учета урожая и т.п., ведающие сельским хозяйством. Они регулируют норму скота, всякого, даже кур. Мы не имеем права сами по себе держать скота столько, сколько хотим, но нам дается строгая норма. Также лошади. Мы не имеем права больше 2 взрослых лошадей держать. Пашем вместе с -- соседом, на -- четверке, т.к. на паре -- земля тяжела, не поднять. Пахоту же мы обязаны были увеличить и засеять тем, что предписано. Картофель, горох, фасоль и т.п. мы должны только определенное количество для себя оставлять, а остальное сдавать. Хлеба, т.е. пшеницы, мы получаем то количество, которое полагается на хлебную карточку по пайку и сдаем все, что сверх нормы, т.е. большую часть, печа хлеб сами. Как премию за поднятую целину дают на душу лишних 25 кило на год. На кур мы ничего не получаем. Мясные карточки сдаем тоже, и за это имеем право убить свою 1 свинью, по весу того пайка, который был бы на мясную карту. Ели весь год солонину. Колоть свинью мы можем лишь тогда, когда сдадим одну свинью, определенного веса государству, и когда нам разрешат. Тогда приходит контролер и весит тушу, штемпелюет и дает нам нашу часть. С молотьбой не так, как ты думаешь: _н_и_к_а_к_и_х_ единоличных обмолотов нельзя устраивать. И очень понятно отчего: все должно быть учтено. За личный обмолот можно бы было сесть на порядочное время в тюрьму.
   Нет, но по всей стране, из деревни в деревню ездят доверенные молотильные артели. При каждой такой молотилке есть свой контролер, который и следит за тем, чтобы крестьяне не утянули себе зерна свыше пайка. И это так строго, что над этим контролером еще 2 контролера. И были случаи, когда молотилочных контролеров за недостаточный дозор арестовывали. После молотьбы в ближайшие же дни бывает обыск, на дому и в угодьях. У заподозренных ищут даже в кроватях. Это же очень важный момент -- хлебозаготовка, ты поймешь, что молотить единолично, собственной машиной дозволено быть не может. "Казенных" людей при молотилке 3-ое: моторист, хозяин, -- тоже моторист, и контролер, а остальных, рабочих можно брать своих. Но т.к. надо очень много людей, около 15 человек, то обычно "сколачиваются" несколько дворов. У нас сама молотьба шла 3 дня (* 3 дня -- сама молотьба, и почти неделю с ней связанной работы.), но это не все, т.к. остальное жито будут молотить в январе--феврале, т.к. жито у нас признали (по высшей категории) годным для семян и его лучше сохранить в скирдах немолоченным. Тут такие уж порядки. Нам-то казалось бы в амбарах хранить лучше. Ну, маленькую частичку тебе рассказала и то только на твое удивление, почему же мы _с_а_м_и, единолично, не молотили. Нет, все должно быть строго учтено, а как же это провести, коли каждый бы тянул свое? И то, при этих нормах даже, постоянный нужен контроль, -- у нас чуть не каждую неделю проверяют, все ли в порядке. И если хочешь быть без забот, то -- исполняй то, что говорят.
   Конечно, артель молотильщиков задала дела мне, но было и весело. Мы днями, все три женщины, стояли у плиты. Прощаясь, они меня очень благодарили! Контролер -- пожилой человек, даже растрогался... даже просил разрешения бывать у нас, конечно после его обязанностей. И еще... смотря на меня, как на какую-то деточку, спросил: "У вас, кажется, нет детей?.. Какая же это несправедливость... нет, я не понимаю... какая же жалость!" Но как контролер был "дюже" строгий. Бывший следователь, всякого насквозь видит. -- Господи, у соседей напротив пожар. Все бегут... Горят стога сена и... обмолоченной ли? -- соломы. Приехали пожарные. Мама тоже туда пошла на минутку.
   А 18-го у нее тоже было событие: привезли свеклу к нам на баркасике из "майоратного" (* Оно -- не майоратное в строгом смысле, но вроде того.) имения В.154 (там есть часть Арнольда) по каналу, остановились против наших окон. Стали натягивать мачту, а она да и задень за провод высокого напряжения. Масса искр, пламя и... как потом выяснилось удар в матроса, натягивавшего кабель. Стоявший около дома А., увидя пламя, пошел узнать в чем дело. И видит, что на поверхности канала плавают лишь 2 деревянных башмака, да кепка. Он бросился наугад, и в чем был, в воду и вытащил хлопца. Головой ткнулся в ил, без чувств упал, сраженный электрическим током. Ну, доктор, полиция, толпа. У нас во дворе его искусственным дыханием в себя привели и принесли в дом. Я-то -- больная... День пролежал, отогрели его, кормили, поили, -- очухался. Домой уехал. Ну, не чудо ли? От 2-х смертей ушел?! Доктор не понимает, как он такое электрическое напряжение мог вынести. Единственный сын... Все на пожаре. Что-то там?! У мужика этого одна беда за другой, -- 2 жеребенка пали в эту весну (оба -- кобылки кровные). Ужас! Слышу все за окном: бегут-бегут... Ах, Ванечка, да, красива жизнь на земле... А особенно та, наша, которая не вернется! Здесь нет романтики. Уж слишком все научно, а сердца-то мало... Ах, как жду, жду Ваню. Неужели не получу книжку и тебя? Только это и жду, а за духи и конфеты бранюсь... Бранюсь, Ванюша, и строго... Ну, целую, тебя, милый. Молюсь, чтобы был здоровым. Берегись! Лежи больше! Брось Д[еспотули]! Целую. Оля
   Не успела запечатать письмо -- m-me Boudo звонит и говорит, что ничего не может тебе взять. А твое -- мне у нее отняли. Я плачу! Что ты не получишь.
  

24

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

15. ХII. 42 г.

   Милый мой Ванечка, я писала тебе наскоро, что мои 2 письма к тебе вернули155 и ты м. б. (?) ждешь писем? Так трудно теперь все снова восстановить, о чем писала, что спрашивала... Не люблю читать свои старые письма. Прежде всего -- благодарю тебя за присланное: духи (мне они очень нравятся, и я тебе ими те письма душила), конфеты (чудные!), коробочку antigrippal'а, клюквенную "Матрешку"! Я очень огорчена была, что не получила книгу и, главное, тебя! Но совершенно убита была тем, что А[нна] С[еменовна] н_и_ч_е_г_о_ не взяла из моего для тебя! Она даже не взяла висмута, который с таким трудом удалось достать, обегав весь Утрехт, а из Bisma-Rex она взяла тоже не все, оставила еще 3 коробочки в магазине. Я ничего от тебя не имею уже бесконечно долго и, если бы не письмо А. Н. Меркулова156, то я потеряла бы и сон и аппетит от заботы о твоем здоровье. Но ты почему-то другому не пишешь, и я... не докучаю вопросами. Молчу. Мне давно, м. б., следовало бы себе кое-что уяснить... Я не знаю, передала ли А[нна] С[еменовна] тебе хоть что-нибудь, хоть одну коробочку Bisma-Rex, т.к. от тебя об этом ни звука. Очевидно, не передала, т.к., судя по письму Александра] Н[иколаевича], о приезде А[нны] С[еменовны] уже и тебе, и, даже, ему известно. Мне очень жаль, что я так наивно положилась на любезность А[нны] С[еменовны] и просила ее еще об одной мелочи. Теперь, благодаря этому, очень возможно, что ты не получишь того, что я всем сердцем тебе хотела дать к Рождеству Христову. Но тогда пеняй на нее. Мне уже исправить теперь поздно... Ванечка, я не смею и не хочу касаться твоих таких близких, но скажу все же, что: умоляю тебя _н_и_к_о_г_д_а, _н_и_к_о_г_д_а_ не просить ни о чем для меня M-me B[oudo]. Все поведение ее было таково, что я могла сделать лишь этот вывод. Кроме того, всю мою посылку она оставила в магазине (на протухание, т.к. там жарко было): 2 фунта сливочного масла, 2 банки сгущенного молока, 20 яиц, сухие яблоки, коробку пьяных вишен, пару шерстяных носок и лекарства. И еще одну мелочь, от которой она и то "переломилась", хотя сунуть могла в сумочку, не ощутив никакого веса. Ну, Бог с ней... Я сама не имела удовольствия с ней говорить. Была у телефона мама. Я лежала с новым кровоизлиянием. А я-то, дура, еще думала душегрейку для Анны Васильевны послать, чтобы Вы оба у елочки обо мне подумали, чтобы она лучше за тобой ходила! -- Ты м. б. скажешь, что я очень многого от нее ждала.., но нет же! Если вспомнить, что мы возили для других! А по твоей же теории ответственности одного за всех и всех за одного, -- что выходит? Ну, будет! Будет! Прости, что выразила свое мнение о дорогих тебе людях, но я не виновата, что от нее в отношении себя видела только такое.., на основании него не могу составить хорошего мнения. -- Из твоего письма (давным-давно) вижу, что у тебя появился оптимизм относительно моей болезни и как будто даже на основании каких-то моих замечаний. Оснований к этому -- _н_е_т. Наоборот -- все так же неясно, как и было. Доктор энергично отклонил всякую мысль о камне в почке, произведя анализы. Я опять сильно ослабла и очень побледнела. Кроме того, осталось осложнение, которого прежде не бывало, и хотя я не больна в полном смысле этого слова, но чувствую себя не хорошо. Лекарства мои все (витамины "С" и "К") отменили за очевидной их бесполезностью. И я живу на авось. Сам понимаешь, что не очень-то весело от всего этого. Последнее кровоизлияние пришло во время моего 2-х-недельного лежания, -- значит никакой внешней причины тоже не было. Я и плюнула теперь на это "беречься" -- делаю все, что хочу, что могу. Никакое "беречься" меня не спасало. Я не делаю безрассудностей, не езжу верхом и т.д., но живу обычно, как если бы была здорова. Скоро и на боку попробую спать. И это не оттого, что я верю в здоровье, а... от отчаяния. Но, впрочем, хватит о болезни. Это надоедает.
   А теперь настоятельная к тебе просьба: ответь же мне Бога ради (на этот хоть раз только!!) -- как пишется фамилия Елизаветы Семеновны? Ты писал, и я поняла Ghelelovich, a А[лександр] Н[иколаевич] пишет по-русски "Габрилович". Мне это очень нужно, и скорей. Если тебе трудно писать мне много, то хоть открытку напиши. Это мне надо! И затем, если вздумаешь писать и больше, то я давно уже спрашивала тебя твое мнение о Жорж-Санд157..
   Я тебе в возвратных письмах писала, почему не отозвалась на твой вопрос о выборе глав из "Солнца мертвых" для печатания. Не могу (не люблю) повторяться. Да ты м. б. и знаешь почему. Эти новые твои "собратья по литературе" -- мне не хотелось тебя видеть на ряду с ними.
   Семейные дела158 меня, конечно, очень расстраивают, всякий раз, когда ты все это затрагиваешь в письмах, я так разгораюсь, что могу забыться и наговорить такого, что прямо погублю свое положение в доме. Я же очень несдержанна могу быть в таком. Я не могу примириться с мачехой159... ни в чем, -- ты это знаешь и не надо этого касаться.
   М. б. в этих же вернувшихся письмах было и мое объяснение тебе, почему я "Юля" пишу в кавычках... Не знаю, на всякий случай, еще скажу: конечно, не по неуважению (откуда бы оно могло взяться?), но только потому, что я не имею основания ее звать Юля, как не смела бы покойную О. А. назвать Оля. Ведь то, что ты ее так зовешь, не дало мне права на это. По крайней мере ты мне об этом не сказал. -- Ну, "отчетная" сторона письмА кончена. Что же хочешь ты знать обо мне еще? И хочешь ли вообще? Меня лечит все еще магнетизерка. И я тоже ничему не верю. Она мне в последний раз сказала, что ощутила при входе к нам тяжесть в груди, до обморока почти и тотчас же увидела молодого мужчину с бородой -- призрак. Спросила меня, не носил ли папа бороду. Сказала, что папа умер рано очень, но что всякий раз, как она приходит, она его у нас чувствует. И это ощущение в груди передалось ей -- его предсмертное состояние. Не знаю... Так странно. Она лечит так: встав на колени перед больным, молится, держа за руки больного. Потом легко прикасается и гладит все тело. И тогда чувствуешь сильный холод, а внутри жар. Очень странное чувство. Потом опять молится. Она мне сразу сказала, что болит у меня левая почка, -- этого ей никто не говорил. Маме она сказала про сердце, -- тоже верно. Все это, конечно, странно очень, но я не делаю никаких суждений, пока что.
   Удастся ли мне поехать на Рождество в церковь -- не знаю. Сегодня получила письмо от о. Д[ионисия] с сообщением разных церковных служб. Но я не смогу. Рада бы была, если бы удалось, хоть на Рождество Христово. Но, что я о себе знаю? Сегодня здорова, а завтра в лежку могу. А поехать в храм очень хочу, т.к., Бог знает, долго ли он просуществует. Церковь и дом находится в 3-ей зоне для эвакуации, а 2 первые зоны уже выселены, и дома многие срыты до основания160. А мне так бы хотелось помолиться. Ты не можешь себе представить моего состояния: этот вечный респект перед почкой! Только на миг я поверила в камень, вообразив себя уже здоровой, и тогда-то вот, почувствовав себя как бы вне болезни, поняла всю тяготу моего жития с этим страхом рецидива.
   Но не стоит, не стоит об этом. Я и так наскучила тебе. -- Мой друг161, узнав от мамы (она 4-го дек. была в церкви -- Введение, и виделась с ним) о таком тяжелом рецидиве на этот раз, страшно всполошился и заметался. Под конец он пристал к маме: "Но, А[лександра] А[лександровна], что же делать? Что же делать-то? Так нельзя ведь оставлять! Господи, Господи..." И потом вспомнив, говорит: "Знаете, О. А. меня летом просила посодействовать ей поехать к специалисту в Париж, я завтра же постараюсь все устроить, и когда ей будет возможность, то пусть, даже если и меня не будет, спросит разрешение". Я не знаю, что он делал, -- я отклонила.
   М. б. мне и в самом деле надо бы поверить Шахбагову и ехать в Берлин на операцию? В Берлине в медицинском мире у меня много знакомых. А также знаю и прекрасные клиники там. Но тут меня отговаривают от операции. И не знаю, что делать. Я сама, конечно, не хочу. Магнетизерка велит пить молока больше. Но его скоро у нас не будет, т.к. за неимением корма (мучного -- его отпускало государство) предписывается возможно скорее коров сделать "сухими", т.е. не доить, чтобы они остались достаточно сильными ко времени теленья. Я не люблю молоко, и это мне не лишение, но вот говорят, что мне оно необходимо.
   Как у тебя с продовольствием и топливом? Мы сыты и в тепле. Хотелось бы знать, что ты делаешь... Но я не хочу быть нескромной, если ты сам не пишешь так долго. А[лександр] Н[иколаевич] пишет, что ты работать начал. Мне же ты ни словечком не обмолвился о том, что ты делаешь. Пишешь? Что? Мне больно, что я от тебя только и слышала, что все общение твое со мной принесло тебе расстройство нервов, парализовало твой заряд к творчеству. Ты так часто это говорил! И это вместо вдохновения-то, которое дается любимой! Перечитывая все твои письма (с июня--июля и до теперь) я вижу с болью, сколько там твоих упреков.
   И, правда, за наше знакомство ты не писал.
   Что же мне сделать? Скажи, и я послушаюсь.
   Не прими это письмо, как упрек и да не раздражит оно тебя. Я сама не люблю скулящих оставленных. Я не знаю, не _о_с_т_а_в_и_л_ ли ты уже меня? (* У меня такое странное чувство -- будто ты оторвался от меня, я не могу уловить твоей души. Но, м. б. я ошибаюсь, и ты все тот же?) Я ничего не знаю. Не знаю, как кончить. Нужны ли тебе и моя любовь, и моя молитва за тебя и мой, тем более, поцелуй. Оля
   P.S. Надеюсь, что написала отчетливей, я старалась для цензора исправить свой мерзкий почерк.
   [На полях:] 16.XII Подождала еще отсылать, не получу ли от тебя. Ничего нет. Ты забыл меня?
   Фасенька родная обещала, что ее муж возьмет для тебя посылочку, только когда?..
   Если любишь еще, то целую крепко!
   Если можно, то м. б. пришлешь мне No парижской газеты, где ты пишешь.
  

25

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  

22.ХII.42 по 29.XII 12 ч. дня

   Олюночка-дорогушка, сегодня твое письмо от 15.XII. Благодарю, дружок. Забудь упреки: ты знаешь, _к_т_о_ ты для меня, Светик! Ты мне дала счастья -- пусть в письмах! -- света, _ж_и_з_н_и... -- не измерить! Ты для меня _е_д_и_н_с_т_в_е_н_н_а_я. Довольно. Упустить тебя?! ... Я... я, волей своей, не могу. Я могу цепенеть, замирать... -- как было эти 3 недели... Я был в ужасе, что тебя уже нет на свете! После радости-веры, что камень вышел, что ты здорова, -- твое письмо 25.XI повергло меня в... анабиоз -- обмирание. И потом -- пойми же -- моя болезнь все продолжается. Я думал, что здоров, расширил режим пищевой -- и наказал себя. Я еще, болен. Теперь я взял себя в руки. Пусть буду полуголоден (кстати, -- нет аппетита), но до приступа себя не доведу. Вчера меня стошнило в metro. Пища переваривается, а это -- жидкости. Пилор делает спазму, а жидкости болтаются в желудке -- до 2--3 литров! Вчера я был в банке, потом у цветочника, устал. Кстати: correspondent a Paris {Парижский корреспондент (фр.).} вашего утрехтского162 не ручается, что ты получишь ландыши или живую сирень белую. Хотя я внес достаточно (для Парижа?). А посему я просил, чтобы утрехтский цветочник известил твою маму (пусть она меня простит!) -- м. б. она -- приедет же в Утрехт за предпраздничными покупками? -- зайдет и сама выберет для... Олюнки! Олюшечка, не лишай меня последней радости... м. б. это мои последние цветы тебе! -- чистая ласка Ванина его Олюне. Денег у меня довольно. И это -- мои, -- Юле я и Оля дали в 10 раз больше, м. б. -- чем она дает мне. Да у меня есть запас в Швейцарии. И пишу я не для денег. Тебе непонятно, как мне дорого, но я общаюсь с русским читателем! А что я _р_я_д_о_м_ печатаюсь с [НТСами]163 -- мне плевать. Ты в трамвае со всякими ездишь. Мне важно давать _м_о_е. Довольно о сем. Меня это начинает злить, это упорство. Я всегда в работе был и останусь _с_о_б_о_й. И в писательских путях я останусь свободным, нет силы меня ломать. -- Фамилия Елизаветы Семеновны -- Guelelovitch (Гелелович, караимка, я тебе ясно писал) 108, rue Michel-Ange, Paris, 16e.
   Анна Семеновна для меня никак не дорога, -- не выдумывай! -- напротив: я всегда видел, какая она сухая, эгоистичная. Такого же мнения о ней и муж Елизаветы Семеновны. Эта -- вся другая. Я глубоко возмущен, что она не распорядилась немедленно вернуть тебе твою посылку. Просто, мой вывод: она -- _з_л_а_я, обжора, слова с ней не скажу! Мне больно, что книга не дошла, с Ваней, -- должно быть она ее и не брала с собой, (вернула мне ее!) -- У меня топят, тепло. Мучают жуткие сны, -- болезнь. Тошноты пройдут. Ну, буду на хлебе-воде, выдержусь. А как работает воображение в... кулинарной области! -- Парижская газета не дойдет, запрет печатное посылать. Фасин муж возьмет. Посылаю тебе "Михайлов день"164. Я его переписал для тебя, урывками от болезни. -- Мне было очень неважно, (тошноты и проч.) я лежал эти дни, без воли. --
   Продолжаю 29-го. 2-ой день, как встал, мне лучше, вернулся аппетит. Сегодня у меня _п_и_р: уха, печеная рыбка, картофель вареный, политый сливками (!) (обещают каждую неделю!) и молочный кисель со сливками. Утром -- яйца, крекер и кофе. Я уже написал рассказ "Рождество в Москве" -- для России. И кончаю "Именины" -- 2-ю ч. -- для Франции. -- Умер Бальмонт, за 3 дня до смерти читал мое "Лето Господне" (слова жены его)165. Это не впервые: за день до смерти митр. Антоний просил читать ему "Богомолье". Василий Иванович Немирович-Данченко в утро дня кончины -- читал "Богомолье". И так -- вроде "отпускной" молитвы. Боже мой, ты все больна! Олюночка, тебе необходимо показаться большому специалисту. М. б. в Париже. D-r. H. Marion -- считается самым лучшим.
   Нашелся племянник. Он -- в Германии. Судя по письму, играет очень важную роль. Бывает в Берлине. М. б. будет (с кем-то?!) в Париже. Он был профессором Артиллерийской академии. Пишет: "Мы (?) в России примем Вас с исключительным почетом, Ваши великие заслуги перед Россией -- будут особо отмечены". Он вполне моей ориентации, -- страстная любовь к Родине и преклонение перед народом, ее освобождающим от красного дьявола. Он -- "вполне обеспечен" -- "как солдат". У него всегда была светлая голова. О-чень тонкий аналитик и -- сильной воли. Много вынес в лапах у красных. Другого племянника моего166, его среднего брата -- убили большевики в 36 г. Теперь он сам м. б. потеряет сына, единственного, и жену167. Жду его, с нетерпением. Ему уже 49 лет! Сереженьке было бы 45. Они были друзья, вместе вышли на великую войну, в 15--16 г.
   Олюша, прилагаю письмо к маме168. Прими мои рождественские _ч_и_с_т_ы_е_ цветы. С ними пусть войдут в сердце твое -- свет, вера, надежда! Извести, когда поедет в Париж Фасин муж: я пошлю с ним духи, книгу, себя и пакетик конфет -- ждет 2-й год. Шоколад запрещен здесь, увы. Вернули ли тебе твои-мои -- "гостинцы" из магазина Roussel? Яиц не могу достать. Но все остальное есть, кроме чаю, -- не пью его больше месяца. Это для меня огромное лишение. Рассказ "Рождество в Москве" -- написал за 4 часа, начисто. Должно быть плохо..? Прочтешь? Я сердит на тебя, за отказ выбрать из "Солнца мертвых". Ты что... блюдешь чистоту риз своих?168а Это уже 2 раз -- отказ мне. 1 раз -- с "Восточным мотивом". Ну, я не могу тебя неволить. Я все, все знаю, -- и -- пребываю в том же плане. М. б. и напечатаю _в_с_е.
   Целую, родная. Твой Ванёк. Меня задергали. Но -- пишу все же.
  

26

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  

31.ХII.42

   Дорогая моя Олюшенька, светик ты мой тихий -- и, порой, какой же буйный! -- обнимаю тебя, целую любящие твои глазки, -- я их так чувствую, чувствую тепло их на себе! Письмо это получишь в канун или в самый день Рождества Христова. Да светит Свет Христов в сердце твоем, родная моя, -- и оно будет нежно светиться любовью, лаской, нежностью к твоему Ване. Молю Бога, сколько есть во мне молитвенной силы, исцелить и укрепить тебя. Елочку ты зажжешь, -- м. б. алые свечки затеплишь, думая обо мне. Мне передастся тепло твоего сердца, Олюночка, милая... вот уже четвертое Рождество идет, как мы _в_с_т_р_е_т_и_л_и_с_ь... -- и нет еще встречи полной, когда можно будет открыть наши сердца настежь -- друг-другу. И будет ли эта, подлинная встреча, когда-нибудь..? Как все эти последние годы, Праздники не принесут мне ни легкости, ни полной радости. Но твои чувства ко мне смягчат мое одиночество. Знаешь, Олюна... я всегда чувствовал грусть одиночества, даже во дни тихого моего семейного счастья, с мальчиком и Олей. Мне все _ч_е_г_о-т_о_ недоставало! Как часто покойная Оля пеняла мне: "Ты вечно недоволен жизнью, какой это большой грех!" Да, верно... грех. Но что я мог с собой поделать?! Недовольство это можно, пожалуй, объяснить суровой оценкой моих художественных работ, _м_о_е_й_ личной оценкой. Ни одна работа моя не удовлетворяла меня: я всегда хотел лучшего, совершенней. Теперь -- тем более, я еще суровей к себе. Я все жду от себя -- большего. А в личной жизни... -- я счастлив тобой, твоим чудесным чувством, скажу -- да, твоею любовью, твоими заботами обо мне, твоим устремлением, ко мне... твоею лаской. О, милая... я люблю тебя сильно. И мне горько было читать в твоей открытке169: "это же -- лицемерие -- твое письмо к маме". Ты неправа, ты здесь сугубо жестка. Меня ни-когда, ни-кто не назвал лицемером: это совсем чуждо мне. Я -- скорей -- слишком открыт, слишком правдиво искренен. Бог с тобой... не буду упрекать. Я был все дни в обмирании, в безволии... мне казалось -- что _в_с_е_ кончается... В такие полосы дней я часами сижу, уставясь в одну точку, без дум, без слов, без желаний... я сознаю, что на-до то и то... и _н_е_ _м_о_г_у_ двинуться, пока не столкнет _ч_т_о-т_о_ с мертвой точки. А теперь, такой ослабевший от 6 мес. недугов, я все чаще впадаю в эту душевную _п_у_с_т_о_т_у. Ну, оставлю.
   Буду о тебе си-льно думать, душой стремиться к тебе в эти святые дни. Подумай и ты, сильно... Скажем же друг дружке -- "приди, сердцем, духом своим при-ди..! шепни, поцелуй нежно, крепко-сердечно-чисто поцелуй меня..! И да будет мир в душе нашей!" Я помолюсь о тебе в канун Рождества, в 9 часов вечера, придя ото всенощной. Зажгу лампадку и свечку -- и помолюсь. Никого у меня не будет, я -- в одиночестве буду, чувствую. А м. б. Юля забежит, -- вряд ли. Да и неуверен, смогу ли пойти в церковь, так хрупко мое здоровье, так изменчиво душевное состояние... Я все еще болею, во 2 половине дня, начинаются эти "ранвуа" {Отрыжка (от фр. renvoi).}, это застаивание, брожение... -- очевидно, так и не пройдет, хоть я и стараюсь строго держать диету, следовать предписаниям. Я бросил, или -- почти бросил -- есть мясное. Что-то будет... увижу. Курю -- одну папиросу за день! И как все это надоело..! -- оглядка эта. Главное -- мне надо хотя бы "Лето Господне" закончить. Чтобы написать тебе сейчас, я оставил срочную работу -- над 2-ой ч. "Именин". Мне ведь и зарабатывать надо, не могу же я, -- имея некоторые сбережения, которые не могу достать полноценно, -- они в Швейцарии, -- гонорары мои за "Няню" и проч. -- не могу я -- и не хочу -- брать у Юли... -- я еще в силах работать! Я дважды уже отклонил предложения -- купить у меня авторские права. Все это также отзывается на душевном состоянии. Я ни в чем не нуждаюсь, слава Богу, и всегда отклоняю излишки, которые мне предлагают. Эти дни у меня тепло, 18 градусов, топят, и еще я топлю железную печурку в камин труба. Я так люблю тепло, так оно мне необходимо.
   Олёк мой, напиши о себе, я в тревоге за тебя, и бессилен помочь... -- да что же это с тобой. Тебя губит голландский сырой климат, -- столько работы почкам! Должно быть почечные болезни -- чаще всех других и опасней -- в Голландии. Уверен, перемена климата или места -- твое спасение. Если бы ты пожила с год хотя бы в сухом климате, -- ты оправилась бы. Здесь же ты не можешь вылечиться, надо дать отдых почкам. -- Не смей же есть все, оправдываясь "луженым желудком". Не от желудка зависит, а и... от переваренного им и -- вредного почкам. Ты ешь много соли, острого, пряного... пьешь крепкое что-нибудь -- и выделения в почку -- ее возбуждают, воспламеняют. Помни, ты же все знаешь сама... Ты посади себя на молочное и легкое, и оставь пока мясное и жирное. Назначь режим для больных почками и сосудами. И -- увидишь. Я попробую найти для тебя таблетки "Виши", а теперь и в Париже нет вод Виши -- все нет, где ни спросишь. Пишу в большую лабораторию, друзьям. Не шути с настоями из березы, можжевеловых ягод и проч. -- могут быть и обратные результаты. Напиши мне, куда ты уезжала, "приготовив всем им праздник". Что это? Ты снова себя ухлопываешь трудом? да? Или твои этого _н_е_ понимают?! -- ты так уж сама поставила, приносить жертву?! -- На днях закончу переписывать для тебя "Михайлов день", первую часть послал дня два тому, и еще письмо. "Парижский вестник" нельзя послать, печатное не принимают на почте. Я уже напечатал два подвала "Именин", 1ч. -- "Преддверие", сейчас кончаю и пойдет 9 янв. II ч. -- "Торжество"169а. Потом дам "Черствые именины"170, и... начну с болезни отца и до конца. -- Эти посетители! Сейчас один отнял у меня полчаса... му-ка это моя! Я урываю час-другой, чтобы уйти в себя, в работу... пока не мешают отрыжки, томленья... да еще часами надо лежать, после еды... Не сетуй, если мало тебе пишу -- ну, нет сил, воли, времени...
   Целую твои глазки, детка... да смилуется Господь над нами, незадачливыми. Вот, уже чувствую, как крутит в желудке, будто там пружины развертываются. А надо нести на почту, а потом до глубокой ночи писать -- закончить ко 2 янв., чтобы поспело к рождественскому парижскому No. "Новому слову" я дал -- "Рождество в Москве" -- новое мое. Кажется, _ч_т_о-т_о_ вышло... а м. б. и ошибаюсь. Ну, м. б. прочтешь... хотя не уверен. Жду встречи с племянником. Узнаю кое-что мне нужное и -- беспристрастное. Нет, я все еще болен... и будет ли улучшение?! ... -- я ото всего откажусь, стану полным аскетом, только бы окрепнуть и закончить работы. Мои "Именины" -- слышу -- захватывают читателей, будят _р_о_д_н_о_е_ в душах. Когда-то появится вся книга "Лета Господня"?! Увижу ли..? Она будет ярче 1-ой. _З_н_а_ю. Ее считают -- 1-ую-то -- "классической", все чаще слышу, а в одном из NoNo парижской газеты она так и названа. Нет ее в продаже, мне надоели запросами, где достать. _Н_е_г_д_е_ и нигде.
   С Новым годом, светлая моя, дружка моя, -- о, не во всем, _н_е_ всегда. Это мне больно. И не я в этом виноват...
   Все жду миндаля, -- мне помогает миндальное молоко. Нет миндаля! Разослал письма друзьям в ту зону -- там есть.
   Поцелуй маму и Сережу. Прими мой поцелуй в цветах, прими нежно, не как в прошлом году!
   Я так был бы счастлив, если бы они тебя порадовали. Найдут ли то, чего я хотел -- ландыши или белую _ж_и_в_у_ю_ сирень.
   Жду приезда Фасиной "дубины". М. б. он возьмет книгу мою -- тебе и духи.
   Целую. Твой Ваня
   Как нежно, как глубоко люблю тебя, моя радость... как _ж_д_у_ _т_е_б_я! Если бы я поправился, я поехал бы к тебе, детка!
   Дни стали _п_р_и_б_ы_в_а_т_ь... Тепло у тебя? Для почек это так нужно! И -- ванны, ванны. Ищу "Виши" для тебя. Ванёк
  

27

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   7. I. 43
   25. XII
   Мой дорогой, мой милый Ваня!
   Так я полна сегодня тишины и мира, какой-то растроганности душевной, что хочу вот сейчас же поделиться всем этим и с тобой, хотя устала до крайности, глаза слипаются, -- я спала всего 3--4 ч. сегодня, не больше. Ванюшечка, оставь мрак и увидь меня той, какою прежде видел. Нельзя, Ванюша, не поговорив точно обо всем лично, делать выводы, что будто я уж и другая стала. Я не люблю выражения о "ризах", дружок, -- оно совсем ко мне не применимо. Все-таки ты не представляешь меня себе ясно. Если бы лично знал, то не сказал бы так. Ну, оставлю. Я только хочу сказать тебе, что всей душой хочу тебе света и тепла и ласки. Твои праздничные письма мне -- не праздничные. И, -- прости голубок, но это верно, -- ты там сам себе противоречишь. Ты, прости, раздосадовался на меня за что-то и., не мог писать, а м. б. работа? Но не страх того, что я уже умерла, ибо не могу себе представить у тебя такой холодной, леденящей реакции на подобное "событие". Согласись! Если мне поверить целиком этим письмам, то следует прийти к печальнейшим выводам. А я этого не могу и не хочу!
   А потому: дай ушко, я выдеру тебя за него и поцелую красную раковинку и шепну что-то нежное и ласковое. И... будет! Сегодня я причащалась... Вчера выехала из дома в 2 ч., а приехала лишь около 6 ч. вечера в Гаагу. Всенощная уже кончалась. Убого пели, т.к. регента взяли на работы в Днепропетровск. Но все же пели. Как я люблю это дивное "...днесь воспреемлет Вифлеем..." -- "...днесь ангели младенца рожденного боголепно славословят..."171 приводило меня ребенка в умиление, и казалось, что "Христосик" миленький, чуть ли не товарищ по играм детским. Казался близким, родным, доступным и... _В_е_л_и_к_и_м_ _Б_о_г_о_м! Слушала, и сжималось сердце. Ночевать ушла к одной армяночке, звавшей меня давно. Болтушка... "кавалеры", флирт и т.п. темы. Томилась у нее. Устала. Отказалась от кофе, чтобы заснуть. Придя, однако, к ней, установила, что потеряла мою дивную серьгу (подарок мамы). По дороге от церкви до нее... Хоть плачь! Как они мне шли! Сегодня, как назло, одна дама (тоже причастница и тоже Ольга)172 говорит: "Тезка милая, хочу сказать, что Вы не только интересны, но -- красавица (* Я не красива, но привожу ее слова как иллюстрацию к красивым серьгам и тому.., что могут безделушки сделать!) (прости, что так пишу, но это буквально), носите эти чудесные серьги всегда и вуальку..." Увы, серег уже нет! Но это -- искушение, не надо красоваться. Надо проще. И я принимаю с благодарностью урок. Ну, конечно, мы выбежали уж при первом свете искать, но... столько выпало снегу за ночь!.. Так надо, значит.
   Хотела тебе писать с себя портрет в этих серьгах. Значит и это нельзя... Но все это не важно. Иванушка, горлинка, я не получила "Михайлов день". Неужели пропало? Ванюша, сейчас, как вернулась домой, -- приносят твой цветок... Обнимаю тебя и цветы. Поцеловала их. Конечно, приняла в сердце, но браню тебя, растратчик! Прислали очень красивую азалийку, густо-розовую. Буду ее холить. У меня на них легкая рука. Свекор упрашивает взять и его, которые все гибнут, на "лечение". Получил ли ты мое?? Теперь открою: я просила А[нну] С[еменовну] взять для Е[лизаветы] С[еменовны] 20 марок для елочки тебе или хороших цветов. Она тогда, когда я истекала кровью, звонила маме и сказала, что ничего взять не может, но мы надеялись, что марки то хоть взяла. Когда мама, наконец, смогла от меня урваться в Гаагу за посылкой, то спросили и о деньгах. Не для того, что мне их надо, но чтобы знать, получишь ли ты елочку. Чтобы не терять времени, я 5-го же декабря писала Елизавете Семеновне, умоляя ее купить тебе от меня и то, и другое, а если мол, деньги не взяла А[нна] С[еменовна], то поскорее ответьте, чтобы я успела И. С. Ш. еще через магазин хоть послать. В магазине "Roussel" сказали, что о деньгах ничего им не известно, и я была счастлива, что, значит, взяла, мол!
   От Елизаветы Семеновны никакого сообщения... Как вдруг дней через 10 письмо заказное от Руссель, а в нем 20 марок с сообщением, что M-me B[oudo] их не взяла. Я, конечно подумала, что, получив мое письмо, Е[лизавета] С[еменовна] спросила сестру, а та распорядилась мне вернуть деньги. Я горько была обижена... обеими. Ты поймешь?! Послала тотчас же тебе цветы через магазин, но там ни за что не ручались. Но вот вчера... пришел ко мне праздник: письмо (написанное 14-го XII!) от Елизаветы Семеновны172а чудеса! -- Пишет мило, что с удовольствием устроит все, как я прошу, и что, хотя сестра и не взяла денег, "но это не важно и не спешно с отдачей" и т.д... Я ей несказанно благодарна... М. б. у тебя благодаря этому будет праздник! М. б. и меня вспомнишь с улыбкой, т.к. это мое вечное желание -- елочка тебе. Как бы я ее украсила! Она обещала фрукты м. б. достать, т.к. я просила "что-нибудь и под елочку положить, что достать можно". Я ей тотчас же напишу, от всего сердца. Искала уже вчера и ищу, и буду искать оказии отдать ей "забытое" ее сестрой. Был ли ты в церкви? Здоров ли? У тебя все нервы, Вань! Утиши себя! Ох, меня вчера Марианна173 паприкой угощала. И такая досада, -- полила этим соусом из пущей гостеприимности сугубо всю картошку и прочее. Ну, ковыряла вилкой: не могу обидеть, не могу и себе вредить. Кажется, прошло. Я никогда острого не ем и ни капли вина! Я знаю... Я очень берегусь. О. Дионисий {В оригинале: Dionisy.} был очень ласков, нежен, -- церковь была с начала обедни пуста, тихо, мерцали свечи сквозь елки, лампадки, и я рада была, что никто не видел моих заплаканных глаз. Плакала легко и благостно... И пришел мир! Я думала о тебе... Но звезд не было.
   [На полях:] Где-то столкнулись 2 поезда. В пути разговорилась с какой-то девушкой, и та меня на трамвай в темноте отвела, с чисто юной восторженностью. Обожает музыку, Чайковского и вообще наших композиторов и ласку перенесла, видимо, и на меня.
   Обнимаю тебя радостно и нежно, ласково, тепло, от всей души! Ответь мне! Не оставляй мое движение сердца без ответа!
   Оля
   Посылаю цветок твоей азалии. Она очень хороша!
  

28

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   Второй день Рождества Христова,
   8 января 1943 1 ч. дня
   Олюночка моя, свет жизни, цветенье моей души, благословляю тебя, радость моя! Такого _с_в_е_т_л_о_г_о, умиротворяющего, возносящего Праздника Рождества я не переживал, таким Праздником мира и благоволения, -- несмотря ни на какие бури вселенские, -- не жил годы, годы... -- как это Рождество! И это ты, моя чудесная, даровала мне! О, какая ты удивительная!!! -- какая несказанная... моя Олюнка. Как осветила, согрела, приласкала, утишила, утешила, зачаровала нежно. Ну, слушай, моя девочка, свет мой негасимый, целящий душу и все во мне. -- Олёль моя... ведь, правда это, чу-до со мной сотворилось. Вот уже 4-й день -- я здоров, я не верю, но это так. С первого дня Нового года, когда приехал инженер Пастак, товарищ по оружию в белой борьбе моего Сержика, и сказал: "вот привез... -- хмуро так! -- пустяков вам... морковь... сейчас натру, жмите и пейте... у Вас нехватка всех витаминов, Вы все едите вареным, так нельзя... и позвоню двоюродной сестре174, она, кажется -- ! -- хороший врач..." На следующий день утром она является... -- и -- "у Вас нет никакой язвы! бы-ла... да... но больны Вы гастритом, оголоданием, нервное предельное истощение... я вас вылечу в месяц! Вы -- здоровы". И... -- с 5-го кончилось все. Ни ощущений болей, ни отрыжки, ни тошноты... Мне сделали три вливания под кожу "серум глюкозе", она -- радостно! -- схватилась за твой "Бисма-Рекс" (если найдешь еще -- удержи для меня!), режим пока, недели две -- без мяса, -- но больше свежего творога! -- да, найди-ка! -- молока, масла, сливок, -- словом, у меня большой аппетит, я ем сытно, -- яйца, и слышу, как силы вливаются. Велела "Гемостил" или -- "Селюкрин", больше, и я бешено хочу писать! Я уже много написал. Олюночка, Бог дал мне отсрочку, я напишу "Пути", _з_н_а_ю!!! И все. Боже мой, какой чудный был вчерашний день! Рождество. Отправив тебе 6-го письмо, -- говорил, что принесли чудный девственный белый твой цветок -- любовь, я зашел к Елизавете Семеновне. Она -- "Вот Ваша елка, от О. А.! Сюрприз". Я не поверил глазам, словам... Елка..! И -- какая!!! Елизавета Семеновна нарочно ездила в "Лувр", чтобы найти, выбрать... и как же художественно убрала! Я такой -- высокого искусства -- елки не видел... такой _ч_и_с_т_ы_й_ серебристый нежный тон, во всем... тихий блеск, девственность, нити, звезды, самые конфеты в таких тонах... -- она _п_е_л_а, твоя Елочка! -- пела молитву! -- Елизавета Семеновна хотела сама с сыном нести ее ко мне... Пого-да..! -- темень, ливень, болото -- улицы... -- я не позволил. И мы с юношей пришли ко мне, нес он. Поставили на стол, -- у меня было все убрано, стояла кутья, взвар... -- а сколько лет не было этого! -- но в этом году я _п_о_ч_е_м_у-т_о -- ? -- захотел!! Цветы, -- твои -- вне сравнений, это ты сама, твоя душа впорхнула ко мне белыми крупными мотыльками в европейской зиме -- грязи! -- и принесла сердцу покой и свет. Я взмолился к тебе... я молился за тебя, я молил исцеления тебе, детка! -- и, умиротворенный, зная, что теперь я буду вполне здоров, в полноте сил, пошел ко всенощной, в ливень, во тьме. Чудесно. Я слышал Рождество, "Слава в вышних Богу..."175 -- я молился за тебя. Олюнка моя... ка-ак молился!!! Вернулся, со свечками. Но на елочке были свечки, _в_с_е_ было в ней, на ней, -- и -- главное -- _т_ы_ была в этой елке, ты была _в_с_я_ у меня. Такой тихий светлый восторг пел нежно в сердце! И я решил тут же... -- завтра я сзываю друзей, и будет полная елка, и я скажу краткое слово о мире в моей душе, и я прочту им новый рассказ -- "Рождество в Москве", (рассказ делового человека). Разослал экстренно приглашения. Моя старушка не приходила два дня, но я сам все сделал, сварил себе (по режиму)... был сыт, согрет, -- это все ты, ты, мой Ангел! Такого Рождественского вечера давно не помню. Были Юля -- а-катр {Вчетвером (от фр. a quatre).}, Елизавета Семеновна -- ан-труа {Втроем (от фр. en trios).}, инженер Пастак (брат его на юге, у дяди удар!) -- докторша не могла, хоть и рвалась, очень важное у нее было прощание с друзьями! Меркуловы -- а дэ {Вдвоем (от фр. a deux).}... -- других не мог за краткое время вызвать, человек 5--6 не явились, м. б. были уже отозваны? -- человек десять. Серова почему-то не было. Я просил пропеть тропарь Рождественский. Пели все. Зажег лампадку. Угощала Юля чаем, конфетами, кутьей, взваром, лепешками, зажгли елку после молитвы. И я сказал, кратко, -- почему Елка и от кого. Я _з_н_а_л, что сказать, и если бы ты слышала -- поцеловала бы меня. Потом я прочитал несколько стихов Ивана Ивановича мужа Юли, -- все были поражены, ка-кой это Поэт! Я сумел его подать. И я напишу статью в парижскую газету о его поэзии. Это -- но-вое! Вклад!! "Певец стихий и ледяной пустыни"176. Потом... -- я прочел свой рассказ177. Ну, я с тобой всегда откровенен... -- слушатели были _в_з_я_т_ы... Я сам был ошеломлен, как я мог дать т_а_к..? Вдумываясь, понял: чутьем, настроением душевным я выразил, кажется, гибель жизни, после ее плавного течения в дореволюционный период, -- она "сломалась", "рухнула"... -- это в самом конце рассказа передалось резким снижением тона, как бы -- срывом в провал... -- ну, представь -- даровитый солист дает на скрипке что-то такое... чудесно уносящее, баюкающее, -- "полноту жизни" закономерной и страшно яркой, и _с_и_л_ь_н_о_й, и вдруг -- ло-пнула струна! Мое "сниженье тона" тупые критики-читатели могут принять за технически-психологически-ошибочный "срыв"... -- не поняв! "Рассказ-то не вы-держан!.." Вот... -- и этот диссонанс -- _в_с_е! Читатель этого никак не ожидает. Как мы -- от революции... -- и вдруг, по голове, по душе, -- до оглушения, до удушения. "С нами Бог..."178 -- чудесное в Рождество. Теперь -- нет, Бог _н_е_ с нами. С нами -- тьма, дьявол. Он испепелил знамение Рождества в Москве -- Храм Спасителя179. Тогда, до... -- звезды пели. Теперь... они поют... пустому месту, а душа наша -- в страдании и тьме. У нас нет Рождества. Но -- придет срок... Я не предаюсь и не предаю читателя отчаянию... Чтение произвело на всех потрясающее впечатление. В одиннадцать разошлись. А я остался с Господом, с твоей исцеляющей Елочкой -- с тобой, Олечек! Так мне уютно... так легко. Весь день -- и особенно вечер я так ярко чувствовал тебя! Как благодарю безмолвно, целую твои глаза, ручки, склоняюсь к твоим ножкам, моя деточка. Ты меня озарила, сделала радостным -- легким... -- так мне тихо, хорошо... -- не могу определить -- _к_а_к_ мне... Ты будешь здорова. Я скажу Кларе Абрамовне о твоей болезни. Если бы ты могла с ней видеться. Напиши ей... -- а? -- пока? Ее адрес -- 17, rue Saint-Saens, Paris, 15-e Docteur Claire Krymm. Я совсем здоров! Вот -- 4-й день. Мне сделали три подкожных вливания "серум глюкозе", по 250 куб. см -- для питания. И я... стал быстро -- за 3 дня! -- набирать вес! Вижу, как толще стали ноги... -- чудеса!
   Олёлька моя, я так хочу увидеть тебя! Я приеду, если ты не сможешь. Мне надо подписать с инженером запродажу литературных прав -- части их! -- буду хлопотать, хочу тебя видеть, и мы все скажем друг другу и -- главное! -- о "Путях Небесных" -- роман я на-пи-шу! Как пахнет елкой, -- тобой, -- о, святая душа! Да... этот "жасмин" Пиверовский, неужели пахнет -- жасмином?! Ждет тебя "Душистый горошек" -- это -- ты, мой душистый горошек! Пакетик золотистой карамели на меду, книга, "я"... и еще достал для тебя пакетики настоящих, из Виши -- Государственных минеральных вод -- "пастилль-Виши" -- с вкусом ситрон {Лимон (от фр. citron).}, мяты и -- хочешь, если любишь, -- я -- нет! -- аниса?! При случае ты получишь. Я с удовольствием сосу одну--две, на ночь. Видишь, ты напрасно пеняла на Елизавету Семеновну. Сестра ее -- та вся -- "для себя", но все-таки она тебе кое-что доставила, при всей своей ленивой толщенности! (Она -- 120 пудов весом!) -- и мне, -- лекарство, очень важное -- "Бисма-Рекс"! А Елизавета Семеновна (в 1/2 фунта весу!) -- в такую погоду, грязь, ливни, -- моталась по Парижу, с Рустемом своим -- сын, 19 лет! -- очень милый, огромные глаза, _е_е... -- Рустиком (как его зовут в семье, и я) И -- все приложила, чтобы угодить мне -- тебе, чтобы исполнить _т_в_о_е_ горячее желание. Ты понимаешь, _к_а_к_ _э_т_о -- не _д_л_я_ _ж_е_н_щ_и_н_ы... а она все сделала. Олюша, конечно, она лишь самые чистые чувства, -- приязни, дружбы -- ко мне, м. б. несет в себе, -- и только. Вчера она меня угостила булочкой, испеченной ее веской сестрой -- та -- объедала. Это -- волшебство. Воздушная, чуть в ней масла, легкость, аромат... -- самая лучшая "венская" булочка-румянка! Если бы моя старушка научилась! Но нужна высокая мука... и духовка... а у моей маленькой газовой печурки... нет. Я заказал в комиссионный магазин... оставить за мной, если будет. В Газовом обществе нет ничего теперь. А я так люблю булочки... ведь, я хочу отдать мясную карточку, взять на молоко, дополнительную -- тогда мне дадут лишних в месяц 6 кило картофеля, 750 г сахара, столько же макарон и проч. мучного, и четверть литра молока в день. А возьмут -- 600--700 г мяса за месяц и 120 г -- сыру, который я не ем, -- я держу режим: я ем только свежий творог, свежий сырок пти-сюис, -- сливки. Тогда я могу из добавочного молока сделать в месяц 5--6 фунтов свежего творога! Прости за это "пищевое"... но -- для меня теперь _в_с_е_ от этого зависит, -- вся моя литературная работа, мой покой, моя радость тобою. Да, не так ничтожно и "низко", как болтали лицемеры -- интеллигенты, -- пища, "разговоры о пирогах". Я хочу об этом писать, и дам такие "блины"... такой "гимн"..! Увидишь. Ну, не насмотрюсь на тебя-елочку! Дышу ею, счастлив, как не помню -- когда. И это ты сделала так со мною! А я -- что я тебе послал?! Я уже обеспокоил Александру Александровну, прося выбрать цветы... боюсь, что не смог дать тебе радости Рождества. Но что-то мне говорит, что мое сердце тебе передалось, и бьется для тебя, в тебе! Чувствую, как ты слышишь меня... -- ты покойна? Скажи, здоровье твое как? не утаивай, все скажи мне, я так тобой болел... -- тебе странно, как я мог не писать тебе... но меня ударил ужас -- тебя уже нет! Это обман, конечно... но я так поддался... "писать в пустоту... земную!"... И я написал маме. Предел отчаяния, итог моей разбитости от моей болезни. Теперь я у себя в руках. Я всякий суровый приказ врача выполню, лишь бы жить и писать. И тобой жить, тебя ждать. Не узнав тебя, не поглядев так глубоко и полно в твои глаза, я _н_е_ _м_о_г_у_ _у_й_т_и! Твой Ваня
   Я подарил Елизавете Семеновне в Рождество -- белые цветы, -- сирень от меня ей на память за тебя -- срезанные ветки, нарциссы и "вербы" -- и это было ей доставлено в красивой -- очень хорошей работы стеклянной вазе, в матовом рисунке и маленькой золотой арабеске. Она за хлопоты получила достойную награду. Очень ей приятно. Целую. Ваня
   [На полях:] Олёк -- ты для меня -- _в_с_ё! Ты послана мне Промыслом.
   Дочего белоснежны твои рождественские "мотыльки" -- цикламен, и как крупны! я их каждый вечер опрыскиваю и уношу в ванную комнату, -- у меня хорошо топят, сухо.
   Олюлька, в Рождество я надел твою синюю "крутую" фуфайку! Я был счастлив. Я не трону елочку до... до последней упавшей иголочки! Она -- святая для меня!
   Окончил "Именины" {В оригинале: оконч. "Именин".} -- буду писать! Бешено хочу писать! Я -- будто мне 30 лет! Сегодня выйдут "Именины" -- вторая часть.
   9.I.43 3-ий день Рождества. Я встал в 7 утра и пел, пел, пел... под Елочкой! Я -- _п_о_ю. И сейчас сяду переписывать для тебя "Михайлов день" -- все оставлю.
   Олюленька, ты своим сердцем все Рождество мне вернула, озарила!
   Оль, сейчас 8 1/2 ч. утра (9-го января), я съел 1/2 большой тарелки молочной овсянки с маслом, 1 яйцо всмятку, 1 -- крутое, 3 сухаря, 2 чашки кофе со сливками и сливочным маслом, желе яблочное -- и уже думаю о завтраке!
  

29

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   17.I.43 г.
   Ванюша миленький, вчера твоя открытка от 11-го180. Ну, брось об "укоризнах". Я не хочу вспоминать о том провале, о том ужасном молчании твоем. Все хорошо теперь, все, дивно!!!! Это мне дорого стоило. Если бы ты тогда мою душу мог видеть!! Я поборола все свои решения одной только любовью к тебе, желанием беречь тебя, страхом напортить тебе в нездоровье. Но, довольно, довольно... Прошу тебя, однако, если можно, -- не надо таких повторений. Это все от темного. Ванюша, как удивительно: в 1-ый или во 2-ой день Р. X. я тебе писала, или в прошлое воскресенье (?), что мне легко, особенно тихо, гармонично на душе. И спрашивала себя, не оттого ли, что ты снова ко мне светел?! Помнишь? И верно ведь! Как это дивно! Ничто не радует меня так сильно, как то, что ты был в свете Рождества, здоров что, что хочешь работать. Как это дивно! И ты был радостным у всенощной... и гости были... И так это славно, мило, так тепло. Я очень, очень рада! И я тебе писала, что и мне казалось, будто у меня гости, а никого не было... А это я у тебя была! Конечно! У _н_а_с_ с тобой были гости! Как это прекрасно, Вань! Досадно, что Анна Васильевна больна, что с ней? Опять ты замотаешься?! Береги себя, не воображай, что ты деревья можешь корчить! {Так в оригинале.} Будь осторожен с приходящим выздоровлением! Хорошо? Ваня, ну, а теперь расскажи о гостях. Все, все. Мне так хочется знать, будто и я была... И что ты про меня сказал? Расскажи же! Елизавете Семеновне я писала, но сегодня же еще напишу, ибо это я ей обязана, и только ей, тем, что ты был так радостен. И, Ванечек, не хвали елочку, как нечто моего вкуса, т.к. всю ее красоту создала ведь не я. Это она -- твоя Елизавета Семеновна. Но я радуюсь, потому что через это ты был светел. Я хотела только, это мысль моя, но и труды, и вкус -- это она. Так что не приписывай мне больше того, что я заслужила, т.е. -- ничего не заслужила! Только обременила Елизавету Семеновну просьбой. Нет, твой цветок чудесный, -- конечно, принес мне Праздник! Да если бы даже пучок крапивы был от тебя, я бы и то была счастлива! Между прочим, мне подарили на это Рождество в числе прочих вещей, -- картинку-акварель: репей, цветы репея, только знаешь, такого колючего, -- дивно! {В письме рисунок О. А. Бредиус-Субботиной.} Извинялись, что _т_а_к_и_е_ цветы, но я в таком восторге. И у художницы, и у дарящей (не Фася!) -- масса вкуса. Висит в моей комнате. Что может талант извлечь и из колючки! Но удивительней всего то, что однажды я, идя с почты (отправила тебе), мокрым таким сумеречным вечером, вся в думах о тебе, о солнце, вдруг увидала на дороге куст этих колючек. Не было уже ни одного цветка, ни одной зеленой травки (в прошлую зиму) и только этот куст стоял не померзшим. То был день не холодный, мокрый, весь в тумане. Туман пронизывал все, и с тополей над каналом капал в воду тяжелыми слезами. Ни души по дороге. Ни звука, только это шлепанье капель и мои шаги по асфальту. Встреча с кустом репейника... была именно встречей. И я нагнулась и сорвала его цветки. Они были мокры и свежи, эти ярко-лиловые нежные кисточки в сухой коричневой чашечке. Они дивно пахли медом и были очень красивы, оторванные от колючего, невидного такого куста. У меня тогда роились мысли... что-то будто напрашивалось (написать...), какие-то сравнения... Но так и осталось в тумане... Но я принесла их домой, более бережно, нежели несла бы розы летом... И вот, как ответ, эта картина... Кто-то еще, м. б. точно то же почувствовал, как и я и... воплотил. Так просто, так очаровательно... Ах, если бы я могла! У меня много мыслей. Мне тебя так недостает. Но я знаю, что ты очень занят. Я не могу тебя отвлекать. И лишь иногда, т.е. почти всегда, кажется, что я никогда, ничего не сделаю... Ты понимаешь, вся эта суетня меня съедает. Я хочу вставать рано, чтобы утром хоть работать. Я должна работать так, чтобы никто об этом не знал. Мне мешает иначе сознание, что они знают. Это м. б. глупо, но это так. Я должна быть совсем _о_д_н_а. М. б. взять мне "отпуск". Но мама измучается. А на прислугу нельзя оставить. Все теперь так сложно. Скоро опять молотьба: горох и овес, остатки, то, что на семена. Из всего Shalkwijk'a только у Арнольда комиссия признала их годными для семян, отвечающими всем требованиям государственной комиссии. Опять эта возня. Я не могу рано вставать: плохо сплю, часам к 3 ночи лишь засыпаю, тревожно и очень чутко. Утром разбита. Сердце меня беспокоит -- опять нет воздуха... М. б. малокровие. Все делаю через силу, и нет желания куда-нибудь пойти или что-нибудь предпринять. Сережа зовет к себе, а мне прямо страшно подумать о поездке... Старею? Чудесный твой "Михайлов день"! Все у меня от него в восторге. Несколько раз прочла и маме и С. Ах, все хочу тебя спросить: где же муж твоей племянницы -- поэт? Я думала, что отец Ивика -- француз? Иначе, почему он Ives? Или она 2 раза замужем? Как жаль, что я не могу получить парижскую газету, -- там столько твоего! Ах, если бы не было войны! Ванечек, я не смогу приехать к тебе: не дают виз, ни по каким причинам, личного свойства. Я отклонила возможность, тогда, через друга, а теперь никак нельзя. Не верю, чтобы и ты смог. Очень все трудно, да и беспокойно. Ну, надо терпеть! М. б. недолго будет так. М. б. и сможем еще повидаться. Я, для себя знаю, что, если бы я на что-нибудь была в искусстве способна, то от этой встречи все зависит. Я должна тебя увидеть. У меня так много вопросов, полу-вопросов, оттенков, о которых невозможно спрашивать письмами. Ты одним словом зажег бы во мне то, что сейчас тянет, не давая ни света, ни тепла... --
   Ах, проглотила "Madame Bovary"181... Ужасно быстро прочла, хоть и на голландском... Но не жила. А "Войну и мир" оставила, не могла, вся душа изорвалась, я плакала вроде того, как над "Путями". Какая прелесть, как из сердца, как в каждом сердце должно быть есть, бывает такое... Ах, вот так же, как у тебя у Тоника... Я теперь ни одну твою вещь не могу читать, вот так же: оставляю, оттого что рвется душа. Я должна почти стонать от переполнения чувствами. Оттого, что я живу, живу всем этим, и все же... не могу жить, т.к. я -- другое, в другом мире... И это мучительно... Не эти ли чувства будут владеть нашими душами и после смерти, когда вечный Свет будет манить нас, будет отвечать чему-то в нас, и все же, мы грешные не сможем вполне слиться в этом блаженстве со Светом, ибо мы темные. И м. б. оттого и есть так, что кому много дано, с того больше и спросится? Надо понимать, что чем больше у человека искры Божьей, тем сильней его тяга к Свету, и тем ужаснее разъединение с Ним из-за внешних пут, страстей ли, или чего другого, что мешает соединиться. Это думы мои вот в эту минуту, м. б. глупые, -- они не продуманы, еще совсем "сырые". Прости, тогда, глупость! -- Когда я читаю твое, то захлебываюсь в слезах. Ничего _т_о_ч_н_о_ не пойму. Но это дивно. И еще -- я обожаю Родину. И все, что о ней, о Ней -- так берет душу. -- Мне не понравилась героиня Флобера. Написано прекрасно, мне очень нравится его стиль, хоть, опять-таки -- это не оригинал еще. Но она... Нет, непонятна. Т.е. Флобер делает ее нам понятной, "события" развиваются очень последовательно, и психологически она очень выдержана. Но мне непонятно вообще: откуда такой тип женщины? Могут ли и у нас быть такие? Понимаешь, без любви даже к ребенку... Без единого укора совести... И ради чего? Нет, не ради любви, но ради колоссального эгоизма. В конце концов, это только эгоизм. Что должны были иметь в себе ее любовники? Ничего, кроме отвечающей ее вкусу внешности и уменья давать ей наслаждения. Я поняла бы все: и преступления даже, во имя любви, настоящей любви. А тут? Рудольф ли, Леон ли -- все равно... Это чередование тоже очень характерно... Впервые в жизни -- не почувствовала ни малейшей жалости к ней, уже загнанной жизнью. Читала и думала: "так тебе и надо"! Права я или нет? Ответь! Если бы она хоть кого-нибудь любила! Ведь это не любовь, когда она подыскивает обстановку для того, чтобы быть "счастливой", и даже ее любовник отвечает: "Но зачем же нам роскошь Парижа, -- разве мы и здесь несчастливы?" Эта алчность к наслаждению, без всякого внутреннего содержания. У нее нет ничего, что освещает и освящает женщину в любви. И этот несчастный ребенок! Но я все же остаюсь под впечатлением книги. Хочу очень освежить французский и хочу много читать. Напиши же мне отзыв твой о Жорж-Санд! Ах, кончать надо, а еще так много надо сказать! Вань, мне не для желудка надо Виши. Или у тебя тоже почки? Почему ты их тоже принимаешь. Или это другое? Я пью Ersatz {Заменитель, суррогат (нем.).} -- Vichy.
   [На полях:] Думаю о Дариньке, о всем, что пережила она в эти дни.
   Обнимаю тебя, солнышко родное. Оля
  

30

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   28.I.43 10-30 утра
   Ольгуночка, ми-лая, что я сделал..! Я закончил "Именины"! Если бы прочитал тебе... -- а тебе так, как ни-кому другому! -- ты меня о-чень поцеловала бы!.. Ладно. Подождем. Сегодня хочу написать статью о стихах нового поэта -- Ив. Новгород-Северского. А там -- "Масленица в Москве"182. Юля была замужем за подлецом-французом mr. Gentilhomme (!?), скряга, весь мир -- для него только. Долго рассказывать. Получилось путного -- Yves, от матери это, а от отца что было -- тетя Оля выкурила. 2-й брак (сперва, до совершившегося по закону (о, французские законы) развода) с этим Новгород-Северским, это фамилия литературная!183 Мы с Олей были против. Я и не подозревал, что этот (запои и полу сумасшествие: 3 раза в сумасшедшем доме!) это талант! Долго рассказывать: случайность открыла мне глаза, (я пересилил себя и раскрыл его тонкую "книжонку"...) и -- _н_а_ш_е_л! -- Брось укоры. Знай, что я -- Ваня, твой. Не пишу -- весь в работе, вот. Но сегодня, отрываясь от запала, пишу, хочу с тобой. О елке, гостях -- все написал. О тебе сказал... -- самое чуткое сердце, которое отозвалось мне в горькую и жуткую минуту тоски смертной. Дар Божий. Та-лант. И вот эти цветы, эта елка. Мои мысли -- устремлены к ней, я чувствую, что и ее ко мне -- и сердца. Все. Словом, я был счастлив и светел. Да, ты была со мной. От того и читал я так, -- _т_е_б_е_ читал! (Я напишу "Пути" -- знаю!! Во имя твое. Теперь. То -- во имя Её!)
   О репейнике-татарнике! -- все понимаю. Возьми "Хаджи-Мурат" Толстого184 -- с него и начинается: эта "встреча" Т[олстого] с татарником на прогулке подарила нам чудо -- "Хаджи-Мурата"! Вот -- и тебе. Разберись в сем. И -- _п_и_ш_и. Ты -- дурёха! Ты -- готовая, все можешь. Так дивно дала "встречу" с этим шершавцем и -- все, туман, шорох капель, -- за-ме-чательно. А потому, что не думала, _к_а_к_ писать. Брось, забудь думать, "как выйдет", не смей "оглядываться" -- в соляной столб обратишься185. Это -- закон. Понимаю, -- трудно, это легко дается годами труда. Я тебе много рассказал бы -- про _с_в_о_е. Забудь о форме! -- Но, после, когда написано, вот... тут _д_р_у_г_а_я_ забота. А сначала -- одно удовольствие -- лететь душой, жить с тем, о чем пишешь. Форма -- ва-жно! Но -- _п_о_с_л_е. Надо говорить об этом. Нигде не найдешь -- в теории словесности... -- это дает личный опыт. Твой Ванька у себя учился. Для работы надо быть свободным, до-суг! Твоя бессонница меня тревожит -- нервы надо приводить в порядок. У меня со сном неважно, но это потому, что -- _г_о_р_-ю. -- "Именины" -- очень большой рассказ. Около 1600 строк. --
   Поездка твоя в Париж, для совета со специалистами может быть разрешена, хлопотами того вашего друга семьи и на расстоянии! Добейся. На будущее рассчитывать, -- а кто что знает?! Это меня ныне заботит, о-чень. О Бовари -- долго надо. Ну да, страстная, жадная... -- сказалось и чтение... Жорж Санд! Об этой... ну, на 3 с плюсом. Лучшее -- ее деревенские романы186. Об их _д_и_к_о_м_ романе с А. Мюссе -- у ней в "Elle et lui"187. У Мюссе -- в "La Confession on d'un enfant du siècle"188. Оба врали по-своему. Вся в страстности, Жорж Санд (это псевдоним) разнуздала все "женское" в себе и отсюда ее гимн свободной любви, что ж... по крайней мере искренно. Но влияние ее было преходящим, хотя и очень губительным. Прочти "Историю моей жизни"189. Романы о "любви" (вернее -- о страсти) -- "Индиана", "Валентина", "Жак"190... Интересны мне были ее письма к А. Мюссе. Она меняла "со-ложников", очень часто. У талантливых _б_р_а_л_а_ и сюжеты, и -- [выражения]. Часто жила отраженным светом. Она далеко не мастер. Не умела (не могла!) _о_ч_и_щ_а_т_ь_ вещи свои от мусора. Я бы послал тебе "Histoire illustré de la littérature France" (E. Abry -- C. Audig) édition Henri Didier, Paris, 4-b rue de la Sorbonne. 275-e mille!! 386 illustrations {"Иллюстрированная история французской литературы" (Е. Абру -- С. Аудиг), издательство Анри Дидье, Париж, ул. Сорбонны 4-б. 275 тысяч!! 386 иллюстраций (фр.).}, -- но нельзя теперь не пропускают. И книга веская. Постарайся найти в Голландии. Или выпиши через Берлин. Тебе будет полезна очень. Это пособие для старшего класса лицея. Очень сжато и -- исчерпывающе. Кажется без тенденций. Зато _в_с_е_ возьмешь и обновишь французский язык. Чи-тай, без словаря даже -- вчитаешься! Через месяц все вберешь. Закажи Достать книжному комиссионному торговцу. Я недавно видел эту книгу, перелистал -- главным образом интересовался иллюстрациями. В общем, это шари-вари {Кавардак (от фр. charivari).}... всякого жита по лопате. Я люблю монографическое изложение, углубленное изучение автора. Бовари по природе своей -- гетера (грошовая), такие всегда являются жертвами общественного "темперамента". Конечно, что такой мог предложить -- аптечный пузырек, клистирная трубка?! Ну, и больная фантазия, и -- индульгенция от Ж. Санд, пожалуй. Все.
   Лепешечки Vichy сосу -- не лечусь, а -- приятно, чистый сахар и вкус или мятный, или -- лимонный. Они еще и улучшают пищеварение. Я почти здоров, почти -- говорю потому, что порой чувствую в желудке тяжесть, порой -- легкие отрыжки, но они уже -- без тяжелого отвратительного запаха-вкуса. Язвы _н_е_т. Докторша чудесна. Привезла мне бисквитный пирог -- легкости небывалой. Творожок обеспечен... был у меня русский фермер-миллионер, читатель, привез... чудо! Ем с вареньем густым, как творожные сливки, -- лечусь!! Зовет к себе -- как потеплее будет -- "выкупаю Вас в сливках, в сметане". Оль, "Именины"... -- ах, как удались! -- _з_н_а_ю. Послезавтра появятся. Все ждут, только и слышу, -- как чудесно! Но что же скажут про последнюю часть?! Оля, целуй Ваньку! Стоит!! ей-ей стою твоего поцелуя, это же мой лавровый венок! -- ты, моя красавица, моя жен-на, м_о -- ж -- н_к_а {Так в оригинале.}. Оля, я так жду тебя! Напиши о здоровье! было обычное, нет?? ... Правда?.. Все. --
   Сейчас посажу 4 гиацинта, твои. Они дали ростки -- сильные. Не знаю, как надо с ними. Напиши. Глубоко садить или чтобы 1/3 луковицы наружу? Кажется -- так. Твои белые мотыльки -- поцелуи мои, твои. Мой вес, должно быть за 50 кило. А было 43! -- 4 мес. тому. Я -- жру! Иначе нельзя выразить. И такой аппетит! Все есть. Ем мясо, черный хлеб. Желудок работает как часовой механизм (вот уже 2-ю неделю). Приняла ли перед Рождеством antigrippal? Непременно! Я сегодня делал 2-ой прием. У Вас февраль -- губителен. И -- все. Почки... вся работа на них, кожа не испаряет в голландской тине -- сырости! Нельзя тебе так жить. Пойми! Тебе бы -- со мной -- в горы, месяца на 2--3. Ах, если бы в Швейцарию! Хлопочу о визе. На -- ура! М. б. ты..? О, если бы. Мы исходили бы, с палками, -- всю! И -- учились бы друг у друга искусству и проч. Оль, су-нитрат висмута меня отравил. Сохрани мне Bisma-Rex, этот можно. Целую, прижимаю, сжима-ю!..
   Твой Тонька -- Ваня
   [На полях:] Пиши безоглядно, будто себе самой. Стареешь? ох ты -- дурочка! Я бы омолодил тебя -- одним словом!
   Оля, пиши мне нежно. Я хочу... твоего сердечка и... _в_с_е_г_о_ твоего, и души... и... глаз! -- умница!!
   Закажу найти "Иллюстрированную историю французской литературы" (Abri) -- для тебя. Да в ней, должно быть больше 2 кило!
   У меня топят. Т +18--19. Солнце. На воле + 10--12. Не ючусь в ателье, а гуляю. Прыгаю! Пою. Говорят -- глаза _я_р_к_и_е. Оля, мне сделали чудесное фото с фотографии 26 года. Очевидно -- самая удачная. Но как дать тебе. Она была приложена к французскому изданию моего "Человека из ресторана"190а.
  

31

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   26.II.43
   Милый Ванечка! Спешу сказать тебе, что чудесно, удивительно ты создал "Именины"191 (наконец-то я их получила!). Так трудно было удержать себя от чтения конца и начала... но выдержала все-таки. Как тонко, как дивно тонко даешь ты почувствовать всю атмосферу, дух, насыщенное богатство... всего! Как ясно вижу преосвященного, откинувшегося в глубь коляски, утомленно заведшего глаза... Читатель не может не плакать от этого "писка" Василия Васильевича...192 И как неподражаем твой конец: видишь и образ с догорающей лампадой, и отца твоего, уставшего от всего дня, полного живыми впечатлениями от славословия ему его народом, грустного чуть-чуть тихой грустью, кто знает, м. б. ему и больно где-то в сердце от слов "живоглотов"193 и непонятно и горько...
   Все чудесно, и не могу я всего коснуться. Не может профан хвалить мастера... Но и молчать не могу, не _р_а_з_б_о_р_ твоему делаю, а только чуточку завесу души приподнимаю.
   Ванюшечка, я тебе хотела бы тоже один "сюрприз" послать, маленький этюдик, но думаю, что не выйдет. Ванечка, я опять ведь в горе: опять, кажется, была кровь! --
   Все это время была давящая тоска, так что я маме даже сказала, что: "или перед болезнью, или что случится". Была очень мутная жидкость -- судя по осадку -- коричневатая кровь. Послали исследовать. Жду ответа. Дрожу, боюсь. И... уверена, что кровь. Что же? Ничто не помогает! И какое безынтересное отношение к пациентам -- даже не потрудятся поискать дальше, углубиться в этот "загадочный случай". Я не знаю, что мне еще делать! Я в отчаянии! Ну, хоть бы знать, что такое! Это же невозможно часто. Я и так стала страшно малокровна, хотя и прибавила в весе от ничего неделания (физического), от вечного "упитывания" почки. А завтра собирались к Сереже, -- ждал нас с января к себе в гости. Все, все пропадает, что ни наметишь! Тогда хоть 2 года перерыв был, а теперь что!? Пью регулярно Виши-соль. Ну, что еще надо? Ничего пряного в рот не беру. Сплю на спине. Живу как в вате! Тоска была ужасная все это время. Сколько раз писала тебе, и все это было так гнетуще, что не хотелось тебя омрачать, -- не посылала. Ты не сердись и не надумывай обид. Ванюша, я очень подавлена. Болей не было ни вчера, ни сегодня. Не думаю, чтобы камни. Маму жалко. Утихла и бросила радостные сборы к сыну, а как она этой поездки ждала! Ах! Всегда так вот со мной: все всем порчу! Еще 2 часа до звонка доктору... Не знаю, что еще делать с собой. Ехать в Париж к докторше теперь и думать нечего. Все равно не разрешат. Друг наш даже и не советовал. Кстати: его адрес не надо давать. Неудобно. Да и пример с Fr. Zömmering очень красноречив. М. б. Фасин муж соберется, тогда попрошу его, если буду здорова, отвезти тебе чего-нибудь. Вчера я была в одном имении, где ковром цветут подснежники. Посылаю тебе цветочек. Целую тебя и благословляю. Помолись за меня. Оля
   [На полях:] 27.II утро
   Доктор вчера звонил поздно; -- это кровь и довольно много. Говорил, что белок есть. Только ли от крови (кровь содержит много белка) или и помимо? Спала плохо. Чувствую себя плохо. Больше крови не было. Лежу смирно, затаившись мышкой. Но что же делать? Домашние все ходят понурые... И какой чудесный день! Целую тебя. Оля
  

32

И. С. Шмелев -- О. Л. Бредиус-Субботиной

  
   10.III.43
   Олечек, миленькая моя бедняжка... перечитывал твое письмо (26--27.II), и как же мне больно, за тебя, тобой больно, страдалица неповинная! Докторша то же сказала, что и я: с больной почкой жить в сыром климате -- это ядом себя травить. Возьми голландскую медицинскую статистику: уверен, что болезни почек и крови (сосудов) -- ревматизмы, как и туберкулез -- на 1-м месте. Это -- заколдованный круг -- в таких условиях леченье -- безнадежно. Обрати внимание -- самые сырые месяцы -- ухудшение. С того и слабость, -- не только тут малокровие, но и ослабленность сердца. К искусственным [выпотам] -- нельзя прибегать. М. б. и травы тут вредят. По-моему (прости неуча!), какой-то ничтожный дефект в почке, ослабленность какой-то точки тканей ее и сосудов не могут вернуться к здоровью, т.к. все время "в работе чрезвычайной". Мудрая природа дала живому существу исход -- отдых: испарение порами. (При болях почки обыкновенно горячие ванны, но это в нормальных условиях, в клинической обстановке, а не на ферме, хоть и в благоустроенном доме: у вас же все пропитано влагой!) Возможно, что и не _в_с_ю_ работу выполняют почки, -- м. б. ничтожные следы мочевины -- в крови... -- отсюда и слабость, и подавленное состояние, и приступы внезапной лихорадки... Олюночка, умоляю: добейся, заставь своих родных и друзей добиться, чтобы тебя перевезли куда-нибудь в более сухой климат, м. б. в вашей гнилой Голландии есть и холмы, более сухой воздух?.. Или -- в Швейцарию, Германию... Пусть я не смогу встретиться с тобой, -- не для себя же я это, -- только бы ты оправилась, стала прежней певуньей-птичкой! Пришли скорей историю болезни (anamnesis!), я покажу, попрошу докторшу посоветоваться со специалистами. Все она сделает, я упрошу ее. Она для меня -- предел внимания! Молюсь, всем сердцем взываю -- да исцелишься!
   Третий день я без старухи. Отпустил. Зажилась и стала дерзкой. Я этого не терплю, чтобы мне садились на голову. Она повадилась, выбивая время, приходить все раньше. Недавно в нашем доме обокрали квартиру (уехали на несколько дней жильцы), отперли отмычкой, что ли... С того дня я стал накладывать цепочку. У А[нны] В[асильевны] был ключ, но при цепочке мне надо ей отворять. Раз сказал: позднее приходите: не мо-жет... надо работать. Она -- жадная, работает с 8 утра до 11 ночи! У меня 6 дней в неделю с 8 до 3 до 4. Я ей платил много (болезнь заставила), не усчитывал, а дела-то у меня -- мало для нее. Ну, сидит -- ковыряется, штопает. Молчу. Она мне становилась в месяц до 1400 фр. -- это по здешнему масштабу -- огромная плата (за легкую работу: ни стирки (все отдаю), ни полов не натирает (я не позволял, не по ее годам, да и чисто у меня)). Ничтожную посуду помыть, что-то состряпать: я ведь живу спартанцем, разносолы редки, а то все -- овсянка, картошка... [молочный кисель]... -- сам все легко могу. И вот стала, как нарочно, являться раньше и раньше: в пятницу -- в 7 3/4, субботу в 7-35, понедельник 7-25. Меня взорвало, что она неумолчно звонит: я не слыхал, крепко спал, после плохой ночи, -- от длительного звона проснулся, и у меня сразу -- головная боль! Решил ждать, долго ли будет звонить. Наконец, оделся. -- Говорю -- то и то. "Ну да, вам спать, а мне надо работать". Терпение мое лопалось, но я сдержался. Слышу -- ворчание: "могу и совсем не приходить". Ну, довольно... "Да, уходите и больше не приходите". Тем и кончилось. Будто черт ее накалил. Сказал ей на прощание: "ну, святой человек... хорошо Вы начали Великий Пост!" И, вообще, стала "выбивать часы", но я жалел и -- наплевать. Но всему есть предел. Просил друзей -- поискать новую слугу, русскую, пожилую, честную.
   Переговоры о "Неупиваемой чаше" и "Путях Небесных" с фильмовским представителем. Предложил -- на-смех!? -- 125 тыс. фр.! -- аванс в 50 тыс. Я посмеялся. Новые условия, обсудят, мои: непременное участие в определенном % в прибыли (валовых поступлений). Я делаю сценарий (во всяком случае я даю "диалог", за особое, конечно, вознаграждение). Постановка -- под моим контролем, -- аванс 20 тыс. марок. "Лучше, говорю, стряпайте веселый (и при этом содержательный) фильм "Трапезондский коньяк", будете огребать лопатами, _з_н_а_ю. Только и на эту роль "турчанки" -- нужна бо-ольшущая актриса, хоть роль и без слов, почти: все -- _и_г_р_а_ -- мимика -- лицом, глазами... -- _п_л_а_с_т_и_к_а". Предприниматель предполагает из "Путей Небесных" создать "большой" фильм, как "Анна Каренина". Смех! Талантливый, говорят, с художественным даром. Словом -- я не дамся. Не мне деньги нужны, а моему труду -- оценка, а она чему-то должна послужить.
   Рад, что "Именины" тебе нравятся, -- ты их чувствуешь. А чувствуешь, что самая та жизнь -- творчество? устремленность?.. искание "расцветки"?.. У отца был несомненный залог "художественности". А восторг народа перед "рыком"! А -- восторг "кренделю" (до трезвона!) А "соловей-то"... ты его поняла?! Ну, конечно. Ведь он тоже -- _т_в_о_р_е_ц и его песни -- _т_в_о_р_ч_е_с_т_в_о. И вот, как это "творчество" действует даже на... "живоглотов" и закостеневших! Я испытал _р_а_д_о_с_т_ь, когда писал "Именины", особенно 2-ую часть. Грусть-усталость отца, в углу под иконой... -- его, м. б. и грусть-предчувствие..? Нет, конечно не "живоглота" слова... они потонули в "торжестве"... Это -- усталость переполненной души... Но я не могу же об этом говорить, я лишь даю _о_б_р_а_з_ы. М. б. что все -- от ребенка сказ, через его сердце-глазки гляжу и вижу... -- Я никогда себя дешево не отдавал, свое-то... а теперь -- и подавно. Если даст Господь дней, увижу родину, там создастся фильм... Надо воспитывать народ _ч_и_с_т_ы_м_ и высоким экраном, без крови и бандитов, без пошлости-похабства. Будут силы, об этом я позабочусь.
   Скоро, в 20-х числах марта приезжает племянник, _н_а_в_е_р_н_о_е. Так пишет. Пишет: "дорогой дядя Ваня! Вы нужны России и мне...". Еще пишет. Я жду с нетерпением. Узнать о судьбе моих родных, обо всем. Его последнее письмо из Sudetenland'a {Судетская область (нем.).}. Был в Германии у Земмеринг. Пролетело 12 часов незаметно в интересной беседе. Из его письма узнал, что и Милочка хотела в это же время быть в Париже. Это было бы хорошо: вот и побегали бы по Луврам, мне покойней. Пишет еще очень важное, -- т.е. -- я догадываюсь. Приедет -- потолкуем, почему я ему нужен. Это время он очень много работал (и не писал мне больше 2 мес.!). Пишет -- "Людмила Гербертовна (Милочка!) -- прелестна, несмотря на ее радикализм и критику всех и вся". Какой там радикализм, она вся-то -- правая, а это "юный задор", она горячка-спорщица. А со мной всегда -- благонравна (была, в 36-м г.!). Но тогда ей было 18 лет. Теперь -- юрист, готовится должно быть к трибуне говорителя. Ярая жидоедка, и, должно быть, дразнила Норю. Но он только "вежливо и изящно отсмеивался" (это от отца!), а от матери у него до-брая душа. Но склад ума -- математик, логик (о-о-о!), волевой. С огромным жизненным опытом! (еще бы: 25 лет под пятой дьявола был, закалился). Всего хлебнул. И -- сохранился. 49 лет. Самая пора -- строить родину. Глубоко верит в это. Дай Бог. Приехав в Берлин, он позвонил к Земмеринг, а они приехали и увезли к себе. "Угостили по-русски". 12 часов! А Милочка еще хорохорится над ним, в письме ко мне! Наставляла его на путь истины, а ему -- как стене горох. Он и юным то был -- уп-по-о-р! И от меня отшучивался, бывало, -- как отец его. Но тогда это был "юный задор". Теперь -- благоговение, судя по письмам. Посмотрим. Что-то из него выкраивается... дай Бог! Ученый, (артиллерийские науки, -- баллистика и проч.) умный от природы, думаю -- сильный. Повезу его в St-Geneviève -- поклониться тете Оле, которая "была для него идеалом женщины". Он был "по-гимназически влюблен в нее". А кто не был в нее влюблен?! Благоговейно, _ч_и_с_т_о! Никто, никогда, не осмелился -- знаю! -- переступить, даже взглядом, эту неопределимую грань благостного созерцания. Это было, поистине, почитание, как -- божества! О, как мало я уделял ей себя, весь в работе! И скольким пожертвовала она -- для меня, для моего, во-имя моего искусства! -- вообще, во-имя, м. б. даже и бессознательно порой. И я всегда говорю близким читателям -- меня, мое любите, чтите... знайте же, что многим обязаны ей. Ах, Ольгуна, это нельзя учесть. И тут -- я оказался таким эгоистом, таким безоглядно-жестким, и -- бессознательно. Господи, прости... Ты все знаешь, Ты все зришь.
   Ольгуна, милая, попроси г. Толена взять для тебя пакеты! Иначе -- что же мне делать-то?! ...
   Целую. Господь с тобой. Молю Бога -- дай исцеления!
   Поцелуй мамочку и братика. Я, [должно быть] и не поздравлял их с праздником Рождества Христова. Да простят мне: ведь я болел, был не в себе. Пока снова в форме, эти 2 дня чуть "понывало", м. б. газы. Сегодня ни-чего!
   Твой Ваня
   [На полях:] Прилагаю фото-паспортное, этот портрет дан во французском издании "Человека".
   Цветут твои пасхальные гиацинты, слабенькие. Странная (именинная) бегония (декоративная), дает новые листья.
   В пятницу надо быть у Великого Князя194 -- отдать "долг", он проявил ко мне особое внимание в болезни. Может быть прочту ему "Орла".
  

33

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   10/23.III.43
   Дорогая детка, как вчера писал195 -- так и сделал: портрет акварельный196 у меня. Я его достал путем византийской дипломатии, -- иначе не отдал бы "любитель": ему, хоть он и очень небогат, и тысяч не надо за него! -- ибо -- любитель и -- благоговеет. Я сказал, что беру на время, снять копию, -- есть знаменитый художник за границей. Есть, следовательно, доля истины. Ну, вот: пошлю, а ты -- как хочешь: хочешь -- оставь, я как-нибудь опять "свизантийствую"; хочешь -- я был бы рад! -- сработай с него до сердцу. Вот тебе и занятие-отвлечение. Ты же, по существу, почти здорова, ты будешь совсем здорова: превозмоги "страхи", цени каждый миг жизни! Я теряюсь перед таким беспричинным _о_т_ч_а_я_н_и_е_м. На 90% -- здесь неврастения в остром виде. Надо скорей переменить обстановку. Если ты станешь умницей, я буду посылать тебе "Пути" по мере того, как примусь переписывать их (частями). И у тебя соберется полная "рукопись" II-й ч. романа. --
   Но как же переслать портрет? Он застеклен, на обороте обрамления наклеена моя подпись-даренье нынешнему собственнику, и тот сказал, что художнику нет надобности разрушать застекленное -- ?! Тогда, конечно, тот кто повезет тебе, может уложить его в чемоданчик с бельем. Размер обрамления: 25 на 34 сантиметра. Размер самого портрета -- 24 на 30. Ты его отлично воспроизведешь, -- м. б. даже внесешь _с_в_о_е. Дан он чуть акварелью, пастелью, тушью(?). Тонов -- красной очень мало: синеватая -- для блузы, для губ -- красноватая, для волос -- brun {Коричневый (фр.).}, для лица -- крем-petit-rose {Кремовый, бледнорозовый (от фр. crème petit rose).}. Напомню: я не хотел писаться. Болела голова, да и не люблю "сидеть смирно". -- "Ну, ладно: пишите, а я буду читать газету". Я сел, нагнувшись, -- а Калиниченко за 1/4 ч. намалевал. После моего отъезда из имения (Рязанской губернии) он домалевывал, потом дослал. Писался портрет 21.I.1917 г., за несколько дней до проклятой революции. Сейчас разобрал: подпись-то я, осел, сделал на самом тылу портрета! на этой... ватмановской, что ли, или -- "слоновой" бумаге! Так что ты сними копию для себя, и я верю, что она будет лучше подлинника. Ты и для меня напиши. Это тебе -- раз плюнуть. Да встряхнись же, родинка-уродинка моя, не поддавайся, _н_и_ч_е_г_о_ не бойся! Смерть от тебя -- на десятки голов! Будешь здорова, не казни сама себя. Отдайся весне. Но для сего: надо помочь лечением. Скажи дураку-доктору, местному, чтобы дал для "bien-être" {"Хорошее самочувствие" (фр.).}! -- впрыскивание, что ли. Это же _д_о_л_ж_н_о_ быть. Если нет, ты должна приехать сюда: здесь мы тебя сразу вылечим! Добейся. Если захочешь -- добьешься {В оригинале подчеркнуто волнистой линией.}. Немецкие власти -- знаю! -- пойдут навстречу тебе, ты сумеешь обосновать поездку. Это же для тебя вопрос жизни = жизни-жизни, а не жизни-обмирания. Если хочешь написать И. А. -- пришли мне, я ему передам. Живу 3-ю неделю без упрямой старушенции, и пока отдыхаю от нее: она перебила у меня всю посуду! Питаюсь хорошо. Суп варю на 2--3 дня, раза два в неделю. Завтракаю у Елизаветинки! Узнай у попа-плута, когда кто к нему приедет, или он двинется, мне хочется послать тебе пасхалики, -- поищу. Одно, с незабудками, есть. Что делать с шоколадными конфетами?! Они ждут 3 месяца! Это же разрешенный "рождественский" шоколад, я его достал с большим трудом, "византийски", -- и это очень большая коробка, золотая -- для Ольгунки. Только для нее. Так и лежит завязанная лентой (?), кажется -- лентой. Дубина Т[олен] может отказаться. Ибо -- еще "душистый горошек", pastilles Vichy, коробка в 200 шт., cellucrine, antigrippal, книга, портрет, пасхалики... Нет, ты сама "приедь"!.. заставь себя, и увидишь, как ты сразу выздоровеешь. К Корнилову завтракать поедем! Да встряхнись же!!! Ты себя убедила, что безнадежно все. Все -- поправимо, все -- твое, все -- ты, _ж_и_в_а_я, творящая, моя Олюша, ОлЮшка, Олюшка, Олёнка, Оленька, Оль-Оль, Оля, О -- -- о -- ля -- -- я... ... -- о, приди! Хоть поглядеть на тебя, хоть к сердцу сердце приложить.
   Переписать "Трапезондский коньяк"? Нажалуюсь на тебя сегодня "посажёному отцу". Ивик с Лучинушкой197 скоро поженятся. Утренники довольно крепки, хоть и без мороза. Дни яркие, дождя не было больше месяца. Нет и "жибулэ-де-маре" {"Короткий и внезапный весенний дождь с градом" (от фр. giboulée).}, -- дождик с солнцем, в ветре. Скоро були {Березы (от фр. bouleau).} [1 сл. нрзб.] -- запоздали что-то.
   Россия вступает в фазу "прославленья". Это я сказал еще год тому. Всяческого: и мученического, и -- историко-государственно-культурного. Только теперь близорукий мир начинает узнавать, что такое эта полу-азиятка. Наша культура! Ломоносов за 17 лет до Лавуазье198 открыл закон сохранения "материи"!199 Создал первую в мире научно поставленную лабораторию200. Открыл атмосферу на Венере201. И все это -- с какими средствами, на гроши! А что потом-то было!.. Не будь этой окаянной войны [19]14-- [19]18 гг. -- где бы мы были..! Если бы не обожралось русское общество "западной кулинарии" -- а применяло малыми дозами в свою _п_о_х_л_е_б_к_у, где бы мы были!
   Да встряхнись же! Не упусти весны! Вливай ее в себя, пей, пой Господа!
   Целую тебя, во все в тебе.
   Твой Ванёк
   Привет маме. Скажи ей, чтобы она тебя выдрала святой вербой. И по этому месту, и по тому, и по сему... Твой Ваня
  

34

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

8.IV.43

   Милый Ванечка,
   вчера не удалось мне ни причаститься, ни даже побывать в церкви, -- ужасно это! А как я собиралась. Какое-то прямо будто издевательство. Мы не могли дождаться автобуса, а когда он пришел, то было уже 10 ч., да еще к тому же он не мог хорошо идти, т.к. поломался. Стали его чинить. Кусочек, который он делает в 10 мин., ехали ровно час!! Мы вышли из него, когда шофер сказал, что не уверен, попадем ли мы на поезд в 11 ч. Ехать до Гааги от Утрехта 1 ч. да еще трамваем 1/2 часа. Обедня 10 3/4... Пришли домой... Так горько. До слез! И вот начался сумасшедший день: поднялся шторм с дождем. Сперва просто сильный ветер, а затем перешло в бурю. Делалось Бог знает что. Все ломилось и рвалось, неслось куда-то. Дуло со всех концов. Около 6 ч. вечера было так ужасно, что жуть брала. У соседа раскрыло крышу. Только что согнали мы телят, надо было их привести домой, Арнольда дома не было. Я распорядилась работнику, -- он пошел, но пропал и пропал, а я пошла вокруг дома и угодий, посмотреть, все ли в порядке. Ветер был NW {Северо-западный.}, а у кухни SO {Юго-восточный.} -- задрало крышу, побежала к соседу, а там уж целая толпа мужиков собралась -- чинят ему крышу. Ну и мне сделали, а пока возились над кухней, смотрю: со стороны NW начало вихрить солому (* Не солома это собственно, а камыш вроде.), чуть-чуть, но уже видно. Полезли туда на лестницах, все, что нашлось, взвалили на крышу. Слава Богу, что мы весь дом перестраивали, а то бы беда. У других так прямо пораскрывало. Кирпичные крыши сыпались прямо за милую душу. Буря идет все хуже и хуже, а работник с телятами не идет. Около 7 ч. приходит А., пошел за телятами и тоже пропал. Я пошла, уже темнело... и что же? -- Вижу, Арнольд один гоняется за ними, а те идти против ветра не могут, так и валит. А загнать надо, т.к. они были в самом конце нашей земли, м. б. за 1 квартал от дома. И у нас-то дух захватило. А где -- кричу -- работник? Понятия не имеет. Вот, думаю, хорош гусь, обещал и удрал. Ругаюсь про себя, т.к. слова то ветром так и давились, -- не крикнешь. Только подходим к домам, -- бежит работник: "а у меня дома пожар случился, жена прислала..." Слава Богу, что не успел за телятами запропаститься! Погасил, т.к. только в трубе началось. А что бы это было в такой ветер! Спалили бы всю деревню!
   Один стог сена у нас разнесло, хорошо, что трава уже зеленая! Кругом, у кого ни глянь -- беда. Перебило окна. У нас от ветра звонок сам звонил на "парадном". Чтобы войти в комнату со стороны ветра, надо было с силой навалиться на дверь, чтобы открыть ее, такой был напор и в доме. Вот какое Благовещенье! Всю ночь так вот бушевало. Где уж тут спать! Сегодня шел снег и град, и дождь, ветер тоже. Печки воют, не успевают нагреться, как все летит в трубу. Как дьявол с цепи сорвался. А вот сейчас солнце! Петушок на церкви качался так, будто клевать собрался. Как мы телятишек загнали, сама не понимаю. Каблук у ботинка сломала, так и потеряла, не заметила. Ну, довольно.
   А ты теперь мне долго писать не станешь... Я знаю. Я хорошо тебя знаю. Во-первых {В оригинале: во 1.). Далее исправление не оговаривается.}, будешь мстить мне, а во-вторых, ты уже давно обещался не писать "до-л-го". И знаю уж: недаром ты мне и про палец написал202. А разве машинка тебе помочь не может? Но, как хочешь. Я ведь все, все понимаю... Наконец-то Фася раскачалась достать у своей родни "Человека из ресторана", что ты ее мужу подарил. Я прочла. Нет, неважно перевели. Да и можно ли перевести? Ну, все равно, если бы кто взялся переводить "По небу полуночи ангел летел..."203 и сказали бы: "в 12 ч. ночи летел по небу ангел"... Все точно передано, и читатель знает в чем дело, но... но искусства-то, искры-то и нету! Ну да, "Человек из ресторана" -- конечно "кельнер" -- кто же иной? И все-таки вот уже для начала, хотя бы и название-то -- не то! Ведь не то? Совсем не то! Даже французский "гарсон" и то, по-моему, лучше. Все не то. И это "Liebe in der Krim" -- ну разве это можно?! "Под горами"... сколько это дает, рассказывает укрыто, сулит какую-то тайну... Там, под горами, своя жизнь, под горами, там, под теми большими, которые мы видим... маленькие люди, мы их не замечаем, их жизнь под этими горами разве заметна? А вот художник дает ее... И мы видим еще что-то, не только этим горы, но и... "Под горами"... А что говорит "Liebe in der Krim"? A ничего. Заранее предвозвещает, что дело идет о любви. Ну, в Крыму, на лоне прекрасной природы. А мне, непрочитавшей, может по заглавию подуматься: "интрижка, должно быть скучающих курортников..." Вот что дает нечуткий перевод заглавия. Это же не твое, ты бы никогда не сказал так! Как досадно. Разве трудно было перевести "Под горами" точно? Нет, это я знаю что. Хотели нетерпеливой публике сразу пообещать бублик, дескать, "нате, о любви! Не подумайте, что описание ландшафтов". Как жаль. Переводчик должен быть тоже ведь художник, должен понять творца вещи, переводимой им. Как переводят "Солнце мертвых" г-жи Хааз? Теперь тебе удобно это -- они у тебя под боком? Напиши. Я очень хочу заняться французским языком. Хотела бы что-нибудь из твоего перевести на немецкий, но так, как должно. "Конечно с Вашего согласия, многоуважаемый Иван Сергеевич! Не бойтесь, я не свольничаю". "Твои вещи в фильмах смогут играть только свои. Не я, нет, но молодые, свои!" Они есть! Я помогала бы, если бы в чем была нужна моя помощь. Дашеньку я вижу. Какая она! А Анастасию... тоже... но трудно, трудно дать ее, без слов ведь почти. Выразить силу ее без действия. Актриса должна ее вполне понять, быть ею, иначе получится ломака. А если справится, то потрясет. Актриса та -- А. А. Зорина. Она, по-моему, просто без игры, по природе подошла бы. Она ультраскромна при своей красоте была. Говорили, что не сделала карьеры благодаря тому, что "строга" была. Понимаешь? Я, конечно, ничего не знаю. Она была красива. Очень. Теперь она не может играть, т.к., конечно, стара для этой роли, да и сошла с экрана. Не называй ее имени как претендентки, т.к. она действительно стара должно быть для Анастасии. Я ее дала, как пример лишь. Огромные синие глаза, прямо как фарфор. Какие-то особенные. Ее хотели "купить" американцы, кажется, но она не далась. Это все слухи. Я лично ничего не знаю. Видала ее на балах благотворительных, она была очаровательна. А где она? Не знаю. Сказала о ней, чтобы сравнить ее с той Паулой-коровой.
   О стихах Новгород-Северского я тебе писала. Что получил разве? Или это было в серии сожженных писем? Так странно: пишешь, а сожжешь, не пошлешь, и все думаешь, что написано уже. Мне понравилось особенно его об олене204. Но я не очень "взята" им. Не знаю почему. Мне кажется, что его "простота" не рисовка ли чуть-чуть? М. б. я ошибаюсь. Надо больше читать, чтобы критиковать. Но какого-то крючочка нету, которым бы он мою душу зацепил. Мне нравятся его стихи, я согласна, что это -- талант, но... лично моей душе чего-то м. б. не хватает. Нет того волнующего, от чего долго-долго не хочется ничего другого. Хочется плакать, не хочется ни о чем думать, и отчего-то становится сладко-грустно и поднимается тоска?.. Нет, не тоска, а то чувство, которое испытываешь вдруг, почуяв, что в этот день, именно в этот, наступила весна. Когда торопишься на службу, работу, бежишь по бульвару, а солнце светит, террасы дорогих Café открыты, под маркизами столики... вуальки, фиалки, духи, сигары дым... Смех особенный, весенний... Глаза какие-то особенные... И этот ветер, и вуальки... На каждом углу фиалки, фиалки... Они надушены, но это ничего... это всегда так, в городе весной... И ты бежишь, одна с своей заботой... да, на работу... И мне, конечно, бросаются весенние улыбки... Торгуют мороженым. Толпа идет колышущейся рекой неторопливой... в ветре... в флирте... И сумерки фиолетовые, особые весенние... И вот тогда у тебя, спешащей, вне весенней толпы, может подняться тоска... О, нет, не о café и прочем, а той истиной весне, которой в городе мы видим только слабое отображенье, подобное отображенью в зеркале нарядившейся кокетки, запудрившей, замазавшей свои небесные черты... Тоска..? Нет, не тоска, а что-то неописуемое это.
   Ванюша, если преломишь гнев на милость, то ответь мне на это письмо, я тебе много дум своих тут сказала. Бывает ли так и у тебя? Оля
   Вот такую тоску я не испытала, читая его стихи. Ну, до свиданья. Обнимаю. Оля
  

35

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   8.IV.43
   26.III
   Что с тобой, дорогая моя Ольгу ночка? Вот уже 17-й день (с 22.III, когда я получил последнее твое письмо)205, я не знаю о тебе. Впервые за эти годы такая неизвестность. Что мне думать?! ... Ты меня забыла? Я уже _в_н_е_ твоего мира душевного? Не нужен? Тебе уже безразлично, жив ли я, здоров ли, страдаю ли... Ты _о_т_р_е_ш_и_л_а_с_ь_ от всего, что связывало тебя со мной? Нет воли на это -- даже? Но что же _э_т_о? Болезнь? Боже мой, я так подавлен. Я старался вернуть тебя к _ж_и_з_н_и, пусть полупризрачной. Я бессилен? Не писать? В таком состоянии, как у тебя, и мои письма -- ничто для тебя. Я писал тебе, переписывал для тебя рассказы, посылал фото, достал акварельный портрет, -- как его тебе послать -- не знаю! -- я сохранил для тебя и "Чашу", и "Пути", отказался отдать другим, хотел, чтобы ты, когда наступит (скоро, м. б.!) время воспроизведения на экран, могла сама дать любимые тобой образы... -- все напрасно. Ты не ответила мне даже. Нет, я не обижен, я знаю, что ты не владеешь собой. Но _н_а_д_о_ же сделать усилие! Вернуться к жизни. У тебя idée fixe {Навязчивая мысль (фр.).}, что болезнь твоя неизлечима. Надо бороться с этой мыслью. Ты болезненно сделала себя как бы центром вселенной. Вся -- о себе, все -- свое, твой недуг! Так закрыть все (и меня, конечно,) _с_о_б_о_й... -- это же страшно, это -- болезнь воли, это -- полная неврастения. Т_а_к_ предавать себя, так все забыть -- во имя _с_т_р_а_х_а_ и боли за _с_е_б_я!? А когда-то писала: Я за свою идею готова хоть на костер! Значит _б_ы_л_о_ для тебя что-то дороже жизни? дороже тебя самой? Ты плюс твоя _и_д_е_я? Вернее: _и_д_е_я. Неужели ты так опустошена таким ничтожным, как временное заболевание? Я теряюсь в выводах, причинах, -- в итоге. Думай о других -- сколько горя! Вспомни, как переносил свою болезнь Паскаль206. Как работал!! А ты -- какая слабость! Ты не находишь сил представить себе даже, (только на миг _п_о_н_я_т_ь!), как мне все это больно. Мои-то страдания для тебя -- _н_и_ч_т_о ?! Забыть тебя, как ты меня забыла? Это мне очень трудно, очень больно. Я снова в черном одиночестве, как в июне 39-го. И не знаю, чем оно кончится. У меня уже нет желания _б_ы_т_ь. Тебе и это безразлично?.. М. б. я скоро свалюсь, -- так мне _ч_у_е_т_с_я. Я -- как пятак: пока _к_а_т_и_л_с_я_ -- не падал. Я чудом преодолел болезнь. Да, чудом. Врачи были поражены. Теперь -- я махнул рукой на себя: меня уже ничто не связывает с жизнью. Да и жизнь-то... какая она -- жизнь наша?! Если бы ты знала. Я бросил "Пути" свои... к чему? Они не будут закончены. Мне это не нужно. Теперь -- не нужно. Без тебя -- мне ничего не нужно. Я тебя узнал -- так чудесно! -- и полюбил сильно и так чисто! Ты у меня -- единственное дорогое в этой жизни. И _т_ы_ -- _у_ш_л_а_ от меня. Меня -- вот при этом-то -- не пронизало болью даже известие, что любимая моя сестра, младшенькая, сестренка моя, Катюша моя... умерла... в 38-м году! А я только в субботу (3 апр. 1943 г.) узнал от племянника. Я только перекрестился. Было скорбно, пусто-скорбно. Теперь я плачу... -- вот сейчас, плачу... -- как пусто кругом. За что все?! за что, Оля... ?! Дать столько, пусть в письмах, (мое воображение все это оживляло, переводило в _б_л_и_з_к_о_е), и -- _т_а_к_ оборвать, мОлча, угасить неслышно, погасить, -- как уже не нужную свечу. Господь с тобой. Я бессилен оживить тебя. И я не стану ни ранить укором, ни призывать лаской. Тебе безразлично _в_с_е. Но, Господи, что же делать?! Оля, найди последнее усилие, сделай, верни себя себе, -- не мне, пусть только себе. Живи. И скажи мне -- я живу. Довольно и этого. Целую. Твой Ваня
   Или надо, как всегда с больными неврозом, приказывать тебе, кричать на тебя?! Приказать? Я не могу так. Мне так жалко тебя, такая боль во мне о тебе... -- я могу только шептать -- Оля, опомнись... вспомни все, чем мы обменивались эти годы... как я раскрывал тебе всю душу... отдал тебе все мое, _с_е_б_я!.. -- пусть в письмах, но я _о_т_д_а_л_ себя -- тебе. И ты забыла? ты не сознаешь? Ничего не было? -- Оля... нет, я не могу больше. Я -- м. б. так легче тебе... -- не буду больше тебе напоминать о себе. М. б. это уже мучительно для тебя?
   Какой тяжелый конец моего _п_у_т_и! Какой [темный] итог.
   И. Ш.
   Да хранит тебя Бог, Оля моя, светлая моя подруга, несбывшаяся. Но тогда... зачем же все это было?!
   Сделай же последнее усилие, уезжай на время, перемени обстановку... -- найди себя. Сбрось волей этот недуг душевный. Помоги тебе Господь!
   Ваня
   Ивик повенчается в по-пасхальное воскресенье, 2-го V. А мне и это -- _в_с_е_ равно. Я полумертвый.
   Вот сейчас, я увидал твой портрет, большой, -- "Девушка с цветами"... -- метнулось сердце, и -- заплакал. Ты, светлая, но где же ты -- девушка моя с цветами?! Как хотел бы вспомнить "Свете тихий"... -- но у меня нет его. Вот это... -- все же _н_а_ш_а_ жизнь была! Пусть _т_а_к_а_я_ только, но -- была, жизнь! А теперь -- ты обратила ее, эту скудную (и какую же _б_о_г_а_т_у_ю!) жизнь -- в -- пустоту, в ничто, в не-бытие. За-чем?! Верни же мне хоть призрак девушки с цветами, мой текучий образ -- милый образ -- девушки в церкви, в хлебах, теплым, июльским вечером... верни... верни... я так беден, у меня ничего не осталось... верни, Оля! Последним усилием верни мне призрак жизни, мой бедный отсвет неживого _с_ч_а_с_т_ь_я-призрака... -- этим ответь мне на все, что от меня брала душой, что я мог отдать тебе... верни... не могу, не вижу ничего от слез, все застлано... но мне легче... Они и на письмо упали, эти слезы... последние. Больше не будет и их, иссякло. И ты -- знаю -- ты ни в чем не повинна, не смею укорить, _з_н_а_ю... боль твою знаю, родная Оля моя... знаю. И -- бессилие. Ну, Господь с тобой, родная детка... м. б. Он услышит. И пошлет сил, и выход из этого чуждого нам мрака. Ваня
   Христос Воскресе! Целую. Глаза мои милые целую. Не знаю, смогу ли писать больше, не знаю. У меня не будет Св. Дня...
   И вот, в такой подавленности, мне приходится публично читать (я выбрал только "Рождество в Москве" -- последний рассказ, на 1/2 часа) в помощь престарелым, забытым жизнью, лишенным крова, -- не мог отказать, в воскресенье 11-го IV. Последнее усилие, во-имя... во-имя тебя, Олюша.
   Больше я не смею писать: м. б. это еще хуже молчания? Скажу последнее: Оля, Христос Воскресе! Воскресни!
  

36

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   17.IV.43 {На конверте помета И. С. Шмелева: Слава Богу -- светлое письмо! -- к Светлому Дню.}
   Христос Воскресе!
   Ванюшечка мой, родная душенька, солнышко мое, крепко целую тебя, мое счастье, и по-пасхальному, и еще просто "не в счет" много, много раз.
   Милунчик ты мой, будь радостен и светел ты в этот Великий день. "И ничто же земное в себе да помышляет..." 207 поется в скорбные дни страданий Христа, а я скажу, что и в светлой радости Воскресения Христова грешно нам иное помышлять. Ванюшеночек мой, мне не хочется в этом пасхальном письме касаться того мрака... Но ты не думай, что я увертываюсь. Я все, все тебе объясню и скажу, и ты увидишь, солнышко, что тебе не надо так унывать. И ты м. б. и меня поймешь и увидишь, что это все совсем не то, что ты думаешь.
   Ванечка, не потому что ты мне "безразличен" (ты так пишешь), но именно наоборот: я не писала, т.к. тебя жалела огорчить. А о себе я тебе тоже все скажу, -- откуда это взялось. Ты поймешь, мой Ваня, я знаю это. Ванюша, зачем ты так себя мучаешь и терзаешь? Ты заболеешь снова... Ах, и чтение это! Ну, не гори уж ты так, пожалуйста. Ведь горе с тобой! Я понимаю, понимаю, что ты не можешь иначе, а то бы это был не ты. Ну напиши мне о Юле, о Ивике. Как прошла их свадьба. Ты не напишешь мне к Светлому дню? Не верю, Ванюша мой. Ты ведь получил мои письма и увидишь, как ты мне дорог! Я все, все тебе, счастье мое, скажу, и ты увидишь. Я послала тебе ландыши, т.е. просила магазин послать. Обещали. Просила, чтобы устроили хорошо и красиво. Ну, кто их знает... То, что я здесь заказала, было чудесно-нежно-ласково, а уж как выполнят у Вас -- не знаю. Чудный "садик" из белых колокольчиков -- большая корзиночка. И так хотела послать тебе еще другие ландыши... Угадай! Я пошлю их, но позже, -- не успела... Пустячок. Увидишь. Только для тебя! И ты увидишь, как я живу твоим сердцем. Именно сердцем твоим, Ваня. И не надо вдвигать между нами ничего иного. Твое сердце -- и мое, а твоя душа -- и моя. И разве не достойно это самой бережливой сохранности? Не надо засорять ничем! Я не имею в виду какие-либо наши чувства, т.к. все, что исходит из любви, не может быть диссонансом. Но все иное, внешнее. Я пошлю тебе ландыши и те. Скоро постараюсь. Я тебе яичко нарисовала к Пасхе -- Кремль ночной в огнях. Хорошо удалось. Но не едет Фасин муж! Как мне это досадно. Ему отказали в визе. Хлопотал 2-ой раз, -- ответа нет.
   Ванечка, не бросай "Пути"! Ты убьешь меня этим... Я не шучу. Я в холод впадаю, когда подумаю об этом.
   Пиши же, Ангелок. И тогда я тоже буду. Мне хочется очень много написать. Если бы я тебя видала! Я бы все тебе сказала, все темы. Ты объяснил бы многое и указал бы мне путь. И та-а-ак хочется рисовать. Не знаю, что больше. И плохо, плохо умею. Хочу учиться. У Фасиной сестры муж художник -- преподаватель в школе искусства. Дивные у него акварели. А я влюблена в акварели теперь. Те "ерунды", которые я сделала на днях, сравнила с прошлогодними -- и странно: без украшений, без школы -- отчего-то большой шаг вперед. Как будто я душой что-то поняла. М. б. это так же и в слове?! Хочу, Ванечка, для тебя хочу писать. Только силенки-то у меня... так себе! Не оправдаю твоих надежд!? После той пробы пера ("Пост") знаю, что мало могу. Знаю, что и ты был разочарован. Ванёк, я не поняла, что ты для меня отказался от экранных "Путей" и "Чаши". Миленький, пусть же возьмут их достойные большие актрисы наши. Я -- урод. Правда. Это не скромность. И стара я для них.
   Весна буйно идет. Жара стоит. У нас много горя и забот со скотом. Ваня, какая трагедия, когда они дохнут от голода! Я не могу порой этого выносить. МукИ нет для них, и вот они дохнут с телятами в животе! Ужас! [Одры]! На луг пустили не сразу, т.к. иначе травы не хватит и придется пускать в сенокосные луга, а это грозит новым голодом на зиму. Сухо очень, трава плохо растет. Сегодня ночью родился жеребенок, -- очень трудно, но благополучно. Три ночи не спал никто -- караулили. Пишу тебе все это, т.к. знаю, что любишь ты природу.
   [На полях:] Так трудно с тобой "расстаться", хоть бы и в письме... Долго обнимаю тебя. Будь счастлив! Ты все выдумал. Я все та же Оля. Но много страдала.
   Целую тебя, глажу височки, лобик. Ну, дай, я обниму тебя ласково и нежно! Оля
   Не знаю, празднует ли Елизавета Семеновна Пасху нашу, если да, то поздравь ее от меня.
  

37

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   9/22.IV.43
   Великий Святой Четверг
   Христос Воскресе, родная моя Олюша, Олюшка... и еще, и еще, и еще, _в_е_ч_н_о -- "Христос Воскресе!" И -- "Воистину Воскресе!" -- дорогая, бесценная, неизъяснимая, полная чудесно-дивных "противоречий", вечно меняющаяся женственно-чутко-зыбкая, -- о, мимозная, вся -- огонь и свет, и боль, и счастье! Многое мне в тебе невнятно порой, и все -- объяснимо, хоть и невыразимо словом. Сердцем -- да, -- будто и объясню. Конечно, много тут и болезненного, но как-то -- свято-болезненного для меня в тебе. Как я тебя люблю..! Вдруг -- почувствую так ярко, так остро, как -- люблю! И это не передается словом... И сильно, здорОво, открыто, _п_о_н_я_т_н_о... -- и болезненно чуть -- люблю. Ну, что тут слова, тут замираньем сердца только знаешь, неуловимо это счастье, оно -- в нем, в сердце, в _т_а_й_н_е, которую и сам-то не разгадаешь, не раскроешь... Нежно Целую, свято, бережно, чисто, тихо, как _с_в_я_т_у_ю! Олюша, твое письмо пасхальное сегодня (от 17.IV), -- свет какой! Я Уже шел к двери -- идти в церковь -- к исповеди и причастию, -- почтальон! Я только вскрыл, только пробежал, и -- осветило... -- оставил. Нет, не то, чтобы боялся, идя к Таинству, разбиться мыслями, духом, -- нет: это та же Святыня для меня, ты, моя Олюша, ты -- Божья весна во мне! -- _д_а_р. А -- сберечь, раздвинуть радость, продлить...
   Я преодолел себя, заставил себя говеть. Взял в руки. День -- теплый, чуть облачно, капли... Поспел лишь к "Иже Херувимы..."208. Был покоен, но возбуждения-подъема-трепета -- не было. И все же был миг -- искренней мольбы к Нему... -- прими, не отринь... недостоин, знаю -- недостоин... но -- не отринь! Ты -- Все. И все -- примешь. Ты -- Б_л_а_г_и_й, безмерно. И _м_е_р_а -- не Твое: Твое -- Все, и в этом _В_С_Е_М -- я, пылинка. К Тебе несемся неведомым дуновением, -- и Ты -- и _п_ы_л_и_н_к_у_ примешь. Вот _э_т_о_ было. И это -- счастье и облегчение.
   Ольгуночка, я достал "пасхалики". Немножко они другие. Один -- с государственным российским гербом. Но когда, когда пошлю?! ... Все, все у меня ждет встречи с тобой. Какое испытание..! О, дивно письмо твое. Ты -- живая нежность, люба моя. Как ты умеешь сказать, -- я _с_л_ы_ш_у_ тебя в милых, незабвенных строчках. Пиши, голубка, рисуй, все, что хочешь, -- я буду счастлив. Я в прошлом письме попросил тебя -- ну, пришли мне твою картинку... (17-го, кажется, или -- 19-го?209). А ты -- пишешь. Я понял сердцем. О, пришли! Ольга моя, ты дивно пишешь. Пиши -- жизнь имения, историю фермы, о скотиках... о чем -- угодно. О жизни сада, о свинушках, о кошках, птицах... о смородине... -- все будет чудесно! Не думай, что для печати пишешь, что -- п-и-ш-ешь... -- самое главное! А -- _ж_и_в_и_ в этом. И -- уви-дишь! Потом -- это уже 2-ой акт творчества -- будешь чистить. А будто мне пишешь, будто родному сердцу открываешь мир Божий -- он же -- _в_с_е! Ты как бурю в пяти строчках _д_а_л_а -- а я ее _у_в_и_д_е_л (прошлое письмо!) Колокольчик у ворот, что ли -- сам звенит... дверь -- надо навалиться... задрало крышу... -- и ты. угорелая, бешеная... до -- "каб-лучишко отлетел!" Кажется, схватил бы тебя -- такую -- и задушил-сжал... -- удержал! Как же глаза горели -- и страхом, и "радостью", и -- безоглядностью! Ты тут -- сама Дари, вся -- страстность. Но чистая, детски-безудержная страстность -- нового познаванья [мира] Божьего. Вот ты какая. --
   В субботу 24-го Люсьен крестят: она ведь -- язычница была, никакой религии: из мелкой буржуазной (мещанской) семейки -- "либрпансёры"! {"Свободомыслящие" (от фр. libre penseur).} -- ха-ха! Сознательно идет к Церкви. Я -- за крестного отца (я же и за посажёного, 2-го мая). Ну, хлопотно это для меня, да чего же делать! Ухватились. После крестин (в маленькой церкви, у Сорбонны!) потороплюсь к себе -- попасть к Велико-Субботней литургии. Я так люблю свет Ее. Это -- "Воскресни, Боже..! ..."210 Лучшей службы, кажется, для меня нет. Ну, Светлую Утреню, -- что же говорить, нельзя сравнивать, но _т_у_т_ уж явь. А в Субботу Великую -- предъявье, вся душа _ж_д_е_т... тут ты как Мария -- в пути ко Гробу211... тут -- уже свершилось, но не-явлено. Тут как бы -- рождение Воскресения, ну, девочка! -- помнишь чувство, когда держала яичко, а в нем -- тук-тук-тук... и ты вся -- трепет и ожидание, и вся -- радость. -- Как одарила ты лаской -- пасхальным письмом твоим! Ножки твои мысленно целую, а ручки..! А глаза... а -- сердце твое! Олёк, далекая... Христос Воскресе!
   Досада: m-lles de Haas вернули деньги, были вчера: их брат тяжело болел, в больнице (воспаление легких) -- его нельзя беспокоить поручением. Я устроил. Я передал, что надо Елизавете Семеновне -- и тебе не надо пересылать ей. Я -- выдрал у нее [чисто звон] -- получила ли за елочку? Ведь ее сестрица не взяла тогда, и тебе вернули деньги. Идиоты! Она была смущена. Но я объяснил ей, что это мне необходимо. Она приняла только 250 фр. А я маме писал о 300. Напиши мне. André Baumann {В оригинале описка: Baukian.} -- я уже писал маме -- не принимает поручений цветочных на Голландию (с 8 марта!) Как ты могла устроить с посылом мне -- не знаю. Если не получу -- не огорчайся. Ты меня засыпала цветами -- сердца, сегодня, в милом письме пасхальном. И я -- в свете. Это чудесно, что ты хочешь пройти "школу" живописи. Ты _в_с_е_ уже в себе несешь, но школа сможет дать "приемы", (технику). Тебе -- важно. Бездарным школа (любая) ничего не даст, лишь оттенит бездарность. Тебя -- еще ярче проявит (не вЫ-явит: терпеть не могу этого "одесского" словечка). (Вот еще не выношу идиотско-жидовского -- "о_с_о_з_н_а_ть"! Это -- "о"!! Сознать -- вот, познать, узнать.) --
   Нет, ты не можешь состариться ни для "Чаши", ни для "Путей". Я хочу, я буду ждать. Я _з_н_а_ю, какая ты артистка. У вас это в крови. Вон, и Сережа... -- _е_с_т_ь. Ты -- истинно-художник, от природы. Олюша, пиши, рисуй... прошу! (Конечно, ты _с_о_з_р_е_л_а_ -- для творчества, оттого и _л_у_ч_ш_е, _л_е_г_ч_е_ берешь. Так и в слове. Свободней!) Не упускай дней. Ну, пиши историю твоей жизни -- на ферме... Так и начни... с любого дня (любое время года) и -- рассказывая, как живет имение и все в нем, _в_с_е_ и о себе (главно это будет) расскажешь, душу свою изобразишь... да, с отступлениями, это технически удобно можно, -- всю жизнь свою расскажешь, все _ч_у_в_с_т_в_а, и -- _э_т_а_п_ы. Будто -- "отраженья" это, текущее, пустяк -- могут давать толчки, вызывать минувшее в жизни. (Ну, будто, отрываясь от жизни фермы, от хозяйничанья, заносишь в дневник... Все дать, все голландское, и все -- _р_о_д_н_о_е_ (душу-то!) Ах, будь я с тобой..! _з_а_п_и_с_а_л_а_ бы... Рисуй... -- но не уходи "в себя"). "Пост" твой был хорош, хоть и "проба". "Яйюшка" -- отлична, хоть в трудном роде. Ты -- можешь. Твои письма (иные!) -- _у_н_о_с_я_т. Ты сама не сознаешь, _ч_т_о_ ты даешь. Это самое лучшее. Не думай, что -- для печати: для меня, себя, ну... будто говорим. Понимаю твою боль о _ж_и_в_о_м_ в хозяйстве. Милая, _п_и_ш_и_ мне о _н_и_х, живых. Как ты чудесно о кощёнке, о котишке... даже о _м_ы_ш_а_х! Меня всегда захватывает живое. Я все люблю. Я радовался эти дни, когда лимонные зернышки (два) проросли. Это -- навязчивость моя. Ищу, привить бы со временем. Написал Нарсесяну, нашел бы апельсинчик. Его адрес (не знаю, можно ли из Голландии писать) W. Narcessian, 142 Cr. Lafayette, Lyon (R.) (Департамент Роны) France. Целую, всю, всю. Крещу. Христос Воскресе! Милая, птичка моя, Олю-ша-а-а..! Твой, радостный, Ваня
   [На полях:] "Чай" с моим чтением, назначенный на 11.IV, был отложен из-за тревожного времени (налеты вражеские пугали, после памятного, 4-го числа апреля!). Будет поздней, в Париже.
   Напиши о почке, о здоровье. Пасхальный привет маме и Сереже.
   Почему не пишешь на обороте конверта имени и адреса? Надо же. Всегда писала! Забываешь.
   Ландышки, я их целовал. Христос Воскресе!
  

38

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   11/24.IV.43
   Великая Суббота 5-й час
  
   Сейчас много солнца!
   Еще, еще и еще раз -- Христос Воскресе! -- дорогая моя Ольгуночка, Олюша, Олюшка моя, Олёньчик, Олюнчик!
   Сегодня я рано поднялся. День был холодный, чуть крапал дождик. Надо было ехать далеко, к Сорбонне, но от меня удобно на metro (подземная дорога), без пересадок: крестили мы "бебе" двадцати двух лет, Ивкину невесту. Я был крестным отцом, Юля -- крестной матерью. Церковка катакомбная, убогая. "Бебе" было далеко -- в другую, она чего-то недомогает, и докторша велела ей неделю лежать. Должно быть (между нами) -- "вже угу!" Ну, это их дело. Свадьба -- 2-го мая, в соборе на Daru. Крещенье было "походное", как теперь для взрослых у нас, -- без крестильной сорочки, в полном одеянии, даже в пальто, -- "символическое": склоняется над "купелью" (эмалированный таз, в каком, обычно, посуду моют), коснется воды ликом, чуть, а священник (в данном случае -- иеромонах, учившийся в Сорбонне), чуть мочит голову. А остальное -- обычно. "Бебе" прочитал "Верую"212 по-французски. Малое слово иеромонах сказал по-французски, хотя и "бебе" понимает и по-русски довольно много. Было просто и даже внутренно-содержательно. Ну, дули и плевали на него (сатану), и постриг был -- во Христово воинство. Одну овечку ввели во Христово стадо. Я подарил "бебе" -- ей дали имя -- Лукина -- Лукиана, созвучное с ее "языческим" -- Lucienne. Она была, как я тебе писал -- никакая. Тут же, спеша по другим делам, я подарил ей духи -- "Apres l'ondée". Затем -- был на вокзале (близко), узнал, какие поезда в St-Geneviève. Теперь раписание меняют часто (у меня столько дел! Все веду сам!).
   На 2-й день Пасхи -- иду на кладбище. Оттуда (из St-Geneviève), по пути, звали к обеду пасхальному (завтрак). Не знаю -- смогу ли, слишком утомительно. С вокзала заехал в свою церковь, на Michel-Ange213, захватил часть литургии, как раз кончали последнюю паримию, и чтец возгласил -- "Воскресни Боже, Судия земли... яко Ты наследиши..." Перемена риз -- на светлые. "Ангел вопия сие..." Евангелие от Матфея -- о Воскресении214. Затем я дошел до дому, много домашних дел. Был уже 3-ий час. Подали, родная, твое "Христос Воскресе" -- горшочек ландышей, -- чудесно! Их 9, крупные, во мху, и обсажены спаржевой зеленцей. Да, маленький садик. О, радость моя! Благодарю, светик. Чудесно. Пока я -- один. Анна Васильевна стала приходить пока 1 раз в неделю, только. Вдова полковника, которую мне рекомендовали, не могла оставить больного, за которым ходила: он стал _в_ы_т_ь, когда узнал, что она его хочет оставить. Она рекомендовала какую-то (тоже интеллигентную вдову), но я не возьму: я стесняюсь с этими, не рабочего класса. М. б. уломаю "Арину Родионовну" -- приходить 2--3 раза в неделю. Она у меня очень хорошо получала, работая (сидя почти) по 7 ч. в день. Становилась мне в 1400--1500 в мес. -- при моей "безработице"! Это болезнь моя все, а после я и не менял -- пусть чинит белье. Купить же ничего нельзя... все рвется, дырявеет.
   Чушь. А вот -- от миллионов отказывается чудак-писатель. "Впервые вижу автора, оговаривающего свои шедевры", -- сказал посетитель-торговец. "Смотрите, раз впервые... [интересно]?" -- ответил я. Чудаки. Но это все -- маленькое.
   Большое -- ты для меня. Твое сердце, твоя любовь. Я целую твои "пасхальные". Чудесно дышат. О, как целую тебя-их! Свет мой, Олюша-цветик, дай губки, глазки...
   Христос Воскресе! -- еще, еще, еще. Сейчас 5. Почта скоро закроется до понедельника. Иду-бегу. Юля прислала кулич. Я сделал пасху, сам. Сейчас выкрасил 6 яичек. Одно -- тебе, лучшее какое выйдет. Заутреня -- в 7 1/2 ч. А я еще не ел, я здоров, слава Богу. Целую, пасхальная моя девочка -- весенняя! Твой Ваня
   [На полях:] Сколько для тебя -- ждет! Сделал такую пасху -- вот задивятся! Вот бы поглядела на меня в кухне! А думал о тебе, о "Путях".
   Расцелуй себя (в зеркале), маму, Сережу. О, пришли ландыши -- твою картинку-акварель!
   Как странно: цветы твои от André Baumann, a от меня он не принял на Голландию: с 8 марта -- прекращено, запрещено! Удачно -- ты!.. Должно быть раньше?..
   Завтра Юля приедет с мужем и будем завтракать.
  

39

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

25.IV.43 г.

Св. Пасха

   Мой милый Ванечка!
   Сегодня, в первый день Св. Пасхи, -- еще и еще "Христос Воскресе"! Где ты и что ты сейчас? Здоров ли? И как у тебя на душе, дружок мой? Я только что вернулась из Гааги, где была с пятницы и говела. Меня было опять начала мучить тоска, я не чувствовала даже себя достойной приобщиться, но, приехав в Гаагу, я все забыла. Были дивные службы, и меня всю очень согрели. Исповедь была необычайна, я только тебе это скажу. Отец Дионисий меня так чутко понял и принял. Он так и сказал: "Да, я понимаю". Всю тоску мою безымянную понял и перед Плащаницей вместе со мной (я на коленях стоя исповедовалась) стал на колени и преклонившись головой до земли за меня и со мной молился. И потом взял голову мою и поцеловал в макушку. Утешал меня, и я всю тоску свою излила слезами у Христова Гроба. И стало легко. Я тебе это свое "Святое Святых" открываю. Лучше больше этого не касаться в письмах. Заутреня была у нас в 7 ч. вечера субботы, а обедня в 9 утра. Было дивно... Всю церковь украсили мы цветами, мама и я плели гирлянды, масса была цветов. Был подъем большой, несмотря на раннюю утреню. За обедней все, приобщавшиеся в Субботу, были допущены даже без разрешительной молитвы к Св. Причащению, так что я сегодня опять Причастница. Чудно было. А сколько у нас голландцев переходят в Православие или даже крестятся, т.к. были до сих пор не крещеные. Подумай, даже не крещены!
   Какой был Пир Веры!.. Чудно! Ванечка, как горько мне, что опять перерыв был в письмах, не написала тебе тотчас о том, что я соскорблю тебе в утрате Катюши. Мне хочется ее именно Катюша назвать. Я не хотела в пасхальном поздравлении писать об этом, но все время думала о ней, о твоей скорби. Да, это очень тяжело. У мамы вот также, умер брат любимый215. И узнали тоже позже. Она и теперь еще не верит, что ее Митенька не жив, а был он сама жизнь. Известный московский хирург. Горько, Ванечка, горько узнавать о таких утратах... Но Господь знает, для чего это все нужно, и м. б. для усопших это лучше. Я помолюсь о ее душе, о душе твоей сестреночки, о твоей Катюше... Милый ты мой, Ваня! Меня очень огорчило письмо твое к маме (шло оно 17 дней!), -- ты, Ванёк, меня не понял, нет, я не центром мира себя делаю, где же этому быть! -- я слишком себя чувствую ничтожной и от того страдаю. И не моя болезнь тому причиной, не прямой причиной. Но ты пойми: болезнь эта лишает меня всякой самой минимальной свободы. Вдумайся и пойми, больше я ничего не буду разжевывать. Я вся в зависимости, в самой крайней... когда больна. О том, что горя масса в мире, я ни на минутку не забываю, и меня оно осязательно давит. И свое бессилие усугубляет боль. Нет, моя идея, о которой ты упоминаешь, и готовность на костер идти, ничуть не угасли, и меня мучает только то, что эта моя жертва (если бы ее было нужно осуществить на деле) ничего бы не изменила. Вот, очень схематичное изображение моих состояний. Ты за последние полгода, или даже дольше, все время раздражался мною, и муки этой моей я не могла тебе высказать. Ты (вспомни!) за все меня журил, даже за мелочи. У меня не было никакой даже малой уверенности в твоей дружбе ко мне {Подчеркнуто И. С. Шмелевым.}. Ты как-то злобно {Подчеркнуто И. С. Шмелевым.} меня отпихивал. И больно колол часто {Подчеркнуто И. С. Шмелевым.}. И разно: то как любящую женщину, то как друга. Я это не в упрек, но в пояснение моего упадка. Это у меня было чувство, что мои письма тебе не нужны больше, и я сама тоже. Но не это было единственной причиной моей тоски, -- это только довело ее до предела, закрыло отдушину души, взяло возможность с тобой делиться. Ты пишешь маме, что мне не дорога "озаряющая душу переписка с другом..." Но вспомни, _к_а_к_ ты все это время писал мне! Какая же тут открытость. Ты за все меня корил. И часто не объясняя причин. Я с год уже страдаю от твоего чего-то нового в твоих письмах {Подчеркнуто И. С. Шмелевым.}. И раньше прямо тебе об этом писала. Ты запретил писать и "накручивать". И какое-то чувство меры мне подсказало больше об этом не писать. И так один за другим закрывались клапаны открытости. Я страдала от этого больше, думаю, тебя. Но я не могу быть счастливой, если я не могу быть открытой. И не умею притворяться. Боялась касаться некоторых вопросов, т.к. у тебя они вызывали только злобу. Даже бытовую сторону своей жизни я боялась тебе описывать, т.к. ты и тут сердился. И получилось: пишу и думаю: "что рассердит, что не рассердит?" Ну а разве так можно? Но не хочу об этом сегодня! Скажу лишь, что самой счастливой моей минутой была бы та, если бы я сознала, что я могу кому-то послужить, другим облегчить долю, увидеть цель своего бытия. Пойми. Не приписывай мне "центра мира". В этом ты не прав. Как раз обратное!
   Послезавтра приедут ко мне гостить надолго одна несчастная мать с девочкой. А вскоре я позову (уже позвала) еще 3-х детей из прихода, откормиться. Я не люблю расписывать всякие "доблести", но скажу тебе, что никогда в жизни чужое горе не закрывалось от меня своими состояниями. Я не для себя живу. О, если бы все ты знал, что у меня в душе!.. И как можно превратно понять страдания другого. Ну, довольно. Как мне горько было узнать о смерти С. В. Рахманинова216... Еще один уход!.. Так всегда это больно. Ну, и об сем довольно! Получил ли ты, Ванечек, мои цветы? Я просила их доставить тебе в субботу. И хороши ли они? Ты в мамином письме просишь ее о цветах мне, -- (зачем, зачем?), но она не могла, т.к. письмо пришло в пятницу, и мы уже собирались в Гаагу, а тогда дома столпотворение бывает и надо мчаться к поезду. Меня огорчило, что нет от тебя письмеца, -- его я ждала и жду... Ты опять неправ, утверждая, что мне они не интересны. Как ты так можешь?! Ах, да, гиацинтов действительно в продаже нет, но моя девочка добыла мне от своего отца -- садовника-любителя, 5 гиацинтов и сюрпризом поставила в столовой к моему приезду. Меня это очень тронуло. Она очень мила. У меня мечта ее вытянуть в люди. Мы будем учить языки и машинку, а стенографию она пусть на вечерних курсах учит. Хорошенькая она стала, выросла, и скромница, краснеет и глазенки опускает, и так вдруг мило их взметнет!.. Я ее одела всю, шью ей иногда то то, то другое. Велю ей у нас и купаться. Она и растет полубарышней. Масса вкуса у нее и любви к красоте. Но гиацинты, гиацинты... Вся комната благоухает... Пасхой... ими? Это у меня с детства. Ах, как хороши были тогда Пасхи!
   Но как же я опять устала... За меня и в Гааге-то уже все боялись, просили отдыхать, чтобы не случилось заболеть на праздник. Чужие даже и то заботились. Даже надоело. Матушка, как родная. И Валя -- чудесна. Были у нее на минуточку. Фаси не было. Мужья язычески проводят Пасху и сестры в церковь не попали. От Фаси только получила сегодня блюдо с чайными розами, укрепленными стебельками в целом море незабудок вместо мха. Очень красиво. Фаська с ума сошла, цветами дарится. Знаю почему. Она за каждую мелочь благодарит... Ее муж, увы, не едет... Мне это очень больно. Уж не говоря о прочей, полезной посылке, так хотела тебе подарить яичко с Кремлем пасхальным. Твои пасхалики радуют меня, а свечечку красную я не зажгла... берегу. Я ее в сердце теплила. О тебе думала в Заутреню. Сказала тебе "Христос Воскресе". А ты? Неужели у тебя темно на душе? Это мне больно было бы! Что же, Ивик-жених? Чего это люди женятся, выходят замуж?! Мне их всех жаль! Почему мечта всякой "девы" -- замужество? И как редко оправдываются ожидания, -- или м. б. надо очень молодым венчаться? -- (вот как ты с Ольгой Александровной), не подумай, что я проповедую распутство, -- совсем нет. Ты знаешь, у меня отродился твой ландыш, один из высаженных мною корешков от рождественских, прошлогодних. Цвести будет в саду. Я так рада. Хотела этого очень. Азалия этого Рождества, цвела так пышно, что истощилась и не дала новых листьев, но потеряла и старые. Я ее усиленно питаю, и она кое-где пускает листочки, именинный цветок хорошо растет. Но чудесно растет мой апельсинчик, который я года 3 тому сама вырастила из зерна. Уже маленькое деревцо и стволик в корочке. Подарила бы его тебе, -- ты так о нем мечтаешь. Я не знаю, что мне делать, -- откуда взять время. Столько у меня планов писать и рисовать. Надо тотчас же, пока ярко, т.к. я замечала, что от откладывания стираются образы и картины. Я тебе хотела кое-что послать. У меня совсем готова одна вещь для тебя, только занести, записать, а вот, стыжусь, до сей поры все не послала. А в душе уже совсем созрело. И даже в церкви сегодня еще все в душе звучало, так что я даже усилие над собой делала, чтобы не отвлекаться от службы. Но ты получишь скоро. Я напишу, как только уедут гости. Как хочу покоя. Ах, еще Оля217 собирается с мужем. Теперь пойдет! В Гааге все бы хотели погостить, прямо спрашивают: "а меня пригласите"?
   [На полях:] Ванечка, кончаю, т.к. 2 листа уже вышли. Под конец обнимаю тебя ласково и нежно и тихо, тихо прошу: "Голубчик, будь мил ко мне, не казни меня, мне так не достает тепла, -- если бы ты знал!.." Целую. Оля
   Стало очень поздно, ночь, пора спать. Устала.
   Посылаю тебе гиацинтик -- символ Пасхи, и примулку.
   Целую. М. б. пришлю фото, если хорошо вышла, снимал один знакомый из Гааги меня с отцом Дионисием и мамой, когда он был здесь в Shalkwijk'e.
  

40

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

3.V.43

{В оригинале описка: 3.1.43.}

   Ванечка, Ванюша, Царевичек, дорогунчик!
   Тоже: еще и еще "Воистину Воскресе Христос"!
   Мне столько тебе сказать надо, а не знаю, с чего приняться. Твои письма от Великого Четверга, Великой Субботы... чудные, а после них... от Великого Понедельника218 и маме... Ну, не коснусь их... За первые целую, а таких, как от Великого Понедельника... не хочу!
   Поздравляю тебя с новопросвещенной, с новокрещенной и с новобрачными. (Находятся же чудаки и женятся еще!!) Но это именно -- примечание в скобках!
   Жаль, что убого крестили Люси. Почему не потрудятся наши батюшки устроить как можно более богато впечатлением?! О. Дионисий делает это все же гораздо лучше. Он нанимает (пусть даже очень дорого) "бассейн для спортивных состязаний" и в день крещения взрослых велит спустить всю воду, "вымыть" (т.е. пропустить много воды) бассейн и наполнить его чистой водой. В 5 ч. утра с причтом и "бебе" совершает Таинство Крещения, погружая "бебе" совершенно в воду в длинной специальной сорочке. Сам о. Д[ионисий] стоит на сходнях и только рукой, кладя ее на голову "бебе", погружает последнее в воду. Таких крещений у нас очень много. Последнее Крещение было в виде исключения в церковном доме, в... ванне. Но чудно устроено. Я была в церкви уже в 8 ч. утра (обедня началась в 10 3/4), т.к. хотела побыть в тишине, и как раз было присоединение "язычницы". О. Д[ионисий] хороший миссионер, видимо. Стекаются к нему отовсюду. Большинство присоединенных -- ученики русского языка. Через нашу литературу приходят к Православию. Ах, как жаль, жаль, что опять вот Пасха прошла, а мы врозь друг от друга ее встретили. Как радостно было бы вместе разговеться, ну хоть на 1--2 дня бы увидаться!
   Мы были в церковном доме у матушки Розановой, навезли опять туда снеди, а дочки матушкины тоже навезли и получилось очень торжественно. Рядом в зале было другое разговение, устроенное с "ломом и переломом" г-жой Пустошкиной, так сказать официальное. Но супруг ее, староста церковный и не подумал там быть, а прикатил тоже к матушке. Ужасно противно-лощеный тип с его "светскостью". Например: вместо того, чтобы просто взять колбасы, которую я только что отрекомендовала, кривляясь, заявил: "О. А., каким Вы голосом это сказали... "чудная колбаса"... каждой ноткой дышит у Вас голос, и я вот захотел этой самой колбасы..." Дурень, ему просто давно колбасы не хватало. Были и у Вали, ели торт "его". А потом и сам явился. За то, что он любит такую Валю, сам в глазах моих поднимается. Валя -- дивное созданье.
   Но как же я убита этими убогими ландышами, которые ты получил. Ванечка, я не хотела и никогда бы [не] сказала тебе этого, но теперь я хочу, чтобы ты знал, какие они жулики у André: я перевела 15 1/2 гульденов. Что же, по 1.50 что ли один ландыш? Это же дико. Они скоро в природе будут. Не за расходы же такой процент?! Здесь мне показали дивную корзиночку в лентах и с растеньицами папоротника. Ну, и Париж! Кроме спаржи видимо гарнитура не знают? Наш магазин до такой степени не жулит, я много раз там заказывала. М. б. не то посылают, но не крадут. Тогда на твое чтение я тоже послала заказ на большой букет. Это же хамство. Ну, что это... получается только символ цветов. Мне очень больно. И ты мне еще больнее сделал тем, что рассчитался с Елизаветой Семеновной. Как будто ты "отплатить" торопишься. Я Толену уже отдала деньги для перевода через его магазин, он думал, что это удалось бы. Или тебе за меня было неловко перед Е[лизаветой] С[еменовной], думал, что я "з_а_б_у_д_у"? Мне так обидно... Никогда я такого не забываю, и я не хотела Елизавету Семеновну эксплуатировать. Они с сестрой сами устроили недоразумение. Никогда я не люблю никому обязываться. Ты у меня отнял всю радость. К чему это?! Я плакала из-за этой обиды. И еще одну радость ты взял у меня... отнял единственность "Après l'ondée". Когда я душилась ими, я знала, что это только твое, только мне. Я ни от кого бы не взяла их больше... А теперь еще у Люси ты их будешь слышать. Но м. б. ты не поймешь меня в этом... Как не понял во многом.
   Нет, я не знаю, живу ли я "во-имя", т.к. я не знаю хорошо, что это значит. Я поступаю просто по движению сердца, и если мне кого жалко, то я не спрашиваю себя, во имя чего это, а просто помогаю. И все равно, люди ли или даже телята, кошка.
   А о болезни моей я уже писала, что она на 2, 3, 5, 10-ом месте, а тоска была безымянна. Болезнь же я свою никогда не считала смертной, не думала, что все кончено. У меня были другого сорта душевные муки. Нет, не я центр мира, а совсем, совсем иное. И я по-прежнему, нет, больше прежнего, готова "на костер".
   Сама же я себе казалась ничтожной, до отчаяния. Очень много всего у меня было. Устно бы все тебе сказала. Ты бы меня понял. Но если тебе проще, приятней думать, что я -- "центр мира", то все равно -- думай. Но ты не прав. И ты, кто знает, отчего я страдаю, знает, что это не то. Но мне все равно, какая я. Всякое мое я -- просто ничто. Я должна сделать максимум в жизни, что допустят силы, чтобы оправдать свое бесцельное бытие. По мере я стараюсь. Оставлю это... Когда твое чтение? Обязательно напиши. Не надорвись опять. Ах, то чтение! Оно тебя взяло от меня; Как я томилась от твоих писем. Ты, Ванёк, меня вот коришь, а сам у себя не видишь. Почти год, как ты меня "цукаешь". И кого-кого мне в пример не ставил!? Ну-ка подумай. Ведь я не дубина, и сквозь строки читать умею.
   Какая бурная весна. Зловещая... Ветры, сушь. Эту неделю гостила у меня бывшая соседка наша с дочкой (4 лет). Я устала. Девочка очень умна и развита, но в глупых руках матери донельзя избалована. Никому не давала спать: колотила головой в подушку (!!) сотни раз, да так, что сломала кровать. Будто бы это очень забавно... говорила мамаша. Дура! А у ребенка коклюш. Заходится до рвоты. И такое биение головой! До 4 ч. утра однажды колотила. Ну, все, все это неважно. Ты, ты, мое солнышко, будь со мной, думай обо мне, пиши же мне! Люби меня! Я не буду тебе ничего говорить в упрек! Ну, ничего, что духи тоже Люси подарил, ничего, что с Елизаветой Семеновной "сговорился" (мне больно это!)... ты только будь светел! Я очень, очень хочу писать. Ах, время, время! Мне нужно еще как бы оправдать себя, что не "пустяками занимаюсь", если пишу, меня же, кроме тебя, никто всерьез не берет, как (хотя бы малюсенького) творца. Знаешь, у нас теперь нельзя выходить из дома с 8 ч. вечера до 6 утра. Никуда не пойдешь, а я хотела брать уроки живописи у Фальк'а218а. Бегу, телефон.
   Опять гость. Я устала. До 1/2 8-го еще есть время, поговорить с тобой, уйти от суеты, а там опять: готовить, угощать, занимать... Устала я от этой суеты. Как радостно мне, что ты в субботу тоже причащался. Смотрю в окно... какие краски, как много солнца и ветер, ветер. А у нас опять корова больна, тяжелые были роды, по кускам вынули телку (!), а мать хворает. А та, умерла. Я ее через 1/2 часа кормила, все, что было повкуснее. Резала ей свекловицу. Она ее только и ела. Стонать потом стала. Думали, что от голодовки, и ветеринар сказал, а я думала, что она еще хворает. Однажды, вижу у нее -- кровавая моча. Позвонила врачу. Нашли, что у нее болезнь почки. Не встала. И теленок погиб за 3 недели до теленья. Цыплят вышло только 5 из 15-ти (!). Остальных клока передавила. Полудохлыми выкинула я их. Никогда так не бывало. Все жалуются, что в этом году незадача. Я себя чувствую прилично. Боли в области сердца стали реже. Я тебе об них ведь писала? Почка пока что не шалила. 1-го мая приняла antigrippal и осталась еще 1 коробочка. У Арнольда был сильный грипп, да еще и есть, от него осталась тень, так он исхудал. Была кошмарная температура {В оригинале: t-ra.} и при том еще гости! Он только 3 последних дня с 39,5 слег, а кризис перенес на ногах... по упрямству, видимо. Я тотчас принимать стала antigrippal. M. б. пронесет. Сожги письмо, не передалось бы и тебе... -- Я твои ландышки поцеловала (в письме). В саду у меня взошли твои ландышки и будут цвести. Я так рада... Спасибо за адрес Вигена. Мы ему напишем. Ценный человек. Что же ты ничего мне не скажешь о твоем племяннике, как они у тебя с Frl. Zömmering гостили. Ты напрасно обиделся за конфеты218б: я серьезно это -- они же испортятся. Дай скушать гостям и сам полакомься. А так они -- никому. Ведь не долежат до меня. Это я не во зле! Я совсем, вся теперь нисколечко не во зле. А вот хочу тебя подразнить, подурачиться, пощенятить, пошалить. И обнять тебя. Забросать тебя этими летучими бело-розовыми лепесточками, что всю траву засевают теперь в саду, незабудками на тебя швырнуть, как конфетти, за ворот тебе их насыпать. У меня их много, много... садишка голубой, нежный. В ладошки бы хлопала, от смеха бы прыгала, глядя как ты их отряхаешь. Живые конфетти. Ах, тополи какие чудесные, золото-бронзовые на солнце, ходят плавно в небе, по голубой эмали. До того красиво. Такие клейкие, лакированные листочки... пахнут как ладан. Как хороши твои пасхалики, передо мной стоят... Ванечка, пиши мне нежно, -- мне так не хватает ласки! Я не могу жить, когда ты уходишь, сердишься, раздражен. Я всегда страдаю. Пиши мне, не забывай... А "Пути"? Ты же их не бросил? А письма мои... они "постылые"? Не верю. Ты меня манил "Трапезондским коньяком" -- пришлешь? Если не трудно... А "Рождество в Москве"? Твои вещи, написанные "при мне", мне ведь особенно интересны. А я их и не знаю. Я ошиблась, предположив, что ты написал "мне" "Михайлов день" -- он уже до меня был? Это из прежнего? И это не то, что моя современность. Хотя я и рада, рада безмерно, польщена, удостоена, но... все-таки я, помню, огорчилась, узнав, что "Михайлов день" "уже был", не со мной родился. Что ты пишешь сейчас? Досадно, что А[нна] В[асильевна] не работает у тебя. Кроме всего прочего, очень дорого она тебе стоила, по-моему, -- я тоже так платила поденно, но гораздо выгоднее взять по-недельно кого-нибудь, по крайней мере здесь так.
   4.V.43 Ветрище окаянный сегодня. Целую, Ванечка, тебя нежно. Оля
   Бестолковое вышло письмо.
   [На полях:] Молюсь о Катюше.
   Прости карандаш!
  

41

  

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   14.V.43
   Милая Олюша, давно не писал тебе: был в хлопотах, и -- подавленность от письма 25 апр. Последние письма, 5-го и 6-го219 -- из подлинно "Олиных" писем, и это меня разрядило. Вчера, пользуясь первым, почти жарким, днем, ездил в Сен-Женевьев, где не был с... июля! И болезнь, и холода -- мешали. И этим был подавлен. Ты всегда писала -- будь со мной прям, открыт. Я всегда прям и открыт, слишком даже _р_а_с_к_р_ы_в_а_л_с_я, -- мое свойство, много тяжелого мне приносившее в жизни, -- я плохой политик. Этой чистоте в слове-мысли-образе благодарны читатели: даже творческим вымыслом я не обманывал: он рождался "внутренним вИдением". И вот, открытый в письмах к тебе, я всегда получал -- "не казни", "злые письма", "злишься". Конечно, не безгрешен я, не свят я. Но я всегда говорил сердцем. Ты вон и мой больной палец сочла за "византийство"! Это когда я был без прислуги и должен был все для себя делать! Твои письма последних месяцев были, поистине, "от гололеди", хуже: они были -- пу-сты-ми, бесплодными. Ты же писала: "даже твои ласковые письма меня не согревают". Просто, они были уже не нужны. Вот, что такое -- "гололедь"! И я старался ее растопить: смотри письма! Если ты еще не утратила чуткости, они скажут тебе, _к_а_з_н_и_л_ ли я или -- был в тревоге за тебя. Редко пишу..? Беру, что под рукой, -- от 10-го окт. прошлого года. За это время по 24 апр. ты получила 39 закрытых и 10 открытых. От тебя за этот отрезок -- 30 и 6. Об объеме и не говорю. Как и -- о содержании. Я не гололедь. Я не писал тебе, что твои письма мне безразличны, а тебя даже начатая работа над продолжением заветного труда -- никак не обрадовала. Ты даже не отвечала на повторный запрос, получила ли фото в письме от 11.III220, профиль с бородой. Вот как тебе мое стало безразлично. Ты, должно быть невнимательно и читаешь. Не раз просил я передать привет и похристосоваться с мамой и братом. Безответно. Ну, ко мне привыкли, примелькалось. Пусть так и останется. Про-шу: пусть так и остается, я не живу _в_н_е_ш_н_е. До сего дня, -- до последнего твоего письма! -- так и не захотели принять цветов. Конечно, они уже не интересны: примелькалось. Я писал 7.IV221, заказную открытку 10-го IV222, -- она-то во время попала! Заплатил твой долг -- 250 фр. -- н_е_ ради тебя, не _з_а_ тебя, а дознался у Елизаветы Семеновны, сколько и -- еще не дошли, и свободно мог просить купить для тебя цветы. И до 6.V -- впустую мое движенье сердца! Хорошо. Я прошу -- больше не посылать ни-когда. Поверь, что мне приятней, -- _б_л_и_ж_е! -- твои сухие цветочки -- в искреннюю минуту вложенные в письмо. Кстати, парижские цветочники не принимают уже комиссии, с 8 марта, и мне некому переслать просьбу о цветах. Некому! Я лучше буду сам себе во имя твое покупать себе -- как бы от тебя! -- что приятно душе. И ты, если хочешь, так поступай. Про-шу. Я узнал о твоем возмущении жадностью парижского цветочника, показал специалистам-цветоводам тот голый горшочек, который прислал Андре Боман {В оригинале: Андрю Бауман. Далее исправление не оговаривается.}, на Пасху. Они определили -- самое бо-льшее -- ну, сто франков. Ты же внесла "Авроре" в Утрехте -- 15 с половиной гульденов! Значит, помимо комиссионных, помимо торговой нормальной прибыли, парижский глот положил твои 9--10 гульденов, как недобросовестную наживу. Нечего им потакать. Я перед Рождеством внес А. Боману -- 300 фр. и 60 фр. комиссионных. _Ч_т_о_ тебе доставили! А твой "большой букет" лучших роз к моему чтению! И это -- в июне! Меня всегда раздражает недобросовестность, и я не хочу и не могу этому помогать. Мне некого просить о содействии, опыт сделан.
   Да, ты невнимательно читаешь письма: я причащался в четверг, а не в субботу. В субботу я крестил невесту Ивика. Кстати, о твоем восторге "пиром веры". Я не разделяю, я возмущен. Это -- "постановка", а не таинство. Вести к таинству в... спортивный бассейн! Туда, где всегда "свидания", похабство, где сами стены пропитаны плотскими испарениями и прочим... -- как ни сменяй воду -- _м_е_с_т_а_ _н_е_ сменишь. Это -- "самолюбование" и "бумм"! Тут и другое: лю-бо-ва-ние! Молодой нарочитый "монах" доставляет себе щекотное -- о, о-чень сокрытое, может быть даже от сознания его -- "сладострастие", нечто подпольное... может быть. Во всяком случае это -- реклама! -- столь чуждое духу православия. Уверен: ни один здравый иерей этого не допустил бы. Это -- позор православия, а не "пир веры". Это скорей -- в духе католичества, такая шумиха. Почему, непременно, надо "погружение"? нагота в сорочке? -- в мокрой-то -- сквозится сокровенное! -- тут, при крещении взрослого, довольно и "символического" освящения водой и Духом. И сколь же чисто и благодатно было крещение Лукианы в бедной церковке, без "зевак", поливанием на главу, батюшкой, -- монахом строгим, уже немолодым, глубоким человеком -- познавшим и науки, и -- веру! "Базар-крик" не свойствен Православию, как выстрелы из ружей -- петарды, пускание голубей, и прочее у римских католиков. Меня отталкивает такая "труба". И -- глупо, да, глу-по! Ты не вообрази, что я чем-то тут раздражен, не припиши еще мне мелкого чувствишка, в отношении к нарочитому монаху! Смешно и -- тоже глупо. Но вот что не смешно и не "глупо": это твое краткое поведание о "Святая Святых", о твоей исповеди у Святого Гроба Распятого за ны. Вот что отняло у меня волю писать тебе, пока я не переломил себя, хотя бы и после твоих ласковых двух последних писем. Вдумайся! Ты была в состоянии явной истерии. Ты не смогла почувствовать святотатственную сущность совершенного при твоем невольном участии. Но ты, повторю, была -- жертвой недуга. А нарочитый, -- может быть и сам недужный -- совершил гадкое, страшное даже. Знаешь, тут -- _в_с_е_ -- от надрыва и -- у нарочитого -- от выпирающей... похоти. По-разному это проявляется! Я не стану вдаваться в глубины сего: это -- из сферы, присущей иным героям Достоевского, самым-то гадостным больным. Может быть и Достоевскому, который, описав, выплевывал из себя мучившее его. Тут -- на народный аршин -- голое хлыстовство -- радение, тут -- Гр-распутинство223. Может быть и бессознательное. Но у меня _е_с_т_ь "ключ" к объяснению. Не первый раз эти "духовные" -- !! -- "поцелуи-касания". Ты писала мне. Значит, эти "прикладывания" обращали твое внимание, были тебе, как бы, отличительными, ты с ними считалась. Иначе -- зачем бы и сообщать?! Ты еще писала: никто (и ничто) не может тебя _п_о_н_я_т_ь_ и успокоить: только "нарочитый" -- твое словцо! -- мо-жет. Он _в_с_е_ понимает. Вот какой умница, какой понятливый! Ты знаешь: опыт подвижников -- за многие века -- и всюду!! -- ни-когда не позволяет -- не допускает! -- молодым монахам -- пусть и иереям -- ранее чуть ли не 45--50-ти лет! -- быть духовниками, "старцами". Они руководствуются и учениями Св. Отец, между прочим -- особенно -- Иоанна Лествичника224. Там очень все глубоко и сложно. Монахам молодым не дозволено читать _в_с_ю_ Библию, например. А тут -- все дозволено, сверх-дозволено, без подготовки. Крестить в спортивном бассейне, в "публичном доме" почти... -- девиц в рубашечках, мокрых, сквозных... а тут на духу выслушивает нарочитый интимные признания, для него-то раздражающего, подчас, содержания, -- не о тебе речь, я не знаю, как ты раскрываешься на духу, -- м. б. в состоянии нервного распада, истерии -- до-гола! -- а нарочитому -- при всей его напряженности остаться "духовником" -- разжигающе-опаляюще сладостно-больно... некий духовный блуд. Ты можешь быть -- бесспорно, -- очаровательна. Ну, как нее быть бедному голодному монашку-сластолюбцу! А он-то ведь сластолюбец, я _в_и_ж_у! И многое я знаю... да! Сластолюбец... и до сладенького пирожка охочь, маменька пичкает, _з_н_а_я_ слабость своего нЕщечка {Сокровище, любимое существо (рус. диал.)}. И до "мясца" запретного охочь. А тут вдруг молодка, от которой вон кружились и более изведавшие "сластей" головы. И вот, произошло величайшее непотребство. У Плащаницы, в Великий Пяток. И, конечно, ночью, или поздно вечером, в пустой, понятно церковке... ибо на людях сей нарочитый не отважился бы на "жест с макушкой" -- молодой женщине. Вдуматься только!.. Никогда ни один старец, истинный, ни один Святой не мог бы отважиться, дерзнуть на такое. Ни-когда. Это м. б. бывало в исповедальнях у "аббэ" {"Аббат" (от фр. abbé).}, в парижских и прочих модных "Мадлен" с "глубоковерующими дамами света и полусвета"... -- но это не могло быть и не бывало с русскими женщинами и у православных пастырей. Русская женщина целомудренна... как ты... -- ты тут ни при чем, -- я говорю это твердо! -- ты была -- _н_е_ _т_ы, _т_ы_ _н_е_ сознавала! Но "нарочитый" обязан сознавать. Мне уже и раньше многое в нем казалось странным и "укрытым", вплоть до его "стояния ночью у Св. Гроба". Тут тоже некое "уклонение". Тут "натаскивание себя", как это делается у хлыстов. И этот "хлыст" мог бы тебя посвятить в "хлыстову богородицу"225, при твоем омертвении и разъятости. Берегись. То, что совершил нарочный, отвратно, неповторимо. У меня такое чувство, будто я проглотил такое гадкое... такое... -- ты не подумала об этом? Ведь это "моленье вместе", голова к голове, может быть даже с "касанием", для нарочитого-то было верхом сладострастного упоения... -- иначе как же принять этот "пригробный поцелуй в макушку"?!! Ты когда-нибудь видела, что духовники целовали своих -- чад духовных, особенно молодых женщин?! слыхала ты?! Ну, так спроси у более опытных. Когда я одному духовному отцу (не моему!) рассказал о твоем случае, заменив лиц жизни -- выдумкой -- и дурной -- оголтелого беллетриста, -- "читал где-то, давно"! -- он возмутился духом я крикнул -- "ах, мерзавец!! какую ложь, какой пасквиль на духовенство!! должно быть этот сочиняка из жидов!" Позор, и гнусный позор. В страшные часы воспоминаний Страстей Христовых, после "плача Богоматери"226, тут, у умученного за ны -- такая гнусная идиллия... слияние слез и -- поцелуй! На людях дерзнул бы?! кто дерзнул бы?! Никто и никогда. А сей -- дерзнул. Ибо -- одержим "бунтом плоти", похоти, сладострастием. И все это выпирает из-под покровов "духовной любви духовного отца к духовной дщери", из сокрушения за несчастную, из глубочайшей жалости! Так-таки и нельзя без "поцелуя в макушку"? Никак нельзя? Или -- призная -- это была "эмоция"? Но, ведь, где же предел таким "эмоциям"?!! Это подлое воровство "сластишек", без риска ответа: ночью, втайне, при такой "разъятости" исповедницы, при такой ее наивной искренности и чистоте! Да, я тебя ни пылинкой не коснусь в этом, ты -- _в_н_е_ сего. Иначе ты не сказала бы мне. Хотя... -- ты тут _ч_т_о-т_о_ чувствовала, (очень глубоко, где-то в подсознании) что-то... "необычайное"! Воистину -- необычайное -- ибо это величайшее святотатственное кощунство и надругание над Святым -- ты тут же и написала -- "лучше больше не говорить об этом": ты как бы предчувствовала мои "раскопки". Да, я всегда вглядываюсь в слова и дела людские, привык так. А раз в игре ты, кого я люблю _в_е_р_н_о, как же тут-то мне скользить поверх? Ну, теперь оставим.
   Хорошо, что приняла, наконец, антигриппаль. Если бы была точна раньше -- не было бы последствий гриппа. А ты болела им. Последствия гриппа, нераспознанного, небережение себя, когда он оставил следы в бронхах и легком, для многих были печальны, вплоть до ползучего воспаления легких. Будь же осторожней. Я тебе пошлю, если будет оказия: заказал. При гриппе на исходе необходима проверка врача, нет ли "залежей" в легких. Иначе -- возобновление и -- по-жар! У тебя же еще и кровотечения. Пришлю, если ты не болела брюшным тифом -- и против тифа, тоже глотанием, без температуры! Страховка на 1 год, надо повторять каждый год. Но это лучше, чем обычная прививка: жар сильный, а у тебя "последствия".
   Не упрекай меня в охлаждении: ты надумываешь, этого нет, я-то знаю, и я прям с тобой. Я не всегда могу писать лирические письма и жить "вскриками". Мое чувство к тебе стало глубже и сильней. А тебе нужно -- внешнее выражение? Вдумайся. 2 года "вскриков" -- а дальше..? -- "Вампука"227 словно -- "бежим-спешим", на месте. Ты меня мало знаешь. Разбирая архив, нашел статью Бальмонта: "Шмелев, кого никто не знает"228. Т.е. -- внутренний, "устный". Он узнал -- и написал. По его словам я -- живой -- непередаваемо. Моя речь и движения, по его мнению, дают то, перед чем отступают все мои писания. Ну, ему судить. Статья была напечатана.
   Олюша, я тебя люблю, я -- твой, _в_е_с_ь. И жалею тебя. Прости мне мою прямоту, но я не могу иначе, -- ты для меня -- свет, моя бесценная. Люблю. О-сень... о-сень-осень. Сережечка так говорил. О, как мне грустно, как горько -- не увидеть тебя. Господь видит.

Твой Ваня

   [На полях:] О частном -- Напишу через 2 дня. На маму я не обижаюсь -- понятно, замотана, как ты -- и вот вы.
   Получил жасмин -- и думаю о тебе, вдыхая.
   Анна Васильевна снова приходит (2 раза в неделю), ем я сытно, привык все для себя делать, здоров. Но очень все же мешает работе моей.
   Уже написал письмо -- подали (в 5 ч. дня) твою открытку!229 Опять больна?! Ну, вот... Не смей вставать до срока! Это последствия гриппа (хорошо, что приняла antigrippal!) У твоего А. или брюшной тиф, или верней -- "залежи" в легких. Банки!!! Дурак ваш врач. Банки -- подряд три дня, на-ночь!!!
  

42

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

25.V.43 г.

   Дорогой Иван!
   Твое письмо от 14-го я получила 20-го и не могла, не имела ни слов, ни духа, ни сил, чтобы на него ответить. Но теперь делаю все же это, ибо случилось одно обстоятельство, показавшее мне всю ненадежность и тщетность дней наших и еще, что есть вещи, которые мы _о_б_я_з_а_н_ы_ выполнить "пока еще с ближним своим на пути"230. Скажу коротко: в эту субботу я случайно наткнулась на опухоль в правой груди и подмышкой231, в воскресенье местный, домашний доктор посмотрел и, т.к. я сама многое понимаю, не стал лукавить, а без обиняков высказал свое мнение, утешая впрочем успехами в области хирургии рака за последние годы. Он не совсем исключал возможность и чего-нибудь другого и для подтверждения диагноза послал меня тотчас же, рекомендуя сделать пробную вырезку опухоли, к известному хирургу-специалисту в Утрехт. Мы на лошади туда и ездили в праздник же. Но это все не важно. Но за этот день пытки я многое взвесила и продумала, будучи одна в своей комнате. И, конечно, это твое письмо... Мне жутко от таких плодов твоего воображения. Но не о произведенном впечатлении им на меня я хочу тут говорить, ибо об этом можно сказать одной строкой: ты говоришь, что у тебя "чувство, будто ты что-то отвратительное проглотил", ну так вот -- это ты плоды своей собственной фантазии проглотил и заставил меня это же отвратительное проглотить.
   За обязанность же я свою почитаю (и положила это сделать в незабываемое это воскресенье) сказать тебе, что все, решительно _в_с_е_ -- твой вымысел.
   Страшная, воистину страшная _к_л_е_в_е_т_а.
   Поверишь ли ты мне, или твоему болезненному воображению -- дело твое. Духовной и интимной стороны всей истории я не хочу и не смею больше касаться, тем более, что _д_о_к_а_з_а_т_е_л_ь_с_т_в_ тебе, кроме _в_е_р_ы_ никаких дать не могу. Если ты мое отношение ко всему, как к Святая Святых, объяснил моей боязнью перед "твоими раскопками", то _ч_т_о_ я могла бы тебе сказать?
   Из фактов могу тебе сказать, что никакой "укрытости" не было и никакой "пустой церковки", а наоборот -- стояли исповедники, ожидающие очереди и слушали громко читавшееся правило. О.Д[ионисий] совершенно открыто себя вел. Можешь об этом факте спросить Сережу, который исповедовался много спустя еще и меня и стоял с прочими. Как можешь ты толковать о какой-то моей "разъятости", не имея никакого понятия ни о моей исповеди, ни о состоянии моем?
   Эти чудовищные и страшные слова твои объясню себе твоим незнанием меня лично. И пока что вообще не хочу касаться никаких моих чувств и переживаний.
   Я знаю, что ни в чем никого нельзя переубедить, и если ты _т_а_к_ все видишь и _т_а_к_ веришь, то Бог с тобой, но я утверждаю, что все от начала до конца вымысел. Страшный, какой нашептать мог только сам дьявол. Для меня не нужно ни извинений, ни объяснений, ибо не я здесь главное. Но если ты не захочешь увидеть правды, то я верю, что если не передо мной, и не здесь, то Там, перед _Н_и_м, за подобное ты понесешь ответ и из этого ответа увидишь, где Правда. Больше мне нечего сказать. И трудно. -- Завтра я назначена снова к хирургу, а эти дни была дома, чтобы мерить температуру и беречь руку (я ей собственно н_и_ч_е_г_о_ не должна бы делать и писать), чтобы проверить опухоль. Хирург склонен думать не инфекционного ли характера эта опухоль, от ранки, бывшей на моей руке {Подчеркнуто И.С. Шмелевым, его помета: ?}. Узнаю все завтра, если ему все будет ясно, а м. б. меня-то и обманет?! Пока что он очень утешал, склоняясь к инфекции. "Домашний же врач" очень переполошился и поставил мою почку тоже в зависимость, ибо хирургу уже было все обо мне известно, когда пришла. Рано утром вчера звонил мне, чтобы узнать, что и как.
   Ну, на все воля Божия. Будь здоров. Оля
  

26.V.43 г.

   Только что вернулась от доктора и "не стала от того умнее", как здесь говорят.
   Сегодня у него и речи нет о возможном воспалении. Он предложил завтра утром оперировать грудь, будто бы {С начала абзаца и до этих слов фрагмент письма выделен И. С. Шмелевым. Его помета: !! Господи.} дело получаса, под местным наркозом. Я ему теперь мало верю, т.к. не могу объяснить себе его оптимизма в воскресенье, а теперь он его будто бы забыл... Опухоль он отдаст на исследование гистолога, -- тогда, где же его уверенность в незлокачественности {Подчеркнуто И. С. Шмелевым. Его помета: ?! }. Ну, увидим. Ничего не поделаешь. Что уж есть, того не изменить мне. После операции обещает отпустить меня тотчас домой. Но, когда я спросила, будет ли резать и под рукой, то сказал, что "ну для этого надо будет лечь в клинику"... Не пойму ничего: собирается что ли все-таки резать после? И тут же сказал: м. б. под рукой само собой пройдет.
   Но вот другое: в воскресенье следующее (30.V), едет Фасин муж, совершенно неожиданное получил разрешение. Я в субботу хотела все ей послать, но теперь не знаю, смогу ли все так устроить, как бы хотела, м. б. все-таки нездоровиться будет (* Но я пошлю все, что смогу. Пошлю, хоть Тилли.). Вряд ли смогу завтра рукой работать и писать. И письмо тороплюсь отправить сейчас же, т.к. самим надо являться, а смогу ли я завтра путешествовать.
   Ну, всего доброго. Будь здоров.
   Помолись. Оля
  

43

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   2.VI.[1943]
   Свет мой, Олюшенька моя дорогая, я так подавлен твоим душевным состоянием, -- вместе с тобой в тревоге, понимаю это твое, все твое, все сам не раз переживал -- и ско-лько! -- за все эти годы, когда болезнь моя вспыхивала, и врачи чуть ли не приговаривали меня... -- я-то видел, хоть они и не говорили ясно. Сколько раз грозило мне, -- и Бог миловал. Мне больно знать, что ты опять (это же не раз было!) считаешь себя чуть ли не обреченной. Родная, детка моя, не томись, веруй! -- тысячи врачей тысячи раз ошибались и будут ошибаться. Как смел ваш уездный врач тебя встревожить?! -- это или дурак, или -- паникер, нервяк и неуч. Не знает, что во всей болезни главное -- самочувствие больного, а он, ничтожный, не имея твердых данных, ошеломил тебя! Не врач, а -- ничтожество, полоумный. Всякие бывают опухоли, -- особливо у женщин, -- а у тебя и особенно, ибо ты вся -- необычайна, со всей твоей "физикой" и психикой. Возможно, (я же не доктор и, понятно, могу лишь предполагать!) что и вся "опухоль" -- какой-то преходящий воспалительный процесс, -- м. б. в области лимфатической системы, -- область внутренне-грудная так связана с мышечной! -- причем и t° не показатель, может и не проявляться. Очевидно, это как-то сразу проявилось (м. б. даже и на почве нарушения обмена веществ, ненормального питания... (ты, думаю, постилась!)), -- теперь всякие опухоли -- очень частое явление! Уверяю тебя, ибо знаю случаи. А ты вот слишком много знаешь из медицины и анатомии и, как студенты-медики, проходящие курс терапии, находят у себя тьму всяких (и самых страшных!) заболеваний, так и ты, нервка, чутка и -- суеверка милая! -- сейчас же за страшное. Где основания? Выводы из слов и жестов врачей?.. Умница, да ты же отлично (когда разумна) опрокинешь сама свои набеглые предположения. Помни и повторяй: "Господь мя пасет и никто же мя лишит"!232 Недавно был случай, переполошили семью -- скорей, скорей... резать... (была опухоль в груди у молодой женщины, лет 37--38). Сделали, удачно. И... -- после гистологического исследования -- нашли совсем не злокачественное. Студент 2--3 курса медик мог бы по одному присутствию подмышечной опухоли найти у себя "признаки" бубонной чумы! Я молюсь за тебя (и на тебя молюсь, Оля!), я болею т_в_о_и_м_ душевным состоянием -- и что-то мне говорит _в_н_у_т_р_и, что Господь будет милостив к тебе... -- и ко мне! -- хоть я-то и недостоин Его Милости. Твои тревоги-боли -- _м_о_и_ же! Да... Знаешь, я все эти недели был сам не свой, как и ты была -- сама не своя. Были и светлые промежутки, но большей частью я был "не у себя". С 16-го мая я был болен (простуда), и 10 дней валялся дома, потеряв вкус к еде и делу. Недомогание, вроде инфлюенции. И погода была серая, с ветрами. Я привел лишь в некоторый порядок свой литературный багаж, собрал напечатанное, но еще не изданное книгами, и увидал -- почти 5 новых книг! (с неоконченными оставленными романами -- "Солдаты"233, "Иностранец"234...) Все эти дни твои душевные волнения мне передавались, знаю... -- о, тоска какая! --
   Сейчас я, несмотря на твое письмо, я куда светлее... Оля, одно верное у нас -- Господь, Святое. Ты счастливей меня: о, как трудно мне полной душой молиться! Как я говел... ?! Стыдно мне. Теперь скажу тебе, детка: я был так душевно опустошен, что не нашел сил пойти к Светлой Утрене! Да. Так одинок был, так -- _о_с_т_а_в_л_е_н. Твои милые ландышки... -- одни они светили мне. Я их -- 15-го мая -- отвез на дачу племянницы235 и там посадил в зАтени. А через день заболел. Я мучился гадким письмом своим, клял себя... -- за-чем я так?! Ты права: это дьявол распалил мое дикое воображение. Прости, родимочка Олюша, прости. Чистая, светлая моя, святая... Прости безумца. И не поминай. Я все зачеркнул. Дивлюсь на себя, какой я пламенный и безоглядный, "несущийся" (по Достоевскому)... -- до сей поры, до подлинного "склона дней"236. Не укаталась Сивка. А пора бы. Оставим, забудем, гуля моя, голубочка. Я с тобой, чутко, близко, нежно, весь, весь с тобой, -- моя непостижимка, -- о, какая ты сложная, какая насЫщенная знаемым и незнаемым. Да, ты права: я и до сей поры не постиг _в_с_е_й_ тебя. И потому -- срываюсь. А ты снизойди от сложности своей, от _з_а_г_а_д_к_и_ в тебе -- к моему подчас восторженному недоумению перед тобой -- и прости. Теперь многое отошло, теперь ты -- часа сего Оля, и только тревогой твоей пронизан, только и живу -- тревогой твоей и твоей надеждой. Надеждой -- сильней. Ты _д_о_л_ж_н_а быть, ты _б_у_д_е_ш_ь_ здорова! И ты скоро напишешь мне, что ты успокоилась. И я успокоюсь. Я эти дни все порывался вложиться в "Пути Небесные"... -- и все чего-то ждал. Да, я ждал твоего письма, и когда сегодня, в 6 вечера, получил, -- боялся открыть его. И потом, прочитав и перечитав... -- сидел, оглушенный... болью твоей пришибленный. И вот, к ночи мне стало легче... а теперь еще легче... -- я же с тобой, и ты -- со мной, вот здесь, так близко, так тепло со мной, так ласково, так светло-тихо, -- со мной, во мне. Олюночка моя, дай твою головку, усталую, истомленную, я прижму ее к сердцу... я глажу твои косы, твои височки... свет глаз твоих вбираю, и мне тепло, и свет мне -- твой, Оля, свет, -- вечный свет твой, пресвет-лая моя! Прости твоего безумца. Я тебя ни в чем не _в_и_н_и_л, не смел, не мог, -- ты вся для меня во святой броне. И всегда была, как открылось мне твое сердце. А если я загорался, так это от дурного во мне, -- во мне! -- Прости, голубонька. Со слезами пишу тебе: прости.
   Не поддавайся, не теряй воли, не шатай _в_е_р_у_ в себя -- веру в _с_в_о_е_ чудесное.
   Письмо это придет м. б. ко дню рождения твоего. Господи, помоги же, чтобы день этот был светел в душе-сердце моей Олюши, Ольгунки милой. Господи, пошли ей здоровья и радости и счастья -- славить Тебя, Тобою дарованными ей силами! Да будет. Целую тебя, Ольгуночка, нежно, свято, благостно, чистоту твою целую, боль твою снимаю... крещу тебя, всей силой, во мне живущей. Если ты почему-либо не будешь иметь возможность написать, пусть мама хоть открыточку мне пошлет. А я с тобой, всегда, -- всегда ты будешь меня слышать, я буду неотрывно -- возле. Буду чаще писать, не ожидая от тебя. А за все дурное во мне -- прости. Ведь ты чутка, и не обманет тебя сердце: твой Ваня тебя любит и безмерно ценит. Только он все еще взрывается, _г_л_у_п_е_ц, неуемный, -- горько и смешно мне -- за себя. Но ты понимаешь, ты -- простишь. И не могу послать цветочков тебе. И не знаю, будет ли завтра открыта почта (Вознесение и у иноверцев). Да хранит тебя Господь и Пречистая... о, милая, светлая моя... если бы Господь дал мне сил молиться за тебя!
   Целую, крещу сердцем, весь с тобой.
   Ваня
   Утро 3.VI Сейчас посылка от mr. Tholen. Спасибо, милая Олюша, но я же _в_с_е, все достаю! А лекарств никаких не принимаю. Сейчас хочу поехать к Т[олену] и попытаться передать духи, яички, лекарства, книгу и pastilles Vichy -- для тебя. Возьмет ли?!
   [На полях:] Был у Толена и, как всегда, не застал. Просил передать ему посылочку.
   Почта закрыта, пошлю завтра.
  

44

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   [19.VI.1943]
   Милый Ваня! Мне очень трудно писать, но все же, хоть строчку сама. Операция была очень большая: ампутация груди, удаление железы под рукой (правой) и маленькая операция выше локтя.
   О том, что я изуродована, что больно все, (даже правая сторона лица), говорить не приходится, -- это все "нормально". Надо благодарить Бога за очень многое:
   1) чудом открыла я опухоль рано;
   2) операцию делал удивительный доктор237, когда-нибудь опишу; -- коротко о нем нельзя;
   3) все условия, при которых была операция и та легкость у меня, с какой я пошла;
   4) наконец то, что я была последней им оперирована, а потом он должен был уехать, а теперь болен. Он -- знаменитый хирург тут, и точно, что ему подсказывало: очень торопил до отъезда своего. Вчера через ассистента передал мне, что первое, что сделает, как сможет выходить, это навестит меня, -- надеется через несколько дней, даже если еще не в состоянии будет работать.
   Что будут со мной делать дальше -- не знаю, не спрашиваю. Кажется, рентгеном лечить.
   Не задаюсь также больше и вопросом о том, что было... К чему?
   Доктор хороший психолог. Изъял из всей истории нашего "домашнего врача", сказав Ару, что тот меня только навинтит и ему работу отягчит. И домашний врач исключен. Он только был у меня как частный посетитель.
   Невозможно писать левой рукой и устала.
   Коротко: по-немножку встаю. Маленькое осложнение: вода собралась на месте, где была грудь (будто маленькая [грудка]) а так даже до углубления выскоблил.
   И ранка выше локтя плохо затянулась. Но все это тоже почти "нормально".
   Забыла самое главное-то!! Doctor после операции позвонил Ару и сказал: "операция прошла так, как я только мог желать". И еще похвалил меня за храбрость.
   Вот и все.
   А теперь надо поправляться, хоть и не легко: -- не могу есть.
   Спасибо тебе за все доброе.
   Будь здоров! Крещу. Целую.
   Оля
   P.S. A я знала, что заболею. Маме сказала незадолго.
   P.P.S. Ах, да, -- Толен не взял еще 2-х пакетов масла, 4 пакета лекарства, банку меда, kilo ветчины, очень хорошей, сама коптила и солила (наш мясной паек, -- на целый год дают, что полагается, так что я научилась хорошо солить) и яичко с картиной Кремля не взял, несмотря на скандал его жены. Говорит, что не пропустили бы. Твое последнее мне тоже не взял. Но я благодарю тебя за желание.
   О.
  

45

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   25.VI.43 12 ч. дня
   Дорогая моя Ольгуночка, как я рад -- от тебя письмо вчера вечером! С 9.VI -- открытка мамы от 2-го, -- я был в томительной неизвестности, намучивая себя, не мог места найти, думать уже не мог здраво -- в томительной тревоге. И потому, с 10--11-го, когда послал тебе письма с рассказом "Трапезондский коньяк"238, -- получила? -- не был в силах писать. Эти жгучие думы, как прошла операция... Господи! Боялся осложнений, лезло все в голову... не недуг твой, -- он миновал уже и не вернется, верю, верую... а как ты перенесла все, как ты -- вся, вся... -- все лезло в душу. Как сердце, как душа твоя... -- ну, что говорить: ты, чуткая, знаешь меня -- себя (мы так похожи _в_н_у_т_р_е_н_н_и_м_ своим!) -- и представляешь, что переживал я. Да, как и ты, я верю, что Господь был с тобой -- во всем. Ты будешь жить, ты будешь радостная, здоровая, ты найдешь _в_о_л_ю_ -- и жизнь обернется для тебя _с_в_е_т_о_м! Помогай же выздоровлению, укрепляйся: спа-семся! Так, верю, дано. Пройти через муки, сомнения, тревоги, -- и укрепиться, омолодиться духовно и душевно. Свет мой ясный... ты -- многим-многим -- _с_в_е_т, тихая моя звездочка, далекая. Если можно только это... -- я тебя еще сильней люблю, чище, глубже, дорогая Ольгунка. Когда будешь сильней, напиши мне _в_с_е, что скажет сердце, меня все, все за эти дни с 31 мая, что было с тобой, томит -- _в_с_е_ знать хочу, все твои чувствования, -- будто это мои, и так _в_с_е_ мне дорого, до последней черточки, -- это мне даст как бы отшедшее, как бы тебя самое, как бы я сам все эти дни был с тобой.
   Меня до боли прожгло, когда я узнал, что этот закостенелый Толен отказался взять мой пакетик для тебя, -- только из твоего письма вчера узнал. Меня не известила та дама, у которой я оставил посылочку для передачи Толену! А как я просил ее! И я был почти уверен, что ты все получила, и был рад твоей маленькой радостью. И вот... что за люди! Все -- только для себя!! Ничто не изменит этих господ "европейцев". Они лишены сердца, способности вживаться в чувства -- не ихние. "Каждый для себя" -- вот вечный девиз их. И отзовется (и отзывается!) такое предельное шкурничество! Не будет счастья г-ну "Толену" -- в самом широком значении. Посылка -- для больного человека, -- знал же он! -- хотя бы и сквозь толщу-шкурность свою! -- для доброй знакомой его жены, -- и так поступить. Хотя бы что-нибудь мог взять! Хотя бы только лекарства, пасхальное яичко! Отобрали бы... Пусть, надо было пойти и на это. Это лишь отговорка. Для своей Фаси он, конечно, забрал все, что хотел. Милые духи для тебя... сколько я их добывал, хранил, ждал случая! Он мог бы открыть их, как свои. Не захотел. Шкура. Он _п_о_л_у_ч_и_т_ воздаяние, -- и ско-ро. Я это чувствую. И я хочу этого, х_о - ч_у. Мало им, толстокожим... -- будет больше. Ах, Олёк... все возмерится. И уже возмеряется. Прочуй, как только ты умеешь читать меня... -- прочти "Чудесный билет"... -- из "Про одну старуху". Вчера почему-то попалось мне на глаза... -- "Губить пойдут -- а мы спасемся!"239 Там ни одного лишнего, пустого, слова нет, -- так ясно я увидел. И сам, себе, вслух, _о_д_и_н, прочитал вчера, -- перед получением твоего письма. Прочти. К сему идет. Я -- во многом (за эти месяцы) сделал пересмотр -- из моего душевного склада. Да, я, как всегда, брал не рассудком, а чувством... -- не -- "как должно быть", а... -- как хотелось, чтобы было. И -- поплатился томлением тягчайшим. Плачусь. Но меня не оставляет _в_е_р_а, то что-то, что во мне "шепчет". Ну, как мой рассказчик перед группой фонтана Святого Михаила-Архангела на парижской площади. А ОН -- "спасемся"! Вопреки всем толстомясым "голландцам" и прочим _г_л_у_х_и_м_ и слепым. -- Ах, скот этот Тюлень-Толен! Ну, отобрали бы... Подумать, какая важность. Но для них -- вещи -- все. А сердце _ч_е_л_о_в_е_ч_е_с_к_о_е -- они его не видят, не могут представить, они слишком узки и сухостойны, слишком лишены воображения-чувства.
   Завтра я напишу тебе, а сейчас надо ехать по "злобу дня сего", для пропитания, по пятницам я получаю особый творог, ехать далеко, заеду за моим пакетом к этой "H_o_l_e_r'e"240 -- приятелю той "холеры-остолопа". Так ты и не получила "Под горами"! Теперь я вложусь в "Пути Небесные", буду писать гОном. Я спокоен за тебя. Не оставляй меня без писем. Не сможешь если -- пусть мама, хоть две строчки. Господь с тобой, моя светлая. Целую. Ваня
   Дари погребена в Шамордино241. Вчера была у меня пожилая дама242, которая _в_и_д_е_л_а_ могилку Дари и ее посмертное фото.
  
   25.VI.43 10 ч. вечера
   Не пришлось послать, и вот, дописываю. Волнения за эти дни томлений сказались разбитостью, слабостью. Вернулся домой вареный. Не заходил и за посылкой незадачливой моей. Боже, как я убит этой незадачей, -- как думалось -- вот моя бедняжка будет читать мое, еще нечитанное, будет вдыхать "Душистый горошек", любоваться новым "пасхаликом", так запоздавшим... и Vichy-pastilles будет хрупать... a "cellucrine" так нужен тебе, для укрепления... -- и вот! Сердце сладко, до щемящей боли, понывает, как представляю себе тебя, всю затерзанную тоской, тревогой неопределенности -- до операции-то! -- и ты, в эти часы, ду-мала обо мне, в заботе обо мне, ничтожном! Родная, ласточка, свет вечный мой, святая детка... Да что обо мне... -- этот дикарь-жестянка, этот голландец Т[олен] _л_и_ш_и_л тебя, -- сознательно, не желая утруждать себя, тревожась за свой покой в дороге, не взял..! Последний наш мужик этого не сделал бы, -- перед страданием, перед _ч_и_с_т_о_т_о_й! Ведь не слепец же этот бесчеловечный!? -- ведь он хотя бы от своей жены знал о тебе!.. -- _к_т_о_ ты, _к_а_к_а_я -- ты! О, пустышки, формы человечьи, набитые черным мясом, напитые черной кровью, салом налитые! -- о, ско-лько их повсюду здесь!.. -- таких!! Забудем.
   Оля, не думай о болезни. Помни: ты -- в Руце Божией. Пречистая с тобою, все святое -- тут, около, -- светло молись -- и будешь жить, вернешь и волю творческую, и радость перед всем чудесным в Божьем мире! Ты _д_о_л_ж_н_а_ быть -- и бу-дешь! Все Господне -- тебе опора, укрепление, исцеление. Не ослабляй себя. Надо петь, надо заставить себя петь. Не волнуй себя накручиваньем дум. Как пришла слабость духа -- шепчи умно: "Господь мя пасет, и никто-же мя лишит!" Не мне тебе советовать, знаю... -- ты духовно сколь же полней меня, полуопустошенного. -- Бог даст и _н_а_ш_е_ прояснится. Все я жду этого, все жду. Что-то должно произойти... -- не знаю, но -- во мне тревога-нетревожная. Все думается -- вот пройдет [боль]... -- и вдруг... -- и так воспрянет сердце, так всполохнется... -- сам не знаю, -- какие у меня надежды?.. А вот... не знаю.
   Вчера зашла незнакомая пожилая дама, -- газету мне носила, оставляла всегда у консьержки. И вот, зашла. Оказалась москвичкой, внучкой Сергея Васильевича Перлова243, известного чаеторговца. Знала о. Амвросия, с 7 л. бывала каждый год в Оптиной пустыни, в Шамордине244 (женский монастырь, созданный о. Амвросием, помог Перлов). Любила очень Шамординский монастырь. Как-то сокрушалась, что хотела бы часто-часто бывать, да все не удается. Одна слепая монахиня (игуменья?)245, слывшая за прозорливицу, сказала ей лет за 10 до войны 14 года: "что же поделаешь... а случится и так, что мно-го годов, мно-го-много... и совсем не увидишь Шамордина... а перед концом жизни зачастишь, все тут наезжать и будешь, дело тебе будет до Шамордина нашего... вот и наглядишься напоследок". Ей теперь 64 г. И она верит, что увидит, и будет дело -- восстановлять обитель, оби-те-ли... Она теперь без гроша, в труде копеечном... -- и верит, что Господь поможет, -- и она будет _н_у_ж_н_а_ не только новому Шамордину. -- Недалеко от Шамордина монастырская "дача" Руднево. Там маленькая церковь. И там погребена у стены алтаря Дарья Ивановна. В. А. Вейденгаммер (о нем она много слыхала в Оптиной) перевез прах Д[арьи] И[вановны] из Ташкента, где она погибла на железной дороге в Руднево, которое та очень любила. Дама видела посмертное фото усопшей -- "удиви-тельное лицо!" -- не может забыть. А видела лет 35 тому, впервые: "светлое, такое небесно-покойное... в белом кружевном чепце... -- лилия-лик..."
   Олюша, тебе бы отдохнуть в том старинном замке -- Витонбург? -- как в 41 году. Сделай так, чтобы удалось там жить, дышать. Тебе _н_е_л_ь_з_я_ кружиться в хозяйстве, окрепнуть _н_а_д_о. Там станешь рисовать, писать. Голубка, на коленях молю тебя!..
   Как я беспомощен перед этими "force-majeure" {"Непреодолимая сила" (фр.).} -- грозовой эпохи нашей... -- полетел бы к тебе, завтра был бы у твоей постели, держал бы руку... о, как нежно глядел бы в тебя!.. Целую. Ваня
   Молюсь за тебя, как могу. Я не смею просить -- пиши, не утруди ручку, пусть посильнеет, тогда! Но два слова, только.
  

46

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   17. VII. 43
   Дорогая моя именинница, светлая моя, -- и какая недосягаемая! -- Ольгуночка, Олюша! Будь здорова, мой чистый Ангел, будь покойна душой, -- никаких дум смутных и тревожных пусть не будет в твоем сердечке, в твоей милой головке! С ангелом тебя, моя голубка, моя Олюночка, моя Ольга -- далекая! И не могу сделать ничего, чтобы ты и моими цветами любовалась, чтобы я так легко-светло прислал в _н_и_х_ свое сердце -- живое сердце тебе. Но оно тобой бьется-бьется... пусть эти дни и мучительно, замирая и тоскуя порой. Я вот уж 15 дней не получаю о тебе ни строчки. Не могу ничего думать, делать. Господи, когда же, наконец, разрешится это томление?! Я переписываю для тебя "Под горами", и в понедельник, м. б. пошлю часть -- первые главки. Но вот, какая незадача... болит правая рука, у большого пальца, и в кисти, сводит при усилии, и острая боль. Это -- писательская болезнь, знаю. Проходит, и опять. Бывало не раз последние годы. И на машинке трудно. Все эти дни не знаю, куда деть себя, к чему приложиться, -- так все не радует, не _б_е_р_е_т! А в таком состоянии я не могу работать. Читаю, бросаю... вожусь с разными пустяками... И хозяйство -- о, как это скучно! -- требует усилий, беготни. Да еще события... особенно эти "открытия" разных "ям"246 -- следы кровавого большевистского разгула. Кипел, хотел писать статью, -- о, громовую! -- и вижу, что нельзя, как надо. Ибо, кто, кто содействовал всему этому кошмару -- вот эти 25 лет?! Сама Европа. Она укрепила бесов, признала их, давала кредиты, укрепляла змеиное гнездо. Теперь -- расхлебывает эту кровавую кашу, омывает кровью. Все, все, все... -- за одним исключением -- святого убиенного короля -- Александра!247 И веймарцы248 тоже, и вот через все это ныне приходится лить кровь. Новая Германия в этом не повинна: но ей приходится расплачиваться за грехи старой. А главные-то питатели -- англичане и американцы. И -- все жиды. Это они, они помогли [развести] эти "фрукты" (Винница и проч.) А сколько таких "charriers" {"Каменоломни" (фр.).} по всему российскому простору!?! Ужас, ужас. Мы, эмиграция, все эти 25 лет кричали во весь [мир], -- всячески! -- приводили данные, пугали страшной _п_р_а_в_д_о_й, остерегали, оберегали... Сотни книг -- и ка-ких! -- хотя бы мое "Солнце мертвых" -- и др. -- были даны миллионам европейцев. Тысячи обращений, воззваний -- (Национальный комитет в Париже)249 доходили до власть имущих, до членов парламентов (знали они, читали!!), тысячи связей были использованы. Да и лучшие, понимавшие, _т_о_г_д_а, из влиятельных иностранцев подтверждали _н_а_ш_и_ предостережения... Ничего! Корысть, жадность, радость, что Россия, наконец, скинута со счетов в мире, -- все это покрывали русский вопль. И вот -- расплата пришла. Если бы в свое время помогли белой армии стереть большевиков, свободная сильная Россия, _н_о_в_а_я, (!) была бы в совете держав, и не было бы допущено этой бойни. Ибо, по всей вероятности, Россия была бы судьей и сдержкой в грозивших мировых сполохах. Мы свою миссию выполнили честно, полно, во всей мере наших возможностей. В_с_е_ было сделано нами. Ты знаешь и мое усилие -- писателя: пусть меня судят! Я _в_с_е_ сделал. И все, на своем посту. Неисчислима наша пролитая кровь, в неравной борьбе! Легли _л_у_ч_ш_и_е! А мир... плясал. И доплясался. И обратился против -- пусть несколько запоздавших -- провидевших, понявших грозящий ужас -- молодых сил Германии и Италии. Я _в_с_е, все знаю. На все кладу поправки. Но я знаю, -- и _к_т_о_ главный виновник всего: алчба и злоба мира, его ненависть к нам. Мы заплатили за свои грехи, но мир пьет и -- _в_с_е_ выпьет.
   Прости эти строки, так неидущие к именинному письму. Но столько накипело в сердце! И вот, я нигде не могу сказать печатно о всей правде... Это меня давит, убивает.
   Родная, дай же мне весточку о себе, о здоровье... -- я так исстрадался. Голубка, -- через свои скорби-боли -- подумай о твоем одиноком Ване!
   Сейчас (9 ч. утра) я должен выехать из Парижа на дачу к Юле. Она меня упросила поехать на эти дни -- на дачу, остаться ночевать там с ними. Ходят слухи о возможном налете на Рено (заводы), а это рядом со мной. Будто бы было предупреждение. (?!) Болтовня, но это нервит. И для моих я это делаю. "Камо пойду от Духа Твоего..."?250 Но чувствую, что мои нервы, моя подавленность... требуют воздуха, перемены места. Жара. Все разъехались. Я почти безвыходно сижу дома, не знаю, без сил душевных -- за что взяться...
   Завтра или в понедельник пошлю письмо и в нем начало "Под горами"251. Пусть это будет моим тебе приношением -- тебе, Ангел! Вместо цветов. Но это -- _м_о_и_ _ц_в_е_т_ы.
   Целую тебя, дорогая именинница, Олюша моя. Да будет с тобой Господь-Христос, и его Пречистая. Твой Ваня
   Поцелуй от меня маму. Привет Сереже.
   И. Шмелев
  

47

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   [10.VII.1943]
   Милый Ванюша!
   Пишу тебе из дома и правой рукой (хоть еще и с трудом). Спасибо тебе за последнее письмо от 25-го, я его только что получила. Ты просишь описать тебе все мое состояние перед операцией, все страдания и трепыхания... И знаешь, как это ни странно, все, что было тяжелого у меня, куда-то все ушло, скрылось за то удивительное состояние духа, в котором я пребываю. Просто говоря -- я блаженствую от ясности и необычайного покоя души, у меня такое чувство, точно случилось со мной что-то необычайно светлое, какой-то душевный праздник. Это даже неописуемо. Это какой-то душевный или духовный _о_п_ы_т, о котором я прежде только слыхала.
   Не думаю, что этому способствовала обстановка: из моего выздоровления сделали окружающие (и некоторые даже издалёка, даже с фронта) какое-то торжество, какой-то, я бы сказала, бенефис жизненный вызвала моя болезнь. Мне было дано увидеть людей и чувства их открытыми и ясными. Многие, м. б. впервые, стали откровенны и говорили и писали не то, что "модно", "красиво" и т.д., но то, чем они живут где-то в глубине. Не в отношении меня, но в отношении главных вопросов жизни.
   Ценнейшим вкладом в духовный опыт было для меня знакомство с хирургом и старшей сестрой (* Эта женщина неустанно и уравновешеннейшим образом служит ближнему и дает пример истинно-христианского смирения и покорности Воле Божией. Тонкий и чуткий подход, редкое сердце и юмор, несмотря на ее положение.), -- это святые люди. И как же много чудесного в жизни. Как многое я теперь иначе вижу, сколько надо было в себе изменить.
   Где-то я читала, что есть такое наблюдение, что с утратой какого-нибудь физического члена, человек утрачивает и какую-нибудь соответствующую сторону души. Может быть. Не знаю в связи ли с утратой моей физической или по другой причине, но во мне, конечно, что-то изменилось. Как много надо, однако, говорить и как же трудно! -- Ну, сначала: "трепыхалась" и очень страдала я, собственно, одни сутки, до визита к врачу. То воскресенье; я думала "незабываемое", но я его уже забыла.
   В приемной доктора, до его прихода, произошло уже "н_е_ч_т_о", что дало мне уверенность в "у_к_р_ы_т_о_с_т_и". Конечно, я не была еще совершенно спокойна, но где-то глубоко, жила уверенность и вера. Мне Ар не смог, (не хватило духу ему) сказать (* После гистологического исследования, в субботу А. был у хирурга (чтобы узнать результат), но мне не сказал, а доктор это очень одобрил и даже домашнего врача исключил, чтобы никаким путем меня не волновать раньше воскресного утра.), как поручил ему доктор, что операция необходима неотложно и радикально (ампутация), с мамой и Сережей они решили мне сказать лишь часть, т.е. только об операции под рукой и сослались на то, что доктор уходит в отпуск (что так и было), потому и срочно, а сообщить об ампутации Ар письмом просил самого доктора. 30-го мая (воскресенье) меня отвезли в лечебницу, где хирург уже сам заказал мне комнату, чудную, и назначил час операции. Формальность требует согласия пациента на всякую ампутацию, потому доктор был у меня в воскресенье вечером "поговорить о том -- о сем". Болтал обо всем, а потом исследовал сердце, легкие, вены, почку, т.к. этого хотел Арнольд. Объяснил мне, какой наркоз даст и, вообще, говорил как с коллегой.
   И тут что-то нашло на меня, ту, которая обычно все хочет выведать: смотрю на него и говорю: "Знаете, доктор, я не хочу ничего больше знать, что Вы будете завтра со мной делать, не хочу из Вас выматывать..." -- а он подхватил и говорит: "Чудесно, это самое разумное, но давайте условимся: позвольте мне завтра помочь Вам так, как только я умею хорошо, как мне поможет мое знание, мое желание и мои силы?" Я была тронута и дала согласие на все. Уходя, он наказал сестрам дать maximum забот обо мне, т.к. де она заслужила. Произнес даже маленькую речь. Я дивно спала ту ночь, которая из-за приготовления к операции была не очень длинной. Утром тиха. Мне было бы стыдно не быть такой. Почему? Не знаю. Помню, что мне неприятно было, что и так моей соседке по комнате мешают спать приготовлениями. Наркоз приняла легко, без "провалов", а просто ушла в "небытие". Ты знаешь, что во время операции проснулась, не сказав ни звука, кроме "да я проснулась". Я много передумала (но как-то не головой) перед операцией и к чему-то пришла, сама не зная точно к чему. И вот когда проснулась, то и находилась именно в этом состоянии обретенного покоя. Это было что-то новое, не мое. И всех это как-то поразило. Три минуты были ко мне допущены мама, Арнольд и Сережа, говорить я, конечно, не могла. А они смотрели с каким-то благоговейным изумлением, потом, приложив губы к руке, лежавшей поверх одеяла, и вышли. Пришел доктор и _т_о_ же выражение, подошел к изголовью и сказал: "Я помог Вам на всю жизнь и очень рад, поражаюсь Вашей храбростью... все очень хорошо". Боли были адские, давали шприцы {Здесь: делали уколы.}, но ночью я сама сократила на 1 шприц, -- не люблю. Мучительны были всякие звуки. Вечером опять был доктор, меня тошнило. Долго не работали почки -- почти сутки. Шли дни... физически мучительные ужасно. Перевязка была очень тугая, так что трудно дышать. Поты. Жар. Но я все еще не знала об ампутации. Доктор уехал, а Арнольд сказал, что он сам не знает точно. На 7-ой день сменили бинт, и я услыхала слова сестры одной, что нет груди. Но это была чужая сестра, и мне сказали, что она ничего не знает. Т.к. я лежала в клинической рубашке-распашонке, то не могла видеть себя спереди, а рукой боялась коснуться боли. Накануне моего рожденья сняли швы, и тогда я спросила и узнала все. И тут настали тяжелые дни. Я утратила на время мой покой и пережила нечто очень тяжелое. Но через это нашла еще лучшее и светлейшее. Сестры говорили, что всю 1-ую неделю удивлялись на покой мой, т.к. обычно такие пациентки жестоко страдают. Я же даже на боли не пожаловалась ни разу, только боялась, когда меня неумело поднимали и прямо пытку устраивали. "Утрату" физическую же свою я пережила бурно и тягостно, но затем в несколько дней сломила себя решительно и окончательно. Это было удивительно. В Троицу я была светла и радостна. Не то что кое-как утешена, но просветлена. Это особое что-то.
   Не хочу говорить о всех и всяких физических муках, -- их было много. Вставанья первые на 5 мин. были мучительны. Я же очень беспомощна. И проблема одеванья? Платье надеть нельзя, рука то не поднимается. Фигура? И все это прошло. В дни моего упадка меня много поддержали люди. И свои, и чужие. Тогда я ничего не ела. Ничего. Не могла. Какой-то шок. У меня и теперь все время боли и днем и ночью, при всяком движении, но это меня ничуть не смущает. Я и к почке своей отношусь иначе как-то. Это м. б. дико, но у меня прямо какое-то постоянное радование, точно не опасная болезнь была со мной, а что-то удивительно приятное. Такое мое состояние не прошло незамеченным и другими, вот что пишет доктор в одном письме к Арнольду и мне: "...Я должен еще раз сердечно поблагодарить "mevronw" за ее прекрасное поведение в дни ее пребывания в лечебнице. Она дала сестрам и всем нам исключительный пример своей верой в Бога -- воистину она держала доброе имя и честь своих предков высоко. Она была милая и симпатичная пациентка, и я для нее особенно рад, что все так хорошо удалось, и что ей не следует иметь ни единой заботы в будущем, и что теперь все снова в порядке". Этот доктор очень верующий, идеалист, живет только для больных, не имея от жизни ничего. Когда мы прощались, то он сказал мне: "Я перенесся в Вас и почувствовал, что сделаю все так, как хотел бы себе получить помощь от той науки, которой отдаю все свои силы. Вы тоже ей служили, и я знаю, что много служили... Я Вас лечил так, как бы лечил члена моей семьи". Глаза его были закрыты тогда, но когда он их открыл, они блестели влагой. Я плакала. Старшая сестра, стоявшая тут же, сказала: "Вот я не люблю в глаза хвалить, но спросите кого хотите, что я говорила всем о Вас... я рада, что случай меня столкнул с Вами, а доктор то же самое говорил, он всех людей сразу видит и Вас он всю понял... Так осторожен он еще ни с кем не был, хотя славится своей мягкостью". Сестре этой около 70 л. Она монахиня. Я, конечно, протестовала и говорила, что я похвал их недостойна, благодарила их и доктора за его поддержку, а тот сказал: "не меня, нет, нет, но Того, Кто Там", -- и показал вверх. "А покой Ваш изумительный Вы получили через Вашу веру". Он говорил, что поражен был той мной, которую ему вкатили в операционный зал и после. И все это видели. И это неизреченная милость Божия, а не моя заслуга, дающая такую поддержку в жизни, такую радость. Сережа и Арнольд, каждый порознь, сказали, что они потрясены видом моим в день после операции были, небывалым. А мама сказала... "Ну знаешь, помнишь то выражение у умершего Александра Александровича (отчима) торжественности и покоя, -- так вот что-то от этого было и у тебя. Ты была так красива, но не обычной красотой, а какой-то строгостью, почти как судья". Мне было очень тихо. И знаешь, я все думала: "Как рада буду, когда проснусь, узнаю, что жива осталась". А случилось, что когда проснулась, то вспомнила эти думы и... ничего не ощутила. Ничего, кроме покоя. Ну, будь здоров, целую, Оля
   [На полях:] А ты меня не балуешь письмами!
   Сейчас я простужена слегка, но чувствую себя и выгляжу хорошо. Свежа на вид. Но делать ничего не могу и очень трудно писать. А это жаль, т.к. времени у меня много. Но м. б. и лучше пока, т.к. очень устаю. Велено больше лежать и отдыхать.
  

48

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   21.VII.43
   Олюночка, еще не отправил тебе продолжение рассказа "Под горами", уже готовое к почте, как в 11 ч. утра -- твое чудесное письмо, удивительное, так оно меня осияло, так _у_с_и_л_и_л_о! Рухнула с меня гора, давившая эти дни, вдруг свалилась! О, как благодарю тебя, как я весь закружен счастьем, радостью... -- о, как это слабо -- "радость" тут! -- ты -- _ж_и_в_а_я, ты -- полна чудесной Жизнью, моя -- _н_е_о_б_ы_ч_а_й_н_а_я. Такой-то вот я и чувствовал тебя _в_с_е_г_д_а. Ты не можешь уйти с земли, не выполнив тебе назначенного, а оно -- бо-льшое, оно -- огромное светом и плодом. Такое во мне чувство. Творчество -- ? Да, и оно, и оно, во многих видах, -- в слове, мысли, в красках, в чем угодно, что зовет сердце твое и дар твой, но не в этом только, не этим наполнишь свою требовательную душу, все существо свое: а _ж_и_з_н_ь_ю_ в высоком и чарующем этой высотой -- _д_е_л_е, так близком тебе, требовательной в жизни духа, души, всего существа твоего -- _в_с_е_й_ тебя. Олюгла милая, как я рад, как ты меня подняла, слабенькая еще... еще "бинтушка". Ибо ты -- си-льная! Письмо твое -- исключительно насыщено мыслью и тонким ее светом. Я все вобрал, все влил, что смог учувствовать в неполноте строк. Понимаю, -- обо _в_с_е_м, что тронуто в письме, или ничего не надо писать -- не выразят в полноте слова-образы, или уж сказывать сердце к сердцу, и до-лго, долго, -- но мне, говорю, все сказалось -- несказанное и несказуемое. Ты будешь жить и делать, долго и полно будешь. Сему -- назначена. Ты вся -- _р_о_д_н_а_я, связанная с _р_о_д_н_ы_м_ и живой кровью, и жарким сердцем, и духом служения в любви, и -- _Д_У_Ш_О_Й! Вот все это, и все возможности и преизбытки твои нравственные и творческие, и горенье любви чудесное -- к родимому и так истерзанному всем, всем... -- я все это давно чувствовал и _в_и_д_е_л_ в тебе, но теперь, после _в_с_е_г_о, теперь, когда ты так выросла духом и душевно, -- и вырастешь всей полнотой твоей, и телесно укрепишься, -- и будешь в цветеньи полном, -- забудь -- и ты забыла! -- о болезни, ампутации, о болях,.. -- так это мало в сравнении с тем, -- _к_а_к_а_я_ ты, _к_т_о_ ты, и _Ч_Т_О_ ты будешь выполнять в назначенном тебе от Бога пути. Ты -- редкая... я знаю это. Ты из того рода Родины нашей, откуда выходили в жизнь те, кем жива жизнь: наши святые-я, наши подвижники, наши трудники Руси, наши "добрые люди древней Руси", как называл Ключевский252, наши _ч_и_с_т_ы_е_ деятели на путях воспитания, очищения, _п_р_и_м_е_р_а, помощи, просветления, про-све-ще-ния в полном-глубоком смысле. Какое поле _б_е_с_п_р_е_д_е_л_ь_н_о_е! и _ч_т_о ты, _т_а_к_а_я, с таким богатством ума и сердца и даров Божиих -- сделать можешь!!! ... -- Олюна, я столько вобрал и столько в себе уместил и постиг -- из твоего письма! И почувствовал, чуть ли не осязаемо, как ты вся в руце Господа, в Его Лоне, -- в Его Путях! И радостно мне, и так легко дышать стало! Знаешь, голубка... одно явление твое людям делает их лучшими! Так это во всем видно, и сколько раз я сознавал это, выхватывая из твоих писем. Ты и не думаешь об этом, ты лишь свою жизнь набрасываешь, -- порой, просто, мимоходом, словечком, образом, и не думая, _ч_т_о_ из этого я увижу, -- и я вижу самое главное, как ты делаешь людей лучшими. Какая сила дара Господня в тебе! И как же несчастен я, что не дано мне -- пока? -- увидеть тебя земными глазами, но я _в_и_ж_у_ душой и сердцем... и -- рассудком..? Я не умею, я не люблю, как-то не по мне брать рассудком. Так -- только вообразить, _ч_т_о_ и _к_а_к_ можешь ты делать среди людей, среди _с_в_о_и_х... -- примером, словом, взглядом, вздохом, укором, лаской, -- о, больше всего лаской, тихим сердцем. Но ты властна и на гнев, я знаю... -- и будут гореть стыдом, будут неметь и трепетать, будут грехи и неправды свои больно слышать, когда увидят властный твой взгляд укора, раздраженья, негодованья, _с_е_р_д_ц_а! Я всегда говорил тебе, что ты из особого состава, сложного... -- и на земле не-слу-чай-но явлена. Т_а_к_и_х_ я еще не встречал... не мыслил. Твой хирург лишь чуть постиг -- из твоего мира! -- многое было бы ему невнятно: он взял очень "запросто", _р_а_с_с_у_д_к_о_м, -- что ж, иначе и не мог, иной лепки, хотя и достойнейший человек, пошли ему, Господи, здоровья и радости. Милая, ведь и д-р Га-аз, тюремного замка в Москве, и врач Гинденбург из Минска, о котором говорит Достоевский в "Дневнике писателя"253 -- высоких качеств люди; но они... "от разумного делания", из какой-то своей логики духа, но не -- естество, не песня души, не _с_у_щ_н_о_с_т_ь_ во Христе духа, -- это у них -- нажитое, воспитанное, выхоженное, -- не взлет, не сущность, не -- свободное дыханье, без чего нельзя жить, как тебе, и тебе подобным святым, редкостям в человечестве! Это у них выработалось в хорошую "привычку". У тебя -- рождено с тобой. Но оставлю, а то посмеешься над "размягченностью" всегда унылого -- последнее время! -- Вани и скажешь -- "не пой ты мне, милый, акафиста". -- Ах, Олюночка, ну это в следующем письме... я хочу сказать тебе, какие мысли родились во мне от безумной бомбардировки Рима254... -- как бы вариация-дополнение "Легенды о Великом Инквизиторе"255. Кипел я -- бесплодно горя -- эти дни, уходя от _с_е_б_я, -- страдал, разглядывая в газетах фотографии "Винницк[ого] фр[онта]" -- и проч. Написал бы... но... -- "крылья связаны". А тебе напишу о "римском действе" _б_е_с_о_в. Роднуша, родимоч-ка, как я рад, что ты _т_а_к_ написала мне, что ты -- воскресаешь! Твое письмо -- от 10.VII на штемпеле, заказом, шло... -- одиннадцать дней, и я горько думаю, что мои письма тебе -- Ангелу -- посланные 17-го, придут позже! Целую твои глазки, деточка, мудрица святая... ручки твои целую, боль всю твою чувствую и целую... -- да минет все. И минет! ми-нет!! Ми--- нет!!! ... Снова хочу вложиться в "Пути" -- "Ныне отпущаеши..." А пока хочу послать тебе продолжение "сада" из "Под горами" {Далее в оригинале перепечатан фрагмент рассказа И. С. Шмелева "Под горами".}.
   [На полях:] Господь с тобой. Крепни, набирай сил. Питайся, заставляй себя. Целую. Ваня
   (Закончу эту сцену завтра.)
  

49

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   20. VII.43 г.
   Милый Ванюша!
   Очень волнуюсь за тебя. Как твое здоровье?
   Вышел промежуток в моих письмах256. Много всего. На глазах наших разыгрывается ужасная драма: между нами строго: умирает Валя Розанова от рака позвоночного столба. Накануне моей операции я была в Гааге и причащалась Св. Тайн, видела Валю, которая меня ободряла "по опыту", т.к. самой ей 2 года тому отняли грудь (рак!), а потом "как товарищ по несчастью" писала в клинику мне, будучи уже немного больной. Потом слегла, а вот теперь уж быстро приближается к развязке. Валю я особенно люблю и прямо убита этим горем. Очень много развилось трагизма, представь: ей стало все, до мельчайших подробностей известно. Вся безнадежность ее. Ей сказали!!!! Ужас! Отнять всякую надежду! А она.., чтобы не тревожить мать и Пустошкина, таила эту истину в себе, пока тот, кто сказал, сам не открыл это ее сестре. Она ломает комедию перед матерью, не смея даже плакать. Розановы все очень сильны духом, но Валя -- особенная. Хотела я в Ольгин день ехать в храм, но прямо не могу. Да и слаба еще я. Здесь был один доктор, лечивший рак очень успешно. Его затравили коллеги и не дали его теории ходу. Я звонила ему, но не получив ответа, просто позвонила кому-то, проживающим на той же улице. Оказалось, что он умер! А та дама сказала по телефону, что он сущие чудеса творил, массами исцелял. Я-то о нем из русских газет заграничных давным-давно еще читала. Вчера звонила еще одной докторше. Та дала как будто луч надежды, выразив предположение, не инфекционное ли это заболевание, т.к. отсутствие параличей, а по телу появляются затвердения и красные пятна. Кто их знает. Валю исследовали как раз тогда, когда производились аресты врачей256а, м. б. плохо были сделаны снимки. Хочется верить, но так мало надежды. Прости мне, что ни о чем ином не могу писать, -- я в большой печали.
   Лучше Вали я никого из женщин не встречала. Ни на Родине, ни за рубежом. Она -- вся обаяние и женственность, очаровательная, светлая Валя.
   Днем и ночью думаю я о ней, а помочь вот никто не может. Христиански говоря: все мы в руке Божией и надо, конечно, всю жизнь свою направлять к достойному ожиданию конца, но все же так тяжело это переживать на близких людях.
   Мое здоровье пока слава Богу. Начинаю втягиваться в жизнь. Пишу тебе кратко, но не сердись, скоро напишу больше. Сейчас же тороплюсь, чтобы дать о себе знать и не томить тебя. Это письмо не в счет!
   Обнимаю тебя! Будь здоров!
   Оля
  

50

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   12/25.VII.43
   Милый Ванюша!
   Спасибо тебе за именинное письмо и за вчерашнее, от 12-го257 (простое!). И еще большое, пребольшое спасибо за переписку "Под горами". Наслажусь ими. Отчего же ты так утомлен? Почему не поедешь на дачу? Вероятно Юля тебя звала? Я не все понимаю в отношении твоего племянника... А ты скуп на описания вашей встречи. Ничего не сказал, кроме сообщения о смерти Кати. Оценку твою дяди В.258 я тоже не знаю с какой стороны понимать, ибо не знаю точно, каков он и как себя проявляет, а также не знаю точно и твоих взглядов, т.е. вернее всех оттенков.
   Мои именины мы будем праздновать собственно сегодня, т.к. вчера я безумно устала: ездила в Гаагу в церковь, еще накануне уехала в Утрехт, где и ночевала, чтобы с ранним поездом попасть в церковь. В 754 села в вагон, а вдруг по микрофону сообщают, что путь испорчен и нас повезут через Амстердам. Результат: приехала только к "Милость мира"259... Но все же причастилась, т.к. очень этого хотела. Из храма сразу же поехала навестить Валю. Там меня накормили ее сестра и мать, как на убой, но все наспех, наспех. Еле удалось поговорить с Валей. А дома нахожу письма: ее, ее сестры Оли и Пустошкина259а (сожженного горем), из коих вижу, как Валя меня ждала, но т.к. я сперва не собиралась в Гаагу, то очень огорчилась. Пустошкин пишет: "Она собирается с Вами отвести душу". А я-то, негодная, быстро укатила. Боялась опоздать к автобусу.
   Еле доехала: с билетом 2-го класса еле втиснулась в 3-й, но когда огляделась, то увидала, что он, собственно, для Wermacht и вот перед самым отходом нас стали выбрасывать, но т.к. все было забито и можно было только выйти через окно, то случилась задержка и поезд тронулся.
   Кое-как доехали. Но при посадке (я еще с чемоданчиком и зеленью из города, т.к. у нас даже шпината не найти, не говоря о салате) так меня толкали и все по больной-то руке и груди. Я чуть не плакала в невыносимой жаре и давке. Какая-то тетя так меня двинула, что даже устыдила ее. Долго не могла отдохнуть. Болит рука, все мускулы. Погода стоит чудная, а до этих дней был холодище, так что я не понимаю, что у тебя жара и завидую. Свидание с Валей меня очень потрясло. Очень жаль бедного Пустошкина. В ней вся его жизнь и радость. И как тонок и чуток он с ней. Говорит: "Не думал, что так будет. Надеялся, что Валя закроет мои глаза". Она лежит вся в цветах, люди ее любят и все балуют. Она роскошно обставлена, чудно питаться могла бы, но... ничего не кушает. Я отвезла ей собственного печенья, умоляла хоть отведать. Нет. Ах, Валя, Валя, какая это огромная сила духа. И как жестока к ней судьба. К чему было рассказывать людям (да еще как!!) о ее безнадежности? Я м. б. грешу, но думаю, что это сделано под косвенным влиянием Натальи, узаконенной цепи жизненной Пустошкина. Я грешница, не могу одолеть отвращения к этой мартышке. Все в ней ломанье и притворство.
   26.VII. Кончаю сегодня. Вышли очень удачные именины: приехал в 1/2 8 ч. вечера мой хирург и было очень уютно. Сперва все "пугал", что ему к пациентам спешить надо, но засиделся до 11 ч. и только-только мог домой добраться. Страшно меня чествовали. Доктор сперва, увидя, что попал на семейное торжество, смутился, -- не помешал ли. Всех он очаровал. Угощенье вышло чудное. Меня мучает, что тебе по хозяйству трудно. И что у тебя с рукой? От писанья? Пишешь ли ты "Пути"? Отдохни летом, постарайся уехать к Юле. Ах, Ваня, спроси при случае Елизавету Семеновну, получила ли она деньги. Меня смущает, т.к. до сих пор от нее нет ни строки об этом, а Фася уверяет, что ее муж переслал. М. б. он поручил той же "холере", а та и забыла. Я послала 20 гульденов и просила указать мое имя. У нас стоит тоже жара, пышет как из печки. Цветов в саду у меня масса, дом утопает в цветах. У меня много порывов и писать и рисовать, но все не соберусь. Руку больно. У меня многие буквы не выходят как-то, и до сих пор слаб мускул подбородка и нижней губы. Для посторонних это не видно, но мне трудно, например, плевать или полоскать рот. Со временем стало лучше, но не прошло. Рот был чуточку как-то атрофирован после операции. И все еще болит правое лицо, особенно губы. Причесываться больно, вся? кожа передает ток какой-то. Но это все пустое. Жаль, что правая рука. Ваня, меня очень интересует то, что ты писал будто я ушибла когда-то грудь. Я забыла. Ты это хорошо знаешь? Ответь на этот вопрос.
   [На полях:] Целую тебя и благословляю. Будь здоров. Оля
   Конечно, Валю разуверяют близкие, но это очень трудно, "отрава" дана. Уже и она не верит.
  

51

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

   Это те "ландыши", символ коих я послала тебе к Пасхе. А не акварель, как понял ты.
   Продолжение и окончание следуют одновременно.

Ландыши

Старая легенда

  
   Давным-давно, в ту пору, когда солнце еще ярче в небе горело, а на земле водились разные диковинные звери, по лугам цвели лазоревые цветочки, а в лесах еще певали райские птицы; -- в далеком заморском государстве жил-был Король. Славно жил Король со своей молодой красавицей-Королевой {В оригинале описка: Королевной.}, всего было у него вволю, и народ любил его крепко и верно, хоть и был он правитель строгий. Одна лишь была у Короля кручина, злой змеей она ему легла на сердце, высосала всю из жизни радость: уже седые нити выбиваются у Короля из-под короны, а все нет у него наследника-сына, кому бы передал он все свое славное государство, все свое богатство, славу, величанье. Не оставит он отпрыска славного своего королевского рода. Так кручинился Король втихомолку, становился он все строже, все седее да угрюмей.
   Кручинилась и молодая Королева, -- так она молилась, поднимая дивные свои очи к небу: "Ты, Пречистая Матерь Божья, услышь мою грешную к Тебе молитву, дай и мне Ты счастье материнства, дай дитя мне с сердцем добрым, чистым". Дивные смотрели в небо очи, трепетной душой внимала королева пенью райской птички. Сердцем всем своим любила Божий мир и всякое Его творенье. И молила она Творца снова: "Боже, Ты не дашь моему сердцу, полному любви к Твоему великому творенью, отойти в сырую землю и из мира Твоего пропасть бесследно... допусти меня, великий Боже, чистому дитяти передать любовь мою большую, чтоб младенец после нес перед Тобой свой любви светильник". И когда молилась Королева, все лицо ее светилось счастьем, знала, что Господь ее услышит.
   И родился у нее сыночек, красотой своей был всем на диво. Сорок дней палили пушки, сорок дней пировали в Королевстве. Не нарадуется Король на своего наследного сына, планы строит про то, как тот будет править королевством. Не отходит от сына Королева, сама поет ему колыбельные песни, тихие слова ему шепчет: "Ты, дитя мое родное, малое созданье Божье, полюби ты мир Его прекрасный, пожалей ты всякую тварь земную. Сердцем ты своим увидь премудрость Божью, угадай святую тайну в мире и поведай ее ты людям". Прижимала мать дитятю к груди, будто сердце ему свое отдать хотела.
   Вырастал Королевич родителям на радость, людям все на удивленье. А как стал он юношей разумным, стал учить его Король разной мудрости королевской, стал сажать его с собой рядом в высоких своих хоромах.
   Ярко блещет солнышко красное в небе, да не пробиться ему сквозь толстые цветистые стекла в королевских хоромах... звонко птицы поют на ветках, да не слышно их Королевичу в пышных отцовских палатах: звонче их гремят казначеи, золотом пересыпают.
   И затомилась душа Королевича по Божьему дивному миру, заныло его чистое сердце, затуманились его ясные очи. И запросился он у отца своего на волю, с матушкой своей выйти в лес-дубраву, в поле-чистое, в долы дальние, чтобы ветры буйные приносили им песни моря шумного, птицы райские голосисто пели чтобы, и над всем чтобы солнце яркое в небе плавилось.
   Люда бедного Королевич сам разыскивал, по дорогам-тропам, по полям-лугам ходючи. И у каждого Королевич знал нужду-жалобу. И для каждого Королевич был ласковым. Полюбил народ Королевича крепче старого Короля сурового. Отзывался сердцем он на нужду-беду и на радость людскую, забывал тогда он про хоромы отцовы пышные. А Король-отец на сына стал хмуриться, Королеве стал выговаривать: "Не хочу я, чтобы ты мне бабью куклу из сына сделала, сам воспитаю я своего Королевича". И услал он сына в земли заморские, чтобы научился он уму-разуму. А когда вернулся домой Королевич, узнал он, что не стало его родимой. Умерла она тоскуя, его, сына своего призывая. Стало тесно Королевичу в отцовских высоких хоромах, ушел он в поле выплакать свое горе. И как глянул он в синее небо, будто очи родимой ему улыбнулись; речка ласковые слова ее, будто, прожурчала, птичка песенку сердца ее спела, а как кинулся он на траву шелкову, -- будто кудри ее золотые рук его коснулись. И узнала его душа в миг тот, что жива душа его матушки любимой, что со всем она Божьим миром слитна. И наполнилось сердце Королевича несказанным светом, -- будто матушку он свою увидел. И от полноты своей сердечной сыграл он на свирели песню. Песню, какой доселе не слыхали люди. С той поры стало ему сладко одному встречать-провожать ясные зори, ночью темной глядеть на высокие звезды, в быстрой речке умываться утром. Не вернулся Королевич в замок, а пошел он по велику свету. Вот приходит раз он в чужую землю, там народ весь готовит великий праздник, -- выдает царь земли той свою дочку замуж. Проходил однажды Королевич мимо царева сада и увидел он там красавицу-царевну. То не радостная была невеста, не веселья песни она распевала, а кручинилась царевна сердцем, слезы горькие проливая. За немилого выдавал ее отец замуж. Так она была прекрасна в своей скорби, что пожалел ее Королевич от всего сердца. Полюбилась душе его царевна, полюбилась, хоть даже и до смерти.
   И сказал в себе Королевич: "Как скажу ей про то, что во мне родилось, как всю душу ей мою открою, мало слов мне в языке нашем богатом, чтобы выразить любовь мою к прекрасной... любовь мою больше жизни..." И сыграл тогда юноша царевич песню, песню лучше всех песен в мире... Затаили буйны ветры свое дыханье, быстра речка замерла-затихла, птичка райская умолкла, потому что слушали они, как пело сердце человека. А когда окончил Королевич, подняла на него Царевна свои небесные очи и тихо-тихо ему сказала: "Кто ты, юноша неизвестный, и откуда ты сюда явился?" Как увидел Королевич те ясные очи, будто светом его озарило, краше матушки его родимой стояла перед ним Царевна, всю бы душу он за нее отдал... И ответил он ей так же тихо: "Я пришел сюда из стран далеких, странник я, простой прохожий в мире, твой слуга, царевна, до могилы, а зовут меня люди Ланом". Встрепенулась тут царевна-Елена, дивное слово ему сказала: "Я не знаю тебя Лан милый, но когда играл ты свою песню, вспомнила душа моя ее напевы, будто я сама ее давно играла, будто уж давно тебя я знаю, будто душенька у нас с тобой едина, только живет она у двух разных человек". Изумился такому слову Королевич, потому что сам свою в ней почуял душу. И сказал он Елене: "Нет у меня ни богатства, ни славы, царевна, есть в груди лишь сердце полное любви и песен, и его отдать тебе почту за счастье. Прости мне безумное слово, но коль хочешь, будь мне подругой-спутницей в жизни... приходи ко мне моя голубка, буду ждать твоего я решенья три дня и три ночи". Посмотрела в глаза ему царевна и увидела в них свое отраженье, не сказка ему ни слова и ушла в свои хоромы... День прождал Королевич в роще и другой уж вот на исходе. Ночью темной Королевич томится, про Елену ничего не знает. А на третье утро пошел он к царевым хоромам. Под окном притаился, горькие речи слышит. Пред отцом стоит его Царевна, милости у родителя просит. "Милости твоей просить пришла я, дорогой родитель, не прогневайся, вели слово молвить!" -- "Что ты, дочка, и в уме ль ты, что ведешь такие речи, в чем тебе я отказывал прежде? Али мало я тебя холил? Али слуги тебе плохи, -- дочка служат, али гусляры плохо играют песни, аль каменьев у тебя мало самоцветных?.. Жениха ли я тебе сыскал плохого, дочка? Иль полцарства тебе моего мало?? -- Нет, родимый, всего у меня довольно, только нету у меня воли, -- отпусти ты меня, батюшка по белу-свету, тесно мне в моем терему высоком..."
   Улыбнулся царь боком, бороду в кулаке крутит.
   "-- Погоди, голубка, скоро ты пойдешь в просторные хоромы, сама ты будешь царицей державной, через 3 дня сыграем мы на славу твою свадьбу, царство мы с зятем наше удвоим, заживем мы на славу..." Упала Царевна отцу в ноги, и в слезах она его просит-молит: "Ты, родитель мой, батюшка родимый, не губи меня, не отдай за постылого замуж, отпусти ты меня на волю, а царицей {В оригинале описка: царевной.} сделай мою сестру меньшую, завидует она моей доле. Не нужные мне, батюшка, царские хоромы -- чисто поле краше их и шире, самоцветных камней ярче звезды, гуслярам твоим не спеть той песни, что слыхала я у юноши-Лана".
   Тут нахмурился царь черной тучей, крепче бороду ухватил рукою и сказал-отрезал слово: вот что, дочка, как скажу я, так и будет, -- за тебя я дал свое царское слово, жениху твоему обещал я тебя дочка, невозможно мне идти на попятный, невозможно мне опорочить свое слово, все равно, что в лик дать себя холопу ударить. Не проси у меня, чего ты не разумеешь. Через 3 дня будешь ты царицей!.. стерпится и... гляди... полюбишь!
   А когда ушла к себе в терем Елена, приказал ее старухе-мамке запереть ее ключом тяжелым.
   Третий день тоскует Королевич, нет у него никакой надежды. На заре собрался снова к царевым хоромам, захотелось ему, хоть издали повидать Царевну... Вот идет он полем, -- в поле цветики цветут один краше другого, а все нет такого, что достоин был бы украсить Красавицу-Елену. А как выйти ему на дорогу, увидал он лазоревый цветок -- волшебный, красоты он был необычайной, и сорвал его Лан для своей любы. К сердцу прижимает он цветочек, а на сердце у него черная кручина. Ночью пришел он под окно царевны, не видать в нем милой тени. Песню он хотел сложить ей, да не смог от горя. От кручины онемело сердце... так и ушел Лан один обратно.
   А идет одиноко прижимая он к груди своей тот лазоревый цветочек, прижимая его к своему сердцу, душенька в нем тоской черной тосковала. Высохли-иссякли у Лана с горя слезы, показалась жизнь ему горше полыни. Переполнилось его ретивое сердце скорбью-печалью, не могла из него выйти ни едина песня. Задыхался Лан-Королевич, захлебнулся горем, сперлась в сердце тоска, и не выйти ей ни слезьми, ни песней. И случилось тут великое диво: почернел у Лана тот цветочек, что холодными руками к жаркой груди прижимал он. Посмотрел на него Королевич, пожалел творенье Божье,.. отогрелось жалостью этой его сердце, и тогда услышал Лан тихо пенье, будто на груди у него кто-то плакал. А в руках у него шевелился цветочек, распускал свои лепесточки, словно перья пестик вырос в тонкую головку, птичкой малой обернулся лазоревый цветочек.
   Продолжение и окончание260
  
   И за песней той рыдать начал Королевич -- горьки были его слезы, горьки были они и сладки -- выплакал до дна он свое сердце, сердце, что само уже петь не умело. А к утру завял цветочек-птичка, -- к утру же не стало и Лана. Вот Елена в тереме тужит, в двери напрасно она стучится. А как заснул отец ее в своей опочивальне, порвала она свое покрывало, крепкие жгуты из него скрутила и сползла по ним через окошко. Темной ночью искала она пути-дороги, к милому спешила через рощи. Только к утру нашла она Лана, -- он лежал под дубом бездыханен. На груди у него птичка -- лазоревый цветочек засох перышками-лепестками. А где падали Лановы слезы ключиком вода из земли пробивалась. Шел от ключика того дух прекрасный, были в нем и сладость-горечь жизни, любви и смерти. Сердцем своим Елена слезы Лановы в нем угадала. Бросилась она к нему на сердце, руками голову его обнимает. Вот взяла она из ключика водицы, брызгает в лицо Лана. -- "Оживи, встань мой любимый, Лан -- дыши же! Лан -- дыши же!" Но не встал Королевич-Лан к жизни этой, не ожил он для разлуки с милой. Плачет Елена над Ланом, а Царь-отец выслал уж за ней погоню, приказал связать, как пленницу свою дочку.
   Слышит топот коней Елена, зовет она, кличет друга... "Лан -- дыши же!.. а коль нет, возьми меня с собой, любимый". Брызжет Елена из ключика водицей, дышит ее ароматом, а куда падали те капли, вырастали там белые цветочки. Слезами на стебельках они повисли, сладкой горечью напоили воздух, сладкой горечью жизни, любви и смерти. Дышит-пьет Елена этот воздух, будто милого ловит она дыханье... а когда прискакали царевы слуги, лежала сама бездыханна.
   И с тех пор каждую весну расцветают в рощах те цветы-слезы. Лечат люди ими больное сердце, девушки-невесты несут к алтарю их букеты, духом дивным манят те цветы, чаруют -- томят они и старого и молодого, только кто дышит ими много, засыпает сладко навеки. "Лан-дыши" зовут их люди.

Оля

Май--июль 1943

   29.VII.43
   Ванечка, вот моя тебе безделка. Помнишь, я тебе еще к Пасхе хотела послать? Ты понял, что акварель ландышей. Но у меня эта сказка уже была в думах. Только всяческие дела, суета и болезни меня отвлекли.
   Собственно, она вся была написана в мае, а теперь я ее лишь выправила. Вчера читала маме, сказав, что я ее нашла в старом журнале. Не решилась выдать свое. Прочла потому свободней. Маме, кажется, понравилось.
   А тебе? Распуши меня в пух и прах. Эта тема -- мой сон. Помнишь? Только я стилизовала. У меня много снов -- тем. Еще один есть -- дивный. Собственно скорее тема для картины, но... "слово все может охватить"! Твои слова! Хочу писать. Безумно жаль, что правая рука болит, сегодня спать не могла от боли, т.к. вчера переписывала тебе. Как бы машинку! У нас только латинская. Целую тебя, мой критик! Будь милостив. Но больше всего: справедлив. Не жалей! Ругай, коли надо.
   Оля
   P.S. У меня копии нет; то с чего переписала -- не исправлено. Очень скучно переправлять в 2-х экземплярах.
  

52

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   4.VIII.43
   Милая моя Олюша, ты опять ходишь на голове! Двух месяцев не прошло с тяжелой операции, а ты скачешь, подвергаешь себя непосильным и для здорового человека подвигам! Чего ты добиваешься? Свалиться снова?.. К чему это?! Я понимаю -- у тебя потребность причаститься, но нельзя же себя убивать для этого. Надо набираться сил, а ты и остаток их мечешь на тормохню и давку в пути. Безумие. Как близкие не удержали тебя?! Не подвиг это, а какое-то подрывное самоистязание. Ничего не понимаю, очень этим подавлен.
   Да, Валя Розанова -- Боже, какая она несчастная! И что за подлец-доктор, как он смел бросить ее в отчаяние, сказав ей -- хотя бы -- правду о ее болезни! Таких судить надо и лишать права лечить. Вот то, что она не принимает пищи, это плод этой _п_р_а_в_д_ы: она каждый миг теперь знает-думает -- казнь моя приближается. У нервных людей при этом совсем пропадает желание принимать пищу. Она убивает себя голодовкой. Ах, подлец -- подлец!
   А ты, ты-то хороша! -- не могу отделаться от видений, как тебя толкали в дороге, давили, а ты еще с этими пожитками! Тебе -- пойми же! -- еще неделями надо бы лежать, (у тебя, ведь, почка больная!) а ты скачешь, как одержимая! Я раздражен, и у меня пропадает воля писать тебе.
   Да, я отлично помню, что ты мне писала (с год тому) что "сильно" ("больно" или "очень больно") ушибла грудь. Я тебя не раз спрашивал, как ушиб, прошла боль... -- но ты мне, кажется (?) так и не ответила. Постараюсь отыскать в письмах, когда это было, но это нелегко при твоем мелком почерке -- надо перечитать груду. А мне иные письма твои и тяжело читать. Но я постараюсь.
   Елизавета Семеновна -- на даче (не у сестры, там очень сыро), и я ее запрошу, получила ли она твой должок. Почему ты так много послала (поручила послать этому дубине!), Е[лизавета] С[еменовна] сказала мне, когда я отдавал деньги, что все стоило (елка с украшениями) 250 фр. Я еще ее переспросил -- и она сказала -- 250! Думаю, что она не получила через дубину или его знакомого Holer, (холеру!), иначе бы она мне сказала и вернула деньги: она очень в этом отношении щепетильна, знаю. Спрошу.
   Жара (с неделю) меня извела, охота есть пропала совсем. Сегодня, после большой грозы, свежей стало, и спал я лучше. Не люблю "гостить", привык к своему укладу, а его нарушение действует на все во мне. Юля все зовет, но я, переночевав у них две ночи, поразбился. М. б. одноденкой побываю. Мне не хватает той или другой книги, того-сего... Да и пищевой режим не тот, при всем ее попечении о моих удобствах. Да и события мешают, всячески. Отдыхаю я -- когда в работе.
   О племяннике нечего писать мне. Много говорили, но этого не упишешь. Существенного и не коснулись, как всегда, когда встречаешься после годов (20!) отсутствия. Главное -- я написал тебе. Жду чего-то определенного. С 18-го апреля я не получил от него ни строчки. Где он -- не знаю. Знаю одно: 10-го мая был он в Берлине, у моих знакомых. 11-го должен был видеться с кем-то крупным. Вот и все.
   Мне очень хочется послать тебе "Душистый горошек" хотя бы. Подумай, нельзя ли мне переслать его в Берлин (бывают оказии). Почему ты не дашь имя-адрес друга вашей семьи, который бывает у вас? Или его нет теперь в Берлине? Он мог бы найти случай переслать тебе духи. Ты же -- больная, он это охотно сделает.
   Рука моя почти прошла. Временами опять чувствую "намеки" давней болезни, -- тогда принимаюсь за "покрышку" глинкой или вроде. Болей нет. Пищеварение нормальное. Нет ни изжоги, ни отрыжки, ни -- кислотности.
   Кажется, ответил на все -- второстепенное.
   Теперь о твоей сказочке. Работа меня не удовлетворила. Дарование твое ясно, оно и здесь бесспорно, но... -- ты не умеешь работать, ты -- торопишься, ты делаешь с запалом. Нельзя так. Все это -- сырьё. Во-первых, -- надуманность, -- режет ухо! -- с этим "Лан-дыши!.." -- режет. 2-ое, сказка, как сказка, должна быть проста, без нагромождений. 3-ье, положения очень избиты, захватаны. 4-ое, ты связала себя "стилизованием", лишив себя свободы; не выдерживаешь (очень часто!) размера, получается "хроманье". Помни: в художественном произведении каждое слово должно быть на месте, -- его появление должно быть оправдано. У тебя слишком многословно, растянуто, -- в конце концов, наскучивает. Я читал безо всякого захвата, лениво, хоть это и твое. Но "ты" -- для меня -- в искусстве -- уже не "ты", а автор. Отдельные места, слова, абзацы -- хороши, удачны. Можно _с_д_е_л_а_т_ь_ сказку, но... не стоит труда. Нарочитость темы -- охлаждает. А аксессуары -- истрепаны, ходячи, -- все эти "лазоревые цветики" и проч. Сказка -- сама простота. Возьми Пушкина -- "Сказка о рыбаке и рыбке"261. Или -- по сжатости -- "Песни западных славян". Или -- русские народные сказки. Там встречаются иногда "сложности", но одёжка сказки, словесная ткань -- посмотри, как проста, как мало "украшений" и "завитков" словесных. Этим недостатком страдает наш "мудрователь словечками" Ремизов262. Я почти уверен, что эти "Ландыши" скоро надоедят тебе. Увидишь! Олюша, не полагайся на "сны": они сложный продукт хаоса подсознания: искусство -- сон особого рода, где все время бодрствующее око мастера, его ухо, его -- мера, его весы (всякие!). Не удручайся. Я искренно говорю: и в этой работе ты обнаруживаешь дар свой. Но -- недостаток уменья, _н_а_д_з_о_р_а, _с_у_д_а. "Говенье" -- куда лучше. "Айюшка" -- отлично, если ее выправить местами (она -- тоже наскоро дана!). Лучше всего (по простоте-совершенству) это твоя пол-странички, как высиживала цыпленка, ужин, ссора (толкались) с двоюродным братом, дядя, его "преступление", твое горе... Это -- для хрестоматии! Видишь, какие в тебе возможности. Видишь, как врезалось во мне! Значит -- сильно дано. И раньше -- в золоте ячменя, вечер, ты ходила за ягодами. И как шла..! Олюнка, я душу тебя, обнимаю, от радости, как ты можешь делать! когда не надумываешь, а -- даешь -- как сердце поет. Но -- обработка -- после, всегда, -- и самая строгая, но только и тут нельзя пересолить! Боже упаси! -- Можно засушить, или -- как у художников кисти -- "записать", "замучить" полотно. Вергилий263 хорошо сказал: пахнет (от манускрипта) светильником (маслом лампы!) -- слишком значит, много _п_о_т_у, _с_т_а_р_а_н_и_я... Повторю: не исходи из _с_н_о_в. Исходи из _с_о_л_н_ц_а, жизни, сердца живого... -- из _д_ы_х_а_н_и_я... из _б_л_и_з_к_о_г_о. И читатель найдет _д_а_л_е_к_о_е, глубокое, -- и _с_в_о_е. Трудно объяснить все в письме. Два--три разговора -- и ты столько бы узнала, при-няла! Друг-друга поправляя, спрашивая, мы многому бы учились. Я никогда не считал и не буду считать себя неопровергаемым. Я всегда готов узнать еще, -- и верю -- через тебя -- узнал бы. Ты -- талант Божией Милостию, и я не боюсь говорить тебе правду, как ее понимаю: я люблю тебя -- и Олю, и -- товарку. Матерьялу... его -- го-ры!.. Одна трагедия бедной Вали (как я жалею ее, болею ею!)... а еще эта твоя Фася... -- ро-ман! Ничего о ней не знаю, а _в_и_ж_у -- Драма... Кстати, чем она "опять больна..." -- и плачет, -- писала ты -- ?.. Она, кажется, умственно не-сложна, но, думаю, у ней свой душевный склад, "мирок"... и -- вопросы, желания, идеалы... А тебе я указываю -- тему -- дай историю, хотя бы, фермы, ее жизни... фермы -- как _с_у_щ_е_с_т_в_а_ очень сложного: всех ее частей -- общей жизни. Как ты _в_с_е_ насытишь!.. И как это будет тебе легко и -- сладко! Ты среди всего дашь -- челове-ка!.. И [не заметил], а начинал письмо-бумагу.
   [На полях:] Милка, целую твои глазки. Как здоровье? -- Напиши, и -- полней! Твой Ваня
   Я случайно написал очерк в 5 1/2 стр. "Свет во тьме"263а -- для инвалидов. У меня план: м. б. они из этого сделают для себя что-то, в помощь -- ну, тысяч на 100.
   В следующем письме напишу все. И м. б. пришлю очерк. Работал с неделю.
  

53

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

9.VIII.43 г.

   Милый Ваня!
   Получила я твое письмо, и мне очень горько: за что ты все продолжаешь злобствовать на меня? Ведь у тебя неудержная, беспрерывная раздраженность на меня. Уж высказался бы лучше, чем пилить деревянной пилой. Ты не подумай, что я "мимозничаю" из-за критики твоей моего глупого (* Ты сам знаешь, что я никогда не обольщалась своими способностями. Ну брошу!) писанья. Я всякую критику принимаю благодарно, уже хоть только потому, что ты время у себя нашел для такой дряни. Но все твое письмо и эта самая критика дышат злостью. Можно разбранить за дурное писанье и можно "исколоть".
   Ведь странно было бы матери бить ребенка, учащегося ходить и делающего ошибки в движеньях. Впрочем м. б. и бить бы можно, если этого требует педагогика, а не диктует личная раздраженность.
   Ну, будет... Хочу только еще сказать, что странно мне это, как ты не ценишь то, что нам дается. А много ли будет еще даваться? И долги ли наши дни? И что значат эти наши дни? Да, конечно, трагедия одной Вали исчерпывает много тем... Но, прости меня, если я снова откажусь от этой твоей данной темы. И без копанья в ней, я достаточно страдаю утратой Вали, а тут "вживаться" в эту кошмарность, да еще... проводя параллели. Ведь я человек, и моим силам бывает тоже конец. Фасина "драма"..? Да, конечно драма, и таких много, но самой Фасей воспринимается не в тех пунктах, которые являются как бы кардинальными. Но это все не то. Я не могу писать о Вале. Это же и моя боль. Это какое-то "палачество" было бы. Да пока вообще ничего не могу делать: я опять больна. Опять почка сильно кровоточит. Не бранись, пожалуйста: я ничего не делала. О Гааге тоже напрасно ты, -- на другой день поездки был у меня мой хирург и одобрил поездку. Он учитывает психологически это -- "то нельзя и другое нельзя". Моего уролога нет больше, не знаю, что с ним, м. б. в отпуске?! Ну, лежу на спине и не шевелясь, как обычно. Господи, если бы не эта ужасная война! Хоть бы на воды куда-нибудь попробовать поехать. Ваня, прошу тебя, оставь злобу. Я не могу больше выносить твоей скрытой со мной борьбы. Надо беречь доброе в нас -- это самое ценное, и все внешнее -- ничто. Я в субботу была сражена опять ею. И как часто так бывало (почти всегда), что я сваливаюсь после этого. Если я раздражаю тебя, то скажи просто, я лучше подожду писать тебе. Какой толк в письмах, если только злят. А пишу я их тихо и благостно. Значит, это не во мне. Меня задавила жизнь своей серьезностью, и разве вправе мы тратить свои силы на... что? На уколы. Да, странная вещь жизнь. И почему мы утешаем больных: "будете здоровы, будете жить"! Сто лет, 10 лет -- миг только в жизни, а сама жизнь -- это болезнь с определенным исходом. И не разумнее ли воспитывать в себе примиренность с этим, а не укрепляться в бегстве от неизбежного? Рано или поздно... Я слаба и боюсь, я не герой, я не то что Валя, но разве жизнь спрашивает о том, что мы можем. Прости, что так пишу, но я много думаю так. Не сочти за паникерство, -- о, нет, я совсем спокойна. Конечно, убита рецидивом почки, -- это понятно, но надо нести.
   Ну, будь здоров. И возьми себе на сердце то, о чем прошу: оставь зло на меня. А если не можешь, то не лучше ли переждать это время и не писать. У меня не хватает душевных сил на это. Благословляю тебя. Оля
   [На полях:] Прошу тебя, Ванюша, будь благостен. Это все, о чем тебя прошу.
   Я опять ослабла. Хочется сохранять и дальше мир души, а потому прошу, побереги меня. 11.VIII.43
  

54

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   18.VIII.43
   Дорогая моя Ольгунка, прочел твое письмо -- и сердце упало. Опять ты больна... Это, должно быть, последствия твоей поездки, как я и опасался, _н_е_ _з_л_я_с_ь, -- такой черты нет в нраве моем! -- а тревожась за тебя. А ты, родная, все повторяешь -- "злишься", "злобствуешь", "пилишь"... и т.д. Хирург одобрил? Но м. б. он не посчитался с болезнью почки... Переезды теперь и для сильного человека тяжелы и связаны с риском, а ты -- ты же описала ярко! -- ехала в таких условиях, в тревоге, в давке, сдавленная до боли, под толчками спутников и чемоданов! Это двоякое воздействие -- на нервы и тело -- вот и дало итоги. -- И моя "критика", поверь, была лишь беглая, -- просто -- этот род писания -- стилизованность -- никогда не был по душе мне. Вдумайся: твой рассказ нельзя перевести на любой язык, он про-па-дает: "Лан" и "дыши" -- только русское одеяние мысли, и раз это так, то и "стиль" пропадает, и нет "некоторого царства", все распадается, остается "придуманность", нарочитость, не-простота. Я писал -- не умеешь работать. Ты -- спешишь, загораешься, выполняешь порывисто. Нет, искусство иного отношения требует от художника: точности, огромной оглядки, -- _м_е_р_ы. Для чего сто-лько слов брошено, чтобы свести все к некоему словесному ребусу?! -- да и то -- узкому и условному, -- случайному, -- игре слов. Ты сама испортила свой замысел: отдельные места были недурны, чувствовалась душа автора, чуткость... Повторяю: с карандашом, я сделал бы наглядно пробег по всему писанию, и ты убедилась бы, как много надо выправлять..! Стилизация -- это рогатки, которые сам автор себе же ставит, лишает себя _д_ы_х_а_н_и_я. Я не стану больше касаться ни твоей опрометчивости -- поездка еще неоправившейся, -- ни твоей работы. Но повторю: мне горько было слышать, что я злобствую, пилю... -- этого я не заслуживаю.
   Не знаю, дошли ли мои письма с первыми главами "Под горами". Ты мне не написала ни слова. Я оборвал на сцене "в саду". Ты хотела узнать по-русски именно это. Я отлично вижу теперь мою ошибку в этой повести: _т_е_п_е_р_ь_ я не дал бы ненужной сцены "поездки Ганема и барыни", -- эта была дань моей молодости писательской: эта сцена ничего не дает, так -- сама по себе. И -- чуть обнажённа, резка. Ее было надо оборвать на половине... когда сворачивают с шоссе, и точка. Она не входит в _п_л_а_н, _н_е_ _н_у_ж_н_а_ для сути работы, -- она ранит общий тон рассказа. А дураки-дельцы за нее-то и ухватились --, "универсальная библиотека Реклама"264, -- по-чтили меня честью! -- болваны. Теперь я, пожалуй, половину своих работ или выправил бы, или выбросил бы... -- я уже и раньше это делал, не включая в "томики" иных вещей... -- Я колебался над "Голос зари"265... -- мне этот певучий тон _м_е_ш_а_л... -- но я оставил, т.к. этот рассказ, я, страдая глазами в Алуште, диктовал моему Сережечке266... был болен, страдал и за его судьбу... -- и все это вызвало этот ритм... эту скрытую в нем тоску-боль... эта рукопись -- его почерк! -- хранится у меня, единственная... -- вот и включил этот рассказ в книгу. Многое бы вымарал-выправил я в своих писаниях. Видишь, я "злюсь" и на себя. А к тебе... я всей душой нежно тянусь, я болею тобой, ми-лая... если бы ты видела мое сердце!.. И как же бессилен я...
   Со мной творится что-то... я весь в тоске неизбывной, я не могу собрать мысли, писать... Вчера начал про болезнь отца... -- бросил, тяжело. Все жду чего-то, от событий. И все чаще -- мысли о смерти... А тут еще попала под руку книжка "О смерти" -- адвоката Андреевского267: он всю жизнь, буквально, этим томился, и собрал о "смерти" множество всего... стал, так сказать, "спец" смерти. Все только об у покойниках и кончинах, и запахах, и... даже "любовная встреча" у него, -- личная! -- на... кладбище! И все -- сама правда, до описания "своей" любви -- верх счастья! -- с указанием имени _е_е... -- она сошла с ума. Книга тяжелая и -- ненужная, ни-чего не дает для уяснения. Всю жизнь отдать разгадке этой "загадки" и -- свести к зеро! {Ноль (от фр. zéro).} В этом ладане погребальном пребывал я дня три, -- книжка-то -- очень редкая! -- страниц 600! Когда-то о ней хвалебно писала Гиппиус Зина268, -- старушка ныне, лет за 70! вдова Мережковского хвалила... -- приятельница Андреевского была. Поверил ее "критике"... -- а-а-а... -- все ненужно. Лучше всего -- отлично! -- дана любовь его к сестре, мальчиком... бессознательное влечение, очень трепетное-благоговейное... и ее -- к нему... Она умерла лет 17, от последствий коклюша... -- вот ее кончина, и все, что за ней... очень тонко... глубоко... -- это чудесно! Но... тяжело. Чтение прибавило моей тоске невыносимость... А вокруг -- одни кончины... если бы ты знала -- ско-лько! Какой-то "данс макабр" {"Пляска смерти" (от фр. danse macabre).}. Вчера сожгли приятельницу Юли...269 была на свадьбе Ивика, 2 мая, здорова, ехал я с ней из церкви в карете, она еще на мои слова -- "да, стареем, милая Шарлотта, стареем..." -- я ее знаю 20 лет. Ей 60 или около. Она -- "нет, я не чувствую себя стареющей... "онкль {"Дядя" (от фр. oncle).} Ванья", и вы -- молодцом, много еще должны писать..." -- Она знала все мои "французские книги" и, кажется, ценила. Очень культурная, -- учительница она, вдова, -- "либр-пэнсёрка". Через две недели... болезнь... стала пухнуть... что-то с ганглиями {Лимфатическими железами (от фр. ganglion limphatique).} лимфатической системы... -- кажется, оказалось, саркома... Получил от ее "сер спиритуэль" {"Духовная сестра" (от фр. soeur spirituel).} -- она была совсем одинока, -- грустное извещение... -- "о фур крематуар, дэман марди, 10-30, о Ко-люмбариум вер 11-30" {"Или печь крематория, завтра, во вторник, 10-30, или Колумбарий строго в 11-30" (от фр. "ou four crématoire, demain mardi, 10-30, ou Columbarium vert 11-30").}. Не поехал... получить _т_а_к_о_й_ заряд "кухни" "либр-пансёров"... -- говорят, если смотреть в слюдяное окошечко, -- пускает сторож, за взятку! -- так увидишь, как _о_н_и_ там, на противне, корчатся, изворачиваются... -- по физико-химическим законам, от жару. Один рассказывал, -- он убежал в ужасе! -- как "жаркое" вдруг встало "раком"!.. Это, конечно, действие газов, -- ведь сожжение, обычно, из-за формальностей, происходит на 4-й день кончины! Не поехал... Говорят, музыка бывает, под-сурдинку... "реквиемы" пущают... на пластинке!? А "либр-пансёры" -- в большинстве жиды и масоны, конечно, -- внушительно присутствуют...
   Словом, я эти недели -- в мортельной {Смертельный (от фр. mortel).} анемии, анабиозе... -- многие мои сверстники -- _у_ш_л_и. Был в Сен-Женевьев на днях. Приказал выбросить безвкусно насаженные цветы, -- розо-грязные хризантэмы! -- не выношу! -- цветов нет, нашел только несколько крупных бегоний, огненных-оранжевых -- их взял. А, ведь, писал кладбищенскому садовнику, полковнику -- "идите до любой цифры в расходах на цветы!" -- Правда, в прошлое посещение я достал белые лилии, и воткнул их в землю -- украсил. Но за то, в этот приезд, на кладбищенской поповке оказалась экскурсия русских девушек... я их приветствовал после ихних аплодисментов, -- поп сказал им, кто это, -- и они пели стройно панихиду на могилке, голосов 10, и было сразу три бати, -- двое с экскурсией. Чудесная была погода, я принес букет "глайёлей" -- знаешь, гладиолусы? -- белых и пунцовых, -- береза... -- могучая. И ско-лько же новых могил!.. -- го-род. Так валится эмиграция... Из Ниццы писал врач: за месяц ушло его клиентов только -- 28. И все больше в молодых годах. Недоедание... -- сводит легкое заболевание к летальному исходу -- "улетают", как переводил один чудак. Видел памятник Мережковскому. Ну, понятно, выкрутасный, с претензией... как и все в авторе этом. Ну, и, конечно, по вкусу ломаки Зины, и по проекту... понятно, Бенуа. Всегда они были мне чужды, эти Бенуа, Баксты, Грабари... и прочие "мутные". Потуги много, притязательности, манерности... -- много и фанфар, ибо все они мазаны масонским миром, все -- рука в руку, все в ладах с жидовской клакой, все напористые, все в окруженьи снобов и снобесс, все "либр-пансёры", и все попадают в "колюмбарии", пройдя через противень... -- сатане на жаркое. Накрутил А. Бенуа Мережковскому "мавзолей": крестик, главка, -- золотенькие, венчают Наполеонову треуголку, которая, под белый камень, изображает якобы кровлю -- храмик, под ней ниша, в нише, очень глубокой, "Троица", под рублевскую, под ней, "папертка" -- из трех белых каменных брусков, как порожек, спереди прямоугольник -- собственно "могила", а в нем -- окруженная прямоугольной канавкой, белая плита с надписанием фамилии и даты. Под "Троицей" -- "Да приидет Царствие Твое". Словом, -- "под Мережковского". В канавке будет, понятно, буксус... -- "вечно-зеленое". Зато казаки нагромоздили над своим -- малопризнанным -- атаманом гр. Граббе270 такой "музолей", что... ахнул: откуда столько цементу натащили?! Пудов на тыщу. И получилось потрясающее диво: будто над могилкой -- "вся тяга земная", сразу мне в башку -- "лежит на нем камень тяжелый, чтоб встать он из гроба не мог" (* И уже осел этот гнёт боком, -- вот-вот завалится музолей.) 271. Ну, видишь, какое настроение мое -- эсхатоло-гичное, -- и надо бы в _т_а_к_о_м_ -- ахнуть в Монтекарло, встряхнуться, закружиться... забыть про "склон", втряхнуться. Благодарение Богу, болей нет, физически не слабею, -- не сравнить, чтобы не сглазить, с прошлым годом, -- тогда было полное умирание. И все-таки -- старею, старею... -- скоро без 4 -- 70! Бунину уже 72. Говорят, живут они на чемоданах... -- над Каннами, в Грассе, -- где центр духов! -- т.к. каждую минуту ждут распоряжения об эвакуации -- прибрежная зона! -- Да, он воистину на склоне: былая его пассия, писательница Галина -- имя! {Игра слов: galina (лат.) -- курица.} -- Галина Кузнецова272, с которой у него было нечто марьяжное, -- при жене! -- _в_м_е_с_т_е_ жили!! -- его оставила деликатно, отъехав с сестрой публициста-философа Степуна273, -- была такой, из "невыразимых"! -- сперва в Канны, и там -- в Германию. А еще в 38-м, в сентябре, помню, был я у него в Монтекарло, -- он там тогда жил и ни-когда не был в казино, т.е. не ставил! ску-по-ой!! -- я не понимаю! -- как это можно _н_е_ игрануть!? ... -- я тогда поиграл маленько, франков пятьсот процедил... не знал еще "системы", -- теперь знаю, да... доскачи-ка! -- так вот, был у него. Он был, как серебряный шар в цветнике, окружен девицами, молодыми женщинами... морщинистый, пергаментный, как старый патриций времен упадка... -- одна была -- разводка! -- совсем голая... только чуть "драпировка". Терпеть не могу "жарких телес", в жару-то монтекарловскую! -- потные, липкие. А они, видишь ли, так от жары спасались. Тогда и Галина-заика была там. И стареющая бедная "Ве-ра-а..!"274 -- как он, бывало, всегда орал, призывая жену, не обращала ни на что внимания, ленивая, -- все, кажется, ей прискучило, даже безобразничанье. Тогда еще Б[унин] был сравнительно живой... теперь -- не знаю, я с ним не переписываюсь. Ну, Бог с ним, пусть доживает...
   Узнал: денег Елизавета Семеновна не получала, точно. Или забыл Толен послать и врал, что послал, или поручил Холере -- или кому-то еще, и те не послали. Не думаю, понятно, что присвоили... такой пустяк, и француз на это не покусится, какие-то пятьсот франчков, когда, говорят, кило сливочного масла стоит в жульнической продаже те же пятьсот! А, просто, забыли... Так что я правильно сделал, вернув Елизавете Семеновне ее расходы и тем избавив тебя, мнитку, от лишней заботы: надейся на дубин и холер! Ты-то волновалась, а для Е[лизаветы] С[еменовны] эти 250 фр. -- грош, когда она каждый день тратит, живя с сыном в пансионе где-то, те же 400--500.
   Милая Ольгуночка, ты, кажется, меня поняла неточно: я не предлагал тебе темой -- Валю с ее страданием, я лишь указывал, ско-лько тем дает жизнь, но творчество по-своему их выковывает. "Валя" -- лишь мотив, исходное... --? основа -- страдание или томление любовью, но любовью сложной, тонкой, трагической. И это лишь, между прочим" я... -- я почему-то останавливаюсь на близком душе твоей -- с чем ты сжилась от рожденья, -- на _ж_и_в_о_й_ жизни, на природе, которую ты умеешь чувствовать... и потому я говорил -- возьми, например, жизнь, повседневную жизнь именьица, жизнь _в_с_е_х_ в нем, -- ты чудесно описывала мне, как творилась новая, _ж_и_в_а_я_ жизнь на ферме, -- коровы, кобылки, овцы, кошки, куры... -- но это лишь рамка, фон для основного, что ты вложила бы в работу. А свето-тени твои..! коровы... будто на картине, -- или -- во сне. Небо, освещение, тучи... грозы и бури... -- но все это фон лишь, ты дашь главное... -- и я лишь примеры приводил.
   Мой рассказик -- "Свет во тьме" -- знаю я, -- суховат. Вот пример тебе -- я последовал "заданию", так просили инвалиды. Я себя заставил. Видишь, я не отмахиваюсь от "заданий", от "урока". Было трудно, да... -- надо было вживаться... -- вначале я с раздражением делал, потом... втянулся. Рассказик пустяковый, -- хоть и очень трудный! толстовский, ведь, как бы его серии -- учительных, я это отлично понимаю, и думаю -- старик от него не отмахнулся бы. Надо инвалидам собрать денег, как-то подействовать на сердце читателей... -- и я не в силах был отклонить просьбу: ведь больше никто не мог бы им помочь. Из этого "этюда" можно было бы сделать _н_е_ч_т_о, рассказ развить, но... к чему? Дано _в_с_е_ существенное -- для избранного читателя; для простого же -- самый _ф_а_к_т. Самое трудное -- "раскаяние" воскресшего. И это мотивировано всяческим потрясением: размягченность души -- "а здорово тебе нервы потрепало!" -- дана: если перенести себя в такую обстановку, вжиться в физическое и душевное состояние, станет понятно: в таких случаях люди ревут, впадают в откровенность -- радость-то, что уцелел, _ж_и_в_у! -- готовы всю душу излить и чуть ли не все отдать. Испуг... "что-то страшное видел", -- испуг совсем детский, -- "вы... вы здесь, г-н капитан?.." -- так дети вдруг проснутся ночью и кричат -- "нянь, здесь ты..? ..." Вот в таком состоянии и раскроется душа. И так естественно выходит, что дальше Антонов уже не может быть без "няньки"... его спасшей. Он уже не мыслит, как же можно теперь без капитана-то... -- ведь целое "откровение" получено, хоть и скуп капитан на слова. Но несложный Антонов учувствовал, конечно, душу и сердце этого нераскрытого мною человека: да, теперь, встретив _т_а_к_о_е, уже нельзя, уже тяжело потерять, -- Даже заскорузлая душа поймет это. А что такого необыкновенного сделал капитан? Ничего... а вот поди же... -- уже -- _н_е_л_ь_з_я. Чем-то сумел капитан сделать себя необходимым. Чем же?.. -- да всем тем, на что мною прикровенно даны намеки, черточки... -- в этом-то и была вся трудность рассказа: не навязывать, не выпирать, а дать родиться естественно. Надо было мне и душевное состояние "спасенного" передать читателю, его галлюцинации, его "радость" -- радость от пустяка, от такого проявления _ж_и_з_н_и, как, м. б. аляповатая этикетка на консервной жестянке... от запаха картошки... вина -- конечно, скверного вина. Но кто был близок к гибели... о, как должен радоваться и пустяку -- самой пылинке в жизни, пылинке, кружащейся в солнечном луче! Выздоравливающие после тяжелой болезни, после трудной операции... когда они чувствуют, что уже снова начинают жить... какое чудо видят даже в дольке апельсина, сквозного на огоньке больничной лампочки! А тут, в жарком, душном подвале, один звук воды из крана -- уже солнечный дождь весенний, картинка на жестянке -- уже Божий мир, солнечный огород, как там, в станице где-то, далекой, родной станице... зеленая стена живого гороха под кубанским солнцем... баштаны, кавуны... степи... -- все бы это я мог дать, но надо было -- сжато, и я все же дал существенное. А коли размахнуться... -- легко бы было.
   Повторяю: будь мы с тобой вместе, мы бы по глазам друг дружку понимали, и я передал бы тебе, моя голубка, все самое едва ощутимое... -- и как бы ты все это взяла бы!.. -- умница моя чуткая, -- я же повторяю тебе, что ты -- живое, истинное дарованье, и бо-лыное дарованье! А "стилизация"... -- я раз написал рассказ "Под небом", он в той книге, которую отказался взять этот деревянный голландец, -- и там привел рассказ охотника -- на трясинах -- легенду, вот с приблизительно таким напевом, как ты даешь... и почувствовал, что -- _н_е_л_ь_з_я, режет... а -- увлекся, как ты! -- и -- переработал, дал естественный пересказ, и куда лучше вышло. Рассказ был напечатан в "Русском богатстве"275 Короленко276, нравился. Но лучшее в нем -- не эта легенда. А в общем он мог бы быть и ненаписан, как многое мое.
   Еще раз прошу: не усматривай во мне этой поганой черты -- "злобы": я могу вспыхивать, загораться, раздражаться... и быстро остываю: "злиться" не могу, это было бы мучительно, а я нетерпелив. Хоть этим объясню тебе, почему не могу злиться и пилить деревянной -- ! -- пилой.
   Да, этот дубина еще и врун... не пойму. Вот, отказался взять твои, от тебя-то! -- мне подарочки... -- какая же засушь душонки! Ну, чем он рисковал? Отберут? А м. б. и не отобрали бы. А я... как бы я был счастлив! От тебя, твоего изготовления ветчинка... а я не помню, когда и ел-то ее. А от меня не взял... -- яички мог бы в жилетный кармашек вложить... малюсенькие коробочки лекарства, духи мог раскрыть... -- для своего туалета... ну, книгу потерять жаль... эх, потому не взял, что никак не касается его выгод... -- и -- точка.
   И опять скажу: гад тот, кто посмел сказать Вале... и она перестала есть. Как же я чувствую всю безнадежность ее, бездонность..! Дай ей, Господи, сил.
   Ольгушоночка моя, целую глазки твои, губки и щечки -- розовые, блеклые... все едино -- _т_в_о_и_ щечки. Ты мне любая дорога, ты -- душа моя живая. Оля, верь мне -- все мое сердце в тебе, с тобой. Ну, Господь да восстановит тебя! Веруй, молись. Твой всегда Ваня, -- пусть и старый, а душа моя ни-как не стареет -- помнишь, сказала? -- для нее нет годов. Но это не у всех, да.
   [На полях:] Пересаженные мною твои пасхальные ландыши у Юли -- живы, весной, думаю, зацветут. А мои -- цвели? Ты не забыла их? Но тогда ты была в клинике.
   Твоя бегония -- именинная -- дает 7-ой лист. Мои лимончики -- молодцы, а всего 6 мес. от посадки зерен, -- а ростом в 1/4 аршин.
   Ольгунка, как я хочу видеть тебя! Слы-шать тебя!! руку твою целовать!., сердце твое услышать...
   Ты должна жить, и я тебе писал, в письме от 23 июля277 для чего еще, помимо творчества в искусстве: такое твое сердце! Ты получила это письмо?
   Вспомнила ли ты, когда и как ушиблась? Я постараюсь найти в письмах.
   Я твое письмо, от 11.VIII -- (штемпель278) получил днем -- 14-го -- всегда грустное придет досрочно!!! -- только что послал тебе (14-го же) два с рассказом279.
   Тебе всего 39 л. -- детка еще! Должна жить! Напиши о здоровье, что почка? Тебе нужен полный покой, да, терпенье, покой на время, и -- пройдет.
  

55

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   16.VIII/29.VIII.43

3-ий Спас, наш рыбинский праздник280

   Ванечка милый, отвечаю на твое письмо от 18-го, такое грустное, на какие-то "крематорские" мотивы. Конечно, тягостны эти "уходы", я очень ими всегда болею, кто бы ни "уходил". Это всегда напоминание о неизбежном для каждого из нас. И кто что о себе и о другом знает? Кто "на склоне" может запросто проводить не одного из близких совсем не "на склоне". Вот на днях через Красный Крест получили известие от 89-летнего дядюшки о смерти его родственника (брата моего свекра), "трагически погибшего в Лондоне" -- ? Ничего не известно, т.к. сообщение очень краткое. Этого умершего я помню совсем свежим и бодрым (нет 60--62 годов), а [вот] это 89 летний, давно собирался уходить.., правда необыкновенно живой и юный духом. Это я имею ввиду известного Dr. A. A. Bredius'a281, знатока Рембрандта282, отдавшего Гааге свой дом-музей с ценнейшими собраниями произведений искусства и подарившего массу картин Рембрандта ван Рейна музеям Голландии, -- одним словом, тот самый богатый магнат, который широко покровительствовал и покровительствует эмигрантам нашим. Ты вероятно о нем слыхал. Во Франции его очень многие знают. Он живет в Монако. Теперь у него "в дочках" кн. Багратион с дочерью283 и много еще кого-то. А до того было много всяких. К сожалению, часто его обманывали, т.к. часто бывает, что не те, кто бы заслуживали, (например, стипендия Рахманинова была дана прямо подлецу) получают поддержку (это его впрочем не останавливало от его благотворительности, и он мне как-то сказал: "эти милый люди, полные совсем особого шарма и жизни духа мне близки и это моя пассия, а за пассию должна быть и плата, это маленькие разочарования меня не смущают". Меня очень полюбил за короткое свидание и был галантнейший кавалер). Но разочарования-то были чувствительные... десятками тысяч. Говорят, что в молодости он был влюблен в одну русскую, бывшую замужем (за каким-то бароном) и с тех пор эта тяга осталась. Он не женился, но был всегда вблизи ее... и не близок. Это тутошние из колоний знают. На голландцев он не похож и ценности ценит не сребрениками. Массу интересного слышала я у него об искусстве, о художниках.. И постоянно у него молодежь, богема... да еще не только сами, но и своих приятель-льниц приглашали (за его счет). Война 1939 г.284 его застала здесь, и если бы ты видел, как он, уже 85-летний старик, метался, что его "милая принцесса" (Багратион) одна в замке, м. б. боится, м. б. без денег?.. И при первой возможности уехал. Причем никакой, конечно, грязи, -- но сильная жалость к ней, испытавшей большевиков. Ну, довольно. Г-жи Haas его, вероятно, знают, если не чуждались культурных кругов Голландии.
   Этот старец представитель категории людей, противоположной Толенам. Такие тоже есть. А Толена я через Фасю спрашивала: он деньги поручил переслать своему приятелю. Видимо, тот забыл. Теперь они ему напомнили. Надеюсь очень, что Елизавета Семеновна их скоро получит. Дело не в том, что это "какие-то несчастные 500 франчи-ков", как ты сказал и не в том, что они являются "грошом" для богатой Елизаветы Семеновны, -- но только в том, что это не в моем принципе оставлять неоплаченные долги (как бы ничтожны они ни были). Что же мне было делать с этим господином? Ведь если Анна Семеновна при всем ее поклонении и преклонении перед тобой, не исполнила просьбы сестры своей и насвинила, то чего же ждать мне-то, от людей совершенно ко мне равнодушных? Конечно, эта сумма ничтожна, но и для этого ничтожества я еле его уломала, а Анна Семеновна просто отказалась.
   Такое уж время, что во всем и всем ограничены, и надо мириться, хоть это и неудобно. Обидно только, что ни на кого нельзя даже в мелочах положиться.
   Теперь отвечу на твои вопросы, чтобы не забыть: твой рассказ "Свет во тьме" я получила, -- "суховат" -- ты пишешь? М. б. потому что короток, кажется, будто "суховат", но я не чувствую его сухим. Он все-таки истинно твой. Разве я тебе не писала о "Под горами"? Я же в восторге от них была и в переводе... ты знаешь. А оригинал?.. Что же я бы могла добавить! Сам знаешь. Мне только было жаль, что оборвалось... Но я не смогла бы и ждать дальше... И то это огромный труд -- переписать сцены в саду! Спасибо!
   Цветочки твои ландышки учились цвести весной, и я сорвала самую "пышную" веточку (в 4 колокольчика) для тебя, но тогда так горько мне было на душе, что не послала, ни письма, ни веточку. Но не хочу больше вспоминать. Рада, что у тебя лимончики растут. Мой апельсин огромный, но ему уже 3 года, а годовалым то он карликом был. Твои молодцы! То, что ты называешь бегонией, -- думаю я, какой-то особый вид бегонии, если она без цветов...
   Нет, я не могу припомнить, что в этом году я ушибала грудь. М. б. ты помнишь случай в Wickenbourgh'e, когда я упала в ров с велосипедом и ушиблась? Но это было в 1941 г. С почкой не знаю как. Была в Arnhem'e и ездила с Сережей к одному доктору, какому-то особенному. Его Сережа раскопал. Обещает вылечить; будто бы у меня что-то с кровью не в порядке. Ночевала в Arnhem'e, брат нежил и берег меня; -- до Сережи проводил Арнольд, а домой отвез Сережа, охраняя и оберегая, но устала я дико. Сегодня отдыхаю, больше лежу (вчера вернулась), хотя чувствую себя хорошо, ни капельки не похудела и розовая, даже загорела. Мама опять "персиком" зовет, -- значит, все в порядке! Буду теперь принимать новое лекарство, посмотрю, что будет. Этот доктор помогает (говорят!!) в тех случаях, когда специалисты бессильны найти причину страданий того или иного органа, не учитывая (как специалисты) общего состояния организма. Сказал мне, что очень важно сохранять внутреннее равновесие, что нервность будто тоже способствует. Кажется, писала тебе, что мой хирург предлагал меня еще раз переисследовать? Он заезжал к нам на той неделе в четверг, совсем неожиданно вечером. Я была очень бледна и "вытянута". 1) После 2-х дневной сильнейшей мигрени, с остатками ее еще, 2) волосы были зачесаны наверх, а не в локонах по плечам (как обычно), что делало длинную тонкую шею, 3) т.к. была в постели уже (было 9-45 вечера), то накинула на себя поскорее пеньюар -- синий, длинный-д_л_и_-нный и сама стала синей и тянутой. Да еще пессимистическое настроение, сказала, что хоть к знахарю пойти готова. Ну, он и предложил исследовать еще, исходя из: "одна голова хороша, а 2 лучше". Он неохотно берет пациентов других коллег, но тут было исключение, -- он по-человечеству, "частным" образом пожалел меня. Я ему доставила удовольствие ко дню рожденья: послала цветы (какие-то прямо грандиозные гладиоли удалось достать, где каждый цветок был с лилию), торт сделала и написала маленькие наброски-эскизы, так, совсем пустяки...
   Его интересует все наше, просил рекомендовать книги, просил именно меня, т.к. много есть "клюквы". И т.к. этот человек интересуется иначе, чем большинство "тутошних", интересуется Верой нашей, видя в ней начало наше, то я серьезно отношусь к этим исканиям и с удовольствием знакомлю его с истинной нашей сущностью. Я записала собственно для тебя эти воспоминания из нашего села, а для него перевела на немецкий язык, вернее, заново написала, считаясь с иностранным читателем... Сделала обложку в стиле деревенском, нашем (сознаюсь тебе -- взяла много у Билибина285, не потому, что поленилась сама свое дать, но потому, что считаю Билибина на редкость стильным, по крайней мере на мой вкус), оживила красками. В последний момент кончала переписку на машинке, лежа в постели, оправляясь после почки. У меня есть такой больничный столик -- с пюпитром, можно его через постель перекидывать. Ну, вот понравилось ему очень все это, страшно благодарил. И особенно был счастлив, что в то время мать его, старушка286 86 л., гостила и могла и торта попробовать и почитать. Эти "воспоминания" я совсем собралась тебе послать (до подарка доктору), да испугалась, что попадет мне от тебя за них, как и за сказку. Не решалась было и доктору послать, но рискнула, -- ведь он не критик. Хотела бы тебе послать все же, -- но до того они в тон твоему письму, что м. б. погодить, -- совсем тогда ладаном запахнет. Не знаю, как-то так вот вспомнилось именно такое. Хотелось показать и ему как они, эти простые и иногда неграмотные люди умеют уйти из жизни. Ведь совсем иначе, чем здешние-то!! Вспомнить только! (* 1.IX.43 Ну, не странно ли, что мы оба -- об одном и том же!?) Ах, а Валя! О ней лучше и не писать тебе. Это такая мука мне! Она теперь заметно уходит! Вчера письмо Пустошкина ко мне -- пытается облегчить сердце, ищет видимо тепла и тут же стыдится "докучать своими горестями", стыдится "быть здоровым, когда мы молодые больны". Мне жаль его. Просится приехать ко мне, чтобы хоть чуточку вздохнуть, но не имеет сил оторваться от Вали хоть на минутку. Пишет, что она уходит, ничем не интересуется, дремлет больше и неслышно говорит. Утешает меня, что в глазах моих масса жизни и энергии, что это верный знак, что все в порядке будет, а вот у Вали будто его давно отсутствие этого смущало, давно пугали ее глаза, уже нездешние. Он весь убит. Сестра Оля тоже, а бедная матушка начинает уже бояться быть с Валей ночью, -- это не зная-то о правде! Предчувствует? Да, да, вот жизнь. Читали с С. Соломона и вообще Библию... "Суета сует, все суета..."287 верно, верно. И чем мы себя наполняем, чем и на что тратим силы? Господи, как ничтожно мы живем! И как трудно найти и встать на путь истинный и прямой. Как трудно изменить себя!
   31.VIII Ванюша, сейчас твое письмо от 22-го288, -- как мне от него радостно и тепло. Счастлива, что ты работаешь, Господь с тобой! Да будет тебе легко и отрадно! Все это мое письмо бы я выбросила и написала новое, -- т.к. мое состояние совсем другое, -- но тогда опять отложится. Шлю его, но сама вся радостная за тебя. Спасибо тебе за него (за письмо). Не могу вспомнить, о какой своей поездке в гости я тебе писала?? (Ты советуешь описать.) Напиши! Я забыла. Ах, как я снова живу твоим "Летом Господним"! "Радуницу" я знаю, но ее у меня нет. О, пришли, Ваня, все, все о твоем отце. Я же его так люблю. Каак я "Радуницу" читала!!
   Крещу тебя и обнимаю. Оля
  

56

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   5.IX.43 7 ч. вечера
   Дорогая Ольгуночка, пишу тебе с Юлиной дачки, куда меня вышибло из Парижа бомбами. 3 сентября, в 9-45 утра, когда я еще был в постели, -- последние три ночи я почему-то спал очень плохо, прерывисто, -- после сигнала тревоги тотчас началась стрельба Д.С.А. -- "дефанз контр авион" {"Противовоздушная оборона" (от фр. défense contre avion).}, и тут же ахнула бомба. С постели, сквозь досчатые шторы и драпри, я как-будто увидал взрыв огня -- и одновременно оглушительный взрыв, будто тысяча пушек ахнула в мои окна. Не помню, успел ли я спрятать голову под одеяло... вряд ли. Все вылетело внутрь квартиры: огромные окна, драпри, железная палка их, обшивка над окнами, за которой -- механизм для поднятия штор, огромный кусок толстой штукатурки, фунтов 20, из-под окна, что перед письменным столом. Доски переломало, и -- молниеносный ливень стекол -- толщиной вдвое больше пятака -- засыпал все... Перед кроватью висела толстая раздвижная занавесь на кольцах, но не сплошь. Я минуты две лежал, ощупывая лицо... потом высыпал из туфель, возле, стекла, -- коврик был покрыт сплошь, как бы льдышками, -- встал... взрывы еще слышались, а на моей улице -- крики, стоны, и началась уже работа по спасению. Накинув что-то я поднял -- рукой уже -- край шторы, во многих местах пробитой, и увидал... -- уже не было дома в 3 этажа напротив моих окон, -- а ширина улицы не больше 11--12 м, -- только груда мусора, и остатки 1-го этажа. Оттуда выходили, через полузасыпанный вход крыльца женщины с чем попало, выносили ребятишек, уцелевших чудом... Слева, на высоте бывшего 2-го этажа, спускали по откосу мусора носилки с обнаженным телом конвульсивно двигавшейся женщины, м. б. уже отходившей... убили мою визави, горбунью, часто глазевшую на небо. Стену соседнего 4-этажного дома, слева от меня, напротив же, срезало, и я увидел оставшуюся внутренность, пустую... -- впрочем, на стене висели круглые часы, показывающие без 10 десять, и четыре кастрюли, рядышком. Сплошной вопль-стон, грохот, стуки... остатки чада от взрыва. Справа от меня, и от разрушенного дома, рухнул брандмауэр, и левое крыло крепкого 3-х этажного здания, в глубине двора, под каштанами, которыми я, бывало, любовался, -- их посбивало частью, -- оказалось оторванным... Моя квартира... -- сравнительно мало пострадала. Выбиты все окна, сорвана надоконная деревянная обшивка, железная палка, в 2 с половиной метра, упала на занавесь перед моей постелью, сбило лампу с письменного стола, и кусок штукатурки весом фунта в 3 лежал на рукописях, на столе. И лампа не разбилась, я тут же ее попробовал -- го-рит! В правой части моего ателье, где столовая, все, конечно, засыпано, как тонким льдом. Широкая кушетка, у задней стены, параллельно моей постели, вся сплошь подо "льдом". Пробита картина -- копия кустодиевской "Купчихи" -- внизу, и стеклянная стрела осталась в ней. Погиб один из двух моих лимончиков, лучший, и срезало шесть листьев твоей бегонии, но седьмой жив, будет, значит, расти... Баночки с вареньем на столе -- напудрены стеклом... Но что о пустяках..! Да, за моим изголовьем, на полу, грядка стеклянных кусков и стрел: все это промчалось над головой, -- я, будто, слышал, ветер от них... часть стекла оказалась под одеялом: у меня -- после увидал, -- оцарапана правая нога в пяти местах и спина... -- увидал лишь потому, что заметил после кровь на полу, капли... -- ну, первым, минут через 20 прибежал Серов, помазал йодом. Кусочек стекла я после вынул из мякоти левой части левой ладони. Уже не было воды, но газ шел. Я из уцелевшей в кувшине воды все же сварил кофе, чуть подкрепился, собрал наскоро, что пришло в голову, -- последнее, что написал, -- а я еще написал 3-й рассказ для "Лета Господня" -- "Москва", после "Живой воды", -- и поехал на дачу. Там уже были извещены. Юля накануне уехала туда. Да, мой "святой" угол -- два вершка его край от окна, и оттуда все сорвало в тайфуне взрыва -- остался, как был: даже бумажные иконки, прислоненные к образам, не слетели. Ни одного портрета не затронуто! Ни одной книги... -- а они у самого окна, ну, в 2--3 вершках их корешки. Все мое одеяло было покрыто стеклом. В кухне, в задней части квартиры, вырвало тяжелую раму, она упала на кухонный бассейн под кранами, белый, и оторвала переднюю часть его. Но вторая половина рамы оказалась нетронутой, стекла не треснули даже, хотя замок окна сорван. Моя входная, толстая дверь, запертая накрепко, с наложенной цепью, была открыта, скоба запора вырвана с мясом, а цепь... как-то вылетев с обоих концов, мирно свернулась калачиком и спала в уголке. И на комоде, перед занавеской постели, ни один пузырек не сбит, лишь все запудрено беловатой пылью и засыпано стеклами. Оказалось, что и позади нашего дома, рухнула бомба и натворила... Я, следовательно, попал как бы "в вилку". А что натворило дальше..! Почты, куда я так часто заходил, уже нет... Где жила Елизавета Семеновна -- верхние три этажа снесены, а их крыльцо стало непроходимым. У них, говорят, -- я не заходил, туда не пропускают, так как по дороге тушат пожар в переулке (разворочено кладбище)289, которым я каждый день ходил за молоком, -- выбиты все окна и сорваны двери, они перебрались куда-то. После я узнал, -- многие справлялись, что со мной, -- вернувшись вчера к себе, чтобы захватить рукописи, белье и из запасцев пищи, я нашел несколько записок и карточек. А. Н. Меркулов дает сведения обо мне. Моя Анна Васильевна как раз должна была прийти в пятницу в половине 2-го, она меня застала, ахала, понятно, крестилась и слезилась... и начала наводить порядок. Когда я вчера вернулся на час-другой, все было в порядке, сравнительно чисто, только надо мыть полы да вставлять стекла... -- но когда вставят -- не знает никто. Кругом все вылетело! -- Гг. англо-американцы"; метя якобы в заводы, а кругом меня их довольно, били по мирным зданиям. Бомба упала в католическую церковь на площади Порт де Сен-Клу... Знаешь, я нисколько не огорошен, ни следа волнения, ни оторопи, ни дрожи, ни-чего. Уехал только потому, что не могу спать без окон, -- еще, слава Богу, отличная погода! Главное, чем -- в отношении себя -- удручен, -- перерыв в работе. Я хочу писать. Потому и уехал, забрал и машинку. Буду пока продолжать здесь. Здесь -- ти-ши-на! Удобно мне, отличная комната, на солнце, мой подсолнух -- под крышу! -- "Дядя-Ваня". Две ночи отлично спал, как давно не спал. И мог километры тащить багаж, -- не меньше 25--30 кило. Здесь яблочное царство. У меня на полу -- яблоки, и впереди, и на деревьях, и даже когда выйдешь из примитивной уборной, висят-краснеют -- чудесные! Конечно, я буду сыт, но многого не найду здесь, -- но -- неважно. Сейчас Юля достала мне молока, по моей карточке, -- хоть я и не прописан здесь у молочного торговца. Если потянет в Париж, я могу пока поселиться у Юли, где когда-то жили с Олей, несколько лет, приехав в Париж, -- это возле Инвалидов. Все зависит, когда застеклят. Юля хочет снять большую квартиру, ищет. Тогда устроюсь у ней, но мне надо или одна большая комната, или две небольших. Я за свою квартиру плачу 9 тыс. И это только потому, старая цена, что запрещено пока набавлять. Меня тревожит другое -- наше. Но здесь нет ни радио, ни в-радио, ни -- "одна дама слышала" и проч. Здесь небо, цветы, яблоки, груши, собирается снова цвести малина. Перед окном, в железной сквозной беседке, завитой розами, готовят в печурке, на кострике, ужин. Переезд до Парижа берет, с ходьбой, полтора часа, и дешевый, 10 фр. Завтра поеду в Париж, получить по переводу и забрать кое-что. Квартал меня не пугает, хоть он я облюбованный "бомбистами", но ведь не может же быть "удачи" сряду... это все равно, что выиграть два раза сряду по миллиону, -- попасть еще раз под бомбы. Хотя ныне и законы "теории вероятностей" шатаются, слишком много не-вероятностей! И "теория" часто в разладе с практикой.
   Я давно не получал от тебя -- с 20-го авг.!290 Напиши о здоровье!! Последнее мое письмо было -- от 23 авг. и еще, 26, наскоро, простая открытка291, что написал 2-й рассказ. Теперь уже -- и третий написан. М. б. послезавтра начну "Серебряный сундучок". Надо завершать дело всей жизни. Будущее -- темно.
   Голубка моя, твои письма запакованы, и я сдам их в более верное место291а. На днях составлю -- снова! -- завещание. Надо. Это только разумно. Так шатко ныне в жизни. Везет русским писателям. Так или иначе, бомбами затронуты: Ремизов, года три тому, Зайцев292 -- в прошлом году, Брешко-Брешковский293 -- погиб, и меня -- "вышибло"-таки из гнезда. Жаль уезжать, если придется. Столько связано с ним... -- здесь ты нашла меня, я тебя. Родная, детка милая... была бы ты, ты здорова. А я... -- "пора, мой друг, пора..."294 Господь с тобой. Так и не свидимся..? Но тогда... -- нет, все так, как надо. Но где логика вот в этом? В 7 утра молодая женщина родила первенького... а в 10 -- их не было в живых, -- вот, где тут логика и смысл?! Целую твои глаза. Милая, обнимаю! Твой Ванюша
   [На полях:] Отличная погода! Утро было -- блеск солнца, росы, зелени и неба.
   Напиши, миленькая, писала ли ты мне в последних числах августа: боюсь, не погибло ли письмо? Наше (No 100) почтовое отделение разрушено, письмо могло пропасть. Последнее твое было от 21.VIII295.
  

57

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

9.IX.43

   Господи, -- какая милость Его над тобой, дорогой мой Ваня! Ванюшечка!
   Сию секунду твое письмо от 5-го сент. Нет, как же ты можешь писать "пора, мой друг, пора!" -- Ведь это твое спасение доказывает как раз обратное: ты остался, ты _н_у_ж_е_н, ты _д_о_р_о_г! Как горячо надо поблагодарить Бога за это! Ужасны эти налеты. Я страдаю невыразимо от этих зверств войны. Боже, Боже, что иной раз видишь и слышишь!.. Нет, не выразить словами. При каждом извещении: "столько-то сбито, убито, потоплено", -- встают в уме и сердце картины. Господи, все ведь люди и всё люди, все, что живет и дышит. Я физически страдаю иной раз. И как же теперь с _т_о_б_о_й? Неужели ты покинешь гнездышко? Мне жаль его. Я у тебя ведь уже "гостила" там, на Boileau 91. И сколько раз! Помнишь, ты писал мне, как я твоя гостья? Да, давно. Теперь все так преходяще. Я понимаю твое спокойствие. Это всегда перед _б_о_л_ь_ш_и_м так: проходит трепыханье, барахтанье нервов. Какое счастье, что ты был в постели, -- сиди ты за столом -- Бог знает, что бы случилось.
   Поживи пока на даче, отдохнешь, -- это тебе указуется м. б. тоже. Тебя ведь давно звали, а ты брыкался. Мне жаль всего: и почты твоей, где отсылал мне, -- куда приносили мое тебе, и каштанов, и лимончика.
   А та визави твоя, -- помнишь, -- "Мадонна"? Неужели и ее нет? Ты пишешь о горбунье, я ее не знаю... Да, вот ответ на то, кто "на склоне" и кто нет. Ты это мое письмо м. б. и не получил (оно было в последних числах августа296), я там писала о том, как все неверно, неизвестно, что вот знаменитый дядюшка Bredius (рембрандщик, -- его знаток и собиратель, большой магнат, -- ты наверное слыхал, -- живет князьком в Monaco, много помогает эмигрантам нашим) -- ему 89 лет, собирался все "на покой", а вот пишет через Красный Крест о кончине своего молодого родственника, погибшего от налетов в Лондоне, -- застрял в Англии. И вот новорожденного нет, матери его нет, а сколько иных больных, и м. б. безнадежных, переживут. Много можно об этом... А толку что?! --
   И странно: у меня в ночь на 3-ье тоска была и я плакала. Этого давным-давно не бывало. Утром встала с камнем на сердце, глаза резало как песком. В 1/2 10-го пошла на огород пощипать зелени и бобов и в 10 была дома, все с той же тоской. Я сжалась вся под ней, ожидая чего-то, т.к. тоска моя всегда почти что предшествует тяжелому. И вот подумала, что она к болезни, т.к. в 1 ч. дня слегла. Ты получил письмо об этом?297 Опять почка. Да, да, тоже 3-го!
   Ну, вот лежу еще. Потом читаю в газете: "бомбы на Париж", -- без подробностей. Ну, сколько же раз писали так, а почему-то сжалось сердце. И тут же успокоилась: -- тоски не было уже, -- значит, ничего.
   Вдруг прошла тоска. Объяснила почкой. Потом все рвалась писать тебе, -- думалось, "мало ли что может быть". Но в болезни я такая бываю... не знаю какая, другая какая-то. Но и ты хорош: "пиши", -- а куда! Хоть бы адрес-то дал! Неужели толстокожий приятель Толена не послал денег Елизавете Семеновне?
   Ах, Ванюша, как грудь болит, и рука и бок, и грудная клетка... К дождю, так хоть плачь! Режет как ножом. Тягостно лежать, -- жарко, темно кажется в комнате, когда на улице такой свет. Но сейчас-то вечер, у кровати лампа для чтения, стоячая со столиком, очень удобная. М. б. скоро встану. Моя проблема с хирургом (идти с почкой к нему или нет. Я тебе писала, почему) разрешилась очень просто: вчера приехал вдруг нежданно проведать -- был в деревне у кого-то. Ну и застал меня в постели, а я от него таилась, что больна. Я ему честно все сказала, как есть, -- что устала душой еще и еще исследоваться, а что пока попробую еще одно лечение. И он сказал: "Конечно, я понимаю, я сам это проделал в жизни, и потом нет никакой опасности для жизни, а природа очень может помочь. Будьте покойны. Но если участятся припадки, то лучше посмотреть". М. б. нужно оперировать? Ну, что Бог даст! Милый этот доктор, -- он не настаивает, не честолюбив, он прежде всего человек. Я не видала таких за границей.
   И еще, под конец, когда уходить, вдруг говорит: "А ведь у Вас талант писательский... правда, Вы знаете, я был захвачен этими "набросками"... (* Я о них тебе писала. Собственно, они для тебя по-русски сперва написаны были.) и содержанием, и формой. И если бы я был издатель и мне принесли такой материал, то не задумываясь бы напечатал. У меня их на разрыв читать брали и даже увезли в Zust (городок), но я получу обратно..." Ты поймешь, как я краснела и бледнела.
   Написано-то было по-немецки даже, как бы перевод. И все спрашивал, знаю ли я об этих данных, -- я сказала, что мне "один писатель" советовал работать. "А-а-а, вот видите! Я прав, очень рад. У меня брат писатель, так что я не совсем невежественное мнение высказывал. А я вот не умею, я только оперировать умею". Только! А это известнейший хирург. И это не из ложного смирения, не фразы, не рисовка, а совсем искренне. С ним так легко, и все ему можно сказать, даже если бы я у знахаря предпочла лечиться. Он ко мне относится как к ребенку, но не снисходительно свысока, а внимательно и заботливо. Недавно была у меня невеста (или что-то вроде) Кеса298 и рассказала, что ее отец умирает от рака. Оперировать нельзя, т.к. склероз сердца. Рак легкого. Мой хирург оперирует легкие -- его специальный "секрет". Она все-таки пошла к нему и просила посмотреть еще раз отца. Он сказал ей, что никогда не перенимает у коллег, тем более случаи внутренних заболеваний, -- другое дело, если к нему на операцию пришлют. Тогда проверит и просмотрит все точно. Значит верно то, что и мне говорил, что не в его принципе брать пациентов от коллег. Но, несмотря на это, хочет меня переисследовать. Но так и сказал: "как бы своей сестре я хотел помочь, так и Вам, я сам напишу v. Cappellen, если найду что-либо, и вместе с ним обсудим". Как это надо ценить! Хвалил еще вчера за мою "храбрость", говорит, что редко это, чтобы так перенести операцию такого сорта. Обратился к Арнольду: "Не забудьте, подобного рода сдерживания нервов стоят очень дорого, она же слабенькая еще, -- почка могла и на это реагировать". Еще не исключает возможность особенности моего организма, ибо, будто бы такие случаи бывают. Был доволен и пульсом, и видом, и настроением. Выгляжу я хорошо, Ванюша. Только томительно это лежание. Ведь только что встала! Ну, будет о себе! Как я рада, что ты пишешь! Открыточку твою не получила. Хоть бы постояла хорошая погода, хоть бы ты отдохнул. М. б. и вставят стекла скоро у тебя? Как бы жаль было твоей квартиры! Ванечка, мысленно шлю тебе цветы к твоему спасенью и за неимением возможности осуществить этого, прикладываю маленький цветочек в письме. Обнимаю. Оля
   [На полях:] За эти дни перечла "Божественную комедию", -- по-немецки, -- другой нет, кроме итальянского оригинала. Действительно, -- божественно.
   Горю прочесть твои новые рассказы. Как же я обкрадена, что не имею возможности этой. И не могу поговорить с тобой!
   Всегда, утром и вечером молюсь за тебя. А помнишь, бывало, в 11 ч. вечера ты думал обо мне?! ... Крещу тебя. Будь здоров.
  

58

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   9.IX.43
   Здравствуй, дорогая Ольгуночка-персик... так ты не вишенька, а персик! Удачно мама окрестила. Очевидно, похожа. Я рад. Самое главное, чтобы "спела". Новый врач, кажется, точней определяет недуг твой почечный. Помнишь, писал я -- не только со слов Серова... -- м. б. дело в сосудистой системе, в свойствах -- физических и химических -- крови и сосудов-тканей. Ни в коем случае -- мучительных исследований -- цистоскопии! После специалиста -- лишне, положение не изменилось. Верю в честность хирурга и объясняю его предложение -- желанием искренним -- помочь, но здравый смысл говорит -- не надо.
   Главное -- больше покоя, щади же хрупкость -- пока! -- свою, ослабленность после испытаний. Ты же -- умна, как сотня попов-Семенов.
   Пустошкин, -- м. б., лучше через "ы" после "т"? -- определенный вид "лизунов", ищущих "тепла" возле юбки. Чуть фатоват, чуть "разочарован", с большим самомнением, любит "загадочных"... -- и при всем таком я не сомневаюсь, что ему было холодно в жизни, и он грелся любовью без накальца. Так... но..! -- когда Валя "уходит"... -- искать _с_е_б_е_ облегчения... ?! -- у тебя..? -- что-то во мне не вмещается. Тут -- "отдай все", "забудь все свое"... и -- стереги каждый миг, а не -- "отдых". Ну, впрочем, ты, ведь, "медоносная"... -- издалека слышат чарующий аромат зрелого "персика"... -- поверь, говорю не в пошлом смысле, а в самом "уносящем", неопределимом, как духи "после ливня". И главным образом имею в виду твои умственные и душевные качества, эта чудесная "сдоба" творит чудеса с "тестом" даже незадавшимся, а ты... "телесная", -- очень и так сложна и заманна, -- и не видал тебя, а _в_и_ж_у. В тебе та "прелесть", какая может метнуть в прелесть четьи-минейную. Имей ты даже косящий глаз, даже будь долгоносиком. Ты -- ультра-женская, вся -- женственная сугубо, ты же -- "апре л'онди", хоть я и по сию пору не знаю этих духов! -- но предузнаЮ!
   За эти 6 дней с бомбардировки я три раза смотался в Париж, надо было то-другое взять, о том-сем распорядиться. Большой вопрос -- где буду жить. Когда все исправят..? Управляющий домом объявил, что если жильцы сами что поправят, он ни гроша не заплатит. Чистопробно французский подход. Ремонт на крупную сумму, -- ныне, -- один механизм жалюзи сложен по нынешним временам непостижимо. Ветер гуляет в квартире, а скоро загуляет осень. Из Сен-Реми у меня есть, куда съехать... но мне так хочется своего уюта. Опять жаться-тулиться, в одной комнате..! Не знаю пока... что решу. Дни были солнечные, сегодня -- чуть дождит. Сейчас я только что полол запущенную малину, окучивал капусту, цапал у роз. И -- съел чудесное сырое яблоко... -- сколько лет не ел! -- ничего. Так хочу яблок, их нежной кисло-сладости душистой. За эти поездка узнал-повидал мно-го..! О, какое зрелище безумия... -- будто нарочно англо-американцы выбирали, как бы больней поразить мирное население. Мое место оказалось как бы в центре опустошения. Мне сказали, что я был на краю гибели. Но я и сам сознавал... Но оказалось, что имели основание говорить так. Моя постель у наружной стены в 6 этажей. Самая крупная бомба пала на пустырь, куда выходит стена. Бомба сделала воронку во весь пустырек, в 3--4 м от стены. Воронка все поглотила, от камиона {Грузовик (от фр. camion).} не осталось ни винтика, но его шасси, через стену, убили продавщицу в магазине, позади нашего дома. Если бы не крепкая кладка, -- дом, хоть и новый, построен прочно, -- эту часть его раскрошило бы с удара. А я лежал у самой стены, во 2-м этаже. Ну, что разгадывать... Господь уберег, -- чьими молитвами?
   ...Приезд Карташевых помешал письму. Продолжаю 10-го.
   Хочу писать, очень. М. б. и буду продолжать здесь пока последние главы "Лета Господня". Здоров. Вчера съел даже два яблочища. Сегодня утром, после завтрака -- опять по-яблочился. Часок-другой -- огородику. Люблю, -- уводит ото _в_с_е_г_о. Но -- не от моей чудесной. Она -- ты! -- всегда во мне. О "гостях" писал тебе... -- ты же писала, как, бывало, приезжала к бабушке, вез мужичок, ребятишки у околицы кричали -- "дай конфетку" -- ? Ты колебалась, надо ли все подробно... А, милая... пиши так, как душа хочет, вольно... всегда можно сжать. Но в _т_о_м_ -- ты только -- в зародышке. Теперь -- зрелая, плодоносящая. Вот почему мне навертывалось -- дала бы жизнь "фермы"... но это лишь обрамление: главное -- человек, женщина... вокруг которой все кружится -- живет. Можно взять форму "записей", дневника. Полная здесь свобода. В отрывках дней -- развертывается в раме и жизни фермы требовательная -- и какая же глубокая и тонкая душа женщины! Тут -- о всем... о любви, о вьющихся, чуящих "медоносящее"... о надеждах, тревогах, устремлениях, -- о _ж_и_з_н_и_ и ее тайнах, -- тут ты в таком просторе..! -- обо _в_с_е_м... до свето-теней, до получения писем от интересных людей, конечно, и наряду с огромным _в_н_у_т_р_и... -- маленькие жизни -- самой, неодушевленной фермы, -- строений, и прочего... котята, жеребята, свинки, цветы, яблони, вихри, мороз, мыши... зерна... поленья... ну... -- я слышу аромат этой вещи. Ведь "ферма" тоже имеет -- сама в себе! -- _с_в_о_и_ -- глухие -- цели... глаза, уши, сердце... свои боли и здоровье, свое дыхание... Ах, Ольгунка, ты умна-чутка, ты схватываешь невысказанное мною, оно может проглянуть, родиться только в процессе работы творческой, о нем нельзя сказать словами письма... оно вылепливается, вылупливается, как цыпленок. Главное, не смущаться, не бояться, что так писалось... -- ни-когда _т_а_к_ не писалось, как _б_у_д_е_т_ написано.
   Если удастся, отыщу в твоих письмах, где писала о сильном ушибе груди: нет, это вовсе не падение с велосипеда, это случилось гораздо позже, уверен. Но письма запакованы, и не со мной.
   Сейчас солнце, после вчерашнего дождичка-туманца. Тепло. Солнце шпарит прямо в лицо, чуть слева, сейчас 2 с половиной, а по солнцу -- половина 1-го. Иван Иванович готовит обед на костре в печурке, под трельяжем уже отцветших роз. Они осыпаны крупными зреющими ягодами, коралловыми яичками. Под верандой распустилась крупная темнопунцовая роза приятной формы. Цветет еще поздний картофель. Помидоры, по запозданию посадки, лишь наливаются зеленью. Мой подсолнух -- в 3 метра, только дня три как растрепал свою головку, увеличивает ее, она пушится, сеет "цвет", кипят на нем пчелы и шмели, больше 40 листьев на нем. По ночам здесь мирная "бомбардировка" по крыше: изредка падает яблоко, на черепицу. Нежатся груши, глинистого тона, твердая кожура, -- не знаю им имени. У калитки две густые липы, пью их цвет вечером. Ем охотно грудинку, когда есть. Иван Иванович ходит для меня на ферму за молоком. Местами летние побеги малины дают цветущие почки. Из Сен-Женевьев прислали мне чудесного меду, поделюсь еще кой с кем. Привез с собой баночку отличного -- настоящего! -- мармаладу, моя самодель, -- осы прогрызли бумагу и набились, грабят, как... в буфет мальчишки и девчонки на даровой спектакль в императорском театре в царские дни, -- за ночь ссосали больше сантиметра! Так хочу твоей ветчинки..! Видел караимочку, она извелась... У ней пил кофе со... сметаной, вернулась на пепелище без окон. В их доме десять убито. Против меня -- 7. Кругом... -- ну, нечего тут описывать. Пока -- промчалось. За день до "утра с бомбами" видел во сне Олю... ясно не помню, одно: ноги мои голые и забрызганные будто чернилами. Вспомнился и зимний сон: писал тебе: выползла из печки змея и обвила правую ногу, но не ужалила, я взял газету и через газету снял ее и бросил. Помнишь, я описывал осенью 41-го как вечерами, в сумерках вижу "мадонну" напротив, молодую женщину с ребенком и как она целует дитя... Вот, этого окна нет, и ничего нет... но "мадонна" была приезжая, ее не было в то утро... а горбунью, всегда маячившую у окна, _с_н_е_с_л_о... а накануне я видел, как она ела виноград, вечером, когда там зажгли свет... в _т_о_т_ миг она стояла у окна, -- рассказывала моя консьержка, -- и только сказала ей -- "вуоля лэ англэ..." {"Вот и англичане" (от фр. voilà l'Anglais).} -- и -- пропала на глазах консьержки. Все так просто и страшно. Только я успел свой "Свет во тьме" написать, а _о_н_а_ -- вот она! -- легка на помине, -- бомба-то. А, ты обо мне... ну, так гляди, как я... Да я и без нее _м_о_г_ все увидеть, на то и воображение. _Н_о_в_о_г_о_ мне ничего не дало, _в_с_е_ мог бы сам... ну, подробности не лишни, понятно. Запах, например... -- как вот мальчишки когда из пистолетиков красными пистончиками палят, только... куда же острей и гуще. И эти "стуки" раскапывающих..! Эти "кузнецы" меня оглушали, когда я наезжал к себе. Не знаю, смогу ли продолжать для тебя "Под горами", очень я загружен. Пришли, что перевела врачу. Почему не прислала, раз -- "для меня"? Испугалась... -- ты что же, хочешь, чтобы тебя только хвалили? какое малодушие! Вспомни: Шмелев тебя куда чаще ободрял-хвалил, чем... корил. И помни: Шмелев, а не Ванюша. Ванюша и за "Ландыши" расцеловал бы до обморока, -- м. б. и обоюдного. О, как же мне не достает тебя, мой ангел, Олюнка... Ягодина ты сладкая! О, куда неимоверно сложней и слаще, чем ягодка. Ты из чудесно-таинственных "обольстительниц", в самом чистом смысле... чаровниц -- лучше _э_т_о! Чарующая... -- такое уж в тебе, во всей тебе неуловимое и неповторимое сочетание... -- на дурацких языках называть можно "комплекс", "комбинасьон" {"Сочетание" (от фр. combinaison).}... -- сочетание всего до... той "волны", "волн", -- от тебя, и неуловимой никаким снарядом, и очень уловимой обоняньем. Ты "пахнешь" куда тоньчей ландыша, -- это я _с_л_ы_ш_у_ порой... до замиранья. Я -- на склоне, но... все чувства так ярки во мне, так восприимчивы. М. б. отупел для "страхов"? Эта канонада в мои окна тысячи пушек -- 3 сент. -- ну, ни-как меня не потрясла, даже от этого стало страшно, что _н_е_ потрясла. Тут же сварил себе кофе и с аппетитом пил. А потом стал щеткой стекла отгребать, чтобы было где ходить по квартире. Вспомни Архимеда -- воину, пришедшему его посечь мечом: "э-э... не затопчи моих чертежей"... -- на песке в саду. А у меня: "ах, только бы дописать "Лето Господне" и "Пути". Ну, своего рода "инстинкт" пчелы, которой ни до чего дела нет, когда лепит свой сот и набирает мед. Но только... во мне-то ведь _в_с_е_ сознается! -- Ну, чего ты выдумала "упадочным" наполнять душу??? Эта "премудрость" о суете сует -- дешевка же! Подумаешь -- "возвращается ветер на круги своя"!299 Ни-когда не возвращается!!! Всегда -- _д_р_у_г_о_е. Это типично -- дурацкое иностранное словечко, но сейчас не могу точно заместить своим, -- еврейская упадочность, истерическая, надрывная... но, вернее, "философия от сыта брюха". Когда этот Соломон Давыдыч300 объелся всего, и уже кончилась вся "слюнка", всякая и всяческая в нем, тогда -- записал. Гляди на дело, как говорится, -- юные любятся и _х_о_т_я_т, юные безобразят в очертиголовстве в полетах, -- _в_с_е_х_ _к_р_о_в_е_й! -- и ни думки о "ветре". Ты вон мне писала -- в случайный миг "упадка" в тебе -- "странно, как это люди же-нятся!"... Ну, да будет тебя спрашивать подсолнух, цвести ему или свянуть... и слизняк на огороде, -- обнять ли липко -- "прекрасную"! тьфу... а правда. И охваченный творческим порывом, всяческим, вплоть до... "объятий", будет рассуждать о "суете всяческой"! Как же... А вот другое дело, когда ты говоришь дальше: "чем себя наполняем, на что тратим силы?" Да, верно: "Господи, как ничтожно мы живем! и как трудно найти путь..." и т.д. Вот. Так от нас же и зависит чаще всего этот "путь" и "на что" тратим силы. Сколько тебе писал я: Оль, цени каждый миг! _т_в_о_р_и, как можешь. Это -- личное. А сколько у нас н е-личного! особенно в такие эпохи! Наполняй каждый миг -- желанным, и -- прями волю в себе! Трудно порой, да... А я знаю людей, сознающих себя "на краю" и -- ...о других, _з_а_ других!!! Это выковывается и верой, и... самовнушением. И -- меньше, меньше -- "соломонов"! Они уже исцеловали тысячи-тьмы дев и сожрали миллионы порций всего, и -- общее несварение, и -- суета. Об этом вдруг открывающемся радостном миге жизни я написал, -- до бомбы! -- об отце, в рассказе "Святая радость". М. б. "бомбы" не бесследны для меня, м. б. я получил некий "заряд"... но я всегда хотел быть плодоносящим, только и "лень", и... недомогания, "нервы"... Ольгуночка, постараюсь послать тебе этот рассказ и другие... но -- когда?! По тону моего письма ты почувствуешь, что я "в форме". Если бы я был "у себя", я знаю, что закончил бы -- а надо еще -- вижу теперь! -- очерков 6--7!! -- II часть "Лета Господня". А теперь приходится отписывать на "сочувствия" и встречать того--другого, кто и сюда завертывает. Вот, завтра Пастаки приедут, инженеры, товарищи моего Сережечки. А накануне бомбы был у меня из Симферополя, привез первый No "толстого" журнала, от редакции. Говорит -- "ско-лько же у Вас читателей!" Перепечатали -- откуда добыли? -- три главы из "Солнца мертвых". Просят "что-нибудь". Дал -- "Чертов балаган", дал "Свет во тьме". Предлагали гонорар..! Нет -- отдайте _т_а_м... там слишком много "безгонорарных". Думает 20-го -- назад, но... удастся ли? А у Пастаков сестры пропали там, в Евпатории, три! в дни временного "ухода" оккупационных войск301. А матушка жива и не знает ничего. Уж из Берлина племянница написала -- "пропали". Одна была химик, заведывала курортом "Саки", под немецкой оккупацией. И теперь -- нет следа, очевидно, "товарищи"... порешили. Так какая же тут "суета сует"? Тут -- трагедия, а не "суета". Соломон-то на солнышке грел лысину, икал, рыгал, -- соды тогда еще не было, а катарры всякие уже были... и "язвы" были, и не было "бисма-рексов" -- о, милка, как ты мне помогла этим "рексом", думаю! Но как же хочу твоей ветчинки -- в прямом смысле, понятно! -- т.е. твоего засола!
   Недавно махонький и верткий чудесный Нарсесян прислал письмо: на днях будет у меня -- а я вон где! -- и приложил хвостик письма к нему от посажёного отца. И. А. приписывает "с построениями и настроениями Ивана Сергеевича я совершенно несогласен". Логик философ, а откуда же он о моих "построениях" и "настроениях" знает?! Несколько скороспелый вывод. Надо _з_н_а_т_ь_в точность и полноту моих "построений" и -- эволюцию их. А он ни-как не мог знать. Догадывался? Но -- как это "совершенно" несогласен, как-будто он в совершенстве _з_н_а_е_т. Ты-то и то -- уверяю! -- _н_е_ знаешь. Слишком все мое и во мне и кругом -- сложно и переплетено! О свадьбе -- была, м. б.! -- Марины я ему Н[арсесяну], конечно, ни гу-гу! нельзя ранить. Я ему хотел подарить "Пути" за его заботы обо мне. Увижу ли его..?
   Сейчас обедал. Меню: салат помидорный, хороший овощной суп со сметаной, яйцо всмятку, яблочный мармелад. Дописываю -- спешу, не выправляю опечатки, исправь сама, милая. 5 с половиной, а почта здесь четверть часа, ходу. Хорошее было твое письмо, напиши лучшее, потеплей, если душа дышит. Все бы ничего, терпимо, да беспокоит квартира, когда смогу опять угнездиться. А что в районе -- излюбленном -- обстрела, это неизбежно: как знать, какой район станет "любимым" теперь. У Карташевых, правда, тихо, нет никаких заводов, и огромный парк рядом, и подворье недалеко302, и комната есть... да "у себя" люблю. Ну, Господь да сохранит тебя, моя Ольгуночка. Только бы ты была здорова. Пиши о здоровье, и берегись простуды и физических напряжений, "скачек" по железной дороге -- _н_е_л_ь_з_я. Твое дело, конечно, я бессилен тебя сдержать, но... -- говорю тебе при-казно! А там твое дело. Крещу тебя и целую "персика".
   Твой Ваня
   Пиши лучше на парижский адрес.
  

59

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   15.IX.43
   Голубка моя родненькая, Ольгуночка грешная, -- я скажу, почему называю так, -- целую тебя, "персик". Вчера был в Париже и получил от Меркулова твое письмо303. Пиши на него лучше, можно и на меня, по старому адресу, но мне будут оставлять почтальоны повестку, и я должен буду идти на временную почту, а я пока налетцами в Париже и много хлопот с квартирой опустошенной. Почему ты "грешница"? А вот: все пеняешь, коришь кого-то и что-то, все стонешь -- "нет мне места в жизни"! Идиоточка ты милая... как смеешь так?! Так всеполно одарена -- меньше бы если -- лучше! -- и так ныть!! В_с_е, о чем стонешь, _в_с_е_ -- от тебя и зависит, и через тебя _н_е_ проявляется в _ж_и_з_н_ь... а только про-тискивается, да ты сама его оттираешь. Нечего сжиматься и страшиться, ложно стыдиться своих возможностей. Почему, спрашиваешь, _т_о_г_д_а_ не поддержали тебя в искусстве кисти? Почему это люди, и десятой доли не постигающие всего того, что ты _з_н_а_е_ш_ь, непременно должны были тебя... ободрять?! Я по себе знаю, меня-то уж ни-кто не мог ободрять, окружающие все были совсем в_н_е_ этого, до женитьбы люди очень мало образованны. Я, шатаясь, все же _н_е_с_ свое в себе, и... _с_а_м_ донес, и сам все вы-нес. Не в похвальбу говорю, а потому что так именно и было, и _т_а_к, и только так и надо делать. Тебе сто раз сказано было, -- и мною! -- что ты настоящая, _м_о_ж_е_ш_ь_ и _д_о_л_ж_н_а. Слушай, глупка: я -- с болью -- рассмеялся, как прочел -- и какой уже раз! -- "теперь поздно". Это в твои-то 39 лет -- _п_о_з_д_н_о?! Ты что... дурачишь себя? Ну, себя-то дурачь, а меня не одурачишь. Не поздно, а как раз в самую-то пору. Ты туго-зрелка, как и твой дурачок Ванюшечка. Туго-зрелки, но зато и не [скоро ото]-зреваем {Здесь и далее письмо повреждено.}, а с доброй выдержкой. Есть яблоки-скороспелки -- грушевка! Но есть и иные -- антоновка, черное дерево, кальвиль, ранет... Знатоки предпочитают вот такие. Ты еще дитя, -- так к тебе многие тянутся -- как к детке [1 сл. нрзб.] -- ты именно этим и чаруешь, -- и еще -- чем-то... но -- _ч_е_м? -- не [определить] заглазно. Лишь предношу себе... Ты в 39 -- как двадцатилетка и юная [козочка], скверная девчонка. Получи! Почему это для мастера кисти нужна цыплячья лапка, а не длань красивой молодой женщины? почему для той же кисти -- и -- и -- и еще раз -- и -- _п_е_р_а! -- необходим глаз цыпленка, а не глубокое око всеведающей, _в_с_е_ -- проникающей красавицы полноглазой, _в_с_е_м_ переполненной, чего иным "мудрым девам" и не снилось? Учиться надо? Для "пера" ты _д_а_в_н_о_ _н_а_у_ч_е_н_а_ так, что из тебя прет, как из беременной, полной соков, зрелой бабы -- девятимесячник в 12 кило! Ты сама этого не знаешь, но это так... -- ну, на трудные случаи может понадобиться и акушер, -- к вашим услугам, всегда готов. А "указаний" вам сей акушер для ожидаемых родов дал, кажется достаточно, -- "хватит" как говорят у вас в Рыбинске. Для живописи -- другое дело -- это связано с законами "света", "тени", "окраски", "планов" -- ре-ме-сла... -- тут "учеба" нужна... но, во-первых, ты не новочка-девочка, ты многое и в сем познала, как девица на следующий день после венца. Но "остатки" и "новые откровения" -- можно брать хоть до 80 лет. Пока кисть держится в руке. Для живописи, как и для "слова", -- самое главное -- зрелость и крепкая свежесть чувств. Говорю -- "крепкая" -- т.е. уже вы-держанная, опытом наставленная. В искусстве, как и в чувственной "любови" никогда "ученица" ни сама не испытает, ни любовнику не даст _т_а_к_ и столько, как "мастерица", зрелая, сильная всячески: у первой лишь теплотца и искорки, у второй -- жар и пламя, и "букет" -- этого не определишь, как... у выдержанного вина, чая, табака, ванили, ды-ни... _п_е_р_с_и_к_а, гру-ши... муската. Чувствам женщины твоих лет -- по-твоему -- уже "старушки"... -- ха-ха!! -- чучелка-персик, ты рассуждаешь, как 16-летка, для которой мужчина в 35 лет -- "почти старик", это -- очень часто... Я хохотал, перечитывая как-то последнюю главу "Дворянского гнезда", когда Лаврецкий сидит в калитинском саду... а ему тогда и сорока не было! -- и уже считает себя -- и юнцы считают его! -- "стариком" и "отшибком"304! Ну, что за шуточка! Тогда все было "скороспело", в те 40-ые годы... и все умели плакать горькими слезами "дружбы", "разлуки", "негодования"... -- о, милая романтика! -- ты вот прихватила как-то в себя этот воздух от прошлого... и спеешь не по дням, а по часам... немудрено, что ты -- тебе кажется! -- давно созрела, отцвела и... роняешь лепестки... а они только еще вылезают! -- так вот, -- прости этот -- необходимый -- прерыв начатой мысли!.. -- Так вот, женщина твоих лет -- в чувствах и подчувствах -- всесильна и всеохватна, а ты особенно! Ты увидишь и почувствуешь так, как никогда не увидит и не почувствует 20-летка. Перестань же носить ее масочку, она для тебя узка и мнет твои "персики". Дарами не шути, даров не копти, не закапывай зря, не _б_о_й_с_я, моя буйная-кроткая, не кажись себе "гадким утенком", когда все видят в тебе прекрасную "царевну-Лебедь". И не страшись никакого рока на себе, -- нет его, а есть лишь призрак-самообман. Вспомни, как и сколько я писал тебе -- о тебе! Теперь пишу снова и -- хватит! Изволь, заставь себя выздоравливать и телом, и душой. И -- не теряй зрелости. Не бойся времени. И -- работай в меру. Изволь прислать мне "воспоминания", кои для меня писала, а послала доктору. Не будь ты -- ты, я бы, м. б. и хвалил твою сказочку. Но ты ее "выпалила", не остыв. Помни: искусство -- искус, великий и сладкий труд, на 3 четверти -- _т_р_у_д. Справься у Пушкина. Бывают полосы, когда творят очень обильно и очень быстро... -- "болдинский" период у Пушкина305, к примеру. Но бывает, что и по двадцать раз перерабатывают... годами пишут... -- его же "Евгений Онегин"306, "Жил на свете рыцарь бедный..." и многое. Достоевский -- другое дело: там не искусство, а... хаос _с_к_в_о_з_ь_ видимость искусства. Там не нужна "форма", а "извержения"... хотя и у него "форма", но та бесформенная на глаз и меру -- не на дух! -- форма, которую можно назвать хаотической. Ты -- от _с_в_е_т_а, и тебе нужна форма, и в ней ты можешь показать непоказуемое вообще. Ну, довольно.
   Думается мне, что операции тебе не должны бы делать: все ван Капеллен дознал. Ты особенная и по крови. М. б. тебе нужно что-то вносить в кровь твою... м. б., как говорит Серов, принимать [желатин]. Попробуй есть больше желе, яблоки с кожей, непременно, ягоды [1 сл. нрзб.] _ч_е_г_о-то, что дает крови более густую вязкость. Не обращайся к знахарям, где порука, что после операции над почкой, не начнется то же -- с другой?.. Будь осмотрительна. Опасности, -- ясно же! нет и нет. Ведь эти "кровотеки" -- не впервые! И твой дядя прав был.
   Я, кажется, все твои письма получил -- от 29--31 авг. -- пришло, кажется, 3-го же, но к счастью, м. б. часом позже бомбы в почту, и попало в почтовом мешке уже на рю Пусэн, где я его и получил 6-го, по повестке от 4-го. Второе, от 4--6 сент., удачно получено без повестки, выдал почтальон консьержке. 3-е -- вчера от Меркулова, оно помечено тобой 9-го сент., штемпель 10-го. -- Я думаю о тебе не только в 11 ч. вечера -- а всегда. Ты со мной.
   Был на своей квартире. Чудеса! Уже навесили рамы и выправили и поставили запоры-замки к ним. Сегодня вечером будут вставлять стекла, сам видел их кипы в сенях: уже вставляют, где дети. Дал консьержке на резвость. Вот с механизмом жалюзи, довольно сложным, и с самими -- новыми, конечно, -- жалюзи будут тянуть, но и то слава Богу, можно жить. А пока я на даче, -- сегодня солнце и особенная свежесть, цветут розы, прилагаю лепесток -- не целую, ибо м. б. на здешней почте не пропустят, тут барышни любопы-тная, -- шельма: 10-го, так и не заклеила при мне письма к тебе, а надеялась почитать "заграничное", думая, верно, что по-ихнему, а на-ка, почитай филькину грамоту! -- 11-го начал, а 13 кончил 4-й рассказ для II ч. "Лета Господня" -- "Серебряный сундучок" -- мощи св. вмч. Пантелеймона. В субботу были инженеры Пастаки, ходил их прогулять и первым нашел белый гриб. Ел впервые за 10 лет -- грибы жареные! Ем яблоки и помидоры, сырые. Есть аппетит. Многие в Париже нашли, что "очень поправился". Весь -- в воздухе. Олька, я за этот месяц -- а в сущности в 12-- 15 дней написал четыре рассказа -- 50 страниц! Осталось еще, кажется, три, и "Лето Господне" будет закончено. Рвусь на "Пути Небесные", целюсь вот как, как на... тебя. Ты чувствуешь, как во мне бунтует? А? Годы... Милка... да, "куда на склоне"... а для писания, кажется, весь в форме, и могу кипеть... не знаю, как -- в другом-прочем... Но тебя обнял бы горячо, если бы получил на то дозволение. Даже и без оного.
   Очень дышал тобой, читая вчера твое письмо. Ольгунка, я только здесь увидал -- после Капбретона, тому лет 10! -- какое небо по вечерам, какая и голубизна, и синь, вперемежку, и какое жидкое золото и оранж, и перламутр в облаках, и какие сами облака... и заливы сини и золотые берега, и еще краски -- невероятные! Понимаю твои восторги. Липы начали убираться в осеннюю золотистую прозрачность. Обнимаю тебя, моя милая, слабенькая Ольгуночка. Твой Ваня
  
   16.IX.43 2 ч. дня
   Вчера не успел послать. Сегодня не поехал в Париж, -- вчера в 7 вечера снова бомбили Париж, мы отсюда видели, как Д.-С.-А. била по налетчикам, и на наших глазах загорелся хищник, пламя было видно минуты две. Сегодня утром узнали -- опять наш квартал, и, говорит парижское радио, сильней, чем 3-го сент. М. б. завтра съезжу узнать о квартире, -- вчера должны были вставить стекла. У нас нет радио, и приходится довольствоваться устным, т.к. мои газеты приходят на парижскую квартиру. Сейчас Юля поехала по делам, а я утром, на солнышке, пропалывал морковку. Валятся яблоки, -- вот веселая бомбежка, даже и по ночам -- по крыше! Это -- благодать с неба падает, -- яблоки зрелые, сладкие, -- "святая радость".
   Вот еще, слушай. Следовало бы тебе проверить, не связаны ли почечные припадки у тебя с давлением -- ив кровеносных сосудах и -- атмосферным. Пришло мне в голову. Известно, что при падении барометра, с подъемом на высоты или в связи с непогодой, у большинства -- говорю о горной высоте -- бывают шумы в голове, разлаживается работа сердца, бывают -- при сильной высоте -- и кровотечения из носа, из "ослабленных пунктов" в тканях, -- ранения! -- даже из ушей. Это тебе известно. Не совпадают ли твои почечные припадки с понижениями барометра? с увеличением кровяного давления? Припомни-ка... в какие времена года чаще всего наблюдалось недомогание. Мне помнится -- весной и осенью, в февральские непогоды... Но важно _з_н_а_т_ь, какое давление было в сосудах -- перед припадком и после -- и во время его. Тогда многое уясняется. Смотри: в сильно ненастные полосы -- раны -- и оперативного характера, их места, -- дают себя знать. Бывает даже, что у военных инвалидов "открываются" раны: и в прямом смысле, и в косвенном: боли, колотье, "ожоги". Проверь на себе. Мне больно было читать твое письмо -- о болях в груди, в боку, в руке... Мой, раненый еще в детстве, указательный палец правой руки -- оторвало захлопнутой дверью часть фаланги и ногтя, я писал тебе как-то, -- всегда, несчастный, мерзнет зимой -- первым, раньше и на нем отзывалась непогода, -- а сегодня утром, когда очищал яблоко, шельма-оса ужалила как раз "бедного Макарку", вспухло, и сейчас -- 2 ч. -- больно еще. Но это м. б. она сочла полезным, из почтения ко мне, полечить меня... кажется, ее яд действует благотворно при каких-то недугах, в малой, конечно, дозе. Я знаю, как раз, в деревне -- где "Росстани"! -- лошадь повалила плетень и забралась на пасеку, к сочной травке... -- и задом, что ли, повалила "дуплянку". Весь рой ее облепил, она каталась по траве и валяла еще дуплянки... и... -- к вечеру околела. Ос у нас -- сила, но, в общем, мирная, только сосут фрукты. У меня прогрызли бумагу на баночке и ввалились туда роем -- на состряпанный еще в Париже _м_о_й_ яблочный мармелад. Понятно, -- "алэ-ву-з'ан, силь-ву-плэ!" {"Убирайтесь, пожалуйста" (от фр. allez-vous-en s'il vous plaît).} Вдвое закрыл, и, поскорей, в себя спрятал. Не тянет в Париж... -- _ч_т_о_ и _н_а_ _ч_т_о_ смотреть?! После нескольких дней дождей -- вчера и особенно сегодня здесь ослепительное солнце, тишь, яснь... но где же вы, милые синицы, где посвист ваш осенне-грустный? Какие росы! И как давно, с Капбретона, в 33 г., я не видал ни неба, ни земли вольной! Выгнало из Парижа -- и -- вот, налюбовывайся! "Не бывать бы счастью, да несчастье помогло!" -- От племянника нет известий с конца апреля! Не понимаю... где он, что с ним. -- Ивик, кажется, где-то на работах, его жена у родителей. А точно не вем, нет писем. -- Твои нежные цветочки, -- и как нежно пахнут! -- я поцеловал, -- на них будто написано твое сердце. Целую глазки, их углядевшие, ручки, пославшие... Мои цветочки -- сиротки -- как их немного! -- отданы на полный пансион Меркулову. Не везет мне с "оранжами"! Я писал тебе о моей "идэ фикс" о них... ну, _н_е_ везет -- и на! Так, должно быть никогда и не выхожу ни до цвета, ни до плодика. Лучший экземпляр погиб при бомбардировке -- и глупо же! Угораздило меня оставить их на карнизе окна! Чудом уцелел один лимончик, и твоя кровянолистая бегония, потеряв 6 листьев и сохранив бутончик 7-го! Ведь под прямым ударом циклона торчали, дурачки, за окном! И в каком же жалком виде нашел я их утром! как их не стерло в порошок?! не сбило жалюзи? Но лучший экземпляр, -- как любовался я! -- должно быть слетел вниз, и его затоптали, понятно, засыпал щебень. Да что тут... -- _ч_т_о_ и _к_о_г_о_ теряют! -- а тут... -- пылинка. Страшно рад за твою бегонию. Ж_и_в_е_т..! моя Ольгунка -- _ж_и_в_е_т, и будет жить! Ты здесь со мной, и в душе, и на карточке. И мои дорогие -- со мной. Расцветшие розы обмокли, их забило, и я выдрал один лепесток из развертывающегося бутона -- и посылаю тебе с поцелуем. Я его грел у губ. Хоть и горячий он, от буйного солнца. Совсем юный, душистый. Как бы ты сочно хрупкала яблочки!
   Миленькая, не утруждай себя, вылежись. Наблюдай за собой. Твой хирург тобой залюбовался, чувствую. Да и как не.....? Для них наше, многое -- "нечто экзотическое", а ты... -- за-экзотическая. Что ж ты мне... "для тебя писала"! -- а не попало мне... -- эххххх! У тебя -- большое сердце... ты можешь творить. Вот, твой посажёный отец -- а мой добрый друг -- Иван Александрович... -- ведь как тонко может "внять" произведению искусства! и говорит умно и -- _в_е_р_н_о... -- а творить не может. Знаю. По его одной--двум "сказочкам" -- притчам, мне когда-то посланным307, чтобы напечатать в газете, под псевдонимом... -- ч_т_о-то его сдерживало "показаться". Я не дерзнул их провести... как-то опасался... -- _п_р_а_в_д_ы_ _е_м_у_ не сказал308: знал -- ко-нец дружбе и -- враг по гроб! Ну, представь, если бы... ну, медведь надел "пачки" балерины... и -- на пуантах! И-менно. Не только "вытянуто из себя", вымучено, но... и явное "несварение"... -- "притча" так и прет, "учебушка" для читателя. Это удел литераторов головных, пусть и страстных, но идейно страстных, логиков тонких подчас, очень -- уж слишком! -- нагруженных "ученостью". Вот, например Герцен, Чернышевский. Понимали, что искусство куда могучей "статей" и речей... и написали по роману. Но даже самые заглавия-то их выдали с головой: у Герцена -- "Некуда"...309 -- вот уж поистине "дальше некуда", а у Чернышевского -- "Что делать?"310 -- взять и -- в печку! Читать их -- смотреть балерину-медведя, -- и глупо, и живот надорвешь. Все это пишу, чтобы еще раз сказать тебе -- "валяй!" -- как отец -- в рассказе "Живая вода", -- его любимое словечко. Ивану Александровичу не мог сказать правды, -- к чему бы это повело? все равно, из него _н_и_ч_е_г_о_ путного выйти -- для произведения искусства не могло бы, при всей его мыслительной силе, яркости, поразительной одаренности... а лишь уколет, и -- дружба врозь, хоть и умница он великая. Но тут -- "заскок" его, обидцы даже не может простить. А тебе сказал, потому что ценю тебя -- незаурядную для искусства, не убоялся и что может быть тебе чуть больно, ибо важней заставить тебя -- _б_ы_т_ь. Как матери тоже больно рожать, а... зато и -- радость же! Ну, когда же ты мне-то хоть поверишь? Для тебя вон и мнение хирурга, "у которого... брат писатель" -- мнение! Разве тебе оно нужно, после моего? Не будь ты -- _т_ы... стал бы я тебе в сотый раз писать об этом?! Да будь ты расхерувим, рас-Клеопатра и рас-Венера... и утони я в тебе до отупения... -- уж поверь -- не стал бы петь хвалу пустому месту! С_т_ы_д_н_о... как стыдно каждому, неверу даже, -- перед святым совершать грязное. Ну, больше я к сему, клянусь, ни за что не вернусь. Так и знай. Мне, просто, _н_е_к_о_г_д_а_ пестовать и агукать... -- как вот ребеночка забавляют и утишают, когда разревется. Что это за танцованье, перед такой "дитей"! У меня, наконец, и терпенье лопнуло. А я все долблю... потому что мне жаль "алмаза", из которого можно сделать хотя бы бриллиантик.
   Ну, голубка Олюночка, нежно целую тебя, крещу -- во здравие! -- и прошу помнить: не утомлять себя, вылеживаться, обратить внимание на "давление крови"... и -- верить моей оценке, строго относиться к дару, и, "горя", _н_е_ _с_п_е_ш_и_т_ь, а вдумываться, ра-бо-тать и работать, не страшась, не думая, что... ах, что-то скажут, будут критиковать... -- нет, пиши, как дышишь, беззаботно.
   Твой Ваня
  
   Не забывай писать: твои письма -- свет мне, и сладость. Такая горькая жизнь... но я не поддаюсь, ухожу в работу, в думы о тебе, в -- дары Господни... и на земле, и в небе. Твой В.
  

60

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

3.Х.43

   Милый Ванюшечка! Все это время непрестанно думаю о тебе, живя всем тем, что заполняет, конечно, тебя в эти сентябрьские дни, и порывалась сколько раз писать тебе, но вот до сегодня не собралась. Простужена я чуть-чуть, но главное то... Валю хоронили. Меня эта смерть, эта утрата очень выбила из душевного равновесия. Правда, с половины сентября ежедневно ждали ее конца, и самый уход ее из жизни не придавил меня так, как самое знание неизбежности такой именно развязки. Смерть для Вали была избавлением от нечеловеческих страданий: вся спина ее была сплошная язва раковая, по телу масса очагов того же свойства. Боли были адские, да еще и легкие стали плохо работать в связи с слабостью сердца. Я не видела ее с 24-го июля, и была поражена ее видом в гробу. Но ее милое, обаятельное выражение, которым она приковывала к себе каждого, осталось в лице и после кончины. Где-то вокруг рта, что-то вроде улыбки. Скончалась она во время отходной, окруженная сестрами, ее матушкой и П[устошкиным], в 5 ч. утра. Последние слова: "как я устала", но это был шепот, чуть внятный, -- она не говорила уже недели. Сама закрыла плотно глаза и так тихо ушла, что в первый момент никто не знал, заснула она или ушла навсегда. Оля, сестра ее, заболела сама (диарея с кровью), но молодцом, матушка -- истинная христианка. Превосходно держались. Она (матушка) только сказала: "Бог дал, -- Бог и взял..." Мучительно было прощание, тут бедная не выдержала, села-упала на стул и горько заплакала. Плакали, впрочем, все, вся церковь, набитая битком... Гроб утопал в венках и цветах, голландцы высовывались из окон поглазеть на эту колесницу цветов. Валю все любили, хотя... какова была ей жизнь? И много ли ласки при жизни? Бедная, бедная Валюта... Думаю, что была она одинока и верно нелегко и дома. Ведь с 17 л. этот ее роман. Могу себе атмосферу представить. Ведь если теперь с ней считались, то в 17-то лет что было?.. Ах, Ваня, какие прекрасные похороны нашей церкви, но и какие терзающие душу... Ваня, скажи мне, ты легко можешь вот это "последнее целование" дать? Для меня это пытка. Не думай, я не брезгую, и ничего такого тут не примешано. Но я вся бываю пронизана окаменевающим ужасом в тот момент. И мне стыдно за это. Отчего это. Я помню, когда умер папа, я ничего не боялась, и когда нас привела квартирная хозяйка (у которой мы ночевали) в залу, где лежал "одетый" папа на столе, я, не-видевшая его из-за карантина целую неделю, бросилась, чтобы наглядеться на него, обнять, поцеловать. Я в порыве этом даже как бы упустила из вида, что он уже _у_ш_е_л, что его _н_е_т. Я любила его ручки, живые такие, в синих жилках (у меня точно такие же жилы, даже в тот же рисунок), схватила эти руки и прижалась губами. И вот не забуду до смерти этого ужаса... этот холод, особый холод мертвых рук. Я помню, что меня это пронзило, я закричала и выбежала вон, дрожа всем телом. С той минуты я вся переменилась и долгие годы была остро больна "страхом смерти" -- не за себя, а за... всех и вся. Как будто бы я попала во власть этой силы, заслонившей передо мной все другое. Я до сих пор от многого не отделалась. Думаю, что и не отделаюсь. Я видела, как многие гладили Валю, трогали руки ее... А я содрогалась. И я ее любила и люблю... А это тело... это же ужасное подтверждение тому, что она ушла, что ее нет. Это не она, нет, нет, не она, это уродливо-безжизненное нечто. Эту тень ее милого лица разве сравню с нею... полной жизни и глубины?! Я воспитываю себя однако, и заставила себя тоже поцеловать умершую, но если бы ты знал, чего это мне стоило. И главное, я знаю, что цели не достигну -- не привыкну и не перевоспитаю себя. Ты можешь мне объяснить это? Когда мой отчим скончался, почти что при мне (доктор на минуту просил нас выйти и как раз он умер), то я его сразу же поцеловала в лоб, он был еще горячий от жара, но при погребении я также страдала от этой необходимости. Но довольно, довольно. Я получила от доктора извещение, что меня он примет так, как было условлено, т.е. 11 окт. Посмотрю, что он еще пропишет. Недавно получила письмо от Шахбагова311, -- удивительно переменился видно, пишет о Боге много, а прежде предоставлял этот вопрос дамам. Ну, да жизнь-то многому научит. Ванечка, я очень рада за тебя, что "Лето Господне" завершается. Очень, очень рада. Дай Бог тебе сил! Будь здоров, не переутомляйся! Напиши, как провел свое рожденье? Где ты? Все на даче? У нас осень, осень. Так жаль лета. Я раньше любила осень, а теперь чего-то нет. Холодно. На днях должна идти к д-ру Klinkenbergh'y на проверку. Боюсь. Вдруг найдет что? Рана очень болезненна, и вообще я калека. Но выгляжу хорошо. Толстею от сиденья и лежанья. А как хочется свободно пожить, побегать. А то все сиди и сиди. О простуде моей не волнуйся. Doctor сказал, что после операции к ней очень восприимчивы. А у нас же такая сырь. Ну, кончаю. Напишу другое. Это такое похоронное. Обнимаю тебя.

Оля

   Неужели Елизавета Семеновна до сих пор не получила денег? Толен тому скоту писал.
  

61

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   9.Х.43
   Здравствуй, дорогой именинник мой, милый Ванюша!
   Какой светлый, какой благостно-лучезарный день сегодня. Какие дали -- блистающе-туманны... Тихо и тепло... Как рада я, что тебе такой денек выпал. От тебя давно нет писем, что с тобой? Работаешь? Или подавлен? Хочу думать первое. Мне радостно на душе и певуче. Так легко и светло. Отчего? Вчера, в день преподобного Сергия, я должна была идти на последнюю поверку к хирургу. Он все посмотрел хорошо и заявил: "объявляю Вас совершенно выздоровевшей"! Какой дар это! Перед операцией я все время обращалась к преп. Сергию, а вот ответ-то и пришел в Его День. В понедельник идем (если все будет благополучно) с мамой к доктору из-за почки и для мамы. Ну, довольно о болезни! Доктор вчера много говорил со мной о постороннем, спрашивал меня о многом нашем, а я, конечно, оживилась. Вдруг он меня прерывает и говорит: "в Вас погибает огромный писатель; -- такая пластичность рассказа, такое воображение, -- я даже, не имеющий понятия обо всем этом, вижу, ясно вижу. Вы не работаете? Но после войны вы обязаны сделать что-то хорошее и большое... Хорошо?" Я привожу тебе это не потому, что (как ты когда-то заметил) мне для подтверждения твоих слов еще какие-то мнения нужны, но только потому, что все-таки мне это приятно. Понимаешь, с двух-трех строк и нескольких минут разговоров... Но не бойся, я не возгоржусь. Я хочу работать. У меня масса, масса всего. Только бы время. И если я не пишу пером пока, то все время у меня в голове варится. Я даже стала рассеяна. Живу в ином. Как прекрасна жизнь хорошими людьми! Как мы сами можем ее сделать раем?! --
   10.Х.43 Прервали, приехал Сережа. Сегодня такой же лучезарный день. Wickenbourgh в дымке сизой, синеет вдали... Отчего ты не пишешь? Здоров ли ты? Тут масса заболевают желудком снова, открываются зажившие язвы. На той неделе приедет матушка бедная поотогреться в ее горе. Ее провожатым будет Пустошкин, давно хотел побывать. Он очень убит. Но, конечно, маску держит. Матушка не обременит, т.к. она своя, уютная, будет [1 сл. нрзб.] на кухне. Поставлю ее шинковать капусту, -- не трудно и она мастерица на капусту. Все, все она хочет делать, знаю по прежним разам, все из рук берет.
   Не знаю отчего, но мне так стало светло и радостно на душе. Если завтра будем здоровы и будет хорошая погода, то насладимся поездкой в Velp, там наша почти природа, холмы, песчаные косогоры, березы-березы-березы, белоствольные, Рейн оживляет картину. Еще цветет вереск, лиловые ковры. Но я не большая любительница его, -- он для меня слишком мертв. Лучше бы колокольчики наши! Как я люблю их. Ах, как чудесен твой "Свете тихий"... Как мы там встретились. И какая всенощная... И жасмины... Я часто переживаю так, будто это было наяву.
   Если бы ты "Пути" писал... и вложил что-нибудь в них из пережитого нами! У тебя еще не было такой вещи, с отсветом моего, правда?
   Будут "Пути"? Когда от тебя долго нет писем, то я себя тешу этой надеждой и не хочу думать, что что-нибудь плохое мешает тебе писать. Где ты сейчас? У Юли? Смотрю в окно и наслаждаюсь светом, ласковым теплом. Скоро начнется у нас опять "страда" -- молотьба. А зимой опять. Целая артель будет опять.
   Какое чудное было твое письмо последнее... Ванюша, пиши "Пути"! Не тревожься обо мне: я поправилась -- толстушка стала и розовая опять. Доктор был в восторге и очень удивлен. Получила письмо от Шахбагова, который, между прочим, говорит, что почки, хоть и очень неприятный казус, но не опасно. Ну, не буду страшиться тогда, потерплю. А м. б. новый "дядя-доктор" и поможет. Ах, какой дивный человек мой хирург. Ты знаешь, он в год делает 3000 операций (конечно, считая и малые), а оперирует он уже 20 лет. И при такой занятости находит массу времени для благотворительности... и какой! Живет только для других. Признался, что часто ночи не спит, думая об оперированных своих, особенно о тяжелых. К нему едут и везут со всей Голландии. И при такой знаменитости, ни малейшей важности. Наша Tilly мне заявила: "Так это и есть известный Dr. Klinkenbergh? Но он не похож на такого..." -- "Почему?" -- "Ну, такой простой, он со мной минут 10 разговаривал, и так ласково". Я посылала ее однажды с поручением, когда лежала. Но это редкое исключение... Обычно здесь -- сухари, а не люди. Вот Валю тоже такой знаменитый сухарь-мясник резал. Очень известный хирург, но и все. Барбосом она его звала. И еще недавно встретила чудесную чету, пожилые супруги.., ну, прямо свет любви от них исходит, любви к ближнему. Мне стало как-то радостнее жить после вот этой встречи. Все бы тебе рассказала. Кристальные души, какая вера в Бога и в человека! Как раз я заболела при нем, когда он впервые был у нас. Как потом они меня поддерживали. Да, сколько красоты могут дать люди в жизни и сколько гадости тоже.
   [На полях:] Прилагаю карточку с нашей кошачьей семьи (и с себя -- заодно), после операции311.
   Ванечка, целую тебя, именинника дорогого (хороший именинник 3 дня!). Будь здоров. Оля
  

62

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   16.Х.43 Суббота 8 ч. вечера
   Сегодня получил, дорогулька-Ольгунка, твое светлое письмо -- и так я счастлив, родная!.. Ты здорова! Ты будешь -- должна быть! -- вся, вся здоровенькая и бодрая. Для светлого, благостного творчества -- на любом поприще -- искусства -- жизни, во имя Господа и Пречистой. Милая, ты же ви-дишь... сколько я старался укрепить тебя, веру твою -- в дарованные тебе духовные и душевные силы! Нет, я никак не укорю тебя, -- я лишь подчеркну: милый твой хирург, -- дай же ему Бог сил и светлого душе его! -- слушая тебя, "райскую птицу", на чужом для тебя языке, (вероятно, немецком?) почувствовал силу образности в твоей беседе, и у него непринужденно вырвалось: "Какой дар!" Ну, видишь? Ваня твой -- в э-том-то уж не может обмануться. И так: с молитвой в сердце, де-лай, что и как можешь, -- в жизни ли, в творчестве ли... -- тебе ни-когда не поздно! При-дешь -- увидишь. Только не робей, не стыдись себя. Верь. Я счастлив, что все благостное, что было и есть в наших отношениях, -- письмах! -- этой беседе близких-близких на отдалении, -- в частности, -- мой тебе "Свете тихий", -- живет снова. Я это пережил, читая твое письмо. Да, если суждено мне написать -- до-писать "Пути Небесные", многое вольется, отзовется -- из _н_а_ш_е_г_о. И я буду глубоко и светло счастлив. Как я рад! так нежно осияло меня, будто ты приласкала меня, одинокого. Да, я одинок... о-чень одинок, несмотря на добрые чувства ко мне Ивика -- Юли -- и друзей. Вот, я, один в своей квартире, среди руин. Всегда -- под угрозой. И был сегодня момент, (было предупреждение о возможной "тревоге") когда я подумал: не уехать ли из Парижа -- ну, хоть к Юле на дачку, хоть и холодно там (дача не зимняя), писать там, и со мной, м. б. оставался бы муж Юли, а она наезжала бы... Но столько там неудобств..! -- и доктор далеко. А у меня снова боли... менее острые, правда, чем в прошлом году... но они м. б. утихнут. Сегодня я почувствовал желание есть. И лекарства привезла мне моя докторша. Но вряд ли уеду. И вот, почему еще. Ты пишешь: (10-го!) "мне стало так радостно и светло на душе..." Голубка! 10-го я сделал (писал тебе) чудесное открытие: именно -- 10-го я -- случайно! чуть-было не выкинул эти листки календаря Инвалидов за 37 дней -- нашел на листке от 3-го сент. (день ужаса, чуть было не испепелившего меня, теперь-то я это вижу, и все именно так и говорят, ибо против меня, в 9 метрах упало две бомбы и разбило два дома, 3-ья упала за капитальной стеной, в 2 метрах! а 4 -- где-то сзади, отчего сорвало входную дверь с замков) нашел _м_о_е_ -- "Царица Небесная". Я писал тебе313. Но вот что еще, что я открыл только вчера (15-го) при свидетелях. Я писал тебе, что 3-го сент. Анна Васильевна как всегда пришла убирать квартиру в 2 ч. Я только что вернулся от Серова, завтракал у него. И вот, она что-то бормотала мне об "образке". Я не вслушался. Но в одну из поездок с дачи на квартиру я нашел на столе в столовой как бы гравюрку темно-коричневой туши (я плохо разбираюсь в этих определениях), словом, хорошо отпечатанную фототипию с картины Alessio Baldovinetti (1427--1499) -- École Florentine -- "La Vierge et L'Enfant Jésus" {Алессио Бальдовинетти (1427--1499) -- флорентийская школа -- "Дева и Младенец Иисус" (фр.).}. Размер 23--17. Подлинник в Лувре. Богоматерь удивительно чистый Лик! -- над Младенцем, сложив ладони. Глава ее накрыта кружевным платом, а сверху шляпочка-коронка, как и у Младенца. Необыкновенно девственно-чистый Лик! Младенец в опояске. Так об этом "образке" говорила А[нна] В[асильевна]?! Я его положил на стол -- справлюсь. И вот, вчера, когда у меня был один старый журналист С. В. Яблоновский-Потресов313а (писал в "Русском слове", в Москве), я вызвал А[нну] В[асильевну] и спросил: где Вы нашли этот "образок" -- на улице, в парадном, на лестнице... и 3-го сент.? Она: "Здесь, на полу, у стола, к окну, 3-го сент. И подумала, что это слетело со стола, что это ваш "образок". Я был изумлен! Как это могло случиться?! ... У меня никогда не было этой фототипии. Я ее видел, м. б., впервые в жизни. Ну, м. б. видел мельком в Лувре, в альбомах по искусству... Этого "образа", думается мне, я не знал. Никто не мог принести мне его. Ив? Не думаю. Я его видел бы... На столе в столовой он быть не мог, хотя там и лежали некоторые мои альбомы о России: Киев, Москва... Печеры... Лежал огромный альбом коллекции марок Ивика, но он тяжеленный и закрытый. Этого не могло быть. Юля _з_н_а_л_а_ бы. Но и она не знает. Как он мог попасть ко мне?! Залетел во время взрыва бомб?! ... Но вот что: деревянные жалюзи-шторы были опущены. Да, они были местами пробиты, но щели-то узкие, и только (у стола) в правом уголке можно просунуть два--три пальца! Остаются щелки между планками жалюзи, нормальные, но они... едва в миллиметр, чуть-чуть сквозят. А тут -- влетел листок 23--17, он надломлен чуть наискось посредине, и с правой стороны надорван, надрыв в 8--9 см от средины влево-вниз. Я его склею. Затем: явно, что он где-то висел на стенке, без рамочки: в левом нижнем углу явный след круглой кнопки, крупной: так и осталось {В письме рисунок И. С. Шмелева.}, и уголок вырван. Ясно: его сорвало! оторвало уголки справа -- верх и низ, а в левом верхнем три дырки от гвоздиков или кнопок. Ясно: висел где-то в небогатой квартирке верующей католички. На оборотной стороне какие-то цифровые выкладки (французская манера цифр). Как он попал ко мне (в утро (?!)) 3-го сент.?! Чудесно, только. Его внесло ко мне _с_к_в_о_з_ь_ жалюзи! Не доктор же мне его занес, прибежавший через 3/4 ч. после взрыва? Мадонна на фоне холмов и извивающейся речки. Облачка. Ты найди этот снимок. Уверен: найдешь. Словом, и я, и С. В. Яблоновский были изумлены. А моя А[нна] В[асильевна] -- нисколько! Будто так и надо. Но ты теперь сопоставь: слева, в моем кабинете, слева от стола, у библиотечных полок, над аппаратом radio -- листок календаря (в то, 3-ье сентября), еще скрывающий отрывок моей "Царица Небесная"... а справа, в правой части огромной комнаты, где столовая, за аркой прямоугольной (без дверей) у стола на полу, вблизи окна (со спущенными жалюзи) -- "Царица Небесная" -- Св. Дева, о, Ц_а-р_и-ц_а! -- Царица Света! -- Странно, такое сочетание! Но я не достоин знамения, я смущен. Я верю -- и не верю. Изумлен -- и страшусь. "Не мне, не мне..! о, Господи!" И не смею отвергнуть... и _н_е_ смею -- принять. Да будет Воля Твоя!
   Хочу пойти в Лувр... Этот "образок" я вставил в рамку и повешу в святой угол. Как отнестись к сему? Чудесным представляется мне "явление" моего отрывка... в календаре 3-го сент. Еще более чудесным -- и таинственным -- это "явление" через Анну Васильевну. Вот эти оборванные уголки... -- это же ясное указание на... "сорванность"..! Не будь этого... -- ну, _о_т_к_у_д_а-т_о_ _в_ы_п_а_л_о... у меня же? Но у меня же не было!.. Не видал!.. Принесли, занесло... вихрем! Ее, Пречистую... ко мне, недостойнейшему. Оля, смотри в мое сердце, -- так оно чувствует -- н_е -- _д_о_с_т_о_и_н_ _с_е_г_о! Не могу принять, и -- приемлю, не смея, страшась глядеть на Лик. Чистыми молитвами чистой души -- _д_о_п_у_щ_е_н_ до сего?..
   Олюночка, больше, после сего, не могу уже писать. Этим и кончаю письмо. Сейчас 9 ч. 15 мин. Лягу спать. Болей нет. Сейчас выпил чашку чаю, съел две лепешечки и яйцо всмятку. А днем -- пюре картофельное и манную кашку. Видишь -- держу диету. Только бы снова за работу. Выправить "Лето Господне" и за "Пути Небесные". Во Имя Господа. Дал бы сил воспеть творение Его. Нежно-светло целую тебя, моя радость, моя воскресающая птичка! Будь сильная, веруй и надейся. Лучше согревайся! Берегись простуды! Носи шерстяные чулки. Я тоже люблю тепло! Все слишком нервные трудно выносят холод. О, Голубка! Светик! Солнце мое. Твой Ваня. Привет маме и Сереже.
   [На полях:] 13-го -- под Покров был в церкви и служил благодарственный молебен Пресвятой Богородице и панихиду по родителям и моим дорогим отшедшим, было легко.
   Оля, пиши всю свою жизнь, будто себе рассказываешь, и не думай, будь свободна!
   Если бы ты хоть в ватке приложила духи "После ливня"! Я так и не знаю их.
   Олюша, вырази сочувствие Александру Николаевичу Меркулову и его жене. У него в квартире разбило стекла, они были в подвале. Ему будет приятно! (сочувствие -- его слабость).
   Прошу отличную иконописицу нашу, Светлану Рышкову-Офросимову314, мою горячую читательницу, написать мне образ Царицы Небесной.
   Напиши мне "Царицу Небесную"! Ты -- мо-жешь.
   Побывай в Wickenburgh'e!
  

63

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

25.Х.43

   Милый мой, дорогой Ванюша!
   Как радостно мне стало и как же грустно, при чтении твоих последних светлых писем. Они так светлы, так (опять) сердечны, что я отогрела у них свое сердце. И грустно стало, оттого, что грустишь ты... Это "одинок я" и многое другое. И самое главное: твой желудок. Что же ты не берегся, мой глупышка? Яблоки Юлины тебя сгубили. Поберегись, дружок. Ты ничего не написал о том, что получил мою карточку с котятами (мама, С. и я). Или не понравилось? Там я вскоре после клиники. Пиши, Ванюша, как ты. Я волнуюсь. Все эти дни рвалась тебе писать, но не могла по чисто внешним причинам: был у нас Пустошкин с матушкой, привез ее погостить и отдохнуть от черного одиночества после похорон Вали. Ах, конечно, Валя его невыразимо была выше. И стоил ли он ее? Конечно, убит... но имеет глаза на красоты природы, толкует о том и о сем, ест и, главное, замечает, что ест.
   После смерти моего папочки для меня перестал существовать мир, и я не знала, что я ем, и не разбирала, вкусно или нет. Я только жевала. Ну, да каждый сам по себе. Оказался он твоим горячим поклонником и читал Вале самую последнюю книгу вслух, твою "Няню". Взял у меня "Лето Господне", "Человека" и "Про одну старуху". Автографы я храню отдельно. Эти книги -- безличны. Тебя он очень чтит. Теперь гостит матушка.
   А вот комнатка моя занята, присесть-то писать и негде. Как бы мне хотелось с тобой поговорить о том, что на душе, в голове и в сердце. Тогда бы м. б. и писала. Нет, ты будь строг. Ты, конечно прав в "ландышах". Ну их, к сорному ведру! Я ленива, мне нужно работать. Как прекрасна любая из твоих книг! Как все легко и "само-собой"! Вчера читала "Мери" и всякий раз новое. Новая простота и прелесть. Сейчас, Ванюша, так красиво: туман-дымка, небо серовато, но светло и такие же какие-то будто туманные, стоят золотые тополя. Прозрачные стали, поредели, сквозят... видна через них церковь, но не видно красок, она вся туманна, будто призрак. За тополями краснеет какое-то дерево и червонится дуб. Ревет корова. Протяжно и будто скучно. Мама и матушка пьют чай, топится печка, чуть надымила, напоминает наш запах, осенний, овинами, банями в субботу. На кресле кот лижет себя со всем усердием и чмокает. Вот тебе наша картинка. А у Ольги твоей рука стала лучше, только сегодня спина чего-то болит, м. б. оттого, что стала рукой больше упражняться. Грудь тоже лучше. Настроение мое тихое. Вчера проснулась от тоски, но прошла. Такой тоски, как, помнишь, одно время, не знаю больше. Это у меня перед болезнью было. Была я на Днях в Wickenbourgh'e. Хорошо. Дом только очень облинял чего-то. Ободранный. В саду листопад. Не устала пройти 4 km туда и 4 обратно, за един дух без передышки.
   Ах, Ванюша, как удивительно это у тебя с образком. Я верю в то, что его именно занесло к тебе откуда-то для утверждения тебя в убеждении, что ты под Ее Покровом, что ты -- Ее певец, этого достоин. Ведь ты именно Ее певец, ты славословишь Ее Чистоту и Ее образ во всех тех, кому ты отдавал свою душу в твоих творениях. Ты отсвета Ее искал в каждой женской душе, созданной тобою.
   И вот Она пришла к тебе и успокоила.
   И у меня такое же дивное было. Я не писала тебе, кажется, подробно. В тот день, когда я вся в страхе пошла к хирургу, чтобы узнать, что такое у меня за шишка в груди, я всю дорогу молилась Божией Матери. И вот мы вошли в приемную. Как только я огляделась, глаза мои встретились со взором Пречистой... На стене, противоположной двери, висел образ Богоматери, не какое-нибудь изображение Мадонны, но наш, подлинный православный образ. Я не знала точно, какой. Она была прекрасна. Вся чарующая кротость и чистота. Она такая, перед какой может умолкнуть всякая тварь. Особенные -- глаза. Я бросилась тут же на колени и поцеловала потом образ. И тут же сошел на меня мир. Я была уверена, что все сойдет хорошо, и стыдилась поддаваться нервам. Доктору я сказала: "это православная икона". -- "Ах, я не знаю, мне принес ее один доминиканец". После операции был момент, когда светлое мое состояние снизилось, омрачилось, и я упала духом.
   Однако в Троицу, и особенно в Духов день я поборола себя и получила мир еще лучший. С 15-го июня я бодро вошла в жизнь, стала сама одеваться, причесываться и стала весела. 15-го же я начала для сестры кое-что работать: резать марлю, вату и т.д. (* 15-го пришел ко мне ассистент Doctor'a и сказал, что то, что считали сестры припухлостью -- просто часть груди. Помнишь, я писала, что это вода? Оказалось, что они много оставили грудной ткани, а я и не знала. Грудь моя не безобразна поэтому. Это был тоже сюрприз, т.к. я думала, что все выскоблили с углублением, судя по верхнему мускулу, который, действительно, углублением вынули. И 15-го же сказал, что это не был еще рак. Я с 15-го начала радоваться.) Домой возвратилась в радости. Тебе писала об этом "радовании". Ощутила я какое-то удивительное "укрытие". А вот теперь, когда была в последний раз у хирурга, он вдруг убегает куда-то и потом говорит: "Вот, разбираясь у себя, нашел это, я уже читал, хочу, чтобы познакомились Вы с освещением Вам знакомого с другой стороны". Смотрю -- книжка по-голландски "Святые иконы". -- "Могу взять домой?" -- "Это Вам навсегда, пожалуйста, примите". Дома смотрю и столбенею: Та, Она, Та самая, которая и была в приемной. Читаю "Notre-Dame de Kazan". Казанская. А на обороте стоит -- по-голландски: "сестре Лидии в день Св. Тайн 15-го июня 1933 г., и снова тебе милая мама в воспоминание всего. Храни Ее всегда и помни обо всем. Сестра Л.". Кто это и кому? И почему не сохранили, несмотря на просьбу. Почему дал мне это доктор. И так странно, что это Она, Та. 15-го июня 33 г., за 10 лет до моего 15-го июня, когда случился во мне такой сдвиг. М. б. я ошибаюсь. И я, конечно, очень недостойна. Но я так счастлива иметь это Божественное изображение. И тоже, как у тебя: сперва какая-то католичка, а потом мы, грешные, можем иметь Ее Лик. Я не могу тебе описать всего (* Я даже страшусь писать о таком. Это слишком глубоко. Похорони в себе и никому не говори, чтобы не метать бисера. М. б. не все это поймут так, как я чувствую. Это так свято.), но рассказать могла бы много о тех переживаниях, которые я тогда в приемной испытала. И дальше, в дни страданий и после. Это образ не старинного письма Казанской Богоматери, но такой _м_и_л_ы_й. Такая Она вся своя, близкая, Чистая Дева!
   Молись Ей, Ванюша, да покроет Она тебя честным Своим омофором. Благословляю тебя и целую. Оля
   [На полях:] Меня злит Фасин муж. Конечно, Елизавета Семеновна ничего не получила. Пошлю тебе ее письмо ко мне, где она сообщает, что деньги пошлют. Мама и Сережа тебе сердечно кланяются.
   Посылаю Меркулову, как ты хотел.
   Будь здоров!
  

64

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   5.XI.43
   Олюночка милая, последнее твое -- радостное -- письмо, от 9--10 окт. я получил 16-го, написал тебе 18-го315 и с той поры, до 3 ноября316, не было от тебя. А я писал 8, 13317 и 18-го. Вот почему это письмо с таким промежутком: я был как бы связан твоим длительным молчанием, не знал, что и думать: опять заболела?! А при таких мыслях я как бы в анабиозе. Но я все же работал, много, -- и правил главы "Лета Господня", и читал, -- для работы над "Путями". Ты и не представляешь себе, сколько надо "заряду"! Я _в_с_е читаю, ощупью, интуитивно, мне кажется, что надо то, другое... -- уйти от всего бедлама современности, когда "варится" новый мир, -- если только он _в_а_р_и_т_с_я, а не бродит, чтобы во что-то сотвориться, -- может быть слишком бродильное... Я уходил в иной воздух -- и это надо! -- читал об отлете и прилете к нам птиц, о родной природе... читал об ап. Павле, -- и это надо мне для "апологетики" Дари... ну, словом, _н_а_щ_у_п_ы_в_а_л. Читатель мой и не представляет себе, _к_а_к_ складывается ткань во мне... Да и сам я не сознаю -- к_а_к: а вот, нужно мне _ч_т_о-т_о, а там _с_а_м_о_ проявится. -- Ура, у меня отопление, началось с 30 окт.! В комнатах -- до 20 градусов! Ку-паюсь в тепле! -- Тошноты кончились еще 13 окт., бывают иногда болевые ощущения, но есть аппетит, а это мне главное. Вчера я _с_а_м_ -- иногда вот люблю и в это уходить! -- сделал себе пирог на масле, -- не умею ставить тесто! -- с рисом, а сегодня Анна Васильевна делает с черносмородинным вареньем. Видишь -- ку-чу! На обед сегодня -- вареная баранина, молочный кисель с ванилевым сахаром -- остатки! -- и сладкий пирог. -- Чудесное лекарство прописала мне Клер Крым! -- очень похоже на "Бисма-рекс", только без висмута. Съем ложку в воде после обеда, -- и никаких изжог и броженья. Магнезия, и что-то еще, штук пять входящих. Называется -- "Паке Ведэ". -- Твой случай с образом "Казанския" -- знаменателен, и никак это не "случайно"! -- все это по плану твоей жизни, от Высшего Плана Господня. Так и прими, и не смущайся. И напрасно ты таишь в себе: _н_а_д_о, надо о сем -- дабы всех захватывало, на-до _у_ч_и_т_ь_ людей. И выбран твой хирург для сего. Да, "Казанская", это так важно! Папочка твой скончался в Казани, и это _е_г_о_ молитвами -- в_с_е!!! Так и принимай. Я ни от кого не таю, _ч_т_о_ со мной было, дабы уверовали и уповали. Не надо держать светильник в укрытии, да светит всем! Так и скажи твоему хирургу: он был _в_ы_б_р_а_н_ -- для твоего целения! Т_а_к_о_г_о_ "случая" _н_е_л_ь_з_я_ придумать! И доминиканец, и голландская семья с заветом "хранить" образ или книжку, и -- _п_р_а_в_о_с_л_а_в_н_а_я_ икона, и кальвинист избирается -- передать православной, крепко-православной, и он же -- творит целение! Сим каждый сверх-безбожник будет ошеломлен. Кстати, вчера прочитал самую бездарную книжонку, самую глу-пую... профессора -- !!!? -- Даршкевича318, "Апостол Павел", -- живая бездарность, взялся доказывать -- "истерию" Павла! Я смеялся: профессор-то лишен совершенно понятия, что такое ло-ги-ка! В_с_е, буквально, -- отсебятина!! Второклассник мог бы его оспорить и устыдить. И подумать: такие книжки издава-лись. Правда, "на чемоданах", в 23 году, заграничный "Дамасский" эпизод319 -- важнейший! -- объяснен, без малейшего основания, здорово живешь, -- припадком истерии!! Профессор -- невропатолог!!! -- хоть бы привел какой-нибудь доводишко! Хоть бы потрудился прочесть "послания"! В "Деяниях" много "легендарного", да... но послания-то, большинство, признаны -- и неверами! -- по-длинными! и там ни малейшего намека на "истеричность"! Много "темного", да, но "вывихов" -- ни единого! Чем, чем объяснить такой "напор" проповеди, такую страстность, -- на протяжении десятков лет, -- это при "истеричности"-то, когда на дню семь пятниц у больных таких! -- и это после такой я-ро-сти чекизма Савлова, когда он ломает свою блестящую карьеру на службе у Синедриона!320 -- чтобы пойти на -- смерть?! Дураку ясно: да, _в_и_д_е_л_ Воскресшего!!! и уже -- н_е_ _м_о_г_ остаться прежним чекистом! _н_е_ мог. Мне это о-чень надо, для Дари, в ее страшной борьбе с некиим Кузюмовым... -- перед которым все циники и атеисты, до Павла Федорыча Карамазова321... -- мальчишки и щенята! -- Слава Богу, что твоей руке лучше, и все наладится. Рад, что побывала в Викенбурге. Что испытала -- напиши. Только берегись простуды. Почему ни слова о поездке к новому доктору, 11 окт.? Что -- о почке? Все напиши, глупая моя ясочка! Уповай -- и свидимся. Не умирай каждый день. Це-ни каждый миг. Даже -- грязную осень -- сколько и в ней чудесного! У нас осень на-диво. Каштаны позолотились и облетают. Ско-лько красоты в жизни твоей фермы! каждый час -- что-то творится, каждый миг. Не утомляйся. Не тормошись с хозяйством, хотя и в этом -- своя красота: рубить капусту!!! ... А запахи, а свет, зари, потемки, жваканье грязи... -- все -- _ж_и_в_о_е! а как дрова горят! Об этом петь можно! -- Да, Елизавета Семеновна _н_е_ получила денег. Тюлень и Холера -- ну, и..! У Елизаветы Семеновны великая скорбь, ее сын Рустем -- кандидат на чахотку, везут его, и она едет -- в санаторий в Шамони. Очень он долгий и худой, потемнение в легких, температура на полдесятую по вечерам. Она -- вся -- трепет. А у самой сердце -- никуда. На высоту в 1000 метров! Хорошо еще -- деньги есть. -- У меня примулы продолжают цвести. Лимончик, должно быть, погибнет. Твоя именинная бегония... -- отрождается, чуть лезет листочек, а то совсем было скончалась! Что-то ядовитое в воздухе от бомбардировки было... -- все мои растения отравились. -- Скоро и дня прибудет, считаю деньки, как в детстве. Как я, маленьким, любил вставать при свечах, умываться -- корчась! -- ледяной водой! Выбежишь во двор -- синее все, ночное! -- А -- утро! Ох, не простужайся! И... -- ми-лая моя детуль-ка, -- пи-ши! Уйди в работу, потребуй, чтобы тебя избавили от хозяйства! Лежи дольше и пиши в постельке, не вылезай на холодину! И чай пей, -- или какао? -- в тепле! -- нежься. Я сегодня довалялся до -- одиннадцати! Скорей промахнет короткий день, и приблизится -- Рождество! Как маленький... -- ах, скорей бы!.. Скоро Михайлов день, а там Филипповки, а там... Сушу на зиму... морковь! Сжег, дурак. Ах, какими "глупостями" иногда занимаюсь! А мне _в_с_е -- любопытно: а что выйдет? Мне бы химиком быть! Пахнет пирогом с черносмородинным, и -- вареной бараниной. Уходишь -- пусть в "глупостях" -- от удушающего, всего... от потопа человеческой -- нечеловеческой! -- ярости, лжи, этих "радио", где потонула "правда жизни". Мне тяжело -- писателю, давно не видел _н_о_в_ы_х_ своих книг, и вообще, новых книг. Не печатаюсь, и нет побудителя -- писать. Но... стараюсь все же преодолеть пустоту безвременья. Что поделать, мы все -- в стихийном, и надо уметь обманываться. Все чаще мучает дума -- на склоне... не увидишь родного... ну, так хоть в снах увидь! уйди в "Пути"... И вот, хочу утонуть в них.
   "Кошачий" снимок -- очень хорош, ты -- самое лучшее в нем, особенно твои стройные ножки -- прости! И все -- _р_а_з_н_а_я, но -- радостная. Спасибо. Это черная курочка снимала? Будто: "смирно, снимаю... мерси". Ну, кошек я люблю... издали. А так -- не привязываюсь. Ну, белоножка, что же ты мне не дашь понять, что такое духи -- "после ливня"? Я прошу-прошу... Что мне с "Душистым горошком" делать? как послать тебе?.. На "тюленя" нет надежды. Что делать с твоими 20 гульденами, если паче чаяния Холера пошлет их Елизавете Семеновне? -- Отыскала ли мою "Владычицу"? Найди и оцени. Я вставил в серебристую рамочку, поместил в святой угол. Отлично, если ты написала Меркулову, -- он очень заботлив ко мне, и так ценит всякий знак внимания. Без него я никогда бы не видел рыбки на столе, потому что не хожу по базару, а без этого не получить. А ему и на меня дают, -- т.к. он снабжает торговцев мелкой монетой, -- меняет в церкви. Удиви-тельный человек! Без него -- не было бы благолепия на Дарю, -- ско-лько отдает труда! И -- от себя отрывая!! и это -- чистейший, честнейший человек. Такими-то вот жизнь и стоит. Дивлюсь ему -- и -- высоко чту.
   Целую тебя, дружок, Ольгунка... "падам до ног" -- до... белых лапочек. Господь да сохранит тебя! Не оттягивай писем, всегда твое длительное молчание меня каменит, тревожит, -- знай это. Я деревенею, томлюсь, надумываю ужасов.
   Сейчас была одна отличная иконописица, Рышкова, моя читательница, мечтавшая дать "Неупиваемую". Уже, говорит, написала для меня "Царицу Небесную" (в связи с бомбардировкой) -- я ей писал -- сделайте! Вот, принесет. И еще -- будет писать "триптих" семейный образ: (писал должно быть тебе?) св. Ольга, Иоанн Богослов, преп. Сергий. Все обдумывает. И потом -- просил -- Св. Троицу -- благословение отца. Достал для нее (через Меркулова) 1 флакон лака, -- это все равно, что -- "птичье молоко" теперь. У ней бомбардировкой все флаконы с лаком побило, и нельзя работать. Теперь все трудно достать. Меркулов мне и ленту для пишущей машинки достал. Как бы мой хранитель.
   Целую тебя, моя девочка, будь тихая, прелестная, ласковая, -- и -- здоровенькая. Бог соизволит -- и свидимся.
   Твой всегда -- и -- навсегда! -- Ваня
  

65

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

29.XI.43

   Милый Ванюша, несколько дней тому назад приплыло наконец-то твое долгожданное письмо322 (слава Богу -- ты здоров, а молчал, наказывая меня), а сегодня и еще одно от 23-го, с приложением Вигена323.
   Я писала тебе на днях, но не решилась послать всю ту мрачность, которая сама-собой вылилась в строчках. Жалко мне стало тебя. Ах, не рассказать всего. Многое, многое и кружится и вихрем проносится в голове, и тяжелым камнем порой давит днями и днями. Ну, и все же не стоит других еще втягивать в это. Мне только иной раз тяжело быть совсем без друзей, но это тоже уж нечто общее, -- в жизни одинок человек, как и в смерти, как и в час прихода его в мир. В молодости все это легче как-то бывает. Ну, довольно. Я рада, что ты здоров -- это самое главное. И очень хорошо, что работаешь, что все тебя занимает, вплоть до кухни. Ты любишь жизнь, ты хозяин в ней и это тоже очень, очень хорошо. А плохо вот, когда начнет казаться, будто роль твоя сыграна, а что еще хуже, -- что даже и не сыграна, а так, ушла, просто не удалась. Тогда уж, пожалуй, и не удивительно, что люди сметаются из мира, как пыль. Вот даже родные Вали и те что-то вроде таких мыслей высказывали, -- что, де, ей уж лучше _т_а_м, тут-то, де, ей и места не было. Но довольно, довольно же наконец! --
   Твою Мадонну я не видела еще, не была в городе, -- у меня нарыв под ногтем большого пальца ноги и не могу туфли надеть, бегаю в домашних. Теперь лучше, и я собираюсь на Введение в Гаагу, конечно, если все благополучно. Обязательно отыщу эту копию, вероятно найду ее в Художественно-историческом институте324. Ты очень полно дал ее -- не трудно будет искать. И, вот пока не забыла, -- посылаю тут же тебе "после ливня" на ватке, но ты напрасно меня упрекаешь, -- я несколько раз тебе эти духи слала, в первый раз -- тотчас после их получения и затем часто душила письма, тогда, в период моих "огней", как ты выразился. Но думаю, что они улетучились, они очень летучи. В последний раз, когда я ими душилась (гости были), -- Сережа спросил даже: "а ты почему не надушилась?" (У Фаси все разнюхивали ее парижские духи). И были все удивлены, что эти духи совсем не чувствовались. А м. б. я их почему-либо тогда не приняла, как следует? Во всем ведь должна быть гармония и даже у человека с духами. Т.е. не "даже", а именно. Я не удивилась, узнав о Ивикиной дочке325, по твоим сообщениям так и должно было быть. Но что меня удивляет, так это ее двухименность -- Екатерина-Ольга. Почему? Это западно-европейская манера навертывать сотни имен. Но зачем же, если и мать стала православной, это офранцуживание? Моя одна приятельница (из давних, юных лет), желая лучше приспособиться к окружающей обстановке тоже подобное устроила: она вышла замуж за некоего Бориса, ну а по ее качествам кому же мог сей Борис уподобиться, как не царю Борису? Ее мамаша так и болтала в простоте, что "Олечка (тоже Ольга) сынка, если будет, назовет Феденькой, чтобы, как у Бориса Годунова". А когда родился сын, то мамаше показалось имя Федор слишком кучерским, а идея-то заманчива, да кроме того, еще до появления сына на свет, все готовилось и шилось для неведомого Феденьки. Ну, как быть? И решила: назвала по метрикам Manfred'oм, a в купели Федором. Я удивлялась, какое же это православное имя Manfred? "Ах, какие глупости, не может же он чудищем в школе быть, ему немцем надо расти". У Ивика тоже видимо: Ольга слишком уж французам чуждо, а Екатерина -- у всех есть. Ну, а чтобы память тети Оли почтить... вот и Ольгу еще приклеили. Я не люблю такую смятку.
   Кстати, мой хирург не кальвинист, а католик. У кальвиниста немыслима какая-либо икона, а тем паче Богоматерь. Они же прямо гонят Пречистую. Так дико. Нет, мой хирург католик и очень верующий. И, как это обычно бывает, именно потому что истинно-верующий, смотрит на все широко и не душит своим вероисповеданием. Слышала на днях, что будто он решил жениться на своей бывшей пациентке (ампутировал грудь -- рак), Shalkwijk'cкой приходской сестре милосердия, простой крестьянке, очень не молодой и весьма некрасивой, но доброй.
   Он в моих глазах еще больше вырос. В Голландии чувство ранга и происхождения доведено до болезненной точки, а тут... очень известный доктор, сын тоже очень известного врача из очень хорошей семьи. Он совсем не молод, думаю далеко за 50, не женат -- не сумел урвать себя от работы, от пациентов, да и теперь-то говорит: "Моя личная жизнь не должна ни в коем случае отзываться на моих больных". Он в год делает 3000 операций, а практикует уже 20 лет. Если не сплетни, то желаю ему счастья. Подумай -- берет больную, неизвестно еще с какой перспективой, полу-инвалида, не беря в расчет вообще ее внешность. Говорят, что постоянно у нее бывает. Не знаю.
   Рука моя болит опять невыносимо, теперь погода. Сегодня гроза. Грудь иной раз так сверлит, что еле удерживаешь крик. Ну, это-то ничего. Недавно опустила я сухую Розу Иерихона в воду и она 2 дня "цвела". Чудная вещь это у Бунина326. Я все вспоминала, глядя на этот серый клубочек. Где Бунин? Жив ли? Вот этот цветок уверяет меня в мысли, что у цветов есть душа. Будут ли цветы там? И животные? О. Дионисий говорит, что что-то такое будет преображенное. У меня масса цветов. Люблю их. Садик засадили с Тилли на днях тюльпанами, гиацинтами и нарциссами всяких видов. Крокусы разбросали по лужку. Были как-то гости (* После похорон Вали звала я ее родных отдохнуть и заодно Фасю.), навезли тоже цветов, вся комната была полна: и розы, и цикламены, и гвоздики чудные, хризантемы. Очаровательно, но мне всякий раз больно за срезанные цветы, жаль их. А сколько людей убивают! Мне так это жутко. Сил не хватит на восстановление и залечивание ран потом. Если бы Господь мне дал здоровье, -- сколько работы каждому после войны! Я только и жду и жажду быть полезной. Счастлива за тебя, что "Неупиваемая чаша" нашла путь к сердцам. Дай Господь! Милый, как я понимаю твое состояние при последних главах "Лета Господня", как горько должно быть тебе все это снова оживлять. Когда же все это напечатается?! Как жду прочесть! Кончаю. Прости за бесформенное, "не мое", письмо. Я вся какая-то стала с болезни иная. Мне часто трудно бывает писать. Шахбагову на его замечательное письмо не могу месяцами ответить. На днях писала и бросила в печку и теперь уж знаю, что вообще не напишу. Крещу тебя. Оля
   [На полях:] Пришиваю ватку с духами.
   Ну, Ванечка, будь здоров! Господь да сохранит тебя, благословляю тебя. Оля
  

66

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   25 ноября / 8 декабря 43      8--9 ч. вечера
   Твое письмо от 29.XI, почтовый штемпель -- 1.ХII -- получил 7-го XII, вчера. Сегодня же отвечаю.
   Вот, дорогая моя "волынка", опять затянула -- "со святыми... да к такой!" -- это из последних глав "Лета Господня", из ругани "известного ци-мика..." -- по словам тети Любы, моего "крёсенького", в начале болезни отца, когда отец "вдруг выздоровел", на день--два... Да, у-падочное твое письмо... но ты меня уж приучила к таким, волынка. Да не умирай же пять раз на дню! Принимай для -- "бьян-этр'а" {"Хорошего самочувствия" (от фр. bien-être).} чего-нибудь, вроде того впрыскивания, что мне, как раз год тому, прописал французский врач326а. Я тебе писал и состав. Помню, шел 7 дек. заказывать тебе цветы к Рождеству, -- от ворот поворот, кон-чено, объявили мне в магазине Боман... -- и вот, помню... иду-плетусь, -- был очень слаб! -- по коридорам метро, и то-шни-ит... раза два "срыгнул" в уголки, как пьяные... а сам все -- ну, не во все горло, понятно, а то в "приют" посадят, -- все пою, пою... эдакий подъем, и на все плевать! Самому смешно на себя: тошнит, а пою! А это какая-то ничтожная капелька какого-то сока африканского растения... и меня, "мыслящий тростник"327 заста-вля-ет орать и чуть ли не плясать! Тут же и вывод: "сколько же _е_щ_е_ тайн вокруг!., и, м. б., есть "тайна": принял капельку какого-нибудь австралийского лопуха... -- и -- продлил жизнь на 50 лет!" А посему -- плюнь на все "суеты сует" и на ветер, который -- дурак! -- все "возвращается на круги своя" -- чушь, никогда не возвращается, а все кружится с пересечкой своих орбит! -- не знал идиот-соломоныч метеорологии! -- плюнь -- и... пи-ши! При-казываю!!! Приказываю, милая ты моя волыночка. От твоих "прыжков" вверх и вниз ничто ровно в мире не изменится, а разве ежедень оторвешь от своей жизни по несколько минут, если не часов. Вот что, сделай для меня, мне это очень любопытно: опиши мне хотя бы один только день твоей жизни на "схалквейской" ферме. Но -- с полнотой, с подробностями... -- как бы малы ни были... и со своими -- о-чень важно! -- ощу-ще-ни-я-ми... мыслями... хотя бы, смотря, как подмывают зад поросеночку, вдруг бы ты думала о... Шопене, заливном, треклятом Черчилле328... о Рубенсе329, о сапогах в смятку... Чтобы я видел тебя _в_с_ю, в хозяйстве и _в_н_у_т_р_и... Ну, про-шу!!! Ты трусиха, гордячка, и скверная поросеночка... так, после "Лан, дыши!", -- и не посылаешь ничего. Написала для меня, а послала хирургу. М. б. потому, что и этот очерк о детстве нуждался в его ноже?! Напиши! А то я брошу тебе писать... Что за удовольствие все время читать тысячное издание "Премудрости" Соломоныча! С меня и своей "суеты" довольно. В самый день отправки последнего письма, 24 ноября330, я свалился. Пожаловали два неприятнейших посетителя: М-м Грипп и Мсье Бронхит. И проторчали у меня 12 дней, очень серьезно и назойливо. М-ль Крым опасалась... но -- вытянула-таки... аховыми горчичниками и банками. Я, вообще, боли не выношу, нетерпелив, но горчичники, даже "аховые" осиливаю даже до 20 минут. У-х!.. Раз так взодрало... вскочил... и минут пятнадцать, согнувшись, покачивался от боли, и ныл, как больнющий зуб. И -- выстоял! Один, ночью... Попросил случайно зашедшего поставить мне на спину 4 штуки... тот ушел, а я... -- все и качался. И -- оборвал "самое главное". Так вот, за эти 12 дней... -- Юля свалилась сама, -- я был в этой "эсхатологичности", столько передумал!., дошел до полного... "отрицания _в_с_е_г_о!" -- ну, зови некоторого человечка с "мерочкой"..! -- а тут еще вот-вот черти в небесах... вот-вот мои "помпеи" раздвинутся... -- я же в таком... "пристреленном" местечке живу... кругом все "объекты", хотя для "чертей" англо-американских существуют лишь "ковры" и "площади" для чертовой игры, так что... жди и жди... -- и часто начинают петь "сирены", -- если бы гомеровские! -- с ними бы пошутить можно, любезный там и остроумный экспромт-комплимент сказать... эдаким бесом мелким рассыпать -- "м-лль... как вы прекрасно-страстны, как страстно-прекрасны... лепестки райских роз слетают с ваших губок... в ваших глазах неупиваемая бездна обещаний..." -- и прочее... А то ведь одна и одна речитатива: "мементо мори!" И тут... держи горчичник... еще минут десять! а уж вся кожа содрана. За эти 12 дней я растерял весь "заряд" рабочий... только теперь, на 4--5 день нормальной температуры я прихожу в себя, и пишу тебе. Лопаты, какими я перерыл многое в себе за эти 12 дней, настолько сильно-страшны и безнадежны, что... конечно, не стану разглядывать, что в себе наковырял в тайниках... -- это, в сущности, -- мертвящий НУЛЬ! Я его смахнул. Ладно, пусть все -- "беллетристика", пусть все "ловко приспособлено" хитрым человёнковым умишком, вплоть до величайших за-здешних построений в религиозных системах... пусть! Но я ведь и "неприспособленное" ощущаю, хотя бы "Царицу Небесную" 3-го сент., "Мадонну", св. Серафима в 34 году, слова -- во сне! моего Сережечки, на 2--3 окт. с. г. -- "папа, я пришел _п_о_б_ы_т_ь_ с тобой!" -- я же и _э_т_о, _т_а_к_о_е_... вписал в книгу _м_о_е_г_о_ о-пыта!.. куда ж я _э_т_о-то пристрою, как объясню? А посему... -- не думать, не рыть лопатами, тем более в состояниях упадка... с температурой, в одиночестве неисповедимом! Говоришь -- "друзей нет"... А я себе, когда бы такие два словечка навернулись... сказал бы: _е_с_т_ь_ у меня, далёко, но есть, не дотянусь -- а есть... -- и _т_а_м_... и тут, в Схалквейке, я не один! не одинок... ведь ты же мне сама внушала это, в письме -- первом! -- июнь, 39.
   МАШИНКА ИСПОРТИЛАСЬ, ПОДЛЯЧКА! ВСЕ НАОБОРОТ!!!
   Ну, выпрямилась, стервозочка! И тебе не стыдно? -- не машинке, а тебе, тебе!!? -- так волынить? М-ль Крым прописала мне впрыскиванье -- два раза делал (до болезни)... -- очень хорошо. Нечто гормонное. Не органическое, а синтетическое. Удивительно живит. Я -- может быть через это и "нахожу себя". Какая-то тоже "капелька"... Скажи хорошему врачу... пусть тебе пропишут! надо бороться с "упадочными припадками". Они же так яв-ны! Письмо твое, после 8 окт., -- день преп. Сергия! -- и... -- эти последние!!331 Какой слет вниз! Ведь голову так можно сломить. А мне-то каково принимать такие дозы... в моем-то полнейшем, здесь, одиночестве! Не подумала..? Я из кожи лезу -- заставить тебя быть просветленной, уповать, верить в себя, я столько сил положил на это... я же на тебя себя растрачивал... -- и все впустую!? Хорошо же ты меня... не говорю, что любишь... а -- чувствуешь! и так мне платишь за мою веру в тебя, за мое любование тобою! "Роль сыграна"? и еще отчаянней -- "и никакой роли-то не было!" Тьфу! тьфу!! тьфу!!! "Окстись! отплюнься!!!" -- кричал на меня Горкин -- в последних главах332. Чего твой дурак Денис знает о том, как _т_а_м_ с животными?! -- "будут преображенными" -- это ты и у ап. Павла найдешь, его перечитай. Это ты к нему-то, к бледноглавому-скорбно-му за -- _э_т_и_м_ прибегаешь?! Как же, он разъяснит... Ты -- к Нему обратись! к Нему -- в его Слове! а не к бедному истеричному попику. Он пусть "темным" расписывает, а ты себя не _т_е_м_н_и. Ты в мильон раз глубже и умней попиков. Не смей в кликуши, в юродцы... -- не отрекайся от данного тебе Господом, отцом и матерью, и всеми твоими чистыми предками, наследства! Ты -- умна, ты -- наполнена... ты не нахваталась, а на-копи-ла! Пойми и -- владей... и собой владей, также. Смотри на жизнь свою и вообще на жизнь не как раба биемая, а как _х_о_з_я_й_к_а_ в дарованном тебе хозяйстве! Как мудрая хозяйка. Мудрая хозяйка во всем и со всем -- _н_а_й_д_е_т_с_я, а не станет волынить и метаться за советами к хозяйчёнкам полоумным... она и их-то обязана "призвать к порядку"! Ты не ценишь, что еще можешь дать голодному ребенку кусок, -- а это -- великое счастье! Вду-майся! И правь жизнь, а не ползай под ней. Несчастненькими, загнанными, слабенькими, биемыми, страждущими... -- стараться видеть себя, и даже тон голоса несчастненький принимать, и клониться всячески... -- усладительно-больно, о сем много у Достоевского, есть и у психиатров... Но это не Жизнь, а -- клиника. Если бывают эпохи, когда жизнь обращается как бы в бойню и кладбище... -- так это все оттого, что "плохо хозяйничали" в ней. Но оазисы остаются, жизнь жи-тельствует... Так помогай же ей "жительствовать", а не добавляй еще от "кладбища" и от "бойни" -- хотя бы "самобойни"! Я так киплю сейчас на тебя, что... изругал бы тебя, словами бы затерзал... Но мне тебя жаль, я же люблю тебя, мою Ольгуну! Голубка, умирись и совладай с "духом угнетающим, духом уныния". Накатило..? К светлому Сергию, Серафиму..! А Она, Благостная, -- к Ней-то ты... ?! Хотя бы в праздник "Покрова" вдумайся, прочти песнопения его! Когда-то я написал "Покров"... знаешь? После Оли... -- для "Лета Господня". Иначе -- _в_с_е_ _р_а_с_т_е_р_я_е_т_с_я, если мы так недостойно откажемся от "наследства"! Пущена в Жизнь... -- твори, и творись в ней. Во имя лучшего, что есть у нас... -- во _И_м_я_ _Г_о_с_п_о_д_н_е! Ну, дай поцелую плачущие твои глаза... пусть не плачут. Дай мне милые губки твои... поцелую, -- пусть не кривятся горечью... ручки дай... -- исцелую все пальчики... -- пусть творят! О, если бы я был близко, с тобой!.. Две головни в поле... -- о, мы поддерживали бы друг друга... Г_о_р_и, пока не догоришь, не сгоришь вся, но -- пусть горенье это будет давать и тепло, и свет. Голубка... Олюночка...
   -- -- -- Духи вдыхаю... они тонки, напитали бумагу даже... я их чутко слышу... и в них твое дыхание... Ах, Олёк, если бы ты знала духи "Грепэпль"! -- Блосона (Blosson). Это -- старые английские духи. Я покупал в Москве. Только их и держала Оля. Этот "Цвет яблони" -- изумительно нежен... "После ливня" -- жестковаты в сравнении с ними. Те... -- "душа духов", их мысль, их -- _и_д_е_я. Ландыш -- мужик перед ними. А "После ливня" -- ну... виолончель Брандукова333 перед едва ощутимым дыханьем арфы под вдохновенной рукой покойной Айхенвальд334 (матери певицы Большого театра), в оркестре Большого театра. Парижские духи после старинных английских -- это джаз-банд после шопеновского вальса No 3 -- самого глубочайшего, тончайшего, неуловимейшего его! Недавно Юля мне играла -- а меня тогда тошнило! -- когда я жил у нее в парижской квартире несколько дней. Меня _у_н_е_с_л_о.
   Я не "наказывал" тебя, посылая после письма от 6-го XI -- только 24-го, а потому так, что -- работал и -- не было от тебя очень долго: ты мне после З.Х (твоя дата) написала только... 25.Х -- 22 дня!! Получив 3 ноября -- написал 6-го, потом 23. Целую. Ваня
   Ты совсем не считаешься, ско-лько и как я писал и пишу тебе! Я знаю: если бы я писал кому так и хоть -- 1/10 часть... -- почли бы себя счастливыми. Очевидно, мои письма тебе -- как "летом... лимонад".
   Я говорю сознательно, если нет желания -- не пиши, не силься, "через себя"! Я слушаю музыку... люблю ее... и всегда чувствую, когда по-игрывают, не-играют, а... наигрывают, по-игрывают. Я не виню тебя -- я болею этим. Не можешь -- не пиши. Не надо через силу... Но знай: для себя, в _п_у_с_т_о_т_у -- я писать не могу. Не старь себя: в сравнении со мной, ты -- младенец. Если б я был твоих лет!!! ... Ведь это -- 1916!335 До -- "Неупиваемой чаши". Прости, родная Ольгуночка, м. б. ты жесткость уловишь в приписке на 3 стр. {Имеется в виду предыдущий абзац.} Я считаюсь с потрясением после операции твоей, не виню тебя... но я и не могу не воздействовать на тебя: надо владеть собой и -- надо принимать меры против подавленности.
   Ватка с духами "Lilas Persan". Вот -- весна тебе! Будь ею!!
  

67

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   10.XII.43     8-40 вечера
   Сегодня я как-то остро беспричален, но борюсь с этим -- и пишу тебе, -- устало, правда.
   Дорогая моя Олюночка, в прошлом письме, вчера, я не на все отозвался... Самое главное -- "Ты _ж_и_в_е_ш_ь", говоришь ты мне... -- "ты -- в жизни", "все тебя захватывает"... -- или вроде того. Ну, что ты из себя ба-ушку делаешь, которая, будто, _о_т_ж_и_л_а?! В тебе все данные, чтобы любить "жизнь", и ты ее о-чень любишь... но нет в тебе воли или... навыка? -- чтобы не отшибаться от жизни. Мне думается, что не надо отворачиваться от нее или идти-влачиться _п_р_о_т_и_в_ нее. Как в игре -- особенно в рулетке -- _н_е_л_ь_з_я_ идти против "талии", а норовить -- "в ногу", пусть даже это и очень тревожно, и неприятно. Опытные игроки говорят: "нельзя дразнить богиню игры!" -- т.е. ее "ветер": с ног свалит! А... -- крутись в том же ветре... куда-нибудь и принесет, а с ног не свалит. Я наблюдал в Монте-Карло, как "сваливало". Опытный игрок примечает, откуда и как дует... и старается подставить, в игре-то, свой парусок: авось и черпнет... -- так сказать, расшаркивается перед М-ль Рулеткой: "дамам покорный поклон". Это не значит быть покладливым, нисколько, или -- "с волками жить -- по-волчьи выть". А вот что значит: не дуться на жизнь, а принимать ее -- бестолково-сложнейшую -- с улыбкой. А она -- необъяснимо это! -- очень улыбки любит. Есть поговорка: "она те -- щёлк, а ты -- как шелк..." -- и незаметно скользнет удар. Я только стараюсь разобраться, говоря так: сам я никогда не живу по заданию, "принимая меры"... я всегда спохватываюсь уж вдолге после... но разбираться необходимо. Чаще всего действую "по вдохновенью". Так и действовал, когда -- и не раз! -- писал тебе: "пиши хотя бы о ферме". А теперь вижу, что пра-вильно, и надо выкинуть это -- "хотя бы". Если вдумаешься -- увидишь, какая важная и исключительная эта задача-тема. Вдумайся в мое "Солнце мертвых". Я начал его "ощупью", не зная -- что и зачем дам... -- и дал, _ч_т_о_ _н_а_д_о. Подумай, в какую эпоху живем, как и _ч_е_м_ живем..! _Э_т_о_ больше не повторится. М. б. и вообще _н_и_ч_т_о_ не повторится, ибо и повторяться-то будет уже _н_е_ч_е_м_у! Но это другой вопрос. Жизнь как бы на голову поставлена. Так вот, дать "жизнь фермы" -- в такую эпоху -- о, это заманчиво! Ведь под "фермой"-то разумею я не только скотный двор, птичник, огород, бидоны и прочее... -- лю-дей разумею! всех и всяких. И -- как _с_е_р_д_ц_е -- разумею... разумеющую, _ч_т_о_ вытворяет ставшая на голову жизнь. _Т_в_о_ю_ душу, твои _г_л_а_з_а, сердце, разум... -- все чувства. Видишь, как поднимается, как вырастает "смысл" работы? Тут _в_с_е_ м. б. захвачено в творческую сеть -- и выловит сеть эта улов необычайный. Средненькие возьмут из твоего "романа" -- что по силенкам им, а чуткие -- _р_а_с_к_р_о_ю_т_ все богатство сердца и духа творящей. И -- понесут, насытятся. Другой вопрос -- чего больше черпнут: сладкого или -- горчайшего. Но тебе-то какое дело до сего? "Ты -- сам: живи один..."336 Уверен, что мое "Солнце мертвых" не раскопано даже и с поверхности... -- это не похвальба, а горькое убеждение... Но оно мне-то дало такое большое поле, что я мог и клясть, и обжигать, и пророчествовать... говоря о -- по видимости -- таком _п_у_с_т_ы_н_н_о_м_ и обглоданном. Многое я высказал -- выплюнул... из себя. Для чего? Не знаю. Так дышалось... _ж_и_л_о_с_ь_ в работе. И когда я думаю о ферме, получая краткие толчки от тебя же, о ней кое-что -- мелочи! -- мне писавшей, я вижу ясно, _к_а_к_а_я_ это захватывающая работа. Недаром я не раз подталкивал -- интуитивно! -- тебя -- возьми, начни... Да, как _ж_и_л_а_ ферма, и все, что в ней и вокруг... -- ка-кое же великое поле! И люди, и зверюшки... и даже "мертвый инвентарь". И как все это протащится через "живую душу", и как это скажет "живой душе". Сколько "пуповин" перервано... у всего! А сколько положений и творческой _с_в_о_б_о_д_ы -- говорить о многом... до песен и плача ветра. А "романов" и "драм"-то сколько! Вспомни "Холстомера"... вспомни мою курочку "Торпедку"... -- сколько всего -- _н_а_в_о_д_и_т, о чем и не помышля-лось. И все это совершенно безоглядно, и ненарочито, беспристрастно. Страсть скажется... почувствуется. Когда я начинал свои "Суровые дни" в 14 году, я и не помышлял, _ч_т_о_ дам. А оказалось вон, что -- захватило, и Леонид Андреев приезжал ко мне, как просил... -- только продолжайте, давайте нам, в новую газету... -- печаталось в журнале толстом, кажется, "Русские записки"337. Простая задача: как отражалась война в "глубине России" -- деревне. Революция все оборвала, я успел дать очерков 10--12, только на одну книжку, -- а ско-лько можно было бы дать, _ч_е_г_о_ и _к_а_к_ коснуться! Завершилось это -- ты знаешь -- "Солнцем мертвых" и его продолжением -- рядом книжек, где я все вывалил из души. И когда вывалил -- с передышкой для "Неупиваемой", писанной в 18-м г. -- я мог прийти в себя -- и дал "Лето Господне", "Богомолье", "Пути Небесные"... Ольгуна, в жизни творчества есть известная закономерность: оно дает "искру" от ударов, и художник часто о сем и не помышляет... по-сле уж разбирается. Дает и "контр-удары"... -- думаю, что "Неупиваемая" была защитительной попыткой такого "контр-удара"... -- криком из души, Кому-то: "спаси, погибаю!., дай тишины, забытья... дай укрытия..!" -- Ну, оставлю о себе, не до себя. И, конечно, не до рисовки собой. Ты понимаешь. Мне хочется _т_е_б_я_ убедить, тебе представить ясно, _ч_е_м_ и _к_а_к, -- и с полным правом! -- можешь быть ты _в_з_я_т_а... и тогда не подымется в душе горького упрека "судьбе"... Или ты малым сочтешь те чувства, которыми наполнялась, когда слышала, как голодный рот девочки, пришедшей издалека, или мальчугана... слюняво _х_л_ю_п_а_л_ забытое молоко... жевал-глодал хлеб, обжигался картошкой..? Вспомни-ка... А это -- доро-гого стоит... -- это цветение души, от сострадания, жалости, сознания бессилия и -- _с_и_л_ы! -- дать голодающему ребенку кусок! Это страшная и светлая поэма! Начни -- и распишешься. С самого "адама". Жила-была ферма... и жила-была Оля... -- и как они по-няли... _п_о_н_я_л_и_ друг друга... -- да, ферма имеет много "нервов" и "проводов": голоса животных, трепет ветвей, звон бидонов, мэканье телят... вздохи кобылки, потерявшей... и -- "романчики", порванные... и -- люди, люди... разные! И -- _с_т_и_х_и_ и... -- сколько тут матерьялу! Свето-тени... А тихие яблоневые сады..! И все это пронизывается... радиовестями... и музыкой, и кровью. А картина "налета" на ферму! Ну, на твою не налетали пока, слава Богу... но ведь на сотни, тысячи "ферм" уже налетали... и -- тихий ужас животных... и их глаза... Если бы мне было сейчас лет 50--55, я дал бы сам "ферму", не зная ее... я ее _с_о_з_д_а_л_ бы... из ничего, внутренним зрением своим! И тебя, и себя, и сотню неведомых мне голландцев. Как, не видя еще Германии, я когда-то, в 22 г., написал "Чужой крови"338... -- Знающие заявляли: вы прожили лет 10 в Германии! Ты обладаешь этим "шестым" чувством пылкого ви-дения воображением, и ты -- _м_о_ж_е_ш_ь! Подумай над моим "толчком"... или -- так и отпишешься: "не могу... я устала... нет цели, нет смысла... ты все преувеличил..." и проч. Клянусь, я тебе _т_а_к_ пишу в последний раз! Терпение мое истощилось, я замолчу. Ну, будем писать, не касаясь "творческих" процессов, а... ну, умная молодая дама переписывается с несовсем безынтересным старым писателем... -- так, "легкая музыка", от нечего делать. Ты удлиняй промежутки между письмами, я стану делать то же... и -- сойдет на-нет... "переписка друзей". Повторю, как писал когда-то: "не отмахивайся от лучшего в тебе... а то я, под внушением такого отмахивания, -- и для облегчения души, -- и впрямь стану себя убеждать, что ты, просто, "приятный силуэт мелькнувшей незнакомки"... Да так и лучше, пожалуй, а то надоем тебе с этими уговорами -- и скажешь -- про себя, пока, -- раздраженно: "вот навязался-то... эти уж ста-рые писа-тели!.." -- Твои письма снова и снова -- и в который раз! -- становятся... чуждающимися, дале-кими... -- отпиской.
   Я не хочу тебя обижать, прости мне некоторую жесткость: я лишь хочу привести тебя к тебе, тебя -- в те-бя! Не беги же от себя. Что мне от тебя надо? мы же, по всей вероятности, и не встретимся... я не так уж глуп, чтобы бесплодно и безданно обольщать себя розовыми видениями...
   А теперь -- к мелочам. Меня все еще изводит навязавшийся бронхит и насморк. Ночами -- бухаю и давлюсь. Помнишь Тургенева... -- "кто это старчески кашляет там, за стеной?"339 Куда моложе меня был, пиша это! Днем -- каждые пять минут вставай и иди к баночке... скучно и отвратительно. Правда, все туманы, и мразно-хладно. Сдаю, милая... а если еще и шучу и искрюсь слегка... так это я "делаю приятное лицо" г-же Жизни, что мне, дескать, ничего, терпимо... -- продолжайте и не серчайте. А мне, порой до сквозьтыкофейности отвратно. А смерти боюсь, и хочется видеть, "чем же _в_с_е_ _э_т_о_ кончится". Твои отчаянно-"беспричальные" письма еще сильней осложняют мое пустынное душе-состояние...
   Ну, да укрепит тебя и твоя воля, и -- Божья. Не падай духом! Стыдно... в пору расцвета! рас-_с_в_е_т_а, твоего, душевного. Ты мне так и не написала, что же сказал новый доктор, у которого была ты 11 окт.! что -- с почкой твоей?..
   Господь с тобой, дорогая. Целую твои пальчики и болеющую ручку. Ваня
   [На полях:] Напиши, тепло ли у тебя, тебе тепло -- самое лучшее лекарство! Берегись охлаждений, о, берегись, О-ля!.. Все возможное сделай, не будь _б_е_с_п_е_ч_н_а!
   Самое правильное: давать имя святого дня рождения или близкого к нему. Касьян -- будь Касьяном. Со мной поступили правильно. А тебя бы -- Феодосия! И писал бы я тебе, -- милая моя Фео! А бранил бы -- Доська!
   О двойных и даже 3-ных, даваемых детям на Западе -- я твоего мнения вполне. И -- дам Ивику нагоняй.
  

68

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   17. XII.43
   Милый Ванюша!
   Я беспокоилась, что так долго опять не было от тебя вестей и вот и верно -- ты болен был! Остерегайся же простуды! Как у тебя в квартире? Топят? Как рано в этом году завернули холода, не дай Бог вся такая зима будет, боюсь, что к Рождеству еще холоднее будет. Топлива не так много. В спальне у меня +5°С, страшно высунуться из-под одеяла, а вчера еще такой грех случился: выскочила пробка из здешней "бомбы-грелки" и всю мою кровать залило водой. Кошмар. Я после операции вообще очень страдаю зябкостью -- это еще довольно долго должно по словам хирурга продержаться. Но боли, боли... изводят меня. Все эти дни пронзает будто каленым прутом и сверлит. Судя по этому м. б. погода изменится?! Барометр упал, -- надеюсь, что тогда полегчает. Надоела вечная боль и ночью и днем. Уже больше 1/2 года... Ну, однако, не хочу ныть, -- только бы Бог миловал и еще не возвратилось то, что весной вырезали. Да и вообще-то прошу Бога только бы пережить войну и быть в состоянии что-нибудь сделать и смягчить горькую долю несчастных, которых множество. Я иногда физически ощущаю боль за все эти несчастья. И куда все идет?
   Какое безумие война! А наряду с этой бойней наука тратит миллионы на открытие той или иной болезни и борьбы с ней, доктора и сестры торчат ночи напролет у какого-нибудь выживающего из ума больного, а тут падают миллионы молодых жизней. Нечего резонерствовать -- это каждому известно, но больно, больно, что все красивые фразы о размножении рода человеческого и, кроме того, более комфортабельного, сводятся к тому, чтобы через несколько лет явилась необходимость такой вот бойни. Если отбросить все "одежки", то правда именно такой и покажется в своей наготе. Эпидемии, землетрясения и войны... "н_е_о_б_х_о_д_и_м_ы". Ужас, ужас. Иначе нас слишком много!!
   Но сколько зла при этом. Какую гнусь выявляет это самое человечество. Правда же мои животные много лучше! Вся техника пошла на истребление себе подобных. Поистине дьявольские руки приложились к науке. Мне много приходилось слышать о вечных зверствах и прямо холодеешь от этого и не веришь, что такое делают люди. Больно мне думать, что, вероятно, многие из близких и уж никак не причастных людей, живущих в Берлине, пострадали. Почти все они жили в районе, теперь очень пострадавшем. На мое заказное письмо еще нет ответа, но и оно не возвратилось. Есть еще надежда, следовательно. Как я рада, что мои со мной. О, если бы дожить до конца войны! А кто и в этом уверен?! Мы тоже можем быть подмятыми и смешаны с глиной. Ну, довольно! --
   Сегодня ночью странный был со мной случай -- просыпаюсь и в полном мраке (ибо ставни закрыты) ясно вижу все предметы. У меня это бывало уже, но не так ясно, как в этот раз. Немного жутко.
   Закрыла глаза -- открыла снова -- темно и ничего не видно. Причем, это не воображение, т.к., например, я видела что-то круглое, и не могла понять, что это. А утром, когда через стекло у двери проходить стал свет и образовался именно такой же полумрак -- то вижу опять этот круг и силюсь понять, что это, зажигаю свет и вижу ясно, -- это лампа над туалетным столиком, вернее ее диск, на котором она укреплена. Что это за явление? Ты не слыхал? Ванюша, ты не серчай на меня и не раздражайся. Моя вина в том, что не имея возможности всем с тобой поделиться, я кое-что высказываю, и из-за этого разные недоумения. То, что я не могу систематически работать меня самою гнетет. Мы толчемся в повседневной суете и спим все в одной комнате, согнанные холодом в одну кучу. Я не могу тогда работать. А дела масса. Вот привезли коров из другого имения -- почти все больные, простыли так без ухода. Свинью надо перед заколом откармливать -- ни на кого положиться нельзя, вместо жирения, -- тощают. Вчера было целое сооружение на двери дома для окуривания коров против чесотки, т.к. в деревне эта эпидемия. Потом их брили (это обязательно для Stammbuch {Племенная книга (нем.).}), всюду нужно приглянуть, рабочих покормить, кофе дать. Маленькие две телки, одна-то моя болезная Ольгушка (помнишь, я писала?)... "как с гвоздя", на диету посадили, отстранив работника, как я его зову, Фавна. Старик, быстрый, быстрый, живет со всеми животными, как с братьями, из той же канавы и воду пьет, что они, только сперва рукой головастиков отшугнет. Ольгушке даю вареный корм, для этого целый день вожусь с чугунами свекловицы и картошки. Мама тоже.
   Как будто бы ей лучше. Все на нее напало, захудалая, костышка, это с лугов-то! Гнать надо бы подлеца надзирателя оттуда, да нет людей. А вот другая телочка плоха. Той муку давать надо, не берет. Ах, да ничего и нету! Горе и беда со скотом... А утро какое чудесное было... Слышу у стогов стучит что-то, взглянула сверху, ослепило солнце, ярким снопом брызнуло в глаза из-за золотой соломы... а стукача все не вижу. И вдруг совсем над головой тук-тук -- пестренький дятел, но не похож на наших, а с красненьким задком и белой головкой. Каждое утро у нас стучит. Земля замерзла -- ноги по буграм прямо исковеркаешь, куры жмутся кучкой под навесом и ищут местечка на солнце, а как шаги услышат, выскочат и бегут навстречу: тяжелые рыжие вперевалку, наклонившись передом, а пестренькие -- совкие, -- суетливой рысцой добегут, увидят, что для них ничего нету и тихонько назад. Уже с полей доносится пиу-пиу -- так похожее на чибисов -- м. б. они? И отчего-то кажется, что и правда весна придет. Небо голубое и в морозной дали розово-фиолетовы кажутся деревья и кусты. У гусей стынет корм, несу воду им -- замерзла, которая у них стояла. Важно отошли, вытягивая шеи, и гогочут, точно возмущаются, что им помешали. И чудно смотреть на них, как в такую стужу полощутся носами в холодной воде. Они очень симпатичны, ходят неслышно, и все торятся к дому. Одного отделили от них для Рождества... и кормим, кормим. Подойдешь к нему -- шипит. А я думаю: прав ты, дурак, что злишься, кормим-то мы тебя для себя же, вот свинья глупая слушается нас и доставляет нам удовольствие, отъедается и тем сокращает свой век. И даже стыдно станет за свою "подлость" перед ними. Да, много боли переживаешь со своими четвероногими и пернатыми друзьями всякий день. Вот курочка почему-то стонет, ну совсем человеческим стоном, -- принесли в тепло, дала я ей масла, так почему-то подумалось. Полегчало. А сегодня другая. М. б. им холодно. Телятишки озоруют... бычок, если ему есть захочется вне очереди, прямо ногами передними в лоток и стоит дыбом. Они ручные, знают нас с мамой, а мужиков боятся, от них-то и палки видимо попробовать успели. Вечером люблю выйти на двор и тебя встречают столько пар глаз, покорные, непрестанные работницы. Что-то трогательное есть в существе коровы, терпеливое и покорное. Когда я выхожу, -- они знают и все начинают вставать, гремят цепями и все устремляются в одну сторону... к свеклорезке. Знаю, хитрячки! Олюнку мою кормлю лакомым кусочком, так она прямо дрожит, когда ведро видит. Она -- заморышек, но как у нас говорили -- солощая. Знаешь это слово? Ванечка, письмо очень спешно пишу -- тороплюсь к зубному врачу. -- Была у зубного врача, -- увы, из-за моей разнеженности послеоперационной, пропустила срок и теперь придется убить один нерв. Положил мышьяк, -- болит сейчас. Ну, Ванюша, будь здоров и Богом храним. Благословляю тебя. Ты не сердись, будь благостен, -- я не хочу входить в твои уколы, -- не надо, жизнь без этого лучше. Оля
   [На полях:] Я опишу тебе когда-нибудь день фермы. Теперь масса дела. По нужде я занялась прикладным искусством -- из ничего себе делаю нарядный туалет... Опишу, когда удастся, -- хитро и оригинально -- к лицу.
   Мама шлет тебе привет сердечный.
  

69

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   [30.ХII.1943] {На конверте помета И. С. Шмелева: Чудесное, рождественское!}
   Дорогой мой Ванюша,
   Вот и не верится, что подошло время и к нашему празднику писать, -- до чего же быстро летят дни и недели -- вся жизнь...
   Хочу верить, что ты в добром здоровье с легкостью в душе и сердце встретишь день Св. Рождества Христова. Поздравляю тебя родной и обнимаю, желаю всего доброго, мира душевного и спорой работы, радостной и легкой!
   Прости меня, что сделала некоторый перерыв в письмах, -- я жестоко простужена и, кроме того, нарывает палец, как-то тоже дико: вся поверхность первого сустава -- сплошной гнойный пузырь. Надо бы дать разрезать, и доктор велел прийти, но я не могу из-за простуды высунуть носа, -- погода гадкая... сырой липкий туман, и холодно. Привязываю всякие домашние средства, бабушкины еще -- м. б. вытянет. Тут почти в каждом доме страдают нарывами. Берегись ты, ради Бога, простуды! Как я волнуюсь, когда ты с каким-то озорством сообщаешь о твоем бронхите и гриппе. Очень я жалею, что не могу тебе никак устроить Рождество. М. б, после праздников сумею устроить деньги для Елизаветы Семеновны, но до Рождества никак. А мне было бы стыдно ее просить, не заплатив старый долг. На Фасю я просто зла, -- рабья натура, рабья и постановка дела. Трепещет перед своим мужем и лепечет еще: "он очень добрый...", это значит, что от своего переизбытка кидает сколько-то на ее родных. Я его органически не выношу. Фася сама преисполнена хороших качеств, но ни одно из них никак не может проявиться -- она просто не личность. Да кажется, я уже тебе писала. Не буду "жабить" (от жабы) перед Рождеством-то хоть. Много у меня сейчас заботы с телушками. За 2 дня праздников (они были не на моем попечении, т.к. я уезжала) "Жанну" так испортили, что опять водой стала делать. Теперь я ее отхаживаю и, сама еле дыша от разбухшей головы, -- то и дело торчу у нее. Глазенки провалились и ушли глубоко, ушки только у корня теплые, но носишка стал опять мокренький, как гриб -- масленок. Тянется мордочкой ко мне, водит ушонками и встает -- м. б. и встанет?! Этот нарыв изводит...
   Ах, Ванюша, Ванюша, твое последнее письмо!339а Как это ты? -- "мелькнувший силуэт прекрасной незнакомки!"? Зачем ты делаешь больно? Я не хочу останавливаться на этом. У тебя уже почти 2 года желание меня уколоть, то тем, то другим. Не надо этого. Сколько хорошего разрушают подобные уколы. Но я не хочу этого и надеваю броню.
   Мне хочется уйти в далекое прошедшее, когда такой таинственный и трепетный бывал _С_о_ч_е_л_ь_н_и_к! Помнишь ты? У вас, конечно, тоже.
   А я, бывало, с утра уже бродила в ожидании сумерек, первой звезды. Разве хоть кто-нибудь или что-нибудь могло поколебать тогда мою веру, что именно вот эта-то первая звезда и есть вестник совершившегося великого торжества. Как я понимала тогда это событие или вернее, -- как объясняла себе то, что каждый год его празднуют, -- я не знаю, но помню, что сердцем своим я не _в_о_с_п_о_м_и_н_а_н_и_е_ Рождества Христова встречала, но самое подлинное Рождество. В тот дивный вечер сочельника, когда замечалась первая звезда, я и знала, что -- вот, родился Христос! Говеть до звезды... какая это была радость! Лишение?? Как бы дико это показалась Оле-8-летке такое утверждение. Счастье было для рожденного Младенца сделать что-то необычайное. Какое приподнятое чувство было тогда, когда бегала по большим комнатам, устланным новыми дорожками. С ручек дверных снимали газетные обертки и чехлы с кресел. И запах ели из-за таинственной запертой двери гостиной... холодком тянуло оттуда, не топили до первого дня. И в кухне ароматы куличом и окороком, и телячьей ножкой. Какая-нибудь тетушка мастерски вырезывает манжету для окороков, расставляют стол, перетирают бокалы и рюмки. И эти огоньки у икон. И такое все радостное, ожидающее... вот-вот явится что-то, Кто-то. А в животе подводит... и тоже как-то радостно от этого чувства и легко. После вечери папа усталый идет чуточку отдохнуть до всенощной, -- и помню бывало, что как раз начинало темнеть и где-нибудь уже мерцала первая звездочка. Выходило все само собой -- ели освященный хлеб из церкви и затем кисель или еще что-нибудь постное и ждали всенощной. Но был один год... последний папин год... Сумеречно... Папа уже пришел, -- я слышу из детской, а я у окошка до ломоты напрягаю глаза и все смотрю, смотрю в синюю высь... Ничего... Ни единой светлой точки. Слышу, как зажигают лампы, в соседней комнате с особенным звуком дрыгает длинный зеленый абажур на "молнии"... совсем уже стало сумеречно... снег синий, в комнате сине... и в зеркалах и в ножах и вилках, которые для праздничного стола начистили и положили пока в "учебной". В коленках ямочками врезались кнопки стула и затекают ручонки от напряженного облокачивания о подоконник. А их все нет и нет... Зовут обедать-ужинать, -- как же это возможно? Помню ужас свой, когда для убедительности мне сообщают, что "даже папа поел"! Какая бездна открылась в моем сердце. Папа, мой кумир и пример во всем -- поел... Как все не вязалось вместе. И где же звезда, чудесная звезда, возвещающая о чудесном Рождении? И помню как меня заставили поесть. Как ненавидела я этот несчастный овсяный кисель, который должен был скользкими лягушками глотаться и казалось, что конца ему не будет на тарелке. И потом поездка в церковь... без звезд и с укорами в душе. И потом храм... в огнях, полон людей праздничных, нарядных, и дивный концерт... "Слава в Вышних Богу!"... И все червячок в сердце... не было звезды сегодня... Почему же не открыли ангелы своих окошечек в небо? Ты помнишь, я тебе писала о своем представлении о звездах -- окошечках в небе. Небо закрыто осталось сегодня людям? И потом... Обратно... холодный воздух в вестибюле университета (университетская церковь)339б обдал разгоряченные лица; -- живой волной выбрасывает меня с двоюродными братом и сестрой из дверей и мы стоим, пронизанные морозным ветром. А ночь горела мириадами звезд... "Точно чудо", -- сказал мой двоюродный брат, показывая на звезды. Но для меня не было то чудом, -- иного и не ждала душа моя. Как могло остаться в такую ночь закрытым небо?! И на извозчике потом... знаешь, как липнут на морозе ноздри? Пушатся белые ресницы и тоже слипаются, когда сожмутся веки? И в этих длинных белых ресницах... сколько виделось и х... и горящих, и мерцающих, плавящихся в морозной дали, и ровно-светящих, и искрящихся миллионом лучей... Они растекались в кружочках и разбегались стрелками и снова собирались в чудесное одно... А я, сидя в платках и одеялах, и надышав целый "сугроб" снега, чуть-чуть только могла выглядывать из-под укутки и все любовалась ими. И снег веселый... хруп-хруп... под тяжелыми шагами взрослых и чвик-чвик под маленькими ножками нас -- детей. А как звонко скрипели полозья и как блестела накатанная дорога... каток! А дома... как благостно-тихо... как все пристойно и свято в этот великий день. И сколько радостей на утро! Мы славили Христа, все вместе стоя в "большой столовой", конечно, верно отчаянно врозь и кто в лес, кто по дрова. Тут был и Сережа 4 лет, и я, и няня Соня. И потом получали по монетке, светленькой, обязательно новой. Их копили. Наше золото! И подарки!.. Ах, золотое время.
   В этот год у меня нет свечей для елки, только есть 3 красных толстых, я их поставлю под елкой в больших яблоках. И зажгу, думая о _т_о_й... чудесной... далекой елке. И, конечно, о тебе! Целую тебя и ищу с тобой звезду! Оля
   [На полях:] Очень плохо и очень косо -- Оля 8-ми лет, смотрящая в окно и ищущая Рождественскую звезду {В письме рисунок О. А. Бредиус-Субботиной.}. Палец паршивый мешает.
   Посылаю веточку елки.
   Как это ты: "не будь беспечна" -- это без печки? И... бойся "охлаждений"... Ты очень остроумен, -- я это всегда знала!
  

70

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   31.XII.43
   Дорогая моя, поздравляю тебя с Праздником Рождества Христова от всего сердца моего, от всей моей крепкой любви к тебе, светлянка. Да будет радость во всей тебе. Здорова будь, вся, вся -- на долгие и лучшие годы твоей жизни. Милая, родная!.. У меня очень болит правая рука в кисти, я с усилиями пишу, а машинка испортилась, заедает и путает, -- нет хорошей ленты. Да и машинкой трудно, чуть не плачу. Давно это -- сперва можжило, и вот, острые, летучие боли. Растираю какой-то дрянью, жжет, а не лучше. Связанность в руке и колет иглами в пальцы.
   Душевно нелегко, тоже. Какая-то придавленность... -- но я перемогу это. Писать не могу -- читаю, что нужно. Кажется, на последней главе "Кончина" и закончу "Лето Господне". Не буду писать "Похороны", -- тяжело, не могу! К "Путям Небесным"! Очень плохо сплю, не больше 4--5 часов. А сегодня до [4-х] не спал, -- рука болела.
   Сережино письмо, в твоем, получил 25.XII, через час после ухода Вигена: он нежданно заявился из Лиона. Он заедет перед отъездом, -- передам. Они тебе... -- нет, я спутал: Сережино письмо было самостоятельное, я его получил 25-го, а твое -- 23340. С той поры не было от тебя. Я тебе послал последнее -- 15.XII341. А [потом] рука помешала писать еще.
   Милая, родная деточка... -- очень хорошо ты даешь о зверушках твоих, о ферме, о ее _п__е_с_н_я_х. Пиши мне больше... О, завыла сирена!.. Я не спускаюсь в подвал, а если начнет DCA (защита) становлюсь в уголок, между дверями, -- от возможных осколков. Сейчас 11 ч. 40 утра. Впервые это прерывает письмо к тебе... Вчера было 2 сирены, без пальбы. Так вот и живем -- ждем... Маляр у меня мажет, все еще подправляют квартиру. У меня тепло, слава Богу, -- эти дни (не морозно) до +20С. Темно будущее -- и, кажется, нерадостно. Вот, и новый год входит, високосный... -- тяжелый, люди говорят, у нас-то... А вдруг и... ?! Да будет! Виген, впервые его вижу, производит приятное впечатление, -- только очень стремителен, "с запалом". Очень открытый, чистый. И -- умен. Горит. Добрый, российский... хорошей закваски, но... увлекается. Лелеемое принимает за действительное уже. Милая моя, Ольгуночка, да будет тебе светло и благостно в этом году -- и дальше, дальше! Господь с тобой, дружка моя, голубка. Целую твои ручки, глазки. О, дорогая, да хранит тебя Господь и Пречистая. Невеселое пишет мне Земмеринг. Квартира о. Иоанна Шаховского сгорела. Их, бывшая, -- они месяца 2 -- уехали близко, в деревню, -- тоже. -- Поздравляю маму и Сережу. Твой -- и здесь, пока -- и _т_а_м_... -- Ваня
   Мой бронхит чуть лучше, но ночами -- бьет. Если бы сон, а то все думы... Твой Ванёк
   12 ч. 45 мин. Еще нет отбоя тревоге, но бешеная канонада и рычанье моторов над головой затихли -- смолкли вот уже минут 10. Должно быть мои нервы сильно сдали: я был очень неспокоен. Слава Богу, Анна Васильевна нынче (пятница) у меня. Она все время вычитывала свои молитвы, псалмы -- и возилась в кухне. День -- в блеске. Должно быть бросали бомбы хищники, были слышны "раскаты". Рука поднялась... -- Вот, сирена, -- _о_т_б_о_й. "Тогда считать мы стали раны..."342 Где? что? кто?! ... Это _о_н_и_ прилетали поздравить с Новым годом своих бывших друзей. Час от часу не легче! Не успела замолкнуть отбой-сирена, как снова завыла "тревога"! Впервые такое... Вот, уже 10 мин "alerte" {Тревога (фр.).}, но пока тихо. М. б. опрометчиво дали отбой раньше времени?.. Массаж нервам... Ну, и "сиренное" же я тебе письмо к Новому году! -- не _с_и_р_е_н_е_в_о_е, хоть и на _с_и_р_е_н_е_в_о_й бумаге. 1/4 ч. протекло -- тихо. А день блещет, и потому еще томительней. Вспоминаю такие же блестящие дни в Крыму, под дьяволами. 16 минут... Ну, опять отбой! Слава Богу. А[нна] В[асильевна] печет мне пирожок, приняла новую тревогу за "особенный отбой". Теперь убедилась. Сердце мое поослабло, принял solucamphre, 10 капель, -- это замена впрыскиванья, только более слабая. Докторша прописала, после гриппа, 2 раза в день. Говорит, что сердце -- "хорошее". Очевидно, Слава Богу, иначе я после _в_с_е_г_о, пережитого за эти 1/4 века, -- давно бы успокоился... Книги мои хорошо понятны -- и влекут -- не только эмиграцию, а и, вообще, родных. А их очень много теперь. Скоро они прочтут "Рождество в Москве"343, только в парижской газете. Колебался -- все же дал. Тираж очень увеличился, и газета должна была перейти на _н_о_в_у_ю- орфографию344. Да, сознаю, долг писателя, его назначение ныне особенно ответственно, _м_о_л_е_к_у_л_я_р_н_о_ перестраивать душу, _о_ч_и_щ_а_т_ь_ ее от грязи и яда большевизма. Мои книги этому должны послужить.
   Ми-лая Ольгуночка! Нельзя -- никак -- послать тебе цветы -- цветение моей души -- тебе. Но ты почувствуешь -- в этих хотя бы двух лоскутках, как я весь с тобой. И пою -- "Рождество Твое, Христе..."345 -- с тобой. Ваня
   [На полях:] Напиши о здоровье, что сказал о -- почке доктор 11 окт.?
   Целую тебя, голубонька.
   Сейчас должен поехать за нужными книгами. О Палестине... О -- многом, для работы.
  

71

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

1.I.44 {В оригинале описка: 1.I.43.}

   Дорогой Ванюша,
   Вот и Новый год... Как жутко всегда стоять на этом рубеже. Особенно же в наше время. Нечего говорить о том, что я горячо желаю тебе всякого блага в этот новый период времени. Ты знаешь это. Хочется помолиться, чтобы Господь сохранил по возможности больше жизней в людской бойне. Хочется почувствовать тебя, и близких, и себя под Покровом Всевышнего. Я давно ничего от тебя не получала опять. Как ты со здоровьем, Ванечка? Наверху письма стояло: "сегодня я как-то особенно беспричален". Что это? И почему? Ах, мне больно такие вещи читать у тебя, дружок. Ты тоже легко предаешься чувству одиночества, ты тоже иногда с трудом "улыбаешься жизни". Ты очень интересно и хорошо это мне описал. Но как мало ты теперь пишешь мне... Зачем ты угадываешь с моей стороны нечто нехорошее, если долго от меня не получаешь писем. Я не знаю, Ванюша, отчего это, давай не будем делать предположений друг о друге. Почему же так мало доверия? И разве не друзья мы больше? Как это больно... "мелькнувший силуэт прекрасной незнакомки"... Нет, все не верно: мелькнувший?.. Да мы почти 5 лет уже знакомы. И сколько сказано, и как открыто! Подумай! Силуэт? -- какой же это силуэт, когда я всю душу перед тобой открыла?
   Прекрасной?.. Нет, и не прекрасной, ни в каком смысле. Все далеко во мне от прекрасного.
   А что касается _н_е_з_н_а_к_о_м_к_и... Ну, да, в обычном смысле, внешне, конечно, м. б. и незнакомка, но ты когда-то сам говорил иное. Ты был видимо в таком настроении, что так подумал. И все же это не то, что нужно в жизни. Не надо отыскивать чего-нибудь против другого. Я сама этим грешу. Но разве я совершенна? Мне иногда страшно от того, насколько я несовершенна и далека от сего. Ты прав, когда говоришь о жизни и об отношении к ней, но я не провожу это в жизнь. Я не чувствую себя хозяйкой ее, никогда не чувствовала. И м. б. это наша русская отчасти черта? Ты не думаешь? Разве мы по-хозяйски себя ведем. Великие-то наши люди и те стоят у стенки прислонившись, робко, не по-хозяйски. Я не сильный человек. Понимаешь? Я часто чувствовала -- лучше было бы, если бы я не рождалась, что впрочем никак не исключает страха смерти. Никак.
   Но не хочу сегодня писать в таком духе. Мне мало было с кем можно высказаться в жизни, и всегда была какая-то горечь. Сейчас у меня нет совершенно ни одной подруги. И сейчас я бы не смогла уже больше высказываться. Как бы я хотела говорить с тобой. Ну, да ты это тоже знаешь. И как трудно обо всем писать. Мне очень хочется сесть за работу. Какой я чувствую заряд для работы в каждом твоем даже мимолетном касании искусства. А иногда даже какая-нибудь мелодия в граммофоне затеплить может тоску по творчеству. Это неизъяснимое чудесное чувство. Не говорю уже о тебе, но вообще о людях искусства, -- я думаю, что общение с ними очень благотворно.
   Ах, Ваня, мне иногда хочется просто день записывать... Вот бывают дни, -- не события, -- а сами дни, в их освещении, шумах, ветре или тишине, в тенях и свете... такие разные, с такими оттенками настроений природы, что так и хочется запечатлеть. И думаешь: "вот, _т_а_к_о_й, а не иной день должен быть, когда мол "она" то-то и то-то переживает"... И страшно забыть. Вот, когда я только чуть-чуть стала на 10 мин. вставать в клинике, однажды был день, такой странный, какой-то солнечно-стальной, какой-то весь противоречивый... то солнце, то стальные тучи. То тихо, а то порывы и так, знаешь, вот как-то снизу завывает ветер и задирает тяжеловесные кусты, а они запрокидываются назад и так похожи делаются на тучных гостей за тучным обедом, отваливающихся в сытом смехе на спинку стула. И даже когда первый порыв ветра стихал, то долго еще качали ветками, точно так, как эти же сытые гости еще долго колыхаются в беззвучном смехе. И вот такой день (его не выдумать, не видав) как раз именно и должен быть, когда моя, загнанная теткой, Вера348 убегает в отчаянии и тоске к парому, и холодно, и ветра порывы, и стальное негреющее солнце и это запрокидывание кустов, так напомнивших ей сытых плотью гостей тетки, обжиравшихся и могших хохотать над показанным пальцем в то время, как она, Вера сгладывалась оскорблением и обидой. Мне так было досадно тогда, что рука не давала писать. Я так некоторые картины ясно вижу, что мне иногда кажется, что все это со мной было. И я просто начинаю вспоминать: "ах, это вот то, отчего Вера сделала так-то и то-то". Но прежде этого у меня еще есть нечто на сердце, что хочется написать первым. Только когда и как?? Вот 12 и 13 опять молотьба, -- слава Богу последняя, семенных уже злаков. А 11-го должна к doctor'y в Velp. A 7-го собираюсь в Гаагу, если буду здорова. У меня простуда не может пройти и палец нарывал катастрофально -- вся поверхность сустава и под ногтем -- сплошной пузырь с гноем. И теперь отодрался край, но одновременно с выходом материи, надирает дальше. Надоело, вся эта "куколка" тычется. Надеюсь, что к празднику-то попройдет.
   Телушке моей опять лучше стало -- тычется мордашкой, будто поцеловать хочет. Только мой голос услышит -- отзывается. Молоко научилась пить из бутылки, так что не надо ей и пасть раздирать, а подхожу и показываю бутыль, она тихонько берет ее и я вливаю. Глупая, не хочет ни за что пить из ведра молоко, а только чистую воду, без муки. Молоко для питания стали ей вливать, а теперь -- дрожит, когда бутыль видит, но из ведра не будет пить. Она и в детстве не пила, а сосала у матки, а пить никогда не хотела, все бились с ней. Правда тогда еще я или не занималась сама, а работники-то ведь нетерпеливы. Из новостей -- пропала кошечка у нас. Гусей завели. Писала? Не знаешь ли ты, как у них отличить дам от кавалеров? Все они одинаковы. Напиши, пожалуйста. Кончаю, Ванёк. Обнимаю и благословляю. Оля
   [На полях:] Да хранит тебя Господь и Царица Небесная!
   Я не получила от тебя привета к Новому году.
  

72

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

8.I.44

вечер

   Дорогой Ванюша, только что вот приехала от С. и принесли твое письмо, -- тотчас отвечаю.
   Спасибо тебе за все твои добрые пожелания мне! Как мне больно, что ты все нездоров -- что это с рукой? Что говорит доктор? И почему не лечишь бронхит? Зачем выходишь на улицу? Неужели никого нет, кто бы исполнил твои поручения? Мы с мамой были в Гааге в церкви вчера, выехали еще в темноте, прибыли в 11 ч. и только что вышли из вокзала и направились к трамваю, как завыла сирена... Мы рвали и метали, думая, как отходит обедня... Пойми, что уже за 2 дня накануне мы все готовили к отъезду: варили кормовую сахарную свеклу для скота мелкого (маленьких поросят), чтобы прислуге было чем кормить, а то ведь заголодают, пекли для Сережи кое-что, для церковного дома, для Сережиной хозяйки, т.к. мама еще там остается гостить. Я готовила еду для Арнольда и Тилли на эти дни: супы разные, зелень и сладкое, частью картофель (пюре). Все расписала и "разжевала" Тилли... Сами-то прямо уж собираючись измучились, а тут... пожалуйте, -- приехали, чтобы услышать сирену и прийти к шапошному разбору. Не могу сказать, как горько было. А собирались причаститься, -- ничего не ели.
   Наконец, отбой. Приходим в церковь... и что слышим... ч_а_с_ы!347 О. Дионисий оказывается ждал, пока кончится тревога и начнут приходить богомольцы. Начало тревоги было в 11, а служба обычно начинается 10-45. Ну, как рукой, заботу сняло. Потом проехали к С, -- у него было очень хорошо -- елку добыл (сестра Арнольда сама срубила в лесу и, отпраздновав (с русским мужем) {В оригинале фраза взята в квадратные скобки.} западное Рождество, передарила Сереже). Хозяйка дала свечей и игрушки и украсила ему. Лампадочку зажег он, цветов купил. Сидели сперва одни, а потом позвал и хозяйку и еще одного жильца и пили "Apricot brandy". Даже мне понравилось, -- я не люблю пить. Достал С. конфет, а пили настоящий китайский чай. А утром сегодня были с мамой у доктора. Я с удовольствием тебе, дружок, опишу все, что он сказал. Как раз он сегодня был разговорчив и все мне впервые объяснил. Он находит, что у меня не почка первопричина страданий, но железы внутренней секреции. А эти последние в зависимости от нервов.
   Он дает (гомеопатическое) лекарство, действующее на эти железы, и интересно: спрашивал о разных явлениях, которые меня уже начинали тревожить, а он обрадовался, сказав, что они-то и уверяют его в правильном пути, по которому он пошел в лечении меня. Например, у меня с некоторого времени начались боли в правом боку. Меня уже посылали к хирургу моему, но он в отпуску был. Я только было собралась спросить, а доктор сам говорит: "а желчный пузырь как?" Я показываю ему, где болит, а тот сияет. Успокоил, что еще даже сыпь может показаться по телу и головокружение быть. Теперь сбавил дозу лекарств до minimum'a: 5 зернышек {В письме рисунок О. А. Бредиус-Субботиной.} в 4 недели и прийти к нему в мае. Сказал: "если будете у д-ра v. Cappellen, то изложите ему все, что я Вам объяснил". Ну, посмотрим. У меня определенно явились некоторые признаки улучшения общего состояния, как например, сон и многое другое. Он очень доволен.
   А хирург мой отличился... после нескольких раз напоминания Арнольда прислать счет за операцию, он разразился... ну сколько бы ты думал? У нас считают за среднюю операцию 300--400 гульденов, некоторые предполагали, что моя стоила бы 700--750, м. б. до 1000. А он... 125 гульденов. Это дико! Мы тотчас же хотели спросить его, не описка ли это; -- потому что, подумай, 2 раза операционный зал по 30 [гульденов], пробная операция с ассистентом, гистологический срезок у известного профессора патологии (в его же счет!) и операция с ассистентом и еще специально для наркоза приглашенным врачом, плюс сам наркоз. Этих 125 не хватило, конечно, на покрытие его "себестоимости". Собрались писать ему, а вечером того же дня письмо от него, в котором он объявляет, что, собственно, он вообще не хотел никакого счета посылать за мою операцию, ввиду тех дружественных отношений, которые создались потом и благодаря которым он кое-что летом имеет для своей кухни. Ерунда и пустяки! Глупости ему посылали, зелень и фрукты с огорода, больше даже тихонько от него, прямо его экономке. Да, и послал этот счет в 125 только потому, что Арнольд ему сообщил, что мы в частном страховании состоим, причем добавил: "Если это общество Вам не выплатит всей суммы, то очень прошу выслать мне только то, что Вы сами получите". Я написала ему на это то, что я думаю и сказала, что этим он лишает меня возможности лечиться у хорошего хирурга. Послала ему перед его отъездом на Рождество цветок. И вот за 20 мин. до своего отъезда он еще позвонил... "Mevronw, как мне благодарить Вас?" А я ему сказала... "Вы письмо мое получите Doctor... Вы уничтожили меня своим письмом". "Ах, ах... это Вы преувеличиваете, это Ваша русская душа скромничает, наши бы тут были очень довольны..." И еще не все! "Я могу заехать к Вам на минуту после каникул? Я привезу тогда и книгу". -- "Какую книгу?" -- "Ах, я и забыл сказать, я достал, смог еще достать одну книгу о русской живописи и хотел ее подарить Вам. Это интересовало бы Вас?" Ну, это же прямо ужас! Закрывает мне двери для консультаций. Арнольд ему писал, что он не согласен так это оставить и постарается иначе доказать свою признательность. Но я чувствую, что будет очень трудно: за каждый пустяк он вымышляет тоже что-нибудь. Не похож на тутошних!
   11.I.44 Ванечка, в субботу вечером не успела отнести на почту, а тут разразилась простуда -- не могу из нее выйти, -- сегодня чуточку легче. Целую, дружок. Оля
  

73

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   11.I.44
   Дорогая моя Ольгуночка, чудесно твое письмо рождественское (и ты чудесно дала 8-летку Олю у окошка -- "за звездочкой"). Этот твой рассказик о Сочельнике и "грехе" (новом для меня, после твоего "соблазна единого от малых сих"348 в "Говеньи") -- _п_р_е_к_р_а_с_е_н. И подробности очень хороши: и "сугроб" у глаз, и о ресницах, и о -- звездной игре, и -- "кисель"... (тут -- в_с_е!) Я почувствовал мороз, рождественскую ночь... -- значит -- _д_а_л_а_ искусно! Спасибо за этот подарок. Дай, поцелую твои глаза, такие _з_о_р_к_и_е, твое сердце -- такое чуткое. Еще раз: п_и -- ш_и!!! Это -- завет мой.
   Мне не по себе. Все эти "святки". Но "святки" тут ни при чем. У меня как бы и не было Рождества. О, разве сравнить, _ч_т_о_ было на душе в прошлое Рождество! Твоя елка, -- ты, явившаяся мне в ней. Тогда я, полубольной, _ж_и_л. Теперь -- вот, сведу: "жить -- тошно, а умирать -- страшно". Словом -- все в окраске, в про-траве эсхатологическим, пусть и не вовсе логическим. Теперь гибнут повсюду, мириадами. Это -- _д_о_х_о_д_и_т_ и томит. Но валятся, как сухостой в бурю, -- рядом, кого знал, и так скоропостижно, и, порой, так -- жутко. А впереди... -- если порой заглянешь предположительно, -- жуткая темень, и, порой, очень ощутимая "внутренним провидением" каким-то. Все это -- и фон, и ткань жизни моей изо дня в день. И уже не дает бодрости -- ничто. На Рождество я напечатал здесь свой последний (по работе, дай Боже) рассказ -- "Рождество в Москве". Меня благодарят, радуются... -- но мне -- _в_с_е_ равно. Я не живу. Я -- отмираю, от-жи-ва-ю...
   6-го я, наконец, снял одну из тягот своих, мучивших меня: написал-таки, -- и окончательно -- завещание. Это стало необходимостью. Я не могу бросить в неопределенность труды всей жизни. И я дал _и_м_ -- назначение. Зная, что ты не откажешь мне в своем содействии -- друга, дружки, души, [которая] лучше всех чувствует душу моих работ, (нет, не "мелькнувший силуэт"... это так, к слову пришлось, и надо это понять так и не вменять мне) я позволил себе привлечь тебя к заботе о судьбе моего литературного наследства, -- как и раньше, предполагая, писал тебе: я позволил себе назначить тебя "распорядителем", в сотрудничестве с другим лицом, с тем, чтобы твой голос имел решающее значение в издании (во всех смыслах) и в _у_с_т_р_о_е_н_и_и. На это дело -- труд не малый -- я определил 20% с валового дохода от использования (в том числе и фильмового, и театрального, и "приложениями"). Я не могу допустить, чтобы -- хотя бы и ты даже! -- помимо душевного-нервного труда, еще была в затруднениях материальных -- в заботах о моем литературном наследстве. Я и сердцем, и умом обязан был озаботиться о самом дорогом у меня. Иначе судьба моих книг была бы непростительно-преступно беспризорна. Иначе -- я предал бы все самое совестливое, и самое _ч_и_с_т_о_е, что было во мне. Не кори, не сетуй, а -- похвали за это. Скажи: "да, так надо, и хорошо".
   Моей руке немного легче, но ночью ее жгло, у кисти.
   Я опять теряю вес, нет никакой охоты есть. Заставляю себя. И жить -- нет охоты. У меня сдали нервы. И _в_с_е -- черно.
   Я приветствовал тебя с наступлением Нового года. Я -- старовер, Новый год -- мой у меня, старинный. Тяжелый год. В 20-м (високосном) мы потеряли Сережечку. В 36 (високосном) я потерял Олю. В этом -- остается -- _в_с_е_ потерять, что еще остается, -- _ж_и_з_н_ь... Нет, я не напишу конец "Путей Небесных". Некогда... Я не могу написать "Похороны -- поминки" для II ч. "Лета Господня" и кончаю главой, -- "Кончина". Мне тяжело. Написал бы, -- м. б. и успею -- ? -- один рассказ -- на тему: "воспоминание безмолвно предо мной свой длинный развивает свиток..." (Пушкин, "Воспоминание")349. Хочу исчерпать _в_с_е, кратко, в беседе-сне-кошмаре г-на N. N. (русского интеллигента) -- беседе как бы с чертом350. (Помнишь, в "Карамазовых", "Кошмар Ивана"?351) Не устрашусь параллели: у меня -- другой подход: _п_е_р_е_с_м_о_т_р_ всего. И суд -- _в_с_е_м_у. Форма: злой диалог, верней -- монолог. Трудно, но -- захватно, и мне, мне -- _н_у_ж_н_о...
   Прости мне это -- такое не -- "приветственное" письмо. Жить мне -- _т_о_ш_н_о. В_л_а_ч_у_с_ь...
   Господь с тобой, ты молода, ты -- обязана жить. Я ни разу не был в церкви. И бронхит, и -- безразличие. Твой Ваня
  

74

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   2/15.I.44
   Дорогой ты мой Ванюша!
   Горькое твое письмо застало меня тоже в тягостном состоянии: -- после нашей поездки к С. мы с мамой дико простудились, -- я -- неизвестно где, а мама, кажется, в нахолодавшей постели. Она и слегла с страшными болями в спине, руке, плече, ногах, с насморком, хрипотой и температурой; это было во вторник. Я перемогалась без t°, крутилась, но в среду в урине показались сгусточки крови. Я не могла лечь, -- не стану все тебе перечислять, но ты поверь, что, если бы я легла, то полуживая мама выкарабкалась бы из последних сил на все дела, ибо Тilly не могла бы одна. Принимать стала капли, которые от крови, и береглась, не наклонялась, не ходила, только, так сказать, порядок глазом и словом вести старалась. Вечером в среду сделала чай и иду к маме попить уютно и собиралась для горла сбить гоголь-моголь, думаю: "вот вытянусь удобно в кресле, отдохну". А мама: "Оля, у меня в груди опухоль". Не хотелось верить. Но это так. При этой простуде нельзя ехать к хирургу, позвонила ему тотчас. Обещал быть у нас или сегодня, или завтра, а коли не сможет, позвонит и тогда мы должны к нему в понедельник. Ну вот и ждем приговора. Понимаешь состояньице!.. Я крепилась все дни, приучая Tilly к самостоятельности в нашем многосуетном хозяйстве. И хорошо делала, т.к. сегодня крови показалось больше, и я должна была к ужасу моему открыться маме и лечь. Лежу. Пока не сильно. Были сегодня сильные боли, м. б. после них хуже будет? Результат еще не известен этих болей. Но мне на себя наплевать! Я извелась за маму. И, подумай, она часто после моего казуса себя "щупала". Ей кажется, что это образование за самые последние дни, но кто это знает? Ждем doctor'a. Не думала, что _т_а_к_о_е_ его у нас будет "гощенье". И развалилась еще я! А на той неделе молотьба... Tilly разрывается на хозяйстве и у больных. Я перешла лежать в столовую, чтобы быть в поле деятельности и не утруждать еще ходьбой к себе. Да и тепло. Сегодня день преп. Серафима, -- верю в Его милость! Что мы за горемычные, -- все-то на нас валится! Ванечка, до того мне горько -- эти "завещания": твое и... мама вроде этого говорит... Душа болит. Пишу тебе дружок немного, чтобы только ты не оставался долго без весточки и привета ласкового. Не могу длиннее, очень уж "на угольях", так тревожно на сердце. Но как только поотляжет (Господи, дай же!), -- напишу, родной, подробней. Не унывай! Молись, Ваня, молись и молись; -- за больше, чем 2 года получила от И. А. письмо на эту тему. Перепишу тебе -- оно очень четко и верно. Пришло в горькую минуту, когда опухоль оказалась очевидностью (у мамы). Что-то еще нам предстоит?! Помолись за нас, Ванечка! Благословляю тебя и обнимаю душевно и хочу успокоить и согреть. И сама вся застыла в горе и тревоге. Господи, помоги всем нам! Твоя Оля
   [На полях:] 17.I.44 Ванюша, доктор ни вчера, ни в субботу не был -- сломался его автомобиль. Опять томиться -- ждать до среды--четверга. Пойми страхи мои... Умоляю тебя: помолись горячо со мной вместе за маму, т.к. "если двое или трое попросят во Имя Его.., то дает им Отец Его на небеси"352. Помолись за мамочку, чтобы выздоровела. Твоя Оля
   Если у мамы что-нибудь злокачественное, то и для меня скверные виды. Доктор так и говорил: "иное дело, если бы у Вас была _т_а_к_а_я _ наследственность". Но на меня -- плевать! Господи, помоги!
  

75

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

21.I.44

{На конверте помета И. С. Шмелева:

очень насыщенное письмо!}

   Миленький Ванюша, наконец-то был у нас доктор и кончил мучительное неведение и это трепыханье между надеждой и отчаянием. У мамы пока что он ничего страшного не нашел и хочет выждать еще недели 3, -- тогда окончательно скажет. Это очень поверхностная, подкожная опухоль, будто бы не похожая на мою. Я его при случае спросила, давно ли моя у меня образовалась по его мнению, на что он высказал предположение, что она сидела _г_о_д_ы, -- м. б. 2 или 3. Тогда м. б. и Wickenbourgh'cкое падение имело значение. Ну, это все равно теперь. Ну, Ванюша, а ты-то как? Все это время я думала о тебе... Ты не тоскуй. Посмотри, как хорошо уже становится теперь небо -- предвесеннее оно. Голубое... и в нем уже не сухими тычками-палками сучья дерев, а сочными, гибкими, хлесткими плавно ходят. И гуси наши как кричат... задирают головы в лазурь и машутся крыльями. Радуются солнцу, купаются, брызжутся.
   Но только я их сейчас пока не вижу... слышу только издали. Я лежу, Ванечка. Опять кровь... Не пугайся, не сильно, но все повторяется, каждый день, хотя и лежу.
   Я исстрадалась за маму, м. б. и нервы причинили свое.
   А доктор не мог быть раньше -- его ассистент заболел в свадебном путешествии и теперь лежит, а хирург один разрывается. Был мне вчера. Привез мне подарок -- книгу о русской иконописи и гордился, что смог хоть что-то такое достать. Ничего теперь не найти. Часок посидел и улетел. Сегодня трудная операция -- вынет легкое у девочки. Рассказывал мне и сознавался, что волнуется, как перед первой. Но он любит трудности преодолевать и массу работает. Такой живой человек. И не похож на европейца. Мной был недоволен -- давно не видел и нашел, что я очень похудела и бледна. Ну понятно -- и "эмоции", и столько дней кровь теряю... Читаю в постели и очень хочу, как только смогу сидеть, писать... одно, самое заветное. Помолись, чтобы Господь дал мне помощь. Ибо это _д_о_л_ж_н_о. Если и ничего другого не будет, то _э_т_о_ должно быть! --
   Какие дикие иногда бывают сны! При таком моем состоянии тоски... снится маскарад и такие все безвкусные костюмы. А я говорю: "Я в один день устрою себе из имеющегося у меня старья, костюм... чего бы ты думал? -- бутылки шампанского"! И вижу себя: в темно-зеленом платье (есть такое, очень удачное, длинное) и в золото-брокатовом тюрбане -- в виде пробки! Башка моя -- пробка! Забавно? Оля -- бутылка! Все чушь! Давно хочу тебя спросить -- знаешь ты писания Никифорова-Волгина?353 Не знаю почему, но он мне прямо все нервы вытягивает, _м_о_т_о_р_И_т (от мОторно, как у нас няньки говорили вместо тОшно, тошнит). В календаре его отрывки помещают около тебя (например, Пасха) и как же это его убивает! По-моему он тужится быть на тебя похожим, а выходит до того грубо. Как он пасхальный звон изображает... не река звуков чудится, а учебник арифметики Малинина-Буренина с задачей: сколько человек требуется раскачать колокол, если он весит столько и столько-то...
   И все в этом духе. Все равно, как и о постном рынке, будто он говорит: "Я вот расскажу вам, как грибами на рынке пахнет и, что вот то-то и то-то стоит там...", -- а ты и не чувствуешь ничего, т.к. этими словами все исчерпано. Как анекдотчики неумелые, начинают анекдот с раскрывания его тонкой пикантности и еще сами первые начнут хохотать... "не правда ли, смешно?" А тебе и не смешно и нудно. Слышала я много восторгов от Никифорова-Волгина, особенно в Берлине у русских, но не могу понять их. А ты что скажешь. Меня рвет с него, хуже еще чем с Гиппиус и Мережковского... И еще считаю святотатством тебя имитировать, да так грубо. Болван!! "...Березы -- белые виденья... спят в них галки..."354 Какая прелесть... Именно спят в них галки... А м. б. и замерзли?.. И чувствуешь нашу _ч_а_р_у_ю_щ_у_ю_ зиму... Как я люблю все твое!.. И как чудно у тебя "...вспыхнуло крестом..." на куполе, в Пасху355. Не "вспыхнул", а "-ло". Как много в этом. Там было бы -- просто, физически -- электричество ли, масло ли?.. Что-то из физики... а тут... из... сказки, из тайны -- "вспыхнуло", _ч_т_о-т_о. То, что поразило и удивило чудом малыша Ваню. Разве это не откровение в темном небе? Я все, все это чувствую и так же (думаю, как ты) переживаю.
   Недавно, делая мысленные наброски, поймала себя на том же, что именно _т_а_к_ надо было записать... "...неестественно тонко и отрывисто у него это сказалось". А не... "неестественно тонко и отрывисто он это сказал". И многое. По Никифорову-Волгину надо учиться как не надо писать. По-моему. Скажи твое суждение. Мне не достает образования. Я это чувствую. Хотелось бы прочитать всех философов мира. Читаю сейчас книгу о нас, на философской подкладке. Я -- неуч, но... О, если бы знания! Я часто оппонирую автору, в общем восторгаясь им. Как надо много читать! Как мало я знаю. Если бы нам вместе работать с тобой! Только, Ванюша, не унывай! Все хорошо будет! Ходи в церковь. Меня огорчает, что ты не ходишь! -- Сержусь на минор твой! И это "завещание". Ванёк, больно! Ты знаешь" что я все для твоих работ сделаю. Твои книги... ты же знаешь их для меня цену, значение! И к чему эти рассуждения дельца? Ты -- делец? Мне больше хочется узнать, кто это "другое лицо", с кем ты связал меня твоей волей? Скажешь? Оно, конечно, первое, а Оля... "пришей к козе хвост".., чтобы не обиделась... Да? Как когда-то с предложением перевода? Но я не обижаюсь. Мне только горькое что ты опять за эту песню... Береги здоровье -- ибо в нем все благополучие. От бывших друзей, почти от всех грустное слышим, то, что и об отце Иоанне356. Вероятно, тоже самое было бы и с моими. Но кто поручится хоть за один день?
   Какая странная наша жизнь. Вы -- старшие, хоть начало-то ее видели радостным, лучшую половину прожили хорошо. А вот я? С 10 лет ничего не вижу. И еще останемся ли живы? Сегодня письмо от И. А. для мамы -- ему лучше стало жить, "ноги окрепли", пишет. Читает лекции и издает книги (4-ую собирается), имеет чудную квартиру уже, по вкусу. Слава Богу. От тебя давно ничего не имеет, пишет... Ванечек, улыбнись и не тоскуй! Хорошо? Ох, как надоело и больно все лежать. А сегодня от окна дует, где я лежу, на притыке.
   [На полях:] Извини каракули -- трудно лежа.
   22.I У меня опять горло начинает болеть. Дует в окна шторм.
   Но все не беда. До свиданья, Ванёк! Будь здоров и Богом храним, целую тебя. Оля
  

76

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   24.I.44
   Дорогая Ольгуночка, очень удручен твоей болезнью и тревогой за маму. Рок какой-то... одно за одним! Передай Александре Александровне, как я горячо хочу, чтобы все мучительно-тревожное разрешилось благодатно, и верится мне, что -- м. б. -- будет так. А[лександра] А[лександровна] и верующая, и сильна волей и упованием, -- это очень поможет благому исходу. Твоя болезнь... -- опять итог "напряжений", ты не хочешь хранить себя, ты скачешь, будто совсем здоровая, да еще в такие времена, когда и здоровым людям поездки вот-как обходятся! Или ты не можешь молиться душой, непременно нужна "праздничная" обстановка? Ты и туда, и сюда мечешься, и это при работе по сложному хозяйству! Нет, мои слова втуне, и всегда были втуне для тебя. Доктор сказал тебе -- нарушена работа "секретивных" элементов... Возможно, что, именно, в этом все. Подобное и я тебе высказывал, по "выводам", правда, для невежды в том, очень смутно. Но эти "скачки", в теперешних условиях, такое усилие, которое только способствует болезни: и простуды, и "нервы"... -- все. Поверь, не мой эгоизм говорит тут... но верно, что эти страдания твои -- и за маму! -- лишь увеличивают тягостное во мне. Мое состояние "тревоги", подавленности, думы о конце... -- конечно, следствие пережитого, 3-го сентября, вот когда отозвалось! Кто сам не испытал _т_а_к_о_г_о, посвистывает. Разве я не вижу это на наших "парижанах"! Жители нашего испытавшего столько округа, когда каждый день на глазах -- разбитость, -- "помпеи" -- совсем особливо _ж_и_в_у_т_ и несут, чем сторонние. А у меня _п_е_р_е_д_ глазами каждый миг -- вот, за окнами, -- ка-кие _с_л_е_д_ы! И это зажигает вновь и вновь во мне "утро 3-го сент." И вот, все же, стараясь, что ль, подавить это, я писал... и, на час-другой, забывал... 16-го, в воскресенье я начал новую работу, представшую передо мной еще в декабре прошлого года, во время болей и рвот, ночью... Я писал, кажется, тебе... разговор с "чертом"! Рискованная работа, тем более, что "ситуация"-то такая у Достоевского в "Карамазовых" -- Кошмар Ивана Карамазова, черт. Это меня не остановило. И я преодолел сомнения. Я написал большой рассказ, в 13 моих страниц. -- "Почему так случилось". Юля была ошеломлена, _з_н_а_ю. Я работал 2 дня, и правил, пройдя -- _т_р_и! -- редакции, вновь переписывая, еще 5 дней. Закончено. Столько затронуто... такой "склад всего"... -- на пол сотню бы рассказов кому хватило... и -- каких! Думаю, тебя бы захватило... -- _в_с_е_ острое, самое страшное... тронуто... -- "чертом". Это не галлюцинации, как у Достоевского, а _с_о_н. И надо было все обосновать. Мой вышел ку-да злей-ехидней, чем у Достоевского... О, ско-лько грязи! сколько правды в неправде! Эта работа меня хлестнула и... повергла. Я ее не напечатаю... теперь: половина читателей _н_е_ совладает, в другой... -- отведут "воду" на свои "мельницы"... -- и только смутишь... а _т_а_ масса, _о_т_т_у_д_а, -- а ее здесь есть, много, -- просто, или не поймет -- сколь же _в_с_е_ другое и непонятное... -- надо быть в курсе русской "общественности" и даже истории русской литературы, знать хоть немного музыку... -- у меня и "симфонии"! -- или злорадно станет потирать руки, -- а, что? у _н_а_с-то не то, мы-то... и проч. Я не хочу -- для глупцов -- "добивать" уже поверженное. Мой собеседник -- профессор, старик... ни дурной, ни чистый, а... "замешан на водичке". Между прочим, у Трубецкого Евгения357, в его работе, очень интересной об "иконе"358 -- упоминается о Страшном Суде, где иконописец _п_р_и_в_я_з_а_л_ кого-то к дереву359, посередине, -- ни туда, ни сюда... Так "черт" издевается над этим -- "похожим-вы-литым"... -- "привязал, как вот кобелька мужик, ве-ревкой, драть способней". -- Похихикают дурачки, а всей "сути" не поймут. Нет, не напечатаю, не таков час теперь... До чего несчастны, все, все люди, до аннамитов и китайцев! Все в "петле". И эту петлю сплел "черт", это итог всей человеческой "чертовщины". Найди-ка правых и виноватых! Шли по _т_а_к_о_й_ дорожке... и до-шли, дошлые! -- И _т_а_к_ дошли, что выбраться _н_е_л_ь_з_я. Как ни суди, отчего, почему, все это "частное" будет... временное-условно-историческое. Тут -- неизмеримо глубоко, в _э_т_о_м_ -- _в_с_е! Тут не Иовово "испытание", тут -- уже подлинный Суд _з_а_ -- _в_с_е. И русская литература... -- ждала и предупреждала: Достоевский! И Толстой, пу-таясь. И... -- святые наши. Близорукие и ныне будут повторять зады: в итоге вот таких вот "политических-эгоистических и прочих фактов" -- вот _э_т_о_ случилось. Пусть их... -- мы-то знаем, как и отчего мир сошел с ума. Маленькие глаза видят маленькое... что поделать! И этим маленьким дано было затянуть петлю. И _н_е_ кончится это "удавление", пока не будут глаза -- и ум, и душа! -- большими! _В_с_е_ было дано... -- и это _в_с_е_ -- легкомысленно кинуто на ветер. Ну, будя. Можешь -- пришли, что пишет -- и между прочим о молитве, -- И. А. {В оригинале описка: А. А.} А я, если найду силы, -- может быть... перепишу для тебя, -- и только для тебя! -- "Почему так случилось". Я так устал. -- Твой хирург -- белая голландская ворона, и не только -- голландская. Скажи ему, я, с твоих слов, любуюсь им. Такими стоит жизнь. Не потому так пишу, что он "задаром" работал... нет, вовсе нет. Тут он был даже и неправ: за счет состоятельных он может делать добро для неимущих... Нет, он "доброго _т_е_с_т_а". Какая радость... ныне-то! И не от рассудка -- _т_а_к. Помилуй его, Господь. -- Александра Александровна -- года два тому -- ? -- упала с лестницы... -- вот -- и-тог! Это _н_е_ наследственное... чего ты мнишь?! И ты... "остро ушибла грудь". Это я помню, но не могу установить времени, трудно искать в пачках писем, да и упакована часть. Хотел бы уехать из Парижа, но -- куда?! Так это сложно с моим режимом... с моей работой... а для "Путей" -- сколько спра-вок надо, столько тащить... и -- на _ч_т_о_ поедешь! Не в смысле денег, это -- второстепенное, и у меня нашлось бы... а -- на какое неизвестное?! Когда изо всего условного покоя-тиши, теперь, кажется, лишь одно Монте-Карло еще -- по чертовой думке -- ?! -- крутит шарик... вот где бесы-то крутятся! Я бы хоть на денек желал очутиться там, чтобы... поглядеть... "пир чумный". Ах, какие были дни в Ментоне, когда мы с доктором... -- я почти больной, в 38 г. полеживали под эвкалиптами на солнечной поляне в парке герцогского имения -- живала сама Виктория!360 и наша императрица М[ария] Ф[едоровна]361 -- а под моими окнами темно зеленели купы мандариновых деревьев... с дождем [бутонов], ярких... И было... скучновато! Ослы!! И как ели мороженое на набережной... перед уже осенней голубизной средиземной! Мало было в кармане, -- хоть я и угощал компанию, -- в пути на автокаре завтраками... и меня выдавали за американского "короля". По каким стремнинам мчались, по Эстерелю... над Каннами и проч. ... дух занимало, и было -- мне-то! -- все равно: уйти бы от _п_у_с_т_о_т_ы... Я был опустошен. И где-то уже томилась -- снова и снова, после мытарств! -- ты, моя [светлая]. И я... не знал. Но... все так, как предуказано... Отвратительная лента, крутится!.. Другой день топят скверно, радиаторы холодные, не ладится у истопника с угольной пылью... а то было 20--21. Зябнут ноги и пальцы, руке легче, почти прошло. И не знаю, что буду есть... никуда не хочу идти добывать, а А[нна] В[асильевна] лишь завтра. Так, яичко сварю... молоко. Принес Меркулов, милый. Не было у меня радости Рождества, из-за бронхита и темноты не был в храме, и елочки не было... Юля привезла цветочков, конфет... еще... От одной читательницы, обрадованной "Рождеством в Москве", получил ли-мон!! -- и банку американского какао, ее мужу362 -- чужеподданному, Красный Крест дает, она ездит проведывать. Он интернирован: ду-рак! когда-то стал подданным какой-то микроскопической респу-бли-ки! -- втюрившейся в... войну против -- !!! -- Германии. Ну, и сиди у моря, и жди... че-го?! Русский дурак, м. б. и не русский даже. Одним словом, -- от синема предприниматель. И русская... дура... -- о, у-мная! -- старообрядка... имела неосторожность -- в безумные дни 17-го, связать с ним судьбу! Масло и вода. Теперь, из-за своей "святости" -- несет некий подвиг... ездит навещать с посылочками. И каждое воскресенье причащается. Лет 45. А знаешь, наши "демокрытики" убили бы меня одной ненавистью за мой -- "Почему так случилось"! Да ведь мой "человек из ресторана" ко-гда еще их высек! но там было смягчающее... некий запашок. А теперь... Между прочим, "черт" так говорит по поводу пушкинского "Демона". "Х-ха... ох, жале-тели эти... "...и дар невольный умиленья...""!363 Ну, что я могу к... пятнадцатилетней невинности, с душком просвирки!.. Нет, я люблю с горчи-чкой..." Рассказ идет в мажор... и разряжается... _у_д_а_р_о_м. Откуда я нашел в душе столько "чертова яда"?! Мне мерзко стало... Ну, выплюнул... все. Холодею, думая, как ты теперь... Боже, вся израненная! и на-до крутиться... надрываться. Бедная... Олюнка горевая моя... чем тебя утешу, чем обогрею, приголублю?! Вот этим, сердцем, которое бьется так далеко от тебя... -- бессилен. Унестись бы на ковре-самолете... но эти "сказочные экипажи" заняты иным. Все в голове смешалось... о чем бы приятном написать?.. И не поворачивается язык сказать -- работай! Ты -- _в_с_я_ -- на каторге. Поцелуй бедную маму, и благослови... -- вся -- вера! Целую тебя, голубка, Господь с тобой. Твой Иван-Ваня
  

77

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   4.II.44
   Милая Олюночка, я очень тревожусь, -- нет известий. Не могу писать... -- жду от тебя. Что у вас? и твое состояние, и что с А[лександрой] А[лександровной] -- ? Сегодня 14 дней, как получил твое тревожное... -- от 15.1 (получено 21.I).
   За эти дни я еще раз -- в 4-й -- ! -- переработал рассказ, который ты получила, думаю364. Стало полней и глубже, (вместо 12 стр. -- 17--18!) Но этого мало: я переборол свое чувство "отмахиванья" от последней главы "Лета Господня" и -- написал -- "Похороны". И таким образом _з_а_в_е_р_ш_и_л_ "Лето Господне" -- вполне. Удалось! Кончил я _т_а_к, как -- единственно -- только и могла завершиться эта большая -- _р_о_д_н_а_я -- работа, -- на особенной -- и единственной! -- _н_о_т_е! Этого-то я страшился, что не удастся. И вышло как-то _н_е_з_а_в_и_с_и_м_о_ от меня... _с_а_м_о_ -- и -- неожиданно. Последние слова... -- и представить не можешь... -- как это подходит ко _в_с_е_м_у_ в кни-ге...-- "Святый... Бессмертный... Помилуй... на-а-ас!.." Это надо читать самой или слышать в моем чтении. Заключительный аккорд! Я написал этот (10 стр.) очерк -- в два дня. И проработал.
   Теперь -- _в_с_е. В книге будет около 25 (!!) глав.
   Теперь я _с_в_о_б_о_д_е_н... -- Душой... (а то -- _в_и_с_е_л_о_ тяжестью и я не мог отдаться другому) -- и сегодня, благословясь, начну вплотную, без отрыва, -- уже начатые "Пути Небесные" -- ч. II. Оглядываюсь... -- ско-лько же я всего д_а-а_л! Серов -- почти единственный слушатель, -- вскричал-было... -- о "Почему так случилось"... -- "это... это... ... ..!" Очевидно -- я понял -- он хотел выпустить словечко, начинающееся с буквы -- "г"... Ну, я знаю, что кррепко дано. Бог помог! Да! -- Ну, сомневаться можно, но что с помощью Божией, только! -- я мог дать последнюю главу "Лета Господня" -- для меня это несомненно. Только т_а_к м. б. написать, _в_д_р_у_г_ _в_ы_ш_л_а_ у меня такая "п_о_з_и_ц_и_я" -- все облегчившая, все разрешившая, осветившая и -- ...завершившая... -- знаю: будешь плакать.
   Целую. Твой Ваня. Господи, пошли им (вам!) -- покой и облегчение скорбей. Ваня
   [На полях:] Да... вчера муж Елизаветы Семеновны передал мне деньги -- получено за 30 твоих гульденов за вычетом "ёлки" -- 250 фр. у меня на руках твоих 530 [фр.]. Что я с ними буду делать?!! ... За-да-ча!!
   Ольгунка, твоя бегония -- на именины к 42 году, что-ли... вдруг _о_ж_и_л_а!!! А то погибала, хотел бросить. И, кажется, мой лимончик, пораженный антоновым огнем -- вдруг дает глазки!!
  

78

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   5.II.44 2 ч. дня
   Дорогая Олюша, вчера, только что понесла А[нна] В[асильевна] письмо тебе, принесли твои два, от 22.I365. Отвечаю на твои вопросы. Никифоров-Волгин... -- ты его так разделала, что ничего мне не оставила. Конечно, -- "влияние", доходит до прямого подражания. Но что ты хочешь?! И мне отвратно читать, будто меня корежат, пародируют. Думаю -- без умысла. Ах, милая... есть Лувр -- и есть "панель", парижская, есть стены около Одеона, и бедняги "рембрандты" и "рафаэли" _в_ы_с_т_а_вляют... -- порой не сплошь бездарные, как и Никифоров. Незнанием "моего" прикрыться он не может, он даже -- вижу, вот, -- еще в 37 году прислал мне свою книжку с надписанием -- "Любимому русскому писателю" и проч., -- "Земля-Именинница"... (это мое -- из "Троицына дня") ну, я поглядел, -- оглавление! -- прочел на-выдержку два-три места и поставил в отделение -- "ненужного". Настолько, значит, "любимый", что -- "не могу не..." списывать, марая! Довольно с сим. -- От Ивана Александровича -- есть почтовое сообщение? Напиши, у меня к тебе просьба -- в следующем письме. У нас нет, жаль. Пришли же его -- о молитве. Думаю, что он и тут -- "фи-ло-со-фи-чески"! Для _м_о_л_и_т_в_ы_ не может быть правил, определений -- так-то и так-то... "мозговых". И все, что даже _о_т_ц_ы_ говорили, если не лишне, то -- из-лишне! Единый наставник и водитель -- _с_е_р_д_ц_е. И. А. чрез меру -- во многом -- правило-установщик. В нем есть порядком -- склонность "учительствовать" и "ре-гла-мен-тировать" -- теоретик! Даже и в "молитвенном" -- дидактик и методик. О молитве... -- он может хорошо сказать, но не _д_л_я_ молитвы (* У него и лампадка-то на электричестве: трык... -- _в_о_з_ж_е_г! Чисто, удобно -- и легко! но удручает [спускотня] французская! Легкомыслие.). Впрочем, иногда даже у "безразличных", но даровитых, и о _с_е_м_ выскочит недурно. У Герцена, к примеру, хорошо об "Иверской", почему она _с_т_а_л_а_ "чудотворной". _С_и_л_а_ напряжения прибегающих -- сотворило чудо сие! Немножко от... фи-зики, правда... как бы нагружение аккумулятора или лейденской банки. Но -- любопытно... Кстати, достань-ка Евгения Трубецкого, две статьи, писанные в 916 г., "Два мира в русской иконе" и... -- заглавия не помню -- "Смысл русской иконописи"366. Основное положение: в эпохи "страшного" -- повышенное чувствование "миров иных", -- не ново, правда, но у него это показано на примерах иконописцев русских, живших и в монгольском иге, и при Грозном... Затем... -- "в покое" и в "довольстве" -- упадок, власть -- _т_е_л_а!
   Ну, и мастерски же ты дала "сказочку о двух братьях!"367 И о "мебели"!! Кошмарное. Ми-лая, про-шу... нежней-любовней относись к этим стульям из "дохлого дома": они же... -- му-че-ники..! ты вглядись в них!! Или вели гостям вальсировать с ними или -- их время! -- плясать польки. Мажь их кремами, гусиным жиром, поливай супом, плюхай на них паштетом, если есть, вином обливай и... пригласи "влюбленных" и... пусть посидят на них, пошепчутся. В заключение -- когда будет мороз -- пусти на топливо, -- и им будет утешение -- "мы пригодились, пригодились!" -- и тебе теплей. А рассказ про ведьму с газовым счетом..! ... -- да "Плюшкины", просто, _п_р_о_с_т_а_ч_к_и, и "сухарь" его -- потрясающая любезность! доброта! -- Передай маме мои -- тревогу и надежду на благое. Томит меня твое нездоровье, бедненькая... да, тут причинны нервы, нарушенное равновесие, разнобой в управляющих в _с_е_м_ нервных центрах. Думаю, что надо следовать последнему лечению. Простуды, грипп -- так влияют на "эквилибр" {"Равновесие" (от фр. équilibre).}, знаю по себе. -- Сегодня -- дважды "вой". Первый перебыл у себя, продолжался 2 часа! Второй, через 40 мин. -- не выдержал, прошел через 5--7 домов, и перебыл в подвале, с Меркуловыми. Там -- почти комфорт. Но если ночью... вряд ли заставлю себя. Я писал тебе, что раздвинул рассказ "Почему так случилось"... он стал полней, сильней. Я _д_о_л_ж_е_н_ был "выплюнуть" его из себя, мучил. Зародился в ноябре-декабре 43, когда тяжело болел... и _э_т_о_ мешало мне уйти в _т_и_х_о_е_ -- в "Пути". Кстати, не прими "грехи" за мои! Меня, правда, тащили к церкви на корде, но -- никогда не покупали "коврижками"! Я преступлением считал бы _т_а_к_о_е, тем более -- матушка! Я "сеивал" по глупости "истину", я певал "Волгу"... да... но никогда не "татьянил" -- поверь! Ч_т_о-т_о -- что?! -- мера?! -- претило. Я же эн-когда все это казнил -- в "Человеке из ресторана". Да, мера, некая "здравость", что ли, -- "пушкинская" -- прости, Господи! и -- благодарю, Господи! Но мне _н_а_д_о_ было -- поздновато, да... -- ожечь нашу -- поганую и -- во многом чудесную -- "образованную часть" общества! Я не беру огульно в рассказе ты-то поймешь... недаром там -- чертом даже! -- выделены "Пушкины", "Менделеевы", "Чайковские", "Трубецкие", "Феты"... и -- Ми-ки-ты... и даже "воробей", ушедший от "разрешенного вопроса"! Так у Достоевского... Смердяков вешается, а "умник"-то... -- "по-середке" остался. Ах, как все это дико-сложно! Одно знаю: _т_е_п_е_р_ь_ получен _з_а_к_а_л, надо только, чтобы для чудесного _т_е_с_т_а_ будущего сохранились _ж_и_в_ы_е_ дрожжи! Чтобы лучшее от лучшей части нашей преемственно было принято... -- "дрожжи закала"! После _в_с_е_г_о_ -- и культурного расцвета и -- нашего пога-нейшего и страшного погрома в большевизме, этого потопа нечистоты... верю: не может быть, что все -- впустую. А... _в_с_е_ -- во-имя приведения к Цели, -- т.е. _в_ы_с_ш_е_м_у, на что может быть способна страна. Она должна пережечь всю "нечистоту", в тугах изжить... и -- донести врученный ей Крест -- хотя бы до земного _н_е_б_а! Согласна, детка? У, какая ты му-дрица! О, дорогая... руку, руку!.. Если бы с тобой суждено было что-то еще делать, немного, немножко... _ж_и_з_н_и! О, не "для себя"!., "для себя" -- это -- "в_м_е_с_т_е"... только. Ну, ты понимаешь, ты со взгляда одного понимаешь -- _в_с_е. Мой "рассказ" поймут, _п_о_ч_т_и, лишь -- 5 на сто. Потому и не хочу печатать. Да еще в газе-тке! да еще половинками! -- велик! Жаль. Но мать станет ли показывать ребенка, если могут увидеть одну "пятку"?! -- или -- через кривое зеркало! Жаль, что нет у тебя окончательной, _п_о_л_н_о_й_ редакции. Я еще помучил себя и всякими "вводами" раздвинул на 35 процентов! "Дураки" будут только хихикать на "черта" и на раскромсанного "профессора". А "дураки" оттуда -- будут тупо тупиться... -- ни-чего не поймут. А теперь, хоть последнюю главку "Лета Господня" пошлю тебе. У меня нет времени -- все переписать. Мне нужно уйти к "Путям Небесным", торопиться их одолеть. Тогда я успокоюсь. Да, опять ты... ежишься и "сама себя обижаешь", по поводу моего распоряжения "правами литературными". Как раз наоборот. За тобой-то и признано "руководство", ты -- _в_с_е_ решаешь. Но я, -- и во избежание "кривотолков", и по другим соображениям, ввел еще лицо, связанное с Ивом и памятью покойной Оли: Юлю. Ты многого не ведаешь. За эти последние годы -- войны! -- я ей мно-гим обязан... -- правда, Оля {Вероятно описка И. С. Шмелева, имеется в виду Ю. А. Кутырина.} слишком всю себя отдавала... -- это ее душевное право. Но я и указал, что ты, как никто, знаешь "душу" моего творчества и я заповедую руководиться повелительно _т_в_о_и_м_ суждением. Так сказала мне совесть, когда распоряжался. И мне грустно, что и в _э_т_о_м_ ты почувствовала какую-то мою недооценку, недоверие! Нет, как это неверно..! Ив не в силах тут, знаю... и Юля... -- куда ей... но она, ради благоговения к светлой памяти "теть-Оли" -- уделит от своего досуга. Она куда старше тебя, ей 51--2 г. Видишь, _к_а_к_ я тебя _з_н_а_ю_... как я тебе верю, как высоко чту тебя. И как дела у меня -- тут-то хоть -- не разойдутся со словами... Я просил тебя не раз -- и ты хорошо отвечала мне. И потому, думаю, тут с моей стороны нет дерзкой нагрузки... на тебя. Да?
   А теперь -- вот, последняя глава "Лета Господня", на этой неделе -- 2--3 дня -- дал Бог -- написанная, _с_в_е_ж_а_я... -- Да-ааа, пояснение: тут ты встретишь новое лицо -- Анну Ивановну. Она дана в предыдущих главах, начиная с главы "Горькие дни": еще -- "благословение", "Соборование", "Кончина"... Ее, лучшего и полнейшего, что в русской _п_р_о_с_т_о_й_ женщине есть, -- и не хватало "Лету Господню". Она как-то _с_а_м_а_ вросла в него. Случайно, вспоминал я... и вростил ее! Она сама пришла и сказала: "хочу потрудиться... дозвольте, голубчик Вы наш, Сергей Иваныч, походить за Вами, больным..." Она влекла к себе... _ч_е_м-то... своею _в_с_я_к_о_ю_ "Хорошестью". Такими держалась земля! Вот ее "пачпорт", как дан сжато в "Горьких днях", чтобы ты _в_и_д_е_л_а_ ее и "снаружи" {Далее в оригинале текст глав III части романа "Лето Господне": "Горькие дни" и "Похороны".}.
   В следующем письме. Ваня
  

79

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   21. II. 1944
   Дорогая Олюша, я все еще у Юли. И здесь не слишком тепло, но все же терпимо. С едой -- вполне сыт. Переписываю для копий -- и прорабатываю 9 глав "Лета Господня" и посылаю тебе кусочками, -- сохрани. Ответь мне, имеется ли у тебя "Крестный ход", или -- подзаголовок -- "Донская"? У тебя, знаю, есть из 2-й части "Лета Господня" -- "Вербное воскресенье", "Михайлов день", "Именины" -- в двух частях: 1 -- "Преддверие" и -- 2 -- "Торжество". Что же еще должен тебе послать? -- кроме оставшегося из 9 новых глав? Состав 2-ой части книги "Лето Господне" -- определился так: 1 -- " Ледоколье", -- март, колка льда на реке. 2 -- "Петровками", 3 -- "Крестный ход", 4 -- "Покров", 5--6 -- "Именины", 7 -- "Михайлов день", 8 -- "Филиповки", 9 -- "Рождество", 10 -- "Ледяной дом", 11 -- "Крестопоклонная", 12 -- "Говенье", 13 -- "Вербное воскресенье", 14 -- "На Святой". 15 -- "Егорьев день", 16 -- "Радуница" (есть у тебя?), 17 -- "Святая радость", 18 -- "Живая вода", 19 -- "Москва", 20 -- "Серебряный сундучок", 21 -- "Горькие дни", 22 -- "Благословение детей", 23 -- "Соборование", 24 -- "Кончина", 25 -- "Похороны".
   Дивлюсь, сколько же преодолено! Сколько труда положено! Ответь, что из этого имеешь. В книгу должно войти в законченной редакции, именно в том виде, в каком посылал и посылаю тебе. Имей это в виду, на случай издания.
   Как ты мне редко пишешь! Чем больше тебе шлю -- реже отвечаешь. "Мышь сыта -- так и мука горька"? Ты уже зарылась в _м_о_е_м, оскомину набьешь? И гложет мысль -- да посылать ли? И не подходи к моим трудам только "сердцем". Я, кажется, _н_е_ однотонен! мне, думается, и воображение доступно, и "перевоплощение". "Пушкин" -- новая грань... -- как и другое, немалое. Ну, ладно.
   Я уже объяснял, что "детское словечко" -- это -- "жёлтики", первые -- желтые цветочки, -- одуванчики, куриная слепота, свербика? А вот, о "просьбе"... Это, м. б. шалая мысль и -- пожалуй, безнадежная. Я чувствую, что не найду здесь достаточно сносных условий для работы над "Путями Небесными". И... -- если бы, месяца на три -- 4 -- уехать хотя бы в Швейцарию?! Там у меня есть некоторые, конечно, очень небольшие, -- средства, мой гонорар, за "Няню" на немецком языке, изданную во Фрауэнфельде368. С... 1938 года! Выписывать их сюда пар "Оффис де шанж" {Через "меняльную контору" (от фр. par "Office de change").} мне не рука. Дело в визе и -- разрешении французских и оккупационных властей. Но лишь получив визу, могу хлопотать о разрешении. У меня в Швейцарии достаточно читателей. Как и в Германии -- 10--11 книг переведено! В 38 году мне дали визу, не потребовав залога в 30 тыс. французских франков. Благодаря ходатайству мужа моей переводчицы г. Кандрейя. Это почтенный человек, швейцарец, судебный следователь. У него есть влияние в Берне. Если бы наш друг профессор снесся с ним -- адрес ему известен -- на предмет визы для меня? С Иваном Александровичем у меня сношений нет. Я из твоего письма понял, что он тебе пишет, как и ты ему. А м. б. я ошибся, и дело идет о другом? Вот в этом и моя просьба, -- о визе мне. Иначе я не смогу уйти весь в работу над 2 частью романа "Пути Небесные". Можешь -- посодействуй. Этим и кончу тебя тревожить, не заикнусь. Думаю, что Иван Александрович пальцем не шевельнет. Скрепя сердце пишу тебе. В Швейцарии я бременем не был бы никому. Но сложность еще в другом: если бы и получилась виза и позволение выехать, то смогу ли повезти с собой черновики, собранный материал для романа? Очевидно, надо будет все представить в цензуру. Очень это громоздко. И, вообще, план мой кажется мне утопическим.
   Еще раз скажу, что твои письма интересны, и твоя чуткость в понимании моего творчества -- очень ярка.
   Мне остается переписать для копий только две главы, работы на 3--4 дня. И тогда -- как только удастся вернуться к себе -- отопление и по сей день не починили, у меня в квартире почти на ноле, -- хотел бы приняться за "Пути". Очень тревожит сохранность твоих писем... -- куда мне их поместить? так все непрочно в наши стремительные дни! -- Измучился жить без мытья, без частой смены белья... -- на самочувствие действует давяще! А на-юру, в холоду... -- какая ванна! А то, когда было тепло у меня, бронхит мешал мыться, докторша моя запрещала. Теперь, слава Богу -- нет бронхита, -- вымыться бы -- и -- чистым -- пи-сать, пи-сать... А я вот 10 дней калош не снимаю, кутаюсь, как самоед... Здесь -- температура -- градусов 12--13, ну -- у печурки греюсь, оторвавшись от работы... курю, думаю... Все невеселые мои думки... Да-а... что же мне делать с твоими 530 франками?! Изволь написать.
   Передай маме мою радость и надежду, что все будет благополучно, что серьезного нет в ее недомоганиях. Ты так и не говоришь, что же ты-то? Опять лежала, и -- опять скакала! Понимаю, -- на-до, с мамой... -- но, милая, может случиться наоборот -- ты будешь -- не дай Бог! -- валяться, а маме скакать придется. Сегодня надеюсь отправить тебе конец "Живой воды" и "Москву" с началом следующей главы -- "Серебряный сундучок".
   Твой Ваня {Далее в оригинале текст главы III части романа "Лето Господне" "Живая вода".}
   Напиши, что я посылал тебе в окончательной редакции. Знаю -- "Куликово поле", -- еще?
   Переписка этих 9 глав меня расстроила. Это -- очень мучительно -- уйти в тяжелое своей жизни. А мое воображение -- пронзает. Не думай, что я "вспоминаю -- вижу": я многое и _в_о - о - бражаю. Разве можно все запомнить?! Я -- как бы _в_н_о_в_ь_ творю.
   Храни тебя Господь! Ваня
  

80

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   10.III.44
   Дорогая моя, Ольгушонок ты мой далекий! Сегодня от тебя письмо, от 29, что ли, февраля, без даты (?!) твоей. А еще 7-го получил датированное 2-м марта!369 Так что пока не знаю, получила ли все главы "Лета Господня". Последние две главы -- "Соборование" и "Кончина" послал 1-го марта, вернувшись к себе. Но после двух неуютных ночей, [1 сл. нрзб.] {Здесь и далее в письме текст поврежден.}, "в нервах", ночь на 2-ое, спускался в "абри" {"Убежище" (от фр. abri).}, но на 3-ье, в сильную пальбу, не ушел, зато испытал сильный-таки "массаж", очень у нас палили по "убийцам" -- детоубийцам! Снова уехал на Юлину квартиру, на 3 дня. Там уютней. 6-го опять вернулся, и опять -- "массаж"! Приходится теперь с собой таскать [рукописи]-уники. А посему решил отдать в печать и "Почему так случилось", м. б. в субботу появится, в 2 приема, т.к. новая редакций этого рассказа аж в полтора раза расширена! Напечатаю, надеюсь, и все новые главы "Лета Господня" -- таким образом вернее сбережется, что-нибудь да уцелеет от всех "возможностей". Представь: мы как сговорились! 3-го марта я запаковал все твои письма [1 cл. нрзб.] в 4 пачки, -- 270 писем! На каждой надписал: "Может быть опубликовано _т_о_л_ь_к_о_ с разрешения автора писем и _т_о_л_ь_к_о_ _в_м_е_с_т_е_ с моими к О. А. Бредиус-Субботиной". И отвез к проф. Карташеву, в восточном квартале Парижа, 3, рю Манэн, Manin, Пари, 19-е. Там надежней. Вынул лишь твои [пробы] обложек на "Куликово поле" и приложил их к этому рассказу. Туда же [1 сл. нрзб.] и материал для _п_я_т_и_ неизданных книг! Но 8-го забрал у профессора -- "Лето", II ч. -- для печатания в газете. Вот теперь -- как из дома -- беру с собой, ну, нанесла курочка яичек и носится с ними...
   Благодарю маму -- пишу [1 сл. нрзб.] за очень ласковое ее письмо! Да, если бы..! Знаю, приехал бы к вам -- как [1 сл. нрзб.], если бы не эта бойня! И наговорились бы, и напелись бы мы с тобой, и [упились] бы беседой и глазами! О, как хочу тебя видеть, детка моя, ласкунчик... Ми-лая... наша переписка -- изумительное явление -- общественно-литературно-психологическое! Позавидуешь -- !! -- будущему читателю... Как тебе не грех так говорить о своих письмах! -- _н_и_ч_т_о_ж_н_о. Ты или притворяешься, или... неужели не разумеешь, _ч_т_о_ _э_т_о -- твои письма! Ну, тогда ты... дурища, больше ничего не могу сказать. Бьюсь об заклад: твоими куда больше будут захлебываться, чем моими. И как бы хотел я, чтобы доход с издания переписки -- а он был бы о-гром-ный! -- пошел на сиротский приют! Хватило бы... -- ведь не одну сотню тысяч золотых рублей даст эта "переписка"! Она -- томиков на 15! [Плохонько] -- по 10 тыс. с томика! Это -- как "Робинзон Крузо", или почти, тираж был бы... И какое же всяческое "насыщение" для будущих читателей! И сколько там [1 сл. нрзб.] понимания "искусства"! и -- души. И быта. И "дня сего". И -- "занимательного чтения". Вот что мы с тобой сотворили. Народили кучу детей душевных. А все ты, ты... "цепкая", до жизни жадная... Кто ты? Давно знаю -- самая-то русско-русская душа! самая-то _р_о_д_н_а_я_ сущность, а? И все это -- как бы предуказано нам было, предопределено. Этот день... 9 июня -- 27 мая 1939 г.! Когда ты писала, в день рождения твоего, обиженная жизнью. И -- моя книга, тут, упала в твое сердце, и ты написала мне, одинокому, недавно взывавшему в тоске неизмеримой! И вот, мы _н_а_ч_а_л_и_ любиться... за тысячу верст, не видя друг дружки. И -- полюбили, крепко, не распаять. Для кого бы я стал переписывать свое я, ленивец?! кому бы _т_а_к_ раскрылся?! А вот тебе -- весь я, весь отдался, и как безоглядно, _з_н_а_я, кто ты. Родной стихии открыл душу... как открывал ее, творя свое. Как же ты смеешь говорить так небрежно о своих письмах ко мне!? Я успокоился, когда отвез их. Сердце свое укрыл. Надо хранить сокровища подлинные, а это, именно, сокровища!
   "Марево"... будто и так себе рассказик, но я люблю его... он мне так легко и светло дался! Я его в два дня сотворил. Да, я был в Белозерске, в 12-м кажется, году, один. Ходил по навозным "пуховикам"... вдыхал запахи старины, со-льцы?.. -- ух, какая там си-ла старины, в самом воздухе! в кулях, в щепных коробах, в церквах, в просоленой-просмоленой жарище! -- жаркое было лето, начало августа. И я, вглядываясь в _б_е_л_ь_ озерной воды, в валуны... у_в_и_д_а_л -- Пашу Разгуляеву370, сердцем увидал... -- и как же преломилась _о_н_а_ у меня... в интернациональное... всесветное... -- нераскрывшаяся русская душа, так идиотски-глупо упущенная "бродягой"! Но не сгинувшая, а временно блуждающая в мире и -- манящая своею нераскрытостью... Ты _п_о_н_я_л_а_ рассказ... такой, на взгляд, пустяковый... но я-то чувствовал, что не пустяк тут... Так вот, милка моя... в тебе -- от Паши. О, так много... только "бродяга"-то тут не ошибся, _н_а_ш_е_л-таки, хоть и -- в далях! Ах, приехать бы нам с тобой на Белоозеро!... -- И... черт возьми! -- хоть бы слушать... как кошек раздирает! Напиши мне все ли получила из "Лета"? Я беспокоюсь.
   О плане моей поездки, "утопическом"... Сам не верю возможностям. Адрес моей переводчицы: Шлёсс Хальденштейн, Куар, или -- Хур, Мосье-Мадам Кандрейя. M-me R. Candreia. Schloss Haldenstein, Coire (Chür) M-r F. Candreia. Candreia -- от (сокращенного) Casa Andreia (итал. -- хижина Андрея). Оба отлично знают по-немецки, на нем и говорят. Она же меня на немецкий переводила. Кончила гимназию в Риге, училась в Германии, Швейцарии, она -- доктор медицины и, кажется, философии еще. Ей -- лет 56. По отчеству Бернгардовна, по имени... как жена одного из "праотцев"371, -- помнишь, насчет "чечевичной"-то похлебки?372 Ну, ты умная, понимаешь, что хочу сказать. Она меня о-чень почитает, и очень проникновенные письма писала. В 38 году я прожил у них 3 месяца и много писал, там-то и "Вербное воскресенье" написал. Да, ты _в_н_я_л_а: удачный, кажется, рассказ... -- верба-то на луже, вешним утром! Жил, платя очень дешево. Но я не у них бы пристал... во всяком случае, не сел бы никому на шею: у меня там есть сколько-то. Кстати, чего, думаю, мне от 25--30 тыс. фр. отказываться, солить главы "Лета Господня"!? По крайней мере, лучите сбережется напечатанное. Напиши, ты -- у-мница! М. б. с легкой твоей руки..? А на посажёного папашу не надеюсь, хоть и люблю его искренно и чту. Его слова, что теперь "больше верует" -- потуги, философия, не -- _в_е_р_а! Потуги верить через мысль, через эстетическое восприятие... Ну, какая это "божья _т_к_а_н_ь"!!! Сила Божия -- совсем не ткань. А где же... -- _в_с_е?! Христос-то?! Ведь так говорит -- ну, чистый это "пантеизм", а не христианство! Сбивается на "монизм" Геккеля!373 И мне ничего не говорит. О, тут ч_т_о-то... такое простое быть должно... как у... Микиты. Бога ни постичь, ни объяснить: Его надо _н_а_й_т_и_ в сердце, как самое любимое из любимого! У Карташева есть статья "Русское христианство"374 -- есть эллинское, римское, западное... есть и "русское". Я силюсь заставить его написать _т_р_у_д_ о русском христианстве...375 Он сможет, он, кстати, из мужиков, вятский, что ли. И -- несколько художник. Только ученый-художник может об этом. У И. А. все потонет в его "диалектике", в до-мысле, в анализе... -- он не того теста, хоть и отлично разбирается в искусстве: "Основы искусства" -- книжка его!376
   Ивик с Лучинкой растят дочку... Катюшу ли, Ольгу ли... -- все равно. Я его не вижу, он где-то далеко. -- Юля недавно устраивала свой "фольклорный" вечер, под гусли, распевала "Плач Ярославны"377, я не был, болел бронихитом, слышал -- очень успешно. Не в финансовом смысле, она не для сего и устраивала. Елизавета Семеновна в Фонтенбло, в тишине, будто, сын прибавил за 3 мес. -- 13 кило! Никакого туберкулеза. Хорошо, что они выкатились -- через 3 дня! -- с Савойи, там гнездо убийц-либераторов378, их выжигают, как клопов. Елизавета Семеновна пишет редко. Сейчас заболела гриппом, муж мечется из Парижа в Фонтенбло. У меня -- нет-нет -- боли, вчера была рвота, спазмы пилора, нервы... да и весна, а она плоха для моей язвы. Эта вечная осторожность! Надоело. Жду -- вот-вот сяду за "Пути". Читаю, как оттяжка, Забелина -- "Быт русских царей"379. Ищу кой-каких материалов для "Путей". Статья Карташева о русском христианстве -- очень пригодилась. Такой-то и разумею Дари -- у нас все -- обмоленое. Достань в библиотеке "Путь", журнал под редакцией Бердяева380, там статья эта. Но Бердяев печатал "скрепя сердце". Не терплю "бердяевщины". Чудесна твоя обложка Троицы!!! Целую ее -- тебя, не вырвешься, дочего целую и _п_ь_ю. Вино ты мое хмельное... -- пьяно-трезв с тебя, и... как женщину люблю, страстно, страстью... бабочка ты моя... ситцевенькая! -- в мои-то годы! Всю -- _п_ь_ю_... вот как... без остатка! досуха!!! Прости, весь вошел в тебя, слился, влился...... -- о, Олюнка... безумствую... -- сколько же еще огня! Ну, и насмешили меня твои "гуси"! Нет не знали, что и без гусака несутся?! Правда, я тоже недавно -- лет 15--20 тому -- недавно!!! аЦ! -- узнал, что без петуха курица может и даже о-чень! Только яйца-то без "изюминки"! Но петухи необходимы: это -- толкает лучше нестись, охотней, будит материнский инстинкт. Правило: самцы, большей частью меньше и тоньше [самок]. И как же ты, любопытная ко всему, не разберешься?! ... Полюбопытствуй. С [1 сл. нрзб.] птичками это сложней. К весне самцы надевают всякие "украшения" [1 сл. нрзб.]. Ну, петуха возьми!.. -- что за налив гребня! И в ногах -- зуд... -- и стать. Хороши особенно селезни! А глухари-то! Уж мы бы с тобой разобрали бы. Ах, тополя твои... помню, как писала о каплях с них в канал! Да [1 сл. нрзб.] тут тополя, когда..! Когда только конец сему безумию, в котором, одинолично, виновны, англичане-американцы... масонство... да, да! -- и уж никак не немцы! Сколько раз немецкий фюрер предлагал, остерегал!.. Проклятье версальское -- вот причина381. И... -- не помогли русским добровольцам во-время поразить большевизм. Мы 20 лет, бились в эту европейскую дверь, все кулаки и сердца отбили... -- все напрасно! Вы-кормили кобру, и она отравила и отравляет _в_с_е. Мировое [еврейство] не могло упустить такого случая, -- это не детский вывод! -- и _в_с_е_ [вылилось] в разрушении! Во-имя _ч_е_г_о?! Из-за... "польского коридора"?382 Как бы не так! Это лишь -- предлог. Куда глубже. -- Помнишь того адвоката...383 что женщину сравнивал с... "котлетой"?! так голо-вещно! Он уличен в иудейском происхождении -- а я считал, что это его далекие предки из сего племени. Его теперь нет в Париже...384 -- но он был искренно сторонник монархического направления. Не глуп -- талантливый защитник когда-то. Но... избегал говорить об... еврейском "вопросе". [Они] крепко несут-хранят свою "идею". Вот, Алданов385, писатель... кажись -- ну, [чи-стый] европеец! хорошо-отлакированный "русский интеллигент"! А как _т_р_о_н_у_л_о... -- сразу сказалось. Теперь он в Америке. И там, понятно, _в_е_д_е_т_ _с_в_о_ю_ линию... думаю так. Никогда мы не были с ним друзьями... он очень был предупредителен, как он восхищался "Богомольем" моим!..386 -- что это, [из] снобизма? Нет, он понимает искусство, но... все они -- "от головы".
   Написала мне иконописица "Троицу" -- плохо. Это -- неуловимо -- дать Троицу. Сидят три девицы с крыльями, одна даже "подмигивает", и в прическах! Рублеву удалось... Но я как-то иначе представляю, и проще, и глубже... -- неуловимо это. Я бы пейзаж дал...387 необходим дуб мамврийский... "Яблочки"... и Три Ипостаси -- в ликах Ангелов... но как же это сделать?!! Чтобы и маститость, и вечная юность, и вечный Дух. И сила, и искупление... -- нет, нельзя. А посему -- лучше просто: три странника. Ну, как дать -- "Т_а_й_н_у"?!
   Очень хорошо, что решилась положить в [1 сл. нрзб.] сейф мои письма в тихом городке. Твои, как сказал, -- у проф. Карташева. Одни без других -- не могут получить жизни. Мы -- почти одновременно: я -- 3-го марта отвез... Интересно, сколько всего моих у тебя? Твоих -- 270 да еще у меня на столе штук 7388. Сейчас полюбовался на Троицкую Лавру, на розовую свечу, пасхальную... Олёк милый, и не думай об обложке на "Лето Господне", -- _н_е_л_ь_з_я_ дать ее. Ничего не скажет, не даст _г_л_а_в_н_о_г_о. Горкин тут -- частность. И вышло бы как неудачная попытка "детских книжек". Если пытаться -- что-то иное надо... что?! Что-то простое. Как писал тебе, кажется, эпиграфом для обеих частей хочу -- пушкинское -- "Два чувства дивно близки нам..."389 и т.д. Можно, конечно, и без эпиграфа. Обложка белая, по ней "вязью" -- заглавие, как было. Только. Просто и хорошо.
   Так ел у вас блинки-то хирург? Эх, угостила бы ты меня блинками! Люблю. Этой масленой без блинков остался. Юля испекла какую-то рвань -- блинцы, я съел-пожевал на-холостую два, на-юру. Сегодня А[нна] В[асильевна] испекла мне блинчиков, поел с малиновым сиропом. Да кашицы гречневой поел, все. Сыт.
   Я люблю масленицу -- обрядную, во всей полноте. И заливное, и навага. А опосля блинов-то -- непременно чайку с апельсинчиком. Вот поди ж ты... как крепко во мне коренное-в-обиходное! И опять лезет Белозерск, озеро, валуны, глушь... и ты, Оля Разгуляева! И спели бы с тобой дуэтец... _н_е_в_п_у_с_т_у_ю.
   Сколько и как по-разному -- вижу тебя в мечтах! И весной, и летом, и зимой, и -- осенней порой. Я так люблю осеннюю рябину! Будь живописцем -- дал бы тебя -- в рябине, в темно-синем корсаже, золотистую, рябинной искрой играло бы в глазах... -- рефлексы-то какие! И синь, и ярь... А воздух крепкий, стылый, и так по-осеннему-пустынно [1 сл. нрзб.] кричат... и ночь скоро. Уже зажгли лампу в надворной кухне, а в доме... -- яблоками так густо, и печь изразцовая затоплена. Щечки твои -- упругие-холодные, на них играет отсвет печки... и огоньки в глазах, я их целую... -- и сколько бы -- о чем мы говорим! А тишина какая... ночь идет... и... никаких "вибраций" с неба! Но... все это _б_у_д_е_т -- должно быть, будет в... "Путях"... -- уйти в них, в глубь восьмидесятых, тихих, [1 сл. нрзб.]! Знай: буду писать -- с тобой буду всегда, чувствовать тебя, голубка моя Дари.
   Грел очка твоя чудесная, "теплушка" синяя, -- я ее надевал эти холодные дни, как был у Юли. Отлично в ней, вся облегает, круто. Стараюсь уловить тебя, твое дыханье... Она -- согревает, и снутри, до сердца. А сейчас, -- не в ней -- озяб, топят неровно, к вечеру получше, до 14--15.
   На твои не буду покупать цветов, н_е_ _т_о... Встречался, -- в метро -- с дальними нашими... в новой форме. Попадались чудеснейшие лица, и... -- однажды, молодой совсем, мой читатель... читывал "Человека из ресторана", -- _т_а_м, ведь, его переиздавали. И здесь новое мое читают -- и как же жадно! Писали мне друзья не раз. "Неупиваемая" -- захватила! Но мне важно знать, как на них -- "Богомолье"! Думаю -- _у_в_е_л_о_ бы... что-то приоткрыло бы... -- чую. Да все пролетцем они, "встречные", -- куда-то дальше. Давал им адресок свой, хотели, очень... "если чуть задержимся". Как жадно слушают, глядят в глаза... -- "наш, русский!" Им должно быть, за диво, что больше 20 годов здесь, а не разучился говорить... ах, чудаки! Зовут -- "папаша". И в дедушки годился бы. Есть по госпиталям... наши навещают, приносят... -- Мне доктор говорил: у них в госпитале Ляонек -- двое очаровали всех... даже главный врач-сушка и тот -- отмяк. Ч_т_о_ это? [Н_о_в_ы_й] _м_и_р? Не постигаю... Один, мальчик, обреченный, чахотка... сознает свое положение... молчит... ушел в свое.
   Поездка -- неизвестность... м. б. лучше, если не поеду.
   Завтра постараюсь написать маме. Было в газетах, что сильно поврежден городок Нигем? так пишу? Далеко от тебя? И про Арнхейм было две строчки.
   Так тяжко жить перед развалинами! Вот пишу -- и вижу, в 9 метрах... -- не забыться. У Юли -- хоть этого не видно. Если будешь писать переводчице, помяни ей, я всегда был доволен ее работой, и ее заботами обо мне. Помню, как зима была там, наша, прямо, и как тепло топили огромнейшую печь-часовню! как гулял вдоль Рейна! там почти верховье. Покупали мы с ней вместе галоши... и как же они пригодились, сейчас на мне. И стоили они -- что-то 3 швейцарских франка или 4. Без них -- плохо было бы зимой мне. Стынут пальцы. Сегодня оплатил счет за электричество -- не перешел нормы, а посему сейчас поставил сбоку радиатор, -- благодать. Слышу в radio -- третий день сряду бомбят Рим! Что это? какая цель? Чем виноват Рим? И -- какая военная польза?! Это -- гнусное издевательство над людьми -- ни в чем не повинными. Бессилие взять -- отсюда -- злость -- народ бьют, ге-ро-и! Когда, как отольются им слезы -- и кровь?! ... Целую всю тебя, голубонька. Напиши, как здоровье? боли? почка? Твой Ваня
   Что же с мамой? Когда день ее ангела? Как провели день 24-го II?
   [На полях:] Старушка испекла мне настоящую сдобную баранку! По-постному, с чаем, -- чудесно!
   Привет Сереже.
   Угостил бы Вас ликером -- коньяком -- оранж. Сам -- ни-ни, а люблю.
  

81

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   16.III.44
   Дорогая моя Олюша, вот, на случай утраты рукописи моей "Лето Господне", II-ая часть, посылаю некоторые справки о времени и месте напечатания отдельных глав. Перед этим письмом послал тебе 10 марта и одновременно Александре Александровне. И еще, тебе 13-го390.
   На рукописи моей такие пометки, мои: "В книге посвящения некоторых глав должны быть устранены". Все -- I и II части -- посвящается мною... (на отдельном листе, за титульным, в траурной рамке должно быть напечатано): "Блаженной памяти моих _С_в_е_т_л_ы_х -- на следующей строке: -- Сергия и Ольги". Эпиграфом беру к обеим частям: -- "Два чувства дивно близки нам -- В них обретает сердце пищу: Любовь к родному пепелищу, -- Любовь к отеческим гробам. А. Пушкин". При издании, в конце текста II ч. дата: Март 1934 -- Февраль 1944. Париж. В конце каждой главы остается ее дата и место написания {Далее в оригинале перечислены главы III части романа "Лето Господне" с указанием приблизительной даты написания и первой публикации. Затем перепечатан фрагмент главы "Петровками" II части романа.}.
   Продолжу в следующем письме, которое пошлю одновременно. Господь с тобой! Ваня
  

82

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   14.IV.1944 Святой и Великий Пяток
   Христос Воскресе! -- дорогая моя Олюночка, так влечет быть ближе к тебе, -- с тобой! в эти предпасхальные -- и светлые, несмотря на внешнюю тьму, дни Страстной. Я ничего не знаю, что с тобой, но по твоему пасхальному -- и, увы, грустному, горькому письму, которое я получил в среду и открыл, _з_н_а_я, что оно к Великодню. Милая, бедная моя девулинька! Если бы только мои слова из сердца могли озарить тебя! Ты не говоришь, но _с_л_ы_ш_н_о, что в тебе скорбь, тоска... -- и мне больно, больно. Получил-прочел -- и пошел к исповеди. Но не дождался, много исповедников -- исповедался рано утром в четверг. Приобщался за литургией, в 1-м ч. дня. Сегодня был на выносе Св. Плащаницы, принес букет незабудок, от тебя и за себя -- Христу. Выносил Плащаницу, а посему был одет парадно -- темно, как всегда, когда публично читаю. Пришел с облегченным сердцем. На церковном дворе (это у Знамения391, рядом) накупил пасхальных открыток и хрустальных граненых яичек на цветных ленточках. Украсил всех дорогих моих -- и тебя, детка моя, -- вставил в рамки -- пасхальные открытки и повесил яички. Любуюсь, какой _с_в_е_т! К тебе -- в большой твой портрет -- "Девушка с цветами, в ветре" -- поставил -- яркую, на ней много крашеных яичек -- и пышный пасхальный [стих], в левом углу солнце. Сережке вставил кулич с пасхой на ручнике вышитом, то же и Оле. На тебя (другой портрет) где ты напоминаешь Царицу (привет "Дубине"), повесил яичко чистого хрусталя на лиловой ленточке (очень красиво!). Моим дорогим по палевому яичку, на алой -- Сереже и зеленой -- Оле. Вот и пасхальный мой "стол". Мне прислала Юля кулич и пасху. Да я купил кулич -- за 550 fr.! Да творогу сливочного прислал приятель, да Анна Васильевна отнесла сейчас Ирине С[еровой] -- испечь кулич, -- у меня трудно, газовая плита маленькая, по мне. Но что мне все это! -- нет тебя, прежней, просветленной, радостной... Да что же ты таишь, -- что с тобой. Я уверен, что ты надумываешь, сгибаешься под необоснованной тревогой. Или -- боли? -- Скажи, мне легче будет -- знать, что с тобой. Тогда -- маме напишу! Как я рад, что поговел, мне светлей. И хочется писать. Боли, слава Богу, кончились, я много ем, нагоняю потерю. 3-ья глава вчера потрясла доктора. Он кинулся обнимать меня, с криком: "Вы все томились... но Вы в это время -- _р_о_с_л_и!.." О, если бы знали, что я вижу в романе... дальше! Только вот, судил ли Господь мне -- закончить?.. Вчера, за обедней я подал просвирку... и написал только одно имя -- тебя. И во здравие твое принял ее в церкви же, после Св. Тайн, думая о тебе, молясь о тебе. Вот, на память, прилагаю листик церковный392. Олюночка, улыбнись Ване своему, мы так духовно-крепко обручены! Так наши души близки -- единой духовной кровью бьются наши сердца земные!
   Христос Воскресе, дорогая моя, женушка духовная! Улыбнись, осветись... мы вместе, и всегда будем вместе, и Там -- _в_с_е, _в_с_е, _в_с_е, если Господь удостоит меня. Во имя твое -- выберу себе цветов, -- твой дарок. Христос Воскресе.
   Твой всегда, Ваня
   [На полях:] Завтра, после Св. Заутрени (в 8 ч. вечера кончится, в 9 -- поеду к Юле разговляться, ночую, а утром на дачу к ней, до 5--6 вечера. Св. День буду на воздухе.
   Напиши о себе, молю!!!
   Теперь, с Господом Иисусом Христом мне ни-чего не страшно! На все Его Воля!
   Господи, дай мне пропеть о Тебе, прославить Тебя в "Путях Твоих".
   5 ч. дня Солнце! Мно-го!
   Погребение Христа. М. б. поеду к утрене -- в 6 ч. вечера.
  

83

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   24.III.44 г.
   Я получила твои письма от 20.III393 с рассказом "Петровками"394 и распоряжениями, касающимися издания "Лета Господня" (* Все эти данные будут также мною сохранены в сейфе и проведены в жизнь.). Относительно других глав, посланных тобою мне, уже писала подробно, дав перечень их. Все 9 глав последних у меня, -- "Серебряный сундучок" тоже позже дошел.
   А теперь о деле моем: вчера я писала тебе о переписке нашей, -- что очень довольна твоей надписью относительно издания ее, была в восторге и, -- главное -- находила ее романом жизни, редчайшим в силу того, что родился он прямо из сердца, -- дышит, -- бьется в нем правда -- Правда -- ею, этой Правдой -- этот роман переписка и был бы ценен. Это я вчера писала. s
   Теперь же я решительно клонюсь к другому. И очень прошу тебя _н_е_ _о_т_к_а_з_а_т_ь_ _м_н_е_ _в_ _п_р_о_с_ь_б_е_ _с_д_е_л_а_т_ь_ _с_л_е_д_у_ю_щ_е_е_ _р_а_с_п_о_р_я_ж_е_н_и_е: "Все ко мне О. А. Бредиус-Субботиной возвратить при первой возможности заказной посылкой отправителю, т.е. О. А. Бредиус-Субботиной". Твоя подпись.
   Это ты должен для меня сделать.
   Опубликование (когда бы оно ни случилось) сих писем -- твоих и моих, этот "Роман" -- как оказалось, _н_е_ _и_м_е_е_т_ того, что я ему приписывала. А в просто занятное чтение мне жаль отдавать свою душу (* Встань на точку зрения постороннего читателя и оцени сам, посмотрев на все глазами 3-го и посчитайся с логикой.). Не считай мои слова незрелыми, слишком поспешными -- я говорю совершенно сознательно, личное исключая. Не мне тебе разжевывать об истинной ценности произведений. Если ты, при твоем чутье, подумаешь повнимательней, то сам поймешь, что я права.
   Но как бы там ни было, я верю, что ты мою, кажется первую, за все наше "знакомство", просьбу -- уважишь. Мне очень грустно, что ты так сумрачно пишешь, -- что одиноко себя чувствуешь, что болен от времени до времени, что так неприветлива и трудна жизнь, в которой большой человек как ты хочет творить и... связан повседневной мукой.
   В Швейцарию я напишу сегодня--завтра, -- задержала, т.к. жестоко почти простудилась, голова была так тяжела. Всего доброго! Да сохранит тебя Бог! Оля
  

84

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   [Не ранее 18 -- не позднее 28 апреля 1944]
   Спрашивая меня "что" со мной и тревожась за меня, ты тщательно и упорно обходишь причину того некоего нового, что видимо тебя во мне смутило.
   Меня убивает, как это ты именно, такой чуткий ко всему в жизни, оказываешься таким непонятливым в данном вопросе. Совсем не хочу "таиться", и потому скажу тебе все, что думаю. После твоего административного письма относительно II ч. "Лета Господня" (с отменой всех посвящений отдельных глав этой книги) я писала тебе о моей "убедительной просьбе" -- распорядиться -- мои письма к тебе переслать мне, т.к. ни о каком издании нашей корреспонденции не может быть речи. Ты счел возможным _н_и_к_а_к_ на это не реагировать, будто этого письма не было.
   Не знаю, какие были еще посвящения, но ты, конечно, помнишь как осенью 42-го года, когда болела я почкой и вышел у меня камень, как ты восторженно светло это принял, писал, что провидишь мое выздоровление и в залог сего послал мне "Михайлов день" с посвящением "Оле, урожденной Субботиной". Ты видел особый в этом даре смысл, ибо мой "казус" по дням приходился около Михайлова дня, и ты благословил меня твоим трудом, желая, чтобы этот дар был "памяткой, залогом выздоровления" и был "так рад это сделать".
   Не затрагивая пока чувств, я покажу тебе только деловую сторону вопроса.
   Да что же и сможет сказать читатель, прочитав сперва 1-е это мистическо-трогательное уверение в особом смысле посвящения больной "Михайлова дня" и затем твое циркулярно-декретное письмо, ставящее меня в известность, что подарок отнят.
   Выпущенная в свет наша переписка знакомила бы читателя между прочим (а наряду с другим и со многим сему подобным) с одной стороны с мистически-трогательными уверениями в особом смысле посвящения больной "Михайлова дня" и -- затем с твоим циркулярно-декретным письмом, ставящим меня лишь в известность о том, что подарок снят. (Я не говорю уже о раннейших письмах, тех, где ты все хотел бы отдать моему имени, из того, что еще не отдано другим.)
   Либо ты устрашился исповедания твоих чувств ко мне перед читателем, если они (чувства) были, -- либо, честно не имея их -- серьезных, воздержался.
   Вот какой вывод сделает каждый третий.
   Ты м. б. возразишь, что в письмах достаточно сказано о чувствах... Но, Ваня, не слова ведь, а поступки определяют сущность!
   И не усопшим твоим понадобилось это, но тебе, перед читателем, -- тебе -- однолюбу.
   Ты должен бы понять, что это уже minimum моих желаний не дать, по крайней мере, хоть всему огласки, если ты сам не смущаешься выставить меня в невыгодном даже свете перед толпой. О чувствах моих и переживаниях говорить не приходится, -- ты, если захочешь, [их] сам отлично поймешь, -- а не захочешь, так от всего отгородишь себя моими "надумываниями" или какими-нибудь невропатологическими изысканиями.
   Ведь ты и сам должно быть хорошо помнишь все твои посулы, клятвы и также то, что ни одно из них не вошло в жизнь.
   Как могу я, да и любой 3-й, отнестись к твоим письмам мне, когда поступки твои заставляют хорошенько все просеять?
   "Только тобою и тебе и во имя твое будут написаны "Пути Небесные" и это тебе поклонится читатель", -- писал ты мне, но разве могу я теперь к этому отнестись серьезно?
   "Куликово поле" тоже возьмешь, конечно? А м. б. уже и взял?
   Ты не знаешь меня разве, если так воровски (прости слово) только отнял мою драгоценность? Разве нельзя было дружески об этом сказать? Большевистским декретом отнял.
   Почему же ты с другими твоими знакомыми так поступить не решаешься? Вспомни, свой акварельный портрет! И не стал бы ты снимать у других публично данных посвящений (ни у Бальмонта, ни у Бунина), а ведь при оглашении переписки оказалось бы посвящений, мне тоже публично данных, [много] {В оригинале слово пропущено.}. Бог с тобой, однако, говорить теперь об этом все равно поздно.
   Я не сержусь, -- мы живем в слишком тяжелое время, чтобы закрывать немногое светлое злобой, но мне больно, что жизнь снова наказала меня за мою детскую доверчивость, позволившую открыть душу свою до отказа. Душевно рада, что ты светло встретил Св. Пасху, -- я тоже хорошо провела эти Святые дни, но вчера слегла -- опять почка.
   Только бы не залежаться долго, -- теперь [страшно] быть лежачей.
   Ну, будь здоров!
   Оля
   [На полях:] Неужели ты не поймешь, как больно это? И то, чего я лишилась -- огромно. Не только о "Михайловом дне" я говорю. Я-то ведь каждой запятой твоей верила у тебя. Свою какую-то жизнь на этом строила -- мираж... Глупая, "Пути Небесные" как трепетно любила...
  

85

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   28.IV.44
   Твое письмо, Олюша, меня и огорчило, и оскорбило. Такой отметки, что я делаю что-то "воровски", я не знал еще в моей жизни. Надо было сперва подумать, проверить свой "вывод", чтобы иметь духу -- сказать так. Все -- неверно, все недодумано, хоть и болезненно перечувствовано. Буду краток, спешу. Сегодня не спал до 6 -- тревоги! И так уже много дней. Но голова моя еще не отказалась соображать. Хоть и притупилась в восприятиях...
   Я сделал на пачке глав II ч. "Лета Господня" пометку -- "не печатать посвящений, сделанных на газетных оттисках". Тебе не было в них посвящений, и "снятие" тебя не затронуло. Напротив: о "Михайловом дне" мною оговорено важнейшее: "этот рассказ должен быть заменен новой редакцией, которая имеется у ..." -- твой адрес. "Только в этой редакции его поместить, она полнейшая". "Посвящается этот рассказ -- "Оле -- по роду Субботиной". Это посвящение должно быть напечатано в правом углу начала главы, "вверху"". Вот что -- правда: Почему я так сделал? Снятие "посвящений" случается -- по разным причинам. Это -- право автора. Я -- в данном случае -- посвящал _н_е_ навсегда, -- это бывает, а лишь -- в газетном виде, как бы -- "приветствие", поклон. И это практикуется. Пример: Бунин посвятил мне рассказ "Нотр Дам де ля Гард"395 -- в "Возрождении". В книге его -- это посвящение отсутствует. Это так называемые "преходящие посвящения". Мне это не особо приятно... но расхождений у меня с Б[униным] явных не было. И разговоров я не поднимал.
   Отдавая книгу _п_а_м_я_т_и_ моих дорогих усопших, я отдавал -- душу книги -- их памяти. И имел полное право один рассказ посвятить -- живому лицу. Признаёшь это мое право? Я ничего -- в области литературной -- не делаю безоглядно. Я тут как бы захотел _с_в_я_з_а_т_ь_ тебя с моим дорогим -- увы -- отнятым у меня. И знал, что делаю. И мои -- души их -- знают это. Я считал откликом светлым -- в отношении к ним, -- помещение _т_в_о_е_г_о_ рассказа. Ты -- отозвалась, как _н_и_к_т_о, на мое горе, на мое сиротство, на мое отчаяние. Я чувствовал, что явление тебя в моей горькой жизни -- согласно с их волей. Я писал тебе об этом... Что же я совершил, чтобы получить такую оценку -- "воровски смог отнять у меня..."?! Пусть это судится твоей совестью.
   У Зеелера _н_е_т_ моего акварельного портрета. Он -- у меня, я взял его, объяснив, что он _д_о_л_ж_е_н_ быть у меня, он был любимым портретом покойной. Ты по книгам можешь видеть, как я не щедр на посвящения. Хотя бы -- для _м_о_и_х. Это лишь -- "памяти", что я отдаю свое. Оле посвящен "Человек из ресторана". Сережечке -- "Лик скрытый" и "Голос зари"... Да "Богомолье" -- памяти Короля Александра Сербского, столько сделавшего для русских писателей. И -- "Пути Небесные" -- покойной моей. Только. Какие основания говорить, что и "Куликово поле"? H_a_ "Куликовом поле" отметка у меня для издания: "по варианту у О. А. Бредиус-Субботиной. Отдельной книжкой, с _е_е_ обложкой396. Посвящение -- ей"397. Все.
   Вот мои объяснения. Вот почему ты писала о переписке, требовала вернуть! Я не отвечал, т.к. ты уже знала, что переписка "забронирована" моей отметкой: "не печатать без согласия автора писем, О. А. Бредиус-Субботиной". Я писал тебе об этом, и таким образом косвенно уже ответил на твой запрет. При такой моей оговорке -- решительной -- твои письма не могли бы появиться: мои правопреемники -- знаю -- свято отнеслись бы к моей воле. Я никогда не кривил душой, мыслью, сердцем. Ты должна знать это -- хотя бы по моим книгам -- мое сердце и мое отношение к кривизне и прочей мерзости. Плохого же ты мнения обо мне! Мало же ты меня знаешь. Я могу вспылить... да! но -- _г_а_д_и_т_ь_ кому бы то ни было, лгать, "воровски" поступать -- мне га-дко! Я бы сгорел от этого, я не посмел бы -- _п_и_с_а_т_ь. Я -- грешный, я -- часто -- опрометчиво-страстный, но, думаю, неспособен быть гадом и подлецом. Да будет это тебе уроком -- надо быть осмотрительней, надо бережней относиться к человеку, не замещать _в_с_е_ -- собой и своим больным и мучительным воображением, -- "все против _М_Е_Н_Я!".
   Твое письмо лишило меня последнего спокойствия, я не могу писать... Сегодня я уезжаю на несколько дней. Я устал, измочален -- всем. И ты нанесла мне последний удар, но не "ку-дэ-грас"! {"Удар милосердия", "удар, которым добивают, чтобы прекратить страдания" (от фр. coup de grâce).} Лучше бы -- этот "ку"! Искренно говорю -- хочу, чтобы ты была здорова, успокоилась. Хочу... И не нахожу в себе нужного чувства, сейчас... -- писать дальше... Жаль, что так и не дошлю 3 глав "Путей".
   Иван Шмелев
   [На полях:] Я смиряюсь, я все больше смиряюсь, зная, как несчастны люди! -- все и эта мысль -- кажется получит ответ в "Путях Небесных".
   Я столько переписывал для тебя! И -- _п_о_л_у_ч_и_л_ за все боли-тревоги!
  

86

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   12.VII.1944 {Письма за май--июнь 1944 г. не сохранились (см. примечание 365 к письму No 78, см. также письмо от 10 марта 1944 г. (No 80)).}
   Дорогая моя именинница Ольгуночка, поздравляю тебя, роднуша, с твоим светлым Днем ангела, -- да будет он _в_е_с_ь_ и во всем светел для тебя. Будь здорова и душой успокоена, не вдумывайся в текущее, а живи высшим в тебе и _в_е_ч_н_ы_м. Милая моя, друг ты мой явленный... -- не было ничего _с_л_у_ч_а_й_н_о, а так, как _н_а_д_о_ быть. И что пишешь -- _б_ы_л_о, прошло, какое дивное!.. -- лето 41 года, твой День ангела, твой путь в золоте ячменя... -- все это _н_е_ прошло, _н_и-к_а_к! -- а _е_с_т_ь, ибо это -- непреходящее, а в нашей душе. Не было, а есть. Смотри, разве _о_н_о_ не звучит в твоем сердце? разве оно не слышно в моих строках "Путей Небесных"! И потому это, (в тебе и во мне) что оно _н_е_ _у_ш_л_о, а было -- и есть в душе. "Путям Небесным" -- если суждено мне завершить их! -- _ж_и_т_ь, и _д_о_л_г_о, м. б. жить... -- _в_л_и_в_а_т_ь_с_я_ в сердца. И _н_а_ш_е -- неведомое никому, -- будет как-то звучать -- светлою радостностью. Так и _в_н_у_ш_и_ себе. Ты мне много силы дала и воли, много радости и счастливых -- и чувств, и дум.
   Было бы неестественно, если бы все то так и повторялось, -- износилось бы, утратило свежесть и свою песню... Но оно втайне _ж_и_в_о, -- и _н_е_ _п_р_о_й_д_е_т, пока... что пока?! А ты знаешь? Можно лишь верить, что -- будет _ж_и_в_о, в нас, каких-то иных. Я не жалею, не сожалею, не грущу, -- я _ж_и_в_у_ всем этим. И -- воскрешаю -- даю, как-то, в творчестве.
   Дай мне глаза твои и твой лобик светлый... -- целую их. Господь с тобой, свет мой.
   Вчера усмотрел, какую же я оплошность допустил, в главе 9-ой "Аллилуиа"!398 В шестопсалмие включил... 50-й псалом!399 Снова все переработал, -- и посылаю. Теперь все -- уставно, и не укорят меня знатоки "обихода"! И получилось, кажется, лучше... я _н_а_ш_е_л_ новое и ввел -- дивное место из Евангелия от Иоанна на праздник апостолов... 21 гл. ст. 15--25400. Увидишь. Посылаю401. Замени, -- там все указано, откуда "новое" и -- до-кУда. И все это (оплошность и ее досмотр!) было _н_у_ж_н_о: теперь -- куда полней. Особенно -- от Иоанна! Я очень люблю это...
   Милая, друг мой, пью, -- если Бог даст жизни, -- за твое здоровье. В твой День!
   Весь и до-всегда твой Ваня

Ив. Шмелев

   [На полях:] Сегодня часа 4 проработал над "ошибкой".
   Мои духи! {Письмо надушено.}
   Поздравляю с дорогой именинницей маму и Сережу.
  

87

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   23 мая 45 г.
   Милый мой Ванюша,
   С трепетом пишу тебе эти строки, -- хочу скорей узнать, что и как с тобой, как прошли эти месяцы нашей разлуки402, здоров ли? Как перенес ты все лишения, бывшие в Париже и как прошла война? Ради Бога, скорее напиши. У меня замирает сердце при мысли и воображении всего того, что тебя могло постичь.
   Хочу сказать тебе такое, что мы все живы, а потому уже только можно Господа Бога благодарить, что пережили наконец-то все, все...
   С сентября месяца403 жизнь у нас стала очень трудной, а под конец невыносимой. Конечно, особенно страдали города, -- там вымирали с голода, -- но и в деревне нельзя было терпеть дальше. Нельзя было поручиться ни за один день. Почти все население мужского пола жило нелегально404, т.к. их тысячами угоняли. Погоня за скотом, отборы всего и постоянные вселения войск. На одном дне бывало по несколько раз целые дома то выселят (в 10 минут), то снова вселят. Затем при приближении фронта (от нас всю зиму он был в 20 километрах) начался наплыв беженцев, которых чуть не голыми насильно перегоняли с места на место. У меня жило 38 человек эвакуированных плюс нас 7 (Сережа с сентября у нас тоже жил полу-подпольно, двое эвакуированных постоянных и прислуга). Из них было 2 младенца моложе году и штук 10 постарше ребят. Все это больное, измученное, ограбленное, обовшивевшее в пути и зараженное всякими болезнями. Готовить мне приходилось на железной печурке с 6 утра до ночи, чтобы всех обмыть и обстирать. Дети "опрели" и орали благим матом. Надо их было всех [перекупать]. На улице был холодище, люди умирали в пути, выбрасывали новорожденных в снег, родили на пароме при всем честном народе... Кошмар. Приходилось кроме всего этого варить суп гороховый на 150 человек. У нас в котле. Я еще днем ходила в школу, где кишели люди и оттуда забирала беременных и рожениц передохнуть у меня на диване (* Через Shalkwijk прошли 20000 беженцев.). И при всем этом еще без конца тянулся "обоз" на велосипедах (без шин) горожан за едой. За день перебывало их у дверей за 100. Одного молока отпускали на 30--40 человек утром и вечером. Из Гааги, Амстердама и т.д. шли и ехали знакомые за снедью, оставаясь по неделе, чтобы пооткормиться (* Измучилась я, Ваня, до отказа тогда.). И постоянно наплыв войск, вквартировывающихся тут же, не считаясь с кашей беженцев. У крестьян тоже почти что кончились запасы. Мы лично рассовали знакомым еще с осени все так, что только на нас троих в обрез оставили, а тут пришлось жить всемером да беженство.
   Стали есть кормовую свеклу. Изощрялись и выходило "вкусно". Ни света, ни телефона, ни газеты, вода очень скудно. Даже врачам нельзя было выходить после 8 ч. вечера на улицу. Никакого передвижения. Почти все велосипеды отбирались, лошади тоже. Я пишу только в общих чертах, но за всем этим столько было переживаний. За С. ни минуты покоя. Было ему сделано убежище тайное в доме, но иногда при обысках бросали гранаты, чтобы выгнать прячущегося, сжигали дома. Напротив нас сожгли виллу (ни за что) в 15 минут. Но потом стало еще хуже: нас затопили 17-го апреля водой405 и вот мы целый месяц сами были беженцы. В доме вода стояла по колено, в кухне до живота, а в хлевах еще выше. Погибли все решительно посевы, огород, плодовый сад, покос, одним словом, все. С картофелем мы особенно торопились, т.к. в феврале у меня SS отобрали весь запас картофеля, грозя ружьем. Кое у кого понасобирали за дикую цену и ждали своего нового урожая. Скот тоже пострадал. Не говорю уже о доме. Он собственно не жилой. Но мы не гневили Бога, -- остались живы и целы, и слава Богу. Жутко было под бомбежами возить для немцев муницию {Боеприпасы (от нем. munition).}, а не поедешь -- так еще хуже. Shalkwijk несколько раз бомбили, рядом с нами. Но всего не расскажешь... Слава Богу, что мы серьезно не болели, -- а то ведь и доктора бы не дозваться.
   Ни одной больницы почти не осталось населению. Голод еще сильный, но уже не смертельный, т.к. выдают бисквит и мясо, и шоколад, и сахар. Ну, мой дорогой Ванюша, обнимаю тебя, дружок. Пиши! Твоя Оля
   [Приписка карандашом:] Погиб мой садик, погибла и голубая птичка.
  

88

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   12.VI.45
   Осияли меня и освятили милые твои, родные строки, светлая моя Олюша-голубка, -- не высказать! Сегодня, утром, _с_о_л_н_ц_е_ мое вернулось! -- и я _ж_и_в_у. Слава Господу! Ты -- _ж_и_в_а. Господи, -- _ж_и_в_а! Сердце мне шептало, что ты _х_р_а_н_и_м_а, и вот, вижу и благодарю -- пою сердцем Милость Господню. Все понимаю, что вынесла ты. В тяжелые минуты сих бесконечных дней... -- сколько их! -- мысли о тебе давали мне _с_и_л_у_ жить и терпеть. А много-много было, _в_с_е_г_о! Но, с твоими муками и сравнивать нельзя. Все эти долгие месяцы406, с половины августа 44-го, как смутный, тяжелый сон-кошмар. Только работа -- и молитва -- закрывали творившееся. 24 авг., когда начали по улице моей визжать пули, (на углу, близко, была баррикада), я прервал работу над "Путями Небесными" (на 200 странице) и вернулся к ней недели через 2--3. Много страшного было. Материальные лишения -- пустяк. Недели 3--4 не давали света, или -- на 1--2 ч. Не было и газа, -- ничего, устраивался. С половины декабря, месяца 2--3 болел глубоким бронхитом, опасались пневмонии. Но я все же писал. 28 апреля я закончил 2-ю книгу "Путей Небесных". Она оказалась объемом больше страниц на 80--100 -- первой. И захватила лишь... 40 дней жития моих героев! 3-ья книга, к которой хочу приступить должна дать уже часть жизни их... а дальше... -- не ведаю. Надо было -- во 2-ой -- преодолеть великие трудности (Дарья сформировалась, уже _в_е_д_е_т, уже -- в силе,) -- и дать это -- было самое трудное. Весь май я был в срочной работе, по просьбе одного швейцарского издательства407 -- выбрать для одного -- 1-го тома, из Чехова, (серия мировых писателей) рассказы и написать "введение". Я радостно это сделал и воспользовался этим случаем -- дал, "раскрывая" Чехова иностранным читателям, сжато о духовной сущности, о -- "âme slave" {"Славянская душа" (фр.).}, о особых свойствах и о сущности русской большой литературы. Осенью в Швейцарии выходит моя книжка -- "На морском берегу"408, и -- для серии мировой литературы -- 1-ая книга "Путей". В Париже, в ноябре, должна появиться та же книга "Путей". Французский аванс дал мне возможность не нуждаться материально. Но нет русского органа, ни издательств, а у меня -- 7 книг _н_о_в_ы_х_ для издания, да 5 -- для переиздания. Т_а_м_ меня любят, читают, -- ряд свидетельств. Ни в какие Каноссы, слава Богу, не ходил и не пойду409. Да что обо мне!.. Ночами -- думы о тебе, молитвы... о тебе и присных твоих. С сентября чутко ловил _в_с_е_ -- о твоих местах, но -- глухо было все. Вспыхнет надежда -- и угаснет. Слава Богу, Ив уцелел, был в бегах от принудительных и неоднократных вызовов -- ехать в рабство. В начале апреля письмо от посажёного отца410. Узнал, что 24 февр. ты была жива, и твои. И это было мне -- лучом во мраке. И. А. трогательно заботлив. Его друзья, богатые американцы в Цюрихе411 -- мои читатели, -- по их письму был у меня их друг из посольства412, спрашивал, в чем я нуждаюсь. Я сказал -- только -- в _с_в_о_б_о_д_е! Поблагодарил и побеседовал. И. А. зовет в Швейцарию413. За-чем я туда поеду?! Разве уйдешь -- и там -- от тяжкого сознания -- _т_у_п_и_к_а? Правда, там у меня гонорары есть... Candreia прислала, в их счет, две посылки. Если бы и поехал куда, -- так только в... Канаду. Родная, в_о_з-д_у_х_у_ мне нет!.. Где, где могу я говорить и писать _в_с_е, что велит душа?! Ты все понимаешь, умница, единственный свет мой _з_д_е_с_ь. Сжимается сердце за тебя, ч_т_О пришлось -- и приходится еще -- выносить тебе. Вот, и конец письму... а что сказал?! Самого главного и не сказать здесь. Только в глаза, сердцу твоему могу поведать... -- ты _в_с_е_ поймешь. А пока -- скажем всей душой: Господи, благодарю, за все, за _в_с_е... Я тебя хранил и храню в сердце. Надеждой о тебе и жил -- и пока дотерпел... Господь с тобой. Целую. Поцелуй твоих. Ваня
   [На полях:] Как раз в твой день -- родилась пальмочка из костяшки. Как твое здоровье? -- прошу, скажи.
   Олюша, напиши что можешь, мне _в_с_е -- важно. Ты -- подвижница.
  

89

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   10.VI.45
   Дорогой Иван Сергеевич!
   Где-то промелькнуло, что будто бы почта с заграницей тоже возможна открытками, но никто наверное ничего не знает. Не знаю и я, попадет ли эта весточка к Ване или где-нибудь застрянет, в чьи руки дастся?.. Но все же хочу хоть самое главное скорее сказать, что мы все живы и невредимы. Ради Бога сообщите скорее о себе. Все это время я очень волновалась о Вас. Мы снова у себя дома, хотя жить в нем почти нельзя из-за сырости. 17-го апреля, как раз в Сережино рожденье, вечером взорвали немцы шлюзы около нас и нас залило водой. Земля стояла 1 1/2--2 метра под водой, в доме доходило до живота. Только 16-го мая мы рискнули вернуться, чтобы начать мыть те полы, которые освободились от воды, т.к. всю тину, грязь и дохлых червей и прочее надо отмывать было очень быстро, а то все это присыхало. В кухне еще стояла вода и уборная не действовала, когда приехали. В открытке ничего не скажешь, но только коротко: оглядываясь назад, не знаешь, откуда были силы перенести эти 8 месяцев. Я уже послала с оказией одно письмо414, где более подробно все описала. У нас зимой просто кошмар был.
   Голод был страшный в городах, и мы не принадлежали больше сами себе. Одних эвакуированных у меня было 38 человек, из коих 10 детей. Все это больное, раздетое, голодное и вшивое. Горожане осаждали до 100 человек в день. Одного молока отпускали 30--35 человек утром и вечером. Конечно, мы были в гораздо лучших условиях нежели город, но 2 зимних месяца сидели без молока и масла. Если и была какая капля молока, ее я отдавала детям эвакуированных. Ко всему этому еще эпидемия дифтерита. Ни света, ни воды, ни телефона, ни газеты, ни доктора после 8 ч. вечера за последнее время. Бог хранил меня, и я всю зиму не болела. Свалилась вот уже теперь, 30.V, но сейчас опять встала. У нас все погибло от воды, все решительно произрастания, а мы, раздав в голодовку все, что могли, очень рассчитывали на раннюю молотьбу. Не знаю, как провернем. Ну, Бог поможет. С. все потерял в Arnhem'e. Туда все еще с трудом пускают. Но все это ничто по сравнению с залитием водой морской, залили немцы почти накануне капитуляции морской водой 3--4 метра высоты!
   Ну, кончаю. Да хранит Вас Господь! Пишите же! С самым душевным приветом. О.
  

90

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   [16.VI.1945]
   Мой дорогой, милый, родной Ванюша!
   Сегодня отдание Пасхи, -- а потому еще:

Христос Воскресе!

   Ванюша, от тебя все нет весточки. Умоляю поскорее написать. Я так о тебе тревожусь. О себе я писала тебе дважды: одно письмо с оказией до Бельгии, надеясь, что оттуда почта уже давно ходила, и затем открытку прямо на Париж, -- там я, конечно, очень "официальна". Не знаю, получил ли ты их, потому быть может повторяюсь, говоря о себе.
   Мы многое перетерпели с сентября, всякого. Всю зиму себе не принадлежали. Был какой-то голодный ад. Последнее время, сидя под водой, думали, что больше уже нельзя терпеть. Каждый день падал невероятной тяжестью на весы терпения.
   Мы материально, конечно, получили урон огромный, но я счастлива, что хоть живы остались, ибо многие не пережили. Сережа уехал сейчас на свое пепелище -- в Arnhem. С очень большим трудом ему дали пропуск в Apeldoorn, a там будет проситься и в Arnhem. Он, по описанию его хозяйки, уже побывавшей в доме, почти все потерял. Солдаты немецкие бросали мебель со 2-го этажа прямо на тротуар с балкона.
   Соседи напротив оставались некоторое время в городе и видели. Скверно, что пропала одежда. Деньги в банке тоже наверное, т.к. их все (банки) перед уходом немцы взорвали динамитом. У С. был сейф, так что наверное погибло. Пропуск ему до 17-го, так что скоро узнаем. Ванюша, представь, вчера принесли твое заказное письмо от августа 44 года415. Оно в пути застряло видимо. Мое мне вернули тогда же, в августе...416 Я писала тебе из отпуска своего из чудесного местечка в Gelderland'a, где я прекрасно отдохнула среди леса и вереска. Нашла белый вереск, послала тебе его, но письмо уже не прошло. Сумасшедшие дни ложной сентябрьской тревоги застали меня не дома. Я с великими трудностями добралась до Shalkwijk'a. Тут и начались перипетии. Но об этом всем и не напишешь. Только когда оглядываешься назад, то не понимаешь сама, как хватало сил и душевных и телесных все пережить. Войну мы познали только именно за эти 8 месяцев. Фронт проходил от нас так близко, что окопная дуэль была слышна и день и ночь, тогда такой грохот, что рамы и двери ходуном ходили. Эта близость фронта в течение 8 месяцев была ужасна во всех смыслах. Провинции Zuid-Holland, Nord-Holland {Южная Голландия, Северная Голландия (голл.).} и Utrecht были самые голодные к тому же. И потом эти несчастные беженцы, перегоняемые как скот. Я писала уже тебе, что через Shalkwijk их прогнали 20 000 человек, у меня стояло 38 человек, из них 10 детей. Все в чесотке, вшах, болячках, женщины (2) от ходьбы "выкинули", а у одного мальчика больного желудком, открылось кровоизлияние, это из моих только постряльцев. Т.к. им давалось иногда 10 минут на сборы (никакой спешки не было, все зависело от личности, которая приказывала), то эвакуация их захватила врасплох в полном смысле. Были случаи родов на пароме, умирали прямо в пути. Мертворожденных детей выкидывали в снег. А доктор предполагает, что даже и немертворожденных. Ужас был неописуемый. Последние мои 2 эвакуированных, оставили нас только при затоплении, т.к. у нас просто некуда было идти. Мы сами жили у одного мужика, пятеро разнополых в одной большой комнате 4 недели. Ну, прошло.
   [На полях:] Не знаю, кажется нельзя писать больше одного листа, -- кончаю. Ванюша, как "Пути Небесные"? Мой сейф сохранился, значит, и письма твои целы. 30-го мая у меня почка за весь год впервые "пошалила", но очень мало. Да и чудо бы было.
   Сырища в доме невообразимая. Подумай: в кухне до живота вода дошла, а земля стояла 2 метра под водой. Все, все погибло. А если бы ты знал, с каким трудом сеяли! -- Только чудом лошаденок спасли. Но какие клячи стали. Из уцелевших 13 коров надо 7 отдать тем, у кого еще хуже. Не думаю, чтобы возместили убытки -- нужды уж слишком здесь много.
   Обнимаю тебя, мой родной Ванюша. Твоя Оля
   Посылаю цветочки с поцелуем.
  

91

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   26.VI.45
   Дорогая моя Олюша-страдалица, золотое сердечко! Наконец, разрешено писать в Голландию. Сегодня твое, от 16.VI. С милыми -- какие же они чистые! -- полевыми скромнушками (и жасмин за полевой считаю!). Поцеловал не раз. И в них -- твой образ. Получил твое письмо из Anvers, открытку из Schalkwijk'a417. Это, сегодня, 3-ье. Тебе послал 12.VI418 -- как только получил из Anvers -- письмо и открытку -- на Anvers, не зная, что можно прямо на Pays-Bas. Радость-свет осияла меня: ты есть! Хотя на сердце было не-тревожное, -- только томился неизвестностью, тебя лишенный. О, это было почти непереносимо, до немого вскрика. Утратить тебя -- родную душу, свет мой живоносный, -- было бы так неправосудно! так жестоко!! -- Еще в сентябре 44 вспыхнула надежда (наступление англичан!)419 -- вот, освободят район, где ты... -- и -- тщетно: еще надо было ждать во-семь месяцев. Ото всего тяжкого и болезненного спасала вера в тебя, работа. Да, II кн. "Путей Небесных" завершена, -- она страниц на 80 больше I-ой. Но надо III, м. б. и IV. Эта, II-ая, была очень трудная. -- Что было страшного? Да _в_с_е... стоит ли ворошить! Можно было ждать _в_с_е_г_о. Это было чудо, что уцелел Париж. У немцев был м. б. адский план. Многое было минировано420. Словом -- Чудо Парижа. Как, в нашем, -- Чудо России. Есть, есть чудеса! Оставим благоговейно -- касаться сего, уяснять. И над тобой было -- Чудо. Ясно. Ибо возможно было _в_с_е. Не место здесь писать о многом. Этого не упишешь: можно лишь о сем говорить сердцем к сердцу. Лишения... -- ну, были. Да что -- материальные лишения! Ну, не будем о страшном, о непостигаемом звере в людях. В _т_а_к_о_г_о_ зверя я не верил. Чище о человеке думал. Мы еще и не постигаем, чему -- свидетели. Не подходят мерки привычные. М. б. зреет для Мира -- проявление Божества: откровение. Ибо бессильно человечество найти верную дорогу. На мою оценку, ровно ничего не распутано. Я тщетно ищу намеков на провидчески-углубленное отношение к сущему, -- и -- в текущей печати -- не слышу звука. Где властный призыв к нравственному очищению?! к следованию вечным _З_а_к_о_н_а_м? Без сего -- строить на песке. Для меня всегда было ясно, что национал-социализм, безбожный, -- провал, рано ли, поздно ли. Это -- посадка дерева без корней. Несколько дней оно простоит, будто и живое. Для итога в делах человеческого строительства жизни -- сроки -- в десятилетия, больше. Что б там ни было в видимости, для меня пока одно неколебимо: _с_в_е_т_ с Востока, или его не будет. Помню, писал я тебе года 2 тому: (в 1943?) "Россия вступает в стадию своего мирового прославления... не знаю только: путем ли Голгофы или в государственно-политическом смысле?" Да. Она ныне -- на виду. Позиция занята. Ее глас не может быть не услышан, это -- _н_о_в_о_е_ Слово -- миру. Скажет ли? И -- _ч_т_о?! "Да будет воля Твоя"!421 -- О себе писал, болел месяца 3, глубокий бронхит. Ослабел. И все-таки писал. Иначе -- погиб бы от тоски неизбывной. Заметил в себе некую перемену: стал терпимей к людям, м. б. и благостней. Стараюсь никого не винить, не питать дурного чувства к кому бы то ни было: все поражены _б_о_л_е_з_н_ь_ю, все -- во грехе. Стараюсь _д_е_л_а_т_ь, но куда же мне до тебя! Ты -- мне -- идеальное мерило. Вся ты. Чудесное творение Господне. -- Особых лишений не испытал, а о нехватках что говорить. Но страшных ожиданий было густо. Давило. Находил смягчение в молитве. -- Напиши, неужели и сад погиб? навсегда? Морской водой залило? Какие меры приняты? Какое счастье, что твой сейф цел, и письма, и копии рукописей, да? Видишь: это -- _н_а_д_о, для чего-то. Скажи, неужели тебе теперь предстоит нужда? Оля, я тебе тогда последнее отдам, что у меня найдется. Правда, _т_е_п_е_р_ь, -- когда еще нет речи о продаже авторских прав, -- у меня совсем немного, да и то -- не здесь. Юле трудно, ее нет в Париже. Ив уцелел, девочка -- прелестна! Напиши о судьбе животных, птиц, -- меня всегда интересует _ж_и_в_о_е. Твоя грудь как? Как с глотаньем? Все напиши. Что -- с доктором-хирургом? Были вести по газетам, что в Голландии много расстрелянных (забастовка железнодорожников) немцами. Как ты питаешься? 9 июня -- весь был с тобой. Я уже писал о французском и швейцарском издании "Путей" (к зиме) и еще "На морском берегу" -- в Швейцарии. О Чехове -- тоже. Видишь, -- я не гулял. Но сильно похудел, -- куда же еще? Бывали боли мои. Старею. Негде печататься, издаваться. Наша печать -- горевая, м. б. и вовсе ее нет. Не касаюсь сего.
   Родненькая моя, нежно тебя целую и -- склоняюсь перед тобой. Горячий привет присным. Я -- когда мог -- молился.

Твой Ваня

   [На полях:] А "Душистый горошек" Guerlain -- все ждет отсылки. На нем грустная подпись от 10.VIII. Прошу отослать тебе: не верилось, что могу быть живым.
  

92

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

20.VII.45 г.

   Милый мой дорогой Ванюша,
   получила наконец-то от тебя письма и через Смирнова422, и по почте. Несказанно рада узнать, что ты цел и что не так уже вас там потрепала война. Все время стремилась тебе, дружок, писать, но болею и препротивно -- будто бы дизентерия. Уже несколько раз были странные припадки сильного жара (на 1 сутки) и тошноты, и проходило. А вот теперь очень сильно схватило. Жарище был ужасный, 39,2° я еще хорошо себя чувствовала, а уж ночью и не знаю, сколько было, потому что когда пришлось встать, то чуть не упала, перестала слышать звуки, будто в воду канула. На другой день уже 38°, дальше 37°, а вот сейчас 35,7°, слаба ужасно. Боюсь за свою почку. Это будто какой-то вид дизентерии, не знаю, я что-то сомневаюсь. Вчера каталась от боли в желудке. Всю грудь рвало на части. А сильных спазм в кишечнике нет, и вообще я под дизентерией представляла себе нечто иное. Но все же я всюду держу в доме раствор лизоля (единственную дезинфекцию, которая была), и тебе не писала, чтобы не занести. Но я сейчас руки хорошо вымыла лизолем и потом мылом, и вся кровать только что переменена. Ну, скучная тема. Масса здесь этой болезни. Думаю с голодовки, да еще, вода помогла расплодиться всякой нечисти. Масса комаров, мух... С 9-го июля дали нам электричество, даже не верится, что можно им пользоваться. Ведь с 2 ноября мы в потемках, а многие мебель зимой топили. Лежу и грелка электрическая мои кишки греет. Это ли не роскошь?! Но на зиму смотрю все же с опаской, очень уж нас всех тут ограбили и высосали. Урожай этого года во всех отраслях погиб. Опасаются, что плодовый сад (1 1/2--2 гектара) тоже навсегда погибнет.
   Сидим без огорода. Большой чудесный малинник погиб начисто. Мой садик-цветничок погиб, только розы цветут пребуйно. Сена нет, травы нет. На залитой земле ничего не растет, кроме сорных трав. Скот еще уцелевший, из довоенных 20 коров 13, должны поделить с теми, у кого все погибло. Из 13 этих коров мы 4 отдаем для пострадавших и 3 на мясо, итого 7 штук! В прежнее бы время за голову только схватиться, т.к. это банкротство для такого типа фермы, как наша, но теперь это даже некоторый выход из положения, т.к. кормить их нечем. Все равно, наверное, будет все очень дорого, если покупать на вольном (черном) рынке. Арнольд никогда ни одного фунта жита не продал по черной цене за эти годы, вся нищая округа питалась тут им, мы рассовывали "взятки", чтобы кой-что удержать из жита, но не для черной торговли, а для голодных. Бывало в убыток.
   А когда самим что приходится теперь покупать, то все рады драть, что могут. Но я не знаю, мы как-то не унываем. М. б. потому, что все еще испытываем чувство отдыха от тех ужасов, которые испытывали с сентября до мая. Трудно себе представить, до чего выкачана и изувечена Голландия. Во всяких смыслах. Иногда не веришь, думаешь, преувеличено, но вот очевидцами были свои, и приходится верить. Еще мы дешево "откупились", а вот [Wiringenweer-polder] залили морской водой (за пару дней до капитуляции!), он до сих пор 6 метров под водой, размыты кладбища и гробы плавают с своим содержимым вокруг затопленных домов. Этот "polder" {"Польдер, запруженная низина" (нем.).} голландцы отвоевали у моря, осушили его и 2 года тому назад собрали первый урожай. Теперь все испорчено. Для чего? Те места, откуда у нас были беженцы, начисто разворованы. 13-го июля был праздничный день сбора вещей первой необходимости в пользу пострадавших. Вся деревня была украшена флагами, фуры и лошади цветами. Массу собрали. Давали радостно, делили, собственно, тоже необходимое. В Arnhem'e Сережа видел тоже многое. Немцы крали все, что можно было взять. Перерыли даже садики у домов, проткнули стены, взломали полы. Вытащили из потайных мест я радио его, и машинку, и т.д., а что нельзя было взять, вроде массивных часов, так переломали оси. Во всем Arnhem'e нет ни одних часов. Выбрасывали продукты из консервных банок в постели, которые почему-либо нельзя было взять. Швыряли яйца в дорогие картины, массу вырезали из рам и увезли. Фарфор разбили. Гардины изодрали. Нет ни одной печки. Сегодня моя прислуга со всей семьей назначены на врачебный осмотр, т.к. к ним вернулись из немецких лагерей 2 сына (ее братья). У одного отбиты при зверских избиениях в лагере легкое и почка, и он еле выжил все мытарства. Сам он не рассказывает ничего, т.к. душевных сил нет для подобных воспоминаний. Но я знаю от доктора, который сам сидел заложником. "Все правда, что рассказывают, и еще не рассказать всего", -- сказал он. Он сам видал, как морили 1000-чи людей газом и сжигали, как все было устроено инженерами, конечно. У некоторых лагерников срезали кожу с рук и пришивали ладони куда-нибудь в другое место, часто у женщин на место груди. И это делали доктора... Академики!! --
   Dr. Klinkenbergh жив, слава Богу, его пассия тоже еще жива, но очень плоха. М. б. Dr. K[linkenbergh] поедет в Швейцарию. Вернувшиеся из лагерей (я их много видала) все говорят, что к русским и полякам ужасно относились немцы. А наших все любят. Зимой бывали у меня русские солдаты, военнопленные, принужденные служить у немцев. Сперва боялись откровенничать, но потом прямо говорили все. Из 40 000 человек осталось их 200 живых в плену и, если бы не одели форму, то и они бы умерли. Массу рассказывали. Сейчас негде писать, но напомни написать мне о разговоре с немецкими солдатами из разбомбленного в Shalkwijk'e поезда... Очень интересно. Да, нас бомбили. А то однажды жгли немецкие SS. Пришли в одну виллу, спрашивают: "Не говорите по-английски? Мы английские офицеры, помогите нам". Девушка побежала позвать господина, а те ему: "Никакие мы не англичане, а пришли сжечь Вашу виллу, т.к. на территории Shalkwijk'cкого округа была найдена бомба". А за то, что приветливо отнеслись к вести об англичанах, запретили девушке и ее вещи вынести. Сожгли дотла в 15 минут maximum, все залив бензином. Совсем рядом с нами, к счастью, был противный ветер. Первоначально было решено 6 человек расстрелять или 6 домов сжечь.
   [На полях:] Ну, Бог им судья. Я боялась, что изможденный народ начнет самосуды, тогда бы кошмар был. Но к счастью все проходит очень спокойно. Ванечка, целую тебя и благословляю. Твоя Оля
   Поздравляю с "Путями Небесными"!
   Преклоняюсь пред трудом твоим -- это почти невероятно, что закончил "Пути" II ч.
  

93

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   3.VIII.1945
   Голубонька, светлая моя Олюшенька, наконец-то пришло от тебя письмо, дня три тому, писано 20 июля, а почтовый штемпель -- 23, -- шло 8 дней, это еще довольно быстро! Из Швейцарии идут 10--13 дней. Бедная ты, все болеешь! Что-то вроде "тифоида", -- конечно, итог _в_с_е_г_о. Нельзя пить сырую воду, овощи и фрукты надо тщательно промывать. Питание твое, должно быть, плохое, да и отвычка. Сегодня напишу переводчице Кандрейа, в Цюрих, чтобы послала тебе два "коли сюисс" {"Швейцарская посылка" (от фр. colis suisse).}, да чтобы был сахар, -- а ты не брыкайся: все равно я не могу получить оттуда гонорар, нет расчета, а у ней на руках есть, и будет. Изволь мне отписать, прошла ли дизентерия. Принимай "салол", хорошо это. Я, кажется, посылал тебе прививку -- прием внутрь! -- от брюшного тифа? -- приготовления лаборатории "Биотерапия". Надо. Действует на год. Напоминаю тебе: обещалась написать о разговоре с солдатами из эшелона, который был под бомбами. Страшно подавлен всеми ужасами, что ныне обнаружилось в "подвигах" проклятых наци-социалистов, -- "обновителей"-то! Конечно, -- дьяволово действо! Не обольщаюсь и "национальной гордостью", и все же -- душа моя -- _т_а_м, в родном. Да и всегда была... -- ты знаешь каждую мою строчку, где моя душа! Нет, не пиши мне о зверствах, -- переполнен, и как это мешает равновесию в духе, для творческой работы! Дивлюсь, как я нашел силы одолеть 2-ю кн. "Путей Небесных"! Но надо еще 3-ю, -- и, кажется, -- 4-ую! У меня не хватит сил. Не зная, что с тобой, в течение целого месяца, больше, -- я написал тебе по-французски открытку423 недавно. Ты не томи, не забывай меня... мне очень тяжко. Почему?.. -- по всему. Этого не выскажешь. Да, затопили твою округу... речной водой? Если розы буйно цветут, почему же плодовый сад должен погибнуть?! ... В России, бывало, в разлив весной вода держалась порой около месяца, местами, и это давало -- хотя бы в будущем году -- сильный урожай. Морская вода -- дело иное. Почему погибла птичка твоя... та птичка, о которой узнал я в начале нашей переписки, из твоей открытки: "никого... я да птичка". Бедная птичка! Но... сколько же "птичек", куда ценней и незаменимей, _у_ш_л_о, и _к_а_к_ ушло! Удалось ли спасти мои книжки тебе? Сырость у вас ужасная, и могут быть страшные ревматизмы. На сей случай, поведаю тебе средство редкостное, народное, усовершенствованное земской врачихой, да-вно! Недавно узнал, и сообщил Ивану Чудесному в Цюрих424: у него продолжаются невыносимые боли в голове, а это и от "головы" средство, т.к., уверен, что боли -- ревматическо-невралгического характера... -- простудил голову когда-то, уверен. Слушай и -- запиши: (наложить в бутылку средне-густо) настоять на спирту -- алкооль {Спирт (от фр. alcool).} в 90 или в -- лучше! -- 95 градусов в бутылке листья ясеня -- frêne {Ясень (фр.).}, лучше, конечно, свежие, в период _с_и_л_ы, но можно и у гербариста взять высушенные, -- они собирают все в период силы, -- чтобы получился экстракт хорошего темно-изумрудного тона, -- настаивать 4--5 дней. Втирать каждый день на ночь в продолжение четверти часа, и кроме сего -- 15 капель экстракта в рюмке воды -- прием внутрь. Терпение, м. б. и 3--4 мес. возьмет леченье, но... имею точные сведения: излечивались "ломОты" и адские боли ревматические -- такие, каким не помогали ни грязи, ни лиманы, ни "Даксы" -- горячие ванны в городе французском -- Дакс (Dax), горячие ванны со времен Цезаря, прославленные. Чудеса делает "ясень"! Попомни. В Голландии много таких калечных от сырости, а теперь еще больше будет. Есть электрический ток, теперь же осушай радиаторами все, не страшись нарушить "норму". Берегись сырого помещения! Уверен, что и твои пертурбации кишечника -- от сырости, от неизвестной пакости, которая завелась от _в_о_д_ потопных. Смело применяй настой-экстракт (если боли-ломоты), спирт Сережа достанет, или ты, _ч_е_р_е_з_ хирурга. И -- теперь же, пусть жары, -- изволь носить шерстяное белье! Ты ведь -- опрометчивая -- "стремига-опрометь", -- чую тебя! -- и... люблю, за это, между прочим, -- ты, знаю, вылетаешь на сквозняки с мокрой головенкой -- дурацкой! -- с невытертым досуха лицом, -- это же, прямо, к тебе относится: "скачет, лая впопыхах"425. Это средство излечило мужика, просидевшего 2 часа, -- вдрызг пьяный был, -- пО-пояс в зажоре... знаешь слово? -- ну, в водяно-снеговой каше, -- у него несколько месяцев был паралич нижней части тела, иглЫ не слышал, доктора рукой махнули, а мой агроном, ныне старец 82 лет, здесь, за Парижем, -- в 3 мес. его совершенно вылечил! Другой случай: шапошник-еврей в Туле, -- 5 лет лечился от дикого "ревматизма", был на всех грязях-рассолах-лиманах, был и за границей, пролечил "больше 5 тысяч рублей", -- в 80-х-то годах! -- и агроном его исцелил в 3--4 мес! -- _н_а_ч_и_с_т_о, прыгать стал, франтить, в начищенных штиблетах, а то ходил в июльские жары в валенках, чуть двигался! Вот. Запомни. Если бы профЕссора излечить! головушка-то его ценна больно!! -- у-мница, _ч_и_с_т_ы_й! "Боли -- особенно невыносимы, когда дует "фэн" -- ветер с гор", -- писал мне. Недавно послал ему рецепт-наставление: может быть и... воссияет! Олюночка, всегда возносил молитвы за тебя и присных твоих. Ночью проснусь -- помолюсь _в_т_а_й_н_е. О, какая была тоска и пустота! И теперь еще... вдруг навалится... до отчаяния. Молюсь... Зверства раздавили мою душу... о, если бы заглушить _в_с_е_ -- в работе! Я не вижу _у_г_л_у_б_л_е_н_н_о_с_т_и_ духа, после _в_с_е_г_о, что было, что длится в мире... Какие искры из духа человеческого должны бы брызнуть и опалить-очистить?! Но я не вижу. Зло сеет зло, чертополох разрастается... и что бы там ни пытались делать очищающего... если не отыщут в себе "главы угла", -- все на песке, все шатко, и обрушится. И оторопь берет -- для кого, к чему пишу я свои -- такие "старомодные" -- "Пути"?.. Да, "Тоничка" договорен французским издательством, в переводе. И еще -- переиздается "Человек из ресторана". "Пути", I книга -- должна выйти в ноябре--декабре. В Цюрихе ищут отменного переводчика для "Богомолья", -- это благодаря Ивану Александровичу, одна богатая американка дала слово, что перевод будет под досмотром профессора. В Швейцарии, следовательно, должны выйти три книжки... Теперь немецкий издательский рынок переходит к Швейцарии, ибо -- "пусто место". Не знаю, где нежный Эрнст Вихерт426, писатель, меня понимавший и любивший -- противник наци! Его уже до войны арестовывали... -- был под сильным моральным влиянием Достоевского. Погиб..? Если бы мог всю душу тебе открыть!.. Тебе, только. Ослабление сердца... -- как-будто прошло, но чувствую, _к_а_к_ _ж_е_ я устал! Состояние "эсхатологическое" -- как бы перед "концом всего". По-гречески "эсхатос" -- крайний, последний, в смысле "конца". Нечто -- жутко-мистическое. Эти "шамбр-а-газ"! {"Газовые камеры" (от фр. chambre a gas).} Это -- "баба-яга": "покатаюсь-поваляюсь на косточках"... -- повалялась-покаталась, _у_с_л_а_д_и_л_а_с_ь, проклятая! И это при соучастии "Науки"!? Садизм, психоз, отупение... откуда такое каменно-сердие?!! -- опустошение? Мое "Солнце мертвых", мое "На пеньках"... -- лишь предвещания. Нашел в своем рассказе "Чудесный билет", в книге "Про одну старуху", -- вначале почти -- "губить пойдут, а мы спасемся"... -- писано в 25 году! Но я все еще не вижу _п_у_т_е_й... "спасения" полного, желанного, в свободе. Свобода -- бывает разная. Нам нужна не только "внутренняя", -- "Я сделаю вас свободными"427, но и внешняя, наружная, обиходная... -- она как компост для первой. Человечество -- в трагическом тупике. Обилие "вещей мира сего", следствие материального изобильного прогресса, создало предпосылки для буйного расцвета алчбы, зависти, безоглядности, душевно-духовного отупения, сверх-дерзости... до возведенного в государственный масштаб принципа -- "грабь, обдирай, сдирай, пакости, круши, дави, кровь точи, смейся над стонами, стирай жалость, милосердие, любовь, нежность, ласку"... -- чудесную _п_е_с_н_ю_ Бытия! "Древо познания" заглушило "древо Жизни"427а. Вчитайся в чеховский "Дом с мезонином"!428 У целого мира отнята чудесная, нежная "Мисюсь", куда-то увезена, упрятана... Думается, Чехов сам не постигал, что можно вывести из его рассказа. Упрятали "Мисюсь"... -- с_е_р_д_ц_е, чуткость, душу глубокую...
   Неужели ни одна яблонька не цвела? Малинник должен отойти... если это не морская вода! Или... даже деревья отказываются _ж_и_т_ь... ?! Завела хоть цыплят-то? Ты же не можешь без "живого"! Запиши все, что видели глаза, что взято сердцем, с болью... -- _н_а_д_о! О, сколько ты видела! Священный долг твой -- не дать пропасть _с_е_м_у! Вспоминай, вызывай воображением, заноси. Какая же в мире -- _з_а_с_у_х_а! Не чувствуешь ли ты, где "корень" сего? Чувствуешь, "почему так случилось"? где -- гнойник..? доппинг -- откуда?., эти "крематории", эти "Фос комюн"?! {"Братская могила" (от фр. fosse commune).} этот... эта -- "чертова механика"?! -- все в человеке вытравившая, все оголившая?! Давно, издалека -- сия зараза... эти "потемки"... Чудесное письмо, историко-философское написал мне профессор милый. И оно принято мною без единого "но"! Олюночка, дай же мне света и тепла, -- темно мне и холодно, -- лишь ласковое твое словечко -- жизнь мне. Господь с тобой, родная, чистая, вся -- для других. Ах, какое это укрепление -- ты, такая! Давно не был на могилке, -- слабость, и трудности в дороге. Служил панихиду здесь, 22.VI и 24.VII. Родная моя, в глазки твои гляжу, душу хочу увидеть и -- окрепнуть. В материальном нужды не знаю, хоть и _в_с_е_ трудно. Но если бы жить в свободе! -- все высказывать! Не знаю ваших "общественных условий. Рад, когда достаю "Gazette de Lausanne" {"Лозаннскую газету" (фр.).}. Целую тебя и крещу. Твой Ваня
  

94

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

13.VIII.44

{Письмо было получено И. С. Шмелевым

только 5 декабря 1945 г.}.

   Мой милый, дорогой Ванюша, это письмо шлю с оказией, -- едет в Париж одна девушка, Беатрис (Ирина) Шлюссер429. Конечно, по почте бы пришло оно м. б. и скорее, но все же не упускаю случая и такого, а, кроме того, хочется, чтобы ты поговорил с ней, видевший и знающей меня и всю нашу обстановку. Приголубь ее, пригрей. Хотя и знаю, что ты и без моих слов ласков и добр к людям, Она, если ты захочешь, расскажет о себе и о том, как она ко мне попала и т.д. В письме же не пишу. Мне бы хотелось, чтобы она "привилась" к русскому побольше, что уже и началось теперь. Она очень хочет побольше узнать всего о нашем. Думаю, что ты будешь рад содействовать этому. -- Была очень рада узнать, что твоя сердечная слабость поулеглась. Ванечка, береги себя!
   Да, ты прав, -- жутко в мире.
   Я всю ночь не спала, узнав из радио об атомной бомбе430. Какой кошмар. Какой дьявольский хохот слышу в этом... Вот что люди выпекали из чудесных тайн природы. Я надеюсь, что контроль над этим открытием предостережет от несчастий. Да и вообще-то, какой звеняще-пустой мир... И как много любви необходимо для залечивания страшных ран. Как хочу быть полезной хоть кому-нибудь. И не знаю, куда толкнуться. Горю нетерпением встретиться с людьми с родины. Все те, что были здесь у нас (довольно много) оказывались очень милыми, а главное, _с_в_о_и_м_и. И это отрадно, т.к. я боялась отчужденности. Почти все верующие. Был однажды у меня один очень славный парень, которого из лагеря военнопленных немцы силой упрятали в армию (между прочим, из 40 000 пленных осталось 200 человек, -- остальные умучены были). Он говорил: "Я защищал Севастополь430а, 7 мес. сидели под землей и готовы были умереть всякую минуту, -- что же он (т.е. немец) думает меня переделать? заставить на него воевать? Я 20 лет коммунистом был, 20 лет говорил, что Бога никакого нету, потому что сам себе говорил -- если мои глаза чего не видят, так и нету того, -- а вот теперь я Вам скажу, что Бог-то есть"! Спрашиваю, что же его заставило поверить. "А то, что Он правду показал, справедливость. Немец нас совсем забрал, а вот Бог и повернул, потому что невозможно это было допустить, чтобы немец взял нас. Все эти муки Бог увидел и показал правду. Вэрю в Бога тэпэрь, вэрю" (* разговор этот был в марте или феврале, до капитуляции). Это армянин был. Главное то, что я с ними не начинала о религии, но почти все сами начинали. Были и бывшие белые. Все они дружны между собой. Посидят 5 минут, и уже чувствуешь, что пришло что-то родное. Никакой грубости. Чудесное отношение к женщине. После пребывания у западников даже забылось, какие наши. Хорошая молодежь, Ваня. Достойны они твоих трудов, оценят! Заговорили как-то о том, как наши будут относиться к немцам... "Да как? Пожалеют, конечно, мы ведь жальливы..." Живу только желанием и мечтой быть полезной. А как? Пока не знаю. Писать ты советуешь... Я сама хочу. Очень хочу. Но, ах, -- если бы сутки имели 48 часов! Беатрис расскажет тебе о суете нашей. И все же я писала, вела дневник ежедневно. При всей-то сутолоке. Один рассказ написала. Рисовала тем летом. Играю все-таки на рояле431, -- но плохо еще. Не хватает времени. Пишу в письме по почте (чтобы скорей дошло) о рисовании и о моем отдыхе в прошлом августе--сентябре вплоть до ужасных дней войны. Хотелось бы уехать куда-нибудь и поработать. Хочу писать очень. Масса материала. Если только сумею!.. Ах, если бы люди увидеть смогли прекрасное в жизни и забыли вражду. Природа рассыпает перед нами каждый миг свои красоты и богатства... какие звезды, какую тишину... а мы?? Если бы ей, этой красавице-природе дать нрав людской, то она бы не выходила из обиды на то пренебреженье, каким обходим мы ее. И много, много оскорбляем и Создателя. И думается: "с чего же начать, чтобы улучшить"? Видимо каждому с себя самого. Ванечка, хотела бы послать тебе что-нибудь, но Беатрис едет неизвестно когда... Не знаю, что бы послать? Хотела испечь печенья, но испортится до ее отъезда. Ванечек, родной мой, не посылай через Кандрейя ничего, у меня все есть. Зимой не так хорошо было, но теперь все есть. А сахар тоже стали понемногу давать и соли чуточку, и мыла. От сахара мы отвыкли, так что то, что дают, уже является роскошью. Обнимаю тебя, родной мой. Будь здоров. Твоя Оля
   [На полях:] На почте у нас ничего не знают: ни сколько страниц писать можно, ни на каких языках. Несколько писем на русском мне вернули. Твои письма не контролировали.
   Ничего пусть не посылают мне из Швейцарии!!!! Прошу!
  

95

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   18.VIII.45
   Мой милый Ванюшечка,
   Вот опять случился долгий перерыв, -- я писала тебе письмо сразу после немецкой открытки432, предназначая его послать с оказией, но видимо оно не скоро попадет к тебе, таким образом ты опять будешь думать, что я пишу редко. А я все время думаю о тебе. Последние 3--4 недели не принадлежу себе. Сестра моего мужа переживает очень тяжелое время -- идет целая трагедия, а я явилась единственным лицом, могущим ей и ее мужу хоть кое-как помочь. В настоящий момент я у нее, -- приехала, чтобы вытащить ее из нездоровой обстановки, из-под вредного влияния, сделавшего ее совершенно нервнобольной. Она тоже человек с очень уязвимой психикой. Их семейная жизнь летит к черту, а сама она угодит, пожалуй, в больницу. Муж ее гостил у меня неделю и хоть немного отогрелся, а потом случились вещи, заставившие меня к ним броситься. Она очень милый, добрый человек, но на всяком шагу сама, себе строит проблему и вопросы, а теперь вздумала уйти от мужа (русского)... Ну, да не разъяснить в письме. В прошлом году я как раз с 18-го VIII у них гостила в чудесной обстановке до самых тревожных военных дней.
   И наслаждалась очень. Теперь все натянуто и томительно, мучительно. А все-таки, Ваня, какие все они западные эгоисты. Пробуду, наверное, до вторника, а там собираюсь везти обоих к отцу Elisabeth, который по моему ходатайству, после 6-ти летнего непризнавания их брака, теперь хочет принять Юрия. Он не знает об их драме. Боюсь, что, это признание зятя будет уже поздно. В общем, чуть-чуть не по Достоевскому идут деньки. Ездить еще очень трудно, т.к. поезда идут не по всей стране. Приходится проситься на автомобили проезжающие, что очень и неприятно, и трудно. Сюда-то добралась все же, а отсюда, кажется, удастся с автомобилем, сговориться. Ни за какие деньги не возят по найму, только если попутчики есть (какой-нибудь деловой автомобиль). Жизнь налаживается, в общем. Ванечек, ты не думай из Швейцарии присылать мне сахар. Его понемногу стали давать, а нам, отвыкшим уже от сладкого, все кажется сладким, даже кислые яблоки.
   Плодовый сад, кстати, еще стоит, но думают, что пропадет к весне. Розы стояли гораздо короче под водой и не так глубоко, как сад. Там доходило до 2-х метров. Но это все ничего по сравнению с тем, что немцы с людьми сделали. Этого нельзя забыть.
   20.VIII.45 Но этого и не рассказать, все новые открытия. Весь народ целиком сгнил, когда дети по 8--9 лет, жаждая крови, аплодируют отцам при убивании младенцев. А это факты. Жить жутко стало. После атомной бомбы мне прямо страшно. Пожалуй, люди сами себя взорвать готовы. Не к концу ли все идет? И не чувствуешь, как-то истинно-христианского духа нигде. А ведь запад-то думает, что они, культурные люди, слишком высоки для "таких примитивных" истин, что дает им Евангелие. Выдумывают свои религии и... угождают в сумасшедший дом. Сейчас взволнована очень, только что изложила своей золовке всю правду, т.к. терпение у нас лопнуло. Не здоровым же людям в угоду ей делаться психопатами. Я устала. Пишу даже гадко.
   Ванечек, очень бы хотела тебе написать обстоятельное письмо, но так меня истрепали тут. Завтра (сегодня уже 20-ое) едем, кажется. Погода тоже скверная, дождь и ветер. Надеюсь, что удастся устроиться с автомобилем Толенов, которые тоже уезжают.
   Фася опять больна. Вот за эти дни 3 припадка. Я чувствую себя физически хорошо, но вся эта "каша" надоела.
   Выдрать бы надо было, кого следует, а не носиться с ними. Между прочим я ошиблась о "вредном" влиянии, т.к. вчера убедилась, что та дама, куда моя золовка пропадает дни и ночи, оставляя дом и мужа на произвол судьбы, той тоже уже надоела. Вчера я туда ходила и массу всего узнала. А ее муж, с отчаяния, что его жена меня там застанет (ибо она, вернувшись из города, тотчас туда хотела ехать), брякнул ей, что я там. А мы хотели секретно, т.к. ее только хитростью еще можно спасти. Я задержалась слишком долго. Иду к дому, а они оба навстречу. Я сказала, что заснула в лесу и потому запоздала к обеду, а Юрий мне прямо: "но ты же у m-me N. была". Я отрицала, т.к. мы с той условились для сохранения авторитета и доверия не делать для ее сознания "комплота" {"Заговор" (от фр. complot).}, иначе ее не увезти. A Elisabeth пошла сама к даме. Придя домой, она стала провоцировать меня на сознание, что я была, но к счастью я все же отрицала. Эти "допросы" были несколько раз на разные манеры, наконец, она мне созналась, что и ее приятельница тоже отрицает, но все же ей подозрительно. Я объяснила это тем, что ее муж не расслышал, когда я на ходу и в ветре ему крикнула, что иду в лес, в сторону m-me N. Мне это стоило много напряжения, т.к. от этого многое зависело бы, и Elisabeth уже мужу сказала, что ей это вмешательство претит. Ну, прости, что занимаю всем этим.
   Хотелось бы взять "Пути Небесные" и уйти из этой карамазовщины. Ванюша, что же ты мне ничего не скажешь, как дальше развернулась жизнь Дариньки и что будет? Я не спрашивала нарочно, ожидая, что сам скажешь. Горю узнать. Напиши. Твои письма я уже вынула из сейфа, -- они совершенно сохранны. Как я рада, что Иван Александрович о тебе заботился. И как же досадно, что его боли вернулись. М. б. ты и прав, что ревматического свойства. Как поживает Dr. Серов, Меркулов, Елизавета Семеновна и т.д. Ты ничего не написал. За эти сумасшедшие дни я все же еще одну картинку нарисовала. Но вереск плохо цветет в этом году. Обнимаю тебя, мой хороший. Пиши же мне о "Путях Небесных". Ты знаешь, как я их люблю и как они мне близки. Твоя Оля
   [На полях:] 23.VIII Только сегодня удосужилась достать конверт и марку уже дома, т.к. у золовки был полный сумасшедший дом. Целую. Оля
  

96

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   25.VIII.45
   Дорогая Олюша, друг мой далекий, незримый... все жду твоего письма, ответов на мои вопросы, -- как живешь, здоровье, чем занята, как душа принимает "вселенское"?.. Все ли письма дошли? Вот, мои: на Смирнова, 12 июня -- письмо и открытка; 26, июня -- письмо; 10, июля -- ко Дню ангела433; 27, июля французская открытка когда лежал, от сердечной слабости; и -- 2--3 авг. -- письмо. От тебя: 12, июня, из Антверпена; разумею числа получения, -- открытое, 23, июня; 26, июня -- письмо; 31, июля письмо и 14, августа немецкая открытка434. Я понимаю, как ты задавлена и разбитым хозяйством, и недомоганиями, -- итог _в_с_е_г_о! -- м. б. и оглушена свершающимся. Может быть все же найдешь силы ответить мне. Удалось ли спасти мои книги -- твои! -- письма... Как будто письма целы, писала ты... По себе знаю, как трудно овладеть собой, -- столько испытаний сверх сил человеческих! У нас не было затопления, но остальное -- _в_с_е_ было, много и лишений... да в моем-то полном одиночестве! Не смею роптать: был под незримым, но чуемым Покровом, да и добрые люди не совсем забывали... порой -- отягощали даже. Зимой долго болел, тяжелым бронхитом, безвыходно 3 мес. -- вот это было трудно. Обо всем нет воли и сил писать. Бывали миги -- и полосы -- безысходности... Нашел себя в работе над "Путями Небесными", и дивлюсь, как мог закончить хотя бы 2-ю книгу! Отброшу все газеты -- а читал и заграничные, -- тогда только, разве, смогу отдаться работе над 3-ьей. "Внутренняя" работа, конечно, продолжалась, но столько _в_с_е_г_о_ ранило ее!.. Видишь... потому ранило, что смотришь на _в_с_е_ не с временной точки, а в _о_б_щ_е_м_ и как бы -- в надземном _п_л_а_н_е. Ведь никогда в нашей жизни не раскрывалась так _в_и_д_и_м_о_ Книга Судеб435. По крайней мере, -- для меня... И то, что _в_и_ж_у -- лишь укрепляет основное моей последней работы -- "Путей Небесных". До... осязаемости. И последнее "явление" -- "атомное" -- потрясает и подавляет, и... возносит! (но не "открытие", а -- другое!) Как-будто, вот "на глазах" произошло... _в_т_о_р_и_ч_н_о_е... "грехопадение"! От века Хаос был скован, и были даны условия -- _б_ы_т_ь. Ныне... Но о сем надо бы писать томы, говорить днями-ночами, чтобы _в_с_е_ сказать. Завоевание науки? Да. Но и... невольный -- или _в_о_л_ь_н_ы_й? -- срыв... в неизвестное. Газетчики, конечно, пустомелят, они духовно-бездарны... и городят груды несуразностей. Дело не в "использовании" беспредельных сил "для жизни"... надо хоть немного понимать в последнем слове науки, чтобы не болтать чуши. Конечно, ни-когда на раскованном Хаосе ни поедешь, ни для обихода его не приспособишь. Даны для сего иные силы, и будут найдены еще и еще, но не "хаотические". Силы Хаоса годны лишь для разрушения и утоления темного в человеке, и тут ничего нет похожего на утоление "духовной жажды". Назначение, от века, -- раскрывание духовных атомов в человеке и освобождение творческих сил их. Указание-намек дан: "если имеешь веру с зерно горчичное..."436 и т.д. Вот. И возможность сего подтверждена: "будьте совершенны, как Отец ваш небесный совершен есть"437. О темных, "скованных" силах люди высоко-духовные знали давно-давно, куда раньше всех "атомистов". Много сего найдешь в Евангелии и творениях св. отец. Наш Феофан-Затворник, (человек глубоко образованный и большого ума)438 больше чуть ли не столетия тому, писал: "в одном когте беса такая безмерная сила, что, если бы было ему дозволено, он одним чирканьем когтя мог бы испепелить весь мир"439. Но ему это _н_е_ дозволено. Не дано сего и людям науки, если их планы выходят за предел Науки -- Наука -- милость Всевышнего человеку! -- и за пределы душевной выносливости _ч_е_л_о_в_е_к_а -- и во вред _Ж_и_з_н_и! Такие опыты могут, конечно, сделать много вреда, -- вот что _в_н_е_ _ж_и_з_н_и-то производятся, -- но, конечно, земные "прометеи" планеты не погубят до назначенного ей в удел. Ведь элементы, доступные для современных прометеев, даны в ограниченном количестве и пространстве, и могут, вследствие своей крайней неустойчивости, освобождать лишь ча-стич-ки скованного Хаоса и вредить жизни лишь частично. И, кажется, сами прометеи станут жертвами своей неосмотрительности скорей, чем "похитят с неба _о_г_о_н_ь". И все же, это -- для меня-то -- "попытка вторичного _г_р_е_х_о_п_а_д_е_н_и_я -- искушения" -- морально тяжка, особенно в связи со всеми ужасами войны и, особенно, в связи с тем, что открылось нашим глазам и сердцам в бесовских деяниях насильников в захваченных ими странах, -- во Франции, Голландии... -- неохватный душою бесовский в человеке инстинкт разрушения, злобы и истязаний. Что особенно горестно, -- не улавливаешь в органах печати даже попыток посмотреть на _в_с_е_ -- с нравственной высоты, от _о_б_щ_е_г_о, от "основ Бытия". Все -- блуждание по мелководью, оглядыванье со своей крыши, а не с _в_ы_с_о_т_ы... Растерянность, запуганность, -- оскудение?.. Ведь в бытии-то нашем не только политика-экономика, этим хлебом не будет _ж_и_в_ _ч_е_л_о_в_е_к! И вот, _ж_и_з_н_и - то и не вижу, а так, -- мельканье. Причина -- одна из нескольких -- духовная бездарность -- это как бы органический порок XX века! -- и отсутствие посему... _в_о_о_б_р_а_ж_е_н_и_я. При возможностях ныне покрывать в полете все горизонты, стали мелки-близки и горизонты Мысли и тонких чувствований. Это плата человечества -- расплата? -- за гипертрофию прикладных наук, техники всяческой и, вообще, "мяса" в человеке. Что ж, логично и справедливо: "сама себя раба бьет... коли _н_е_ _ч_и_с_т_о_ жнет". Но оставим это, -- это не для письма.
   Увы, "коли сюис" пока не разрешены для Голландии, писали мне из Цюриха, а я так мечтал -- хоть маленьким чем тебя обласкать. "Душистый горошек" все ждет, сколько лет -- тебя овеять.
   Ответь мне на все вопросы, что писал раньше тебе. Где же ты жила во время наводнения? Как питаешься, чего не хватает? Как "отходят" растения, деревья? Не могла же речная вода, -- а в Схалквейке ведь затопили речной? -- так повредить. Ну, картошка погнила, ясно, но малина должна оправиться, как и яблонный сад. Напиши мне, как идет твой день, какая твоя работа-забота, и целы ли многие твои знакомые и приятели-цы?.. Меня все интересует, что тебя затрагивает. Главное -- здоровье твое как, и осушают ли -- техника это успешно может -- дом. Тем более, что лето было сухое. Лето... ушло, и не видал!
   Ты так скупа на письма! Или -- _р_а_с_п_а_д_ душевный и тебя коснулся, и уже не парИт душа? Нет, ты не из таких. Что же... истомлена? Да, конечно. Да_ _с_о_х_р_а_н_и_т_ тебя Господь, ты Его Волю исполняешь, -- и Пречистая. Крещу тебя, родная моя. Ваня
  

97

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   5/6.IX.45
   Твое письмо, дорогая Олюша, -- 18 авг., с припиской от 23, -- опечалило меня, за тебя. Я не знаю людей, о ком ты пишешь, и их "семейная история", так тебя захватившая "трагичностью", для меня невнятна, особенно в наши дни общечеловеческой трагичности, м. б. даже и безысходности. Большинство жизненных явлений меряется мерою относительною, и, конечно, после _в_с_е_г_о, нами испытанного, нами познанного, частный случай семейного недоразумения, м. б. и трагичный для самих виновников его, для дальнего, как я, меряется лишь тревогой за непосильное бремя, тобою принятое. В семейных драмах третьему лицу, хотя бы и тебе, с широким сердцем, трудно и бесплодно погашать огонь, сжигающий семейную ткань-основу: из твоих усилий, кроме тревог и неприятностей для тебя, ничего не выйдет, а если что и выйдет, так -- непрочно. Тем более, что тут и нечто от душевного недуга. Да, притом, ты так неясно, так -- даже -- темно сообщаешь, что я ничего ровно трагического не ощутил, и причины развала семьи мне совершенно неведомы... Да ты и сама признаешься, что -- "пишу даже гадко", -- так все это, после _в_с_е_г_о_ страшного, действует на тебя.
   Я, в тупом каком-то унынии, смотрю на "человеческое действо". Для меня так ясно, что на "экзамене провалились..." -- _в_с_е! И продолжают прежнюю канитель "провалов", не прозрев даже и ныне, когда так ясно даны "знаки и знамения"! Ходить по кладбищу и -- лелеять _ж_и_з_н_ь! а в душе встает пушкинское 13-строчное... _о_т_ч_а_я_н_и_е: "Свободы сеятель пустынный, -- Я вышел рано, до звезды..."440 Дочего ж был у-мен! это 25-летний-то!..
   Вот почему отпадает для меня -- во мне! -- все случайное, текущее, незначительное, и не пишу тебе о лицах, близких, и -- так-себе. Ну, раз хочешь знать... Елизавета Семеновна тяжко болела воспалением легких, месяца 3, и едва выжила, с помощью Божией, конечно; в частности, благодаря применению пенициллина и проч. -- свыше 500 всяких впрыскиваний! Теперь отдыхает в Фонтенбло. Меркулов -- все тот же добрый человек... побывавший... очевидно, в виду связанности с "Дарю"441, как помощник старосты, и, вообще, с церковным... на рауте в по-со-льстве... хотя, конечно, мог бы и не побывать, как поступили два профессора Богословского института -- Карташев и Зеньковский442 (принявший священство), _т_о_ж_е_ получивший пригласительные карточки от "амбассадов" {Здесь: "из посольства" (от фр. ambassade).} на собрание в честь прилетевшего -- на самолете -- из Москвы митрополита Николая443. Остальное, пока, слава Богу, бытийственно-благополучно. Доктор на отдыхе, не видал его больше месяца. Болел он той осенью, довольно серьезно. _Т_а_м, сколько могу судить, _н_и_ч_е_г_о_ не пременилось... к лучшему. Компрэнэ-ву? {Вы понимаете (от фр. comprené vous).} Словом -- "действие продолжается". Дорогой наш профессор, умница, -- все на той же твердой позиции. Не буду углубляться и бередить...
   Хорошо, что хоть ты могла немного отдыхать, -- пишешь -- "и наслаждалась очень", -- в прошлом году с 18 авг., перед тяжкими испытаниями. А у нас с этого самого дня-то и _н_а_ч_а_л_о_с_ь: мучительное и опасное освобождение от "захватчиков"... много пережито, мно-го... -- не хочу ворошить. Конечно, было _ч_у_д_о. Париж висел на волоске, все главное в нем было минировано немцами, но приказанный Сатаной "апофеоз" не свершился _ч_у_д_о_м. Для "смотрящих в глубину" это ясно, до осязаемости. Ничего удивительного, что дети "аплодировали" убийствам, -- немецкие дети, как ты пишешь. Такова была система воспитания, да еще народа, удивительно узкого, привыкшего к "пунктам", "шорам" и проч. Удивительно, дочего разболтана душа у другого, дорогого нам народа... душа с _г_л_у_б_и_н_а_м_и..! Невесело, дорогая моя Олюша... -- и верь мне: ох, _н_е_в_е_с_е_л_о! И вот, валится из рук работа...
   Почему не написал тебе о продолжении "Путей Небесных"? Трудно передать содержание. Довольно сказать, что 2-ая книга романа, размером больше на 100 почти (если в печати) страниц -- 1-ой, захватывает лишь 5 недель жизни моих лиц! Все -- _в_н_у_т_р_и: формировка Дариньки и ее _с_и_л_а. Ответь, цела ли копия первых 200 страниц романа? и -- точно! -- какие последние страницы получила? Как только будет разрешено посылать заказом печатное, я тебе вышлю: я делал копию. Последняя глава этой книги -- "Пути в небе", -- картина падения астероидов -- 30 июля ст. ст., так называется "поток (ливень) "персеидов"", -- кажется глазу, что он истекает из созвездия Персея. Пришлось почитать астрономию. Вот, неизвестные тебе главы: XVI -- Свет из тьмы. XVII -- Побеждающая. XVIII -- Постижение. XIX -- Признание. XX -- Радости и соблазны. XXI -- Испытание рассудком. XXII -- Неосторожность. XXIII -- Открытия. XXIV -- Светлое новоселье. XXV -- Чудесный образ. XXVI -- "Благословляю вас, леса..." и XXVII -- Пути в небе. Эти главы занимают со 193 по 294 страницу рукописи, что соответствует приблизительно 400 с чем-то печатным страницам, как в 1-м томе.
   М. б. эта вторая книга романа -- труднейшая: надо было образно дать, как формировалась Даринька душевно-духовно, откуда в ней ее _с_и_л_а, ее обаяние, что влечет к ней и влияет на окружающих. Все это в связи с "событиями", ибо в этих страницах мно-го событий, большей частью _в_н_у_т_р_е_н_н_и_х. М. б. читателям, -- и неглубоким, -- не будет "ску-шно". Надо было показать, что творилось с "чувством" Виктора Алексеевича, как он _в_н_е_д_р_я_л_с_я_ в Даринькин "мир". Тут уже оба они "скреплены" на-крепко. Не могу судить, удалось ли мне все это. Доктор говорит -- но на его суждения я не могу полагаться, ибо он, порой, -- странно-ограничен, -- "о, это еще глубже 1-ой части!" Надежней куда суждение умной Юли: она -- в восторге... но тут надо считаться с пиететом к "дяде-Ване". А я, повторю, не судья себе. Да и писалось-то... в ка-ких условиях! Как бы -- _с_т_р_а_д_а. Кузюмов странно-нежданно преломился! Предстоит теперь эпизодическое явление Вагаева... проходит "как тень". Многое в романе преломилось... Теперь надо бы писать уже широкими мазками, захватывая большие куски времени... но для сего мне необходим _в_з_л_е_т_ и размах. Но где я найду этот "размах духа"?! Надо знать условия _ж_и_з_н_и... милая моя Олюша. Надо мне близкое, любящее сердце... духовную опору. Надо, чтобы передо мной был свободный простор... для чувств и воображения. Где он?.. Надо найти силу совсем забыться. Можно ли? Надо знать современность нашу, ми-лая..! Она цепляет, она ранит. Открывшиеся мне ужасы "падений" в мире -- давят душу. Не стану касаться. Надо знать и житейские условия...
   Твоя малина должна выжить, как и сад. Он дышал, хотя бы верхушками. Затоплен был пресной водой. И не надолго. Я живу как бы в _п_у_с_т_о_т_е. Ты знаешь, как я любил и ценил _ж_и_з_н_ь, до мелочей в ней, много говоривших душе. Теперь... я недоумеваю... я растерялся... так все в ней шатко и так жестко. Около меня -- мои бедные цветочки, одна скамеечка... и снова -- ! -- навязчивость моя, необъяснимая: я снова воспитываю лимонное деревцо... взамен погибшего в бомбардировке. Видишь, какой "упрямец". Нашел зернышко, и вот уже 9-й листик растет. Смешно и -- трогательно, не правда ли?.. Снова я на диете... что-то вдруг вызвало боли... осень идет, острое время для ульсэр {Язва (от фр. ulcère).}... Скажи, прошу, что тебе послать: кажется, можно что-то посылать, мне прислали проспекты "коли сюис". Но сахара дают в них 200 грамм! У меня есть, чем питаться, да и много ли надо мне?!
   Иван Александрович очень чутко отозвался444 и показал себя верным другом. Только редко пишет. И ты -- редко... Чувствую себя очень одиноким, -- порой -- до страшной тоски. Ив мой у родных на севере, девочка чудесно умна и жадно знакомится с миром. Юля чутка и трогательна, но редко видишь ее, -- она вне Парижа. Современности не хочу и не могу касаться... -- я как бы _в_н_е_ жизни, это мое усилие -- для ухода всем духом в работу... в "Пути" мои... но часто бессилен _о_т_о_й_т_и. О, как я вчувствовался в это пушкинское -- "покой и воля"!445 О, какой рай утрачен!.. -- и как же мало ценился он, "творческие возможности" в нем, в минувшем и невозвратимом. Я никогда не был "реакционером", ни политиком, и вот ныне я так остро чувствую, _ч_т_О утрачено, даже в таком несовершенном, каким, во многом, было прошлое! Как "шумы жизни" лишают силы творческий дух, воображение! А ныне не только "шумы"... а -- непрестанный подземный гул, на смену как-будто умолкшего наземного грохота разрывов. Мне горько, уныло, _х_о_л_о_д_н_о.
   Я, как мой "герой" из повести "Это было"... -- вышедший из "гроба" засыпанного окопа и отдыхавший -- чуть -- в тиши, среди цветов и птиц... -- ты помнишь? Но разве можно сравнить то -- с _э_т_и_м!
   Господь с тобой! Как мало пишешь мне о _ж_и_з_н_и! Почему погибла твоя птичка? -- правда, какой несовременный вопрос, когда... Но все, касающееся тебя, мне дорого. Какие же твои планы? Но, главное, как здоровье? Пиши же!.. Или -- и тебя _з_а_б_ы_т_ь, как многое?.. Целую тебя нежно, умные глаза твои. Ваня
   Чудесна веточка вереска! Спасибо. "Цветы пустынных мест..." Помнишь -- "Вереск" -- в "Сидя на берегу"446..?
  

98

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   6.IX.45
   Мой милый Ванечек, наконец-то могу тебе написать. Все это время как в колесе: были национальные праздники. Нам неловко выделяться от крестьян -- сочтут гордецами. Потому вовлеклись таки. Были 2 дня торжеств: 4--5 сент. 4-го началось все торжественным аллегорическим шествием. Я с еще одной семьей составили тоже частицу этого шествия. На большой платформе, запряженной парой здоровых лошадей, установили, сделанную мной (в нормальную величину) корову (!!), корову-автомат. Надписи объясняли, что за последнюю голодную зиму никаких обычных коров не хватало для питания голодных. Под выменем стояло ведро, а из сосков... текло "молоко", -- как думали зрители, на самом же деле толстая нитка, промазанная калькой {Известь {от нем. Kalk).}. В ведре лежали бутылочки с молоком, а кругом коровы и меня толпились дети -- горожане с пустыми бутылочками, прося молока. Я брала их и ставила в ведро под вымя, качала помпой -- хвостом и вынимала бутылочки с молоком.
   Эффект был полный. Корова сделана идеально, до мелочей, все кости видны, хребет, возвышение у хвоста, рога настоящие. Некоторые думали издали, что мы телку везем. По углам платформы стояли и сидели в национальных костюмах крестьянки и делали сыр и масло (по-настоящему), мололи на кофейной мельнице муку и пряли шерсть: делали все то, что было запрещено и так, как только можно было делать, таясь, т.е. очень самодельно, как все это зимой делали, по-домашнему, т.к. опечатаны были маслобойки.
   Над всем этим деланием был в стихах "лозунг" "C.C.D. (центральная служба контроля, -- т.е. просто контролеры-сыщики) в постель, -- у мужиков начинается потеха". Этот плакат писала я и снабдила его карикатурой из жизни: [кландестинная {Тайная, скрытая (от англ. klandestine).}] колка поросенка и прятание последнего в постель хозяина. Вышло очень хорошо. Платформа была украшена гирляндой и цветами, флагами и т.п. Все в костюмах. У меня прекрасный есть костюм свой, только взяла голландский чепчик данной местности (т.е. Shalkwijk'cкий). Всего было 36 платформ, очень хороших. По программе должны были изображать недалекое прошлое, настоящее, будущее. Оригинально и метко было изображено: немецкий солдат целуется с девчонкой, за ним канадец с двумя в обнимку, за этим голландец в национальных лентах... один. Как у Вас, не знаю, но у нас это так. Бабы с ума сошли. Шествие было очень красиво. Мы получили II приз. Мне кричали по пути: "это корова получила"! Я была так увлечена шествием, как таковым, солнцем, музыкой, что и не думала о призе. Днем были игры детей и всякие забавы. Вечером все праздновали в "местном собрании", был куплетист, юморист и т.п. Все танцевали полонез. Я хотела "смыться", но меня заметил здешний врач уходящей и остановил остаться до полонеза. Я была с Сережей. Арнольд не любит подобных торжеств. Я же считаю, что уклоняться от общей жизни нельзя. Вчера утром раздача призов и спорт. Чудесно было с лошадьми. Ч_у-д_е-с_н_о! 64 коляски состязались в бегах. Все лошади почти премированные, породистые. Я жалела, что Арнольд не устроил для меня коляску. Могла бы ехать в русском костюме. Было много в костюмах. Только вечером пришли домой с "ипподрома". Был уже гость -- один верный наш клиент из Утрехта, русский. Около 12 ночи вздумали пойти посмотреть, как веселится Shalkwijk. Обошли все "кабачки" по 5 минут. Забавно, что всюду сталкивались с комиссией по устройству празднеств -- все-таки интеллигенция. Ходили потом вместе "любовались", как могут веселиться. Сегодня все нормально, даже урок музыки был. Играю теперь сонатины, м. б. скоро начну легкие вещицы Моцарта, Шуберта, Чайковского из сборника для детей. Знай наших!
   Я закружилась в делах. Приехав от золовки (она совсем больна!) попала сразу на груши и сливы, которые прислали нам. Надо все это стерилизовать. Потом еще другое стерилизовать. Стирку огромную сделала, больше 150 шт. Отдавать еще нельзя, мыла нет. Из Америки мне выслали посылку, среди вещей и 6 кусков туалетного мыла. Но я бы лучше хотела простого для стирки. Еды нам совершенно достаточно, только нет сахару, его тоже пришлют из Америки. Дают очень мало, но все же дают. Соли совсем не дают. А надо овощи солить. Беда. Покупать, даже за бешеные деньги, тоже негде. Кило соли 40--45 гульденов или 17 яиц. Последнее было бы мне приятней, но теперь у нас мор на куриц, какую-то болезнь получили во время нашей эвакуации. Ванюша, затопление водой по-разному отразилось на растениях в зависимости от глубины и срока залития. 2 метра глубины в продолжение 7--8 недель не столько сыростью испортили дело, сколько "раздавили" тяжестью все растущее. Когда мы в резиновых сапогах ходили по глубине в 1 м, то чувствовали, как давила вода сапог. Например, жасмин: куст впереди дома стоял 1/2 м под водой недели 4 и только чуточку поболел. Сирень погибла.
   Жасмин подальше 1м -- долго был голый и сухой, только теперь несколько листочков, еще дальше 1м -- погиб. Малина была 2 м под водой -- вся погибла. Но это все ничего. Я не страдаю. Я в хорошем состоянии, хотя впереди неизвестность. Я рада как-то органически, что кончилась бойня и счастлива каждую минутку. Атомная бомба -- жуть. Я боюсь о ней думать. Это что-то от... "Силы небесные поколеблются"447. И вообще, ты, конечно, прав: очень немногие поняли то, для чего нужен был чистительный огонь. Все совершенно так же скользит по поверхности, как и до него. И вот у меня тоже все суета, суета. С самого начала тяжелых дней сентября прошлого года, я вела дневник до 1-го мая 1945. Могу все воспроизвести. Могу написать, если бы только села за писание. Хочу вот еще в газету написать кое-что в защиту крестьянства, которое очень уж клеймят горожане, разжигают страсти. Любовь надо и единодушие для отстройки развалин, а не злопыхание. Все-таки думаю поехать на родину, хоть на несколько недель. Уверена, что я-то смогу. Вообще, у меня никакой вялости. Хочу дела, только бы время! Мой хирург еще в Цюрихе. Очень бы хотела, чтобы он повидал И. А., и привез его книги, но просить стеснялась. Он сам по себе И. А. боготворит по одной его книге. Dr. Klinkenbergh хотел меня тоже устроить от Красного Креста за границу поехать, но это оказалось очень трудно. Сам он массу работал и работает. Врачи держали себя на высоте при немцах, очень решительно отклонили предъявленные им требования, по которым предписывалось бы "выводить в расход" стариков и безнадежно больных, равно как дефективных детей и т.п. Dr. Klinkenbergh был герой, не боявшийся за себя лично. Когда в ответ на протест врачей их стали арестовывать и хватать (1943 г. июль), -- он сперва было, послушался советов директора больницы и уехал в Shalkwijk к сестре, провел часа 4 и вернулся обратно. Мне он потом говорил: "Я не смею оставить больных, есть же срочные операции, пусть меня берут, сажают, но добровольно я не ретируюсь". Только "на всякий случай" тогда просил сестру зайти к нам и сказать, какое положение врачей создалось. Я предложила ему во всякое время наш дом для укрытия. Но он остался на посту. Массу людей спас. Работал и нелегально, спасал людей от уводов на работы. Сереже тоже выдал свидетельство, что он болел и дал нам возможность более спокойно ожидать облав и обысков. Сережа был в страшно опасной "переделке". К счастью, мы ничего не знали. Немцы бы его прямо застрелили, если бы поймали. Но мне не хочется ни о чем больше вспоминать. Я так рада, что война кончилась. Жутко подумать только, как обнищал мир. И ради чего? Голландия нищая стала. Ничего здесь нет.
   Но что такое Голландия, если из Америки пишут, что там 1 фунт масла на месяц дают и почти что никакого мяса, кроме консервных сосисок и рубленого мяса в банках. Но хоть бы люди образумились и получше стали.
   Ванечка, как у вас с продовольствием? Как же у тебя дела, если печататься негде? Я о тебе волнуюсь. Толен собирался, собирался в Париж. Письмо мое к тебе у него давным-давно. Теперь, кажется, поедет. Хоть бы что-нибудь послать тебе! Ехать должна была еще Беатрис в Париж, одна девушка русская, я ей дала тебе письмо. Сегодня получаю от нее... все еще здесь. Не может отлипнуть от "дружка" своего. Это целая история о ней. Она тебе сама расскажет. Много я с ней чего напереживалась, она совсем как-то без всякого направления в жизни, но сама неплохая. Дала ей "Пути Небесные" читать, но она по складам по-русски то читает. Не кончила. А мне книгу ни за что не хотелось ей давать. Я твои книги берегу, как зеницу ока. Они все целы. Письма [у нас] дома из сейфа. Все цело. А вот в Arnhem'e в одном банке пришли немцы, потребовали директора, взяли у него ключи от сейфа, вскрыли, ценности взяли, а бумаги разорвали. Один из самых крупных банков. Сережа туда случайно только не положил свои деньжонки. Это же боялся и банк W. в Dnurshed'e, там, где были твои письма. Грабеж был вообще ужасный. Даже есть фильм -- снят грабеж Arnhem'a, когда немцы тащили все от дорогого фарфора до ночных горшков. Но это все ерунда, а вот люди... У нас в Shalkwijk'e была чета, мастер деревянных башмаков. В 1943 г. укрыли евреев, без корысти, себе в убыток, не за деньги, а за то, что еврейка родить должна была, а сама хозяйка была бездетна и мечтала хоть этого малютку понянчить. Потом еще еврея немецкого приняли, хозяйка стала всем говорить, что она сама беременна. Никто кроме врача не знал тайны, вся родня радовалась, что после 15 лет замужества, вот вдруг ребенок. А та по мере надобности все подвязывала подушечки к животу... Все верили. Ребенок родился у еврейки трудно... А когда родился, его записали на имя башмачника, и хозяйка лежала в постели, принимая поздравления родни. Играла свою роль чудесно, вела исподтишка хозяйство, ходила за больной роженицей (та 7 мес. была между жизнью и смертью), а как кто идет, так прыг в постель с младенцем. И вот в один день все открылось. 5 жандармов всех их оцепили и увели. Башмачник сам больной, еле живой. Жена его молила, плакала, в ногах валялась: "Оставьте мужа, он не виноват, это я, я хотела из-за ребенка, я виновата"..! Их угнали. В Shalkwijk'e все старались освободить их, но кто мог вызволить кого-нибудь от военной немецкой власти? И вот теперь она вернулась, жена, а муж? Никто не знает, ни где он был, ни жив ли он, ничего. Все думают, что умер, т.к. те муки, что ей выпало перенести, тому больному было верно не под силу. Младенца тоже взяли. Евреи никто не вернулись. Башмачница получила свой домик снова, но не живет, не ночует, уходит к матери. Вся сломана, сожжена жизнью. За что? И сколько такого... А это вот под боком, всякий день видим заколоченный домик. В Arnhem'e забирали евреев несмотря ни на больных, ни на умирающих. Одну роженицу во время родов взвалили на фуру. Она там и родила. Ребенка тут же взяли, как котенка. Куда? Не будут же его немецкие жандармы из рожка выкармливать. Убили, конечно. Я у кошки котят выкидывать даю с мукой. Нет, плохо, плохо обстоит с людской совестью. Чего нее удивляться, что атомы разложились... Да все разложилось.
   Ну, Ванёк, целую и благословляю. Оля
   Пиши! Жду о "Путях"!
   Прости кляксы -- перо течет.
  

99

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

17.IX.45

   Дорогой мой Ванюша, спешу ответить на твое письмо, которое пришло в субботу (15-го)448, чтобы ты не чувствовал себя "забытым" мною, чтобы не тосковал ненужно. Как твоя язва? Неужели опять начнется? Я часто тебе писала, но письма должны были идти с оказией, а те люди все не уехали. Скоро собирается Толен. Еще одна девица хотела к тебе зайти. С Толеном так бы хотела что-нибудь послать тебе. Мы из Америки получили посылочку (от одной семьи русских евреев, берлинских, которых я с 1938 г. -- 1940 вытягивала и... вытянула таки от немцев, правда, внеся за них большую сумму; которую мне дал, видя мои старания и разочарования сперва мой свекор, а остальную сумму еще один тип и мы сами). Это очень хорошая семья, по духу почти что христиане, особенно она. За меня она в Ольгин день посылает ставить свечку, и чего только не делали, чтобы отблагодарить. Теперь шлют посылки: первая с чаем (!), кофе (!!), какао, рыбные консервы, сардины, нитки, булавки, вторая еще не пришла, но там и сахар, и спагетти (!!!) и соль (!!!) и рис (ура!) и чего только нет. Они всегда очень все делают к моменту. Сахару у них тоже дают мало, по 1/2 фунта на неделю, -- тем трогательней. Теперь я могла бы тебе что-нибудь испечь! Как бы я хотела послать тебе песочничков, или еще что-нибудь. Мне ничего не надо, все теперь есть. Даже вот чай и кофе прислали, а сестра Арнольда предлагает вещевые посылки. Я открою на их конто счет здесь и тогда свободно буду просить о всем, что надо. Так что ты не волнуйся -- у меня все будет. Сегодня пошел первый автобус, а то мы сидели отрезанные от всего мира. Ванюша, как горько, что ты так безрадостен... Это мучительно, -- я так это понимаю. Ты прав -- провал полный, но меня это не сразило теперь так сильно, как тебя, т.к. я этот провал уже давно перестрадала, это же давно видно было. "Разболтавшаяся душа" как ты пишешь -- это большая для меня загадка, и ее, и только ее, стоило бы еще во всем этом хаосе узнать и изучить. Я смотрю на эту душу светлей, чем ты, верю, что она _ж_и_в_а_я.
   Я тоже прихожу в ужас, видя все такое скользящее по поверхности, играющее в Бога и религию. Чувствую цинизм какой-то во многом, но я не унываю. Я чувствую себя хорошо, как-то, без особых причин, радостно и это мне опора, потому что интуиция меня редко обманывает. Среди легкомыслия, ошибок и зла, которых очень, очень много, нельзя затеряться голосу добра. Добро и правда живут, и вот именно теперь должны быть активны и бодры. В унынии ничего нельзя создать. Как много теперь работы. Для каждого, для всякого. Я это чувствую. Пусть на весы будут собраны все крупички добра. Нельзя ретироваться. Я только не знаю, где и как я могу быть полезней, но знаю, что в нужный момент все станет ясно. Надо быть готовой к действу добра. Иногда, вот зимой этой, простое ласковое слово так могло помочь. Я не знаю, что несет будущее, но в каждый данный момент надо непрестанно творить хорошее. Ах, чего я философствую...
   Как я завидую моему хирургу, что он в Цюрихе и мог бы, если бы захотел увидаться с И. А. ... Как бы я его хотела увидеть. Я не сомневалась, что он все такой же, как был. Из всей его переписки было видно, как он мыслит. Никаких писем после мира я еще от него не имела, м. б. с доктором что пришлет. Он не щедр на письма. Здесь все потихоньку приходит в норму. Если подумать, что в конце мая мы счастливы были, что получили воду, а теперь уже автобус ездит, и свет, и радио, и уголь обещают, хлеба достаточно, мыло стали давать, масло, немного сахару, электрический гейзер могу для ванны греть! Керосин давали... Поезда ходят, телефон есть, можно всю ночь на улицу, почта есть и телеграф даже, а ведь всего этого мы не имели 9 месяцев. И главное, нет сознания, что где-то рядом идет _б_о_й_н_я, голод... Бойни нет! Вот отчего я радостна. Я ночи не могла спать порой от этих представлений бойни. И жили каждый своей заботой, не зная о близких и не имея возможности дать знать о себе. Ни почты, ни газеты, ни телефона... Как только все это влачилось. Но все, все надо забыть, набраться новых сил и работать. Нет, Ванечка, моя малина не встанет -- корни сгнили, я смотрела.
   И не только малина. Вчера вечером умерла одна из наших лучших коров (породистая), та самая, которая, будучи телушкой болела, и я ее выходила. Помнишь? Чудная была корова... У нас почти что не растет трава после воды (одна сорная), и столько всякой нечисти завелось после воды. На траве появился грибок, который проник в легкие "Жанны" и она задохлась. Ничто не помогло. Арнольд не согласился ее отдавать на колку и решил лучше материальный убыток (тысячи теперь) понести, чем самому ее дать убить. Ах, это страдание... так вот терять! Моя птичка умерла 16-го дек., когда у меня стояли солдаты. В единственной отопляемой комнате толклись 4 солдата и все мы вместе, тут же и птичка. Иногда мы, чтобы почувствовать себя на момент "дома", уходили в холодную комнату от них всех, но нельзя было там жить. Дверь не стояла на петлях, курили какой-то табак, как зелье, птичку дразнили пальцем, хватали... И один солдат утром мне ее мертвую и дал. Что они ей сделали? Ах, не знаю. Она была здорова. В комнате тогда не я была хозяйка. К ним приваливали еще другие солдаты. А Сережа так не очень-то и показывался. И сидели мы очень смирно, где уж расспрашивать о птичке. Ах, больно мне все это. Не дом был тогда у нас, а -- извини -- бардак. Девок с собой таскали, а маму хотели выбросить из кровати. В общем, я все лизолем потом мыла. Не забывай, что у нас под боком стоял всю осень и зиму фронт. Не знаю, как бы я все вынесла, если бы не запаслась силами в прошлом сентябре. Была дивная погода. Я поставила условием не жить "в семье", быть совсем свободной. Много рисовала. Написала один рассказик... будто мне его пчелки напели.. Их там были тучи... милые, добрые, не жалили. Странный был случай... Когда я первые дни гостила, то часто слышала разговоры золовки о какой-то больной старой русской даме, проживающей в "Rysthuis" (дом отдыха, -- только не в том смысле, как в Советской России). Я не вникала, не хотела вникать, ибо умышленно отходила от всяких забот, болестей и т.п. Я скверно себя чувствовала душевно. И вот однажды золовка прибегает и говорит: "она умирает, доктор местный говорит, что у нее рак..." рассказывает симптомы... Я говорю: "Не может быть рака, у такой старой, ей 75 лет было, не мог рак проявиться так "akut" {"Остро" (нем.).} и, вообще, все как-то непохоже..." Решили вызвать ее сына из Амстердама. И вот лежу ночью и думаю: "У нее ведь желчный пузырь был всю жизнь не в порядке... Это перфорация желчного пузыря..." Меня томило, что ночь, что ничего нельзя предпринять, да и все бы меня сочли за сумашедшую, если бы я с своими заявлениями разбудила кого. Скажу кратко, что пансион, где жила больная, -- чистое гнездо разбойников. Хозяин был, по общему мнению, чуть не разбойник и похоже, что в заговоре с доктором... Да, да... Черт знает что было! Целый роман! К утру заснула я... и снится... доктор Klinkenbergh y меня в гостях, и я наливаю ему чай... а это не чай, а желчь... Он смотрит строго и говорит: "2 недели раньше надо было"... Я просыпаюсь и утверждаю уже: "У нее перфорация пузыря, немедленно оперировать". С сыном (русский офицер) мы вызвонили Dr. Klinkenbergh и тот, до трогательности, откликнулся. Я все ему рассказала до мелочей и прибавила, что больной необходимо, на мой взгляд, вливание раствора соли, т.к. она не пила ничего днями. Dr. Klinkenbergh сам ездил за бензином, сам заказал автомобиль... это было в 2 ч. дня -- наш разговор, а в 5 ч. больную уже привезли в Утрехт. Это был последний день перед штурмом449. Через 2 дня, я с опасностью для жизни и великим трудом ехала домой. В Утрехте должна была найти телефон (тогда их имели еще врачи) и дать знать домой, чтобы выслали лошадь. Пошла, конечно, к Dr. Klinkenbergh'y. Он выбежал восторженно-возбужденный с криком: "Я говорил, что хотел бы работать с Вами как лаборанткой... теперь хочу назвать Вас моим коллегой!" Я, оказалось, совершенно точно "поставила диагноз" Dr. K[linkenbergh] уверял, что это очень трудный диагноз. Он, благодаря моей безаппеляционности, заказал и вливание соляного раствора и больной тотчас же могли дать влагу. Он оперировал ее мастерски, отыскав за бешеные деньги какой-то очень хороший наркоз, как раз... на одну операцию. Старушка выжила. Сын ее... сперва с резервом слушавший мои хваления D-r'y Klinkenbergh'y, -- схватил мои руки и благодарил в слезах, повторяя: "Это не врач, -- это золото, золото"... Dr. K[linkenbergh] сказал, что это мелочь, то, что он сделал, что для русских, которых он любит за их душу, он готов на гораздо большее. Затем он еще бывал у нас, среди разгрома и суеты военной, в восторге рассказывал о больной, Сережу уверяя, что это не он -- Dr. K[linkenbergh], a "вот сестра Ваша спасла ее"... Я послала ей вишен уже, через 8 дней она могла встать. Dr. K[linkenbergh] сделал чудо!
   И вдруг... старушка, слышу, скончалась.
   Dr. K[linkenbergh] чуть не плакал. Оперировать больную 75 л., лежавшую 2--3 дня с животом, полным желчи, ничего не евшую даже, ослабшую, после транспорта в 90--100 километров... Оживил ее, спас... И вот..! Оказалось, что больницу, где она лежала, потребовали немцы под госпиталь и всех больных должны были в течение 12 часов убрать. Dr. Klinkenbergh сам просил властей хоть одну комнату пока оставить для тяжело-оперированной... Его и не слушали, сказав: "Krieg ist Krieg" {"Война есть война" (нем.).}. Старушку повезли куда-то чуть ли не на телеге, т.к. все уже было реквизировано для войск. Она металась дорогой, и поднялся жар. Умерла от слабости, просто от жара. Klinkenbergh долго был под влиянием этого. Его поразило мое решение так круто взяться за больную, наперекор и даже тайно от местного врача, настойчиво утверждая необходимость операции. Если бы не военные события, то следовало бы расчистить гнездо, где она лежала, т.к. там ее просто оставляли умирать, чтобы разграбить ее очень шикарные вещи. Что частично и случилось уже. Помню, как на мое предложение звонить хирургу, обрезали меня: "Оставьте, пожалуйста, это не хирургический случай"...
   Но интереснее всего то, что когда она уже скончалась, Dr. K[linkenbergh] пришел к нам и стоял точно так, как у меня во сне и сказал: "2 недели раньше бы оперировать... она бы уже ходила"... Мне даже жутко стало. Какие странные бывают вещи. Все это тогда крутилось вместе: и фронт, и бомбардировки, эти впечатления от больной, штурм страшный, -- вроде смерча, скосивший массу деревьев, сбивший яблоки и груши. Так помню все живо. Я привезла из отпуска спокойные нервы и тетрадь с акварелями. Перерисую для тебя -- пошлю. Так дивно было. Я целыми днями лежала в лесу, в вереске, слушала пчел и стрекотанье сороки... какой был воздух... Я боялась думать о Париже... не читала газет... знала сердцем, что ты будешь невредим. Вечерами сидела под звездами в пол-ной тишине. Дом стоит на пригорке, кругом только вереск -- лиловый ковер и леса. Чудесно. Все было странно с этой больной дамой: эти места, где жила она, хорошо были знакомы доктору, т.к. он сам там провел отпуск накануне и мне еще советовал тоже туда ехать.
   Теперь я была 5--6 дней у Елизаветы снова... но как-[то] иначе... Ты не можешь, конечно, составить из моих отрывков представления о всем положении. Не было и речи о моем посредничестве между супругами (настолько-то и у меня есть жизненного опыта), -- было серьезнее. Мне только в минуту откровенности Юрий доверил, что и к нему у нее отрицательное отношение. А причина в болезни, и ее надо лаской ли, теплом ли, хитростью ли просто увезти на отдых, пока она не стала душевнобольной. Причин было достаточно для ее болезни: голод, полный дом нахалов-беженцев, постоянные налеты-реквизиции немцев, сожжение целой деревни (около их) и увод ± 700 человек, из коих возвратились 13! -- полумертвыми от истязаний и умерли уже на свободе. Много, или почти все были знакомые моей золовки. Весь этот кошмар переживали отрезанные от всего мира, там, в вереске и лесах. У них даже сломанные велосипеды взяли. Масса была провокаций и т.п. И затем бои в Veluwe, т.е. в их вереске-то. Ни подвалов, ни убежищ, а просто на милость Божью сидение одетыми, ожидание смерти. Она стала скелетом, ничего не хочет, кроме уйти из жизни. Такой реакции я насмотрелась у многих здесь. Голод-то ведь действительно не тетка, а он у нас тут был жуткий, не то, что в "Солнце мертвых", а, пожалуй, и похуже: не надо было никакой политической установки для увода, истязания, расстрела, сожжения, -- а просто достаточно было решения немцев столько-то деревень оцепить и дать своей волюшке разгуляться. Брат моей прислуги был схвачен по дороге в церковь и ни за что, просто потому, что решено было мужчин той деревни угнать, -- взят как заложник. Его истязали до отказа и теперь он без одного легкого и без одной почки в 22 года! (* Тот факт, что это теперь кончилось -- уже достаточная причина для радости и благодарностей Богу. Не знаю, писали ли у Вас о голландских ужасах, -- они собственно неописуемы.) Все это отразилось, и не могло не отразиться на населении. И именно теперь выходит все наружу, как черные пятна плесени на наших стенах после воды, -- только теперь выходит. Все почти, так или иначе, пережили нервный шок. Елизавета, как сильно надорванная и физически (она каждое утро, в 4--5 ч., ходила сама рубить дрова в лес), -- мы не могли ее ничем почти поддержать, т.к. были отрезаны, только гороху и масла один раз удалось послать, -- она сильно потрясена. Теперь их гонят опять из дома, -- они же были тоже беженцы с 42 г., с побережья, а теперь им надо обратно. У нее сил нет на переезды. Вот я и была, просто подбодрить, кое-чем помочь. К отцу их свозила, тот им свой дом отдал, чтобы не (опять) в кучу с другими идти. Сняла в Shalkwijk'e ей комнату и в начале октября жду ее сюда для отдыха. Говорила и с врачом. Мужа ее тоже надо было развлечь, -- он как сыч один в их несчастьи и изголодался без единого русского словечка. Ни церкви, ни души родной. Для них обоих необходимо на несколько недель отдохнуть и друг от друга. Трудно в письме. Здесь-то это общее явление после этих замечательных 9 мес. осады. Они же под боком в Arnhem'e живут. Нагляделись и начувствовались. Ну, целую, Ванёк. Оля
  

100

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   25.XI.45
   Дорогая моя, светлая, душа-Ольгуночка, твои последние 2 письма -- радость, свет мне, перечитываю и переживаю их. Чувствую, что _ж_и_в_а_ душа твоя, прошла через _а_д, и он не коснулся ее чумным своим угаром. А сколько всячески надломлено, сломлено и заражено! С_е_р_д_ц_е -- было тебе щитом, _ж_и_в_о_е, страдающее о всех и за вся сердце. Это -- самая моя большая радость за эти тяжкие годины. Сильная душа твоя живит и свое жилище, ты -- слава Господу! -- здорова, слышу -- _п_о_е_ш_ь, бодра, крепка... Буди, буди и впредь. Милая, голубка... что же ты не отвечаешь, -- а я так жду! -- чтО последнее из "Путей" получила? Надо мне, чтобы дослать _в_с_е. Теперь можно заказным, бандеролью. Эти две недели... -- боли оборвались, я могу писать, -- я прорабатывал последнюю треть 2-й книги романа. Поверишь ли? Последняя глава меня истомила: чуть не 7--8 редакций-вариантов! А всего в ней 5 стр. Кончил, _у_с_т_а_н_о_в_и_л. Как только получу ответ -- немедленно отправлю тебе. Думаю, что с 201 страницы у тебя не имеется дальше. Никогда так горячо, -- "до дрожи!" -- не желал так, как ныне, завершить "Пути"! Чувствую, что "крушение" -- а это так и есть -- "погром Духа в мире" -- гонение на Высшее в мире... (все пережитое, _д_и_к_о_е!) -- повлияет _к_а_к-то и на дальнейшее развитие работы... -- ты это почувствуешь. Не могу по _м_е_л_я_м_ влачиться... _в_з_ы_с_к_у_е_т_ дух высот, по ним томится, хоть я и бренный... Помоги, Господи! К концу жизни глубже постигаешь, какая огромная ответственность на писателе. Если уж и "творчество" сникнет, офабрикуется... -- _ч_т_о_ _ж_е_ останется!? Разумею под "творчеством" -- все от духа, -- _В_е_р_а -- во главе. А "провал"-то и есть [в] этом "гонении", умерщвление, и -- _у_м_и_р_а_н_и_е. В твоих письмах я встретил ободряющие черты жизни: не оскудевает еще человеческое _с_е_р_д_ц_е. Башмачница... (твое предыдущее письмо) -- это уже эпическое..! Хирург... -- !!! -- Господи, еще жив Дух твой в мире! А ты, Оля..! Склоняюсь перед тобой, восхищаюсь тобой, горжусь тобой, пою тебя... сердце твое благословляю. Вами, _т_а_к_и_м_и, стояла и все еще стоит Жизнь. Жив мир?! ...
   Чудесно ты описала -- показала "праздник". В_и_ж_у_ _в_с_е. И -- тебя! Довольно ужасов! Умоляю: _н_а_п_о_л_н_и_ дневник! _в_с_е_ воссоздай. _Н_е_о_б_х_о_д_и_м_о. Бездарные журналисты и прочие "герои" -- дают лишь "грязь", "плесень", вонь... -- надо давать _п_р_а_в_д_у, -- пусть запытанную, изнасилованную, растленную _ж_и_з_н_ь, а не скверный и себялюбивый "репортаж". Помнишь, сколько раз советовал тебе "взять центром темы ферму"! Видишь, что _м_о_ж_е_т_ получиться?! ... Эпопе-я... "Распинаемой Жизни", трагедия-мистерия, ибо _в_с_е_ пронизывается борьбой двух извечных сил: Неба и ада. Оля, я говорю с болью: _с_д_е_л_а_й. Твое сердце поведет тебя, твоя _м_е_р_а_ укажет -- _к_а_к. Не _с_п_е_ш_и. Скоро только -- лишают жизни. Все творческое требует глубокого, долгого дыхания. --
   Сколько _в_с_е_г_о, в мыслях!., не хватит сил сказать. А _ч_т_о_ видим? Читаю газеты... частью и иностранные, швейцарские. _Н_и_ч_е_г_о! _п_у_с_т_ы_н_я. Выхолостились. Ну, кажется, камни возопиют... а "писцы" по мели, в тине и грязи плещутся. Будто все "вечные вопросы" живьем зарыты, про-биты, искалечены... брошены, как падаль в "общие ямы". Новое "На пеньках" писать?.. Дыхания уже не хватит, голос сорван... кляп воткнут в глотку...
   Как существую? Никак не существую. В_з_и_р_а_ю. А прочее -- о чем тут думать? Я знаю, родная, твои тревоги, думы... Мой "быт" -- прежний, лишений нет, да я и не считаюсь с этим. Ни-чего не посылай мне, все есть. Вот, из Холливуда получил отличную посылку, да куда же мне?.. Помаленьку растрясываю. А то вдруг... 4 -- из Швейцарии. Там ведь у меня и издательства есть... и свое. И -- _ч_и_т_а_т_е_л_и, как ни странно _н_ы_н_е! Вспоминают..! На свете, воистину, _с_т_р_а_ш_н_о. Не "бомбы", не "бухенвальды"... а: _п_о_ч_е_м_у_ _э_т_о?! Вот.
   Ну, так можно до беспамятства "задаваться". Оставим.
   Чудесно, что -- в музыке ты, рисуешь, пишешь. Пи-ши. Буду рад, если пришлешь как-нибудь _т_в_о_й_ акварельный цветок. Вереск! Совет: оставь и думать -- писать статью в газеты. Не твое это дело -- "злоба дня". Воздержись, прошу! Долго объяснять. Ты не журналистка. А что напишешь -- _н_е_ для "оберток" и подтир. Боже избави тебя думать -- ехать на родину, хотя бы на один день! По-мни: _Б_о_ж_е_ избави. П_р_о_н_з_и_ш_ь_с_я. Не делай больно мне... -- это добьет меня, _м_о_е. Мало было ужасов? надо пополнить, чтобы сердце разорвалось?.. Помни: поезд слетел с путей, и теперь прыгает по шпалам, в судорогах, чтобы свалиться в прорву! Это же так ясно... -- только _е_щ_е_ толчок -- и... никакие S.O.S. не помогут. И сие скоро будет, _б_л_и_з_и_т_с_я. Такая "серия", счастливая выпала... -- и так будет до... _к_о_н_ц_а-небытия или -- до... Пришествия, либо м. б. по-след-него Откровения. Ведь так ясно, что _в_ы_х_о_д_а_ нет из рокового тупика! Бессилие. Устроение Жизни потугами _у_м_а, расчета, -- и только этими средствами... привело и дальше еще приведет... -- к смерти, концу. Дожить до... "уколов"! до такой "химии"..! Заставлять врачей..! А немецких врачей не надо было и заставлять... не всех, понятно... но -- "первую песенку зардевшись поют", а там -- распо-ются! M. б. и бывшие сослуживцы по клиникам и лабораториям... -- жили такой "химией"? И будут еще поигрывать на гитарах и "рвать струны"? Тебе не странно, что нигде не слышно о "конгрессах педагогов международных"? а!? ... философов и моралистов? а? Папа лепечет нечто... а, ведь, на какой ка-федре-то!.. Кажется, деятели протестантизма оказались на некоторой высоте, в сравнении с прочими церковниками... а уж о близких и не говорю: авиацией увлекаются, поле-тывают, а другие пере-ле-тывают. Знай крепко: _н_и_ч_е_г_о_ _н_е_ _и_з_м_е_н_и_л_о_с_ь. Близится пора, когда опять начнут поливать грязью "эспас жеографик" {"Географическое пространство" (от фр. espace g33;ographique).} и "исторический нонсенс", этих "кочевников без истории, культуры..." это "историческое недоразумение". И какой-нибудь обсосанный хлыщ задаст тебе вопрос: "а скоро ли вы, сударыня... станете настоящей... "иностранкой"?" М. б. близко время, когда все будет потеряно, что ныне _о_к_р_у_г_л_и_л_о_с_ь. Потеряно... подлинно, исторической..! Помни: "уже секира у корня дерева лежит..."450 Вспомни "О рыбаке и рыбке"...
   Опять я съехал на "пред глазами". Довольно. Не прими эти пени за ворчанье старика, всеми и всем недовольного: это -- _д_а_в_н_о_ болевшее, ныне -- ан фламасьо {Здесь: воспалившееся (от фр. enflammé).}. Еже писах -- писах. Вот оно, настоящее-то, обмолвленное Грибоедом: "горе от _у_м_а"! Ну, если бы уж от... глупости! А то ведь от "точного расчета! Отнято "сердце" -- и уже не в силах вернуться к -- "будьте, как дети"451. Утеряно и воображение. "Прометей"... без штанов! Промотавшийся "прометей"! Полез за огнем, схватил и... прогорел. Врачи со шприцами, митроносцы с самолетами, _б_о_г_и-Салманассары452 с... циан-кали! и... что еще? Это ли не бедлам всесветный?! И вокруг всего этого -- журналисты-юбиляры, и орет все-лгун XX века -- радио, и "разлагается" атомический всемертвец. В былое время такой "ансальб" {"Комплект" (от фр. ensemble).} завершался или потопом, или серным ливнем, тонула Атлантида... -- все-таки масштабчик космического представления, а ныне... -- капсюль с циан-кали, -- тарантелла людоедов на морде своего Вождя с его метрессой453 под гром рукоплесканий... чертям тошно! О-пять 25! Будя. -- Могу ли доверить девице Б.454 твои духи -- душистый горошек? Истомил он меня. Мысли кипят, а руки в кармашках, -- вот и делай вывод, как я _ж_и_в_у. Темка: выбрать заповедник, какой-нибудь приятный островок. Поискать днем с огнем мудрых воспитателей... ну, хоть даже 19 века... чистых девушек... Таню, Лизу... штук пяток подвижников "живой жизни", ст. Варнаву, Амвросия Оптинского, еще там... с полсотни Арин Родионовн... и сотни три-четыре трехлеток, Ванёнков и Олёнков... и -- "оставить их в покое", _в_н_е_ промететчиков... лет так... ну, на 15--20. Была бы закваска. Ведь миллионы тратились на зоологические сады! Почему не рискнуть? Такая бы милая выставка была чудесных "старосветских помещиков"!455 В назидание издыхающему потомству. Скостить бы годков двадцать... написал бы преинтереснейший фантастический роман. В развлечение заскучавшему потомству творцов газовых шамбров и фу-ров {Печь (от фр. four).} для "жареных баранов", -- по рецепту Полифема XX века...
   Но пока "жизнь жительствует"... -- дыши, молись, "играй, дитя, не знай печали..."456 _з_а_б_у_д_ь_ о страшном сне... и -- согревай озябших жаром сердца, но... "не уезжай, голубчик мой..."457.
   Ах, Олёк... горько мне, родная... По-думай, ско-лько _в_с_е_г_о_ -- на-смарку. Окинь воображением: ка-кие _б_ы_л_и_ дости-же-ния! Ведь, бы-ли!.. Какие чувства, думы, песни, упованья, взлеты, образы... по-двиги!!! ... не "рекорды", а -- _в_о_с_х_о_ж_д_е_н_и_я! Дочего _к_р_а_с_и_в_ был _ч_е_л_о_в_е_к!.. И все это не в архив сдано, а... промотано на ветер! вывернуто, вы-вихнуто, о-плевано и всячески растлено..! Вот как твою любимку-птичку... дикий-Фриц там, или как еще... для сме-ха... м. б. ткнул в глазок цыгаркой... Как твою "Жанну"... Что я говорю!.. Десятки миллионов испепелили, отравили, сгноили, истомили... и все сие "покрыли"... кап-сюлькой с циан-кали! Правда, _и_х, гноителей, жестоко покарали... браво и хвала! Но... дальше?.. Мы -- в тупике?.. Дорог не видно, тьма.
   Бросил читать газеты. Да, Голландия -- мно-го испытала, страшно испытала. Но... _з_а_б_ы_л_и, _ч_т_о_ _и_с_п_ы_т_а_л_а_ Святая Русь!.. Сему нет слова. О чем тут говорить? _П_р_о_ш_л_о_... _б_ы_л_о -- поросло быльем. Твержу себе: "читай, осел, Экклезиаста!"
   Прости, голубка, за "отходную". Я тот же... ищу _у_с_т_о_я -- и не нахожу. Томлюсь. Твои письма, когда светла ты, когда они наполнены _т_о_б_о_ю... твоей душой, твоими _в_с_е_м_и_ чувствами... когда я _у_з_н_а_ю_ в тебе -- _р_о_д_н_о_е, дорогое мне, дар Божий... -- приносят воздух, я дышу, живу...
   Целую дорогой твой образ, светлая. Будь же светла -- на _п_е_р_е_к_о_р_ _в_с_е_м_у! И -- моему "ворчанью". Крещу тебя, голубка. Твой В.
  

101

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

30.IX.45

   Милый мой Ванюшечка,
   К дню твоего рождения шлю тебе мои самые душевные приветствия и прошу у Бога для тебя и душевного мира и уюта житейского и здоровья, здоровья! Обнимаю тебя ласково и нежно. Будь тих, покоен, радостен и светел, как в этот день, так и во все время.
   Солнышко мое, Ванечек, не сетуй, что пишу не так часто, как бы хотелось мне, -- меня задергала жизнь, -- столько всяческих прорех оказывается всюду. В приходе у нас тут пастор женился, -- я, кажется, тебе писала о своем участии в этом торжестве. После того, как во время наводнения этот пастор нас прямо выручил, принеся 3 пары резиновых сапог (до паха), т.к. обыкновенные сапоги были слишком коротки для высоко поднявшейся воды, и вообще после его большого участия словом и делом в нашем несчастном тогда положении, -- мне невозможно было остаться пассивной, тогда как даже католичка-докторша (здесь очень остро настроены друг против друга католики и протестанты), единственная представительница интеллигенции Shalkwijk'cкой, проявила большую активность. В эти дни я была совсем забита делами свадьбы, а вчера просила и сестра пастора и для ее свадьбы, 10-го окт. помочь, взять на себя все руководство по устройству праздника на 40 человек. Я отвиливала, но они так бедны и так ничего не имеют, что мой отказ будет равняться провалу ее "пира". Ну, посмотрим. Сегодня в церкви протестантской было впервые богослужение с уже женатым пастором и по сему случаю другой служивший за Shalkwijk'ского как бы чествовал новобрачных, а сам новобрачный потом обратился с речью к пастве, благодаря всех. Я не знала, куда мне провалиться, когда он закончил вдруг свою начатую речь... "У меня не хватает слов благодарности за прием, оказанный нам, это не забудется нами никогда, этим положено начало легкой и приятной работы в приходе... за все это я хочу здесь выразить мою горячую благодарность в первую очередь... mevronw Bredius, которая к моему удовольствию как раз здесь присутствует..." Я никак не ожидала такого окончания фразы. Прелестна его молодая жена (22 г.), очень как-то девственна. Я с удовольствием ей оказывала теплый прием, т.к. она очень издалека.
   Мой "адрес" вышел превосходно, и одно мне только досадно, что эту прелестную акварель (я не часто и не легко себя хвалю) я должны была отдать. Это первая моя действительно художественная работа. К нам приходило много народа, некоторые прямо спрашивали: "а... можно эту картину посмотреть и подписать". Я не знаю, оценил ли ее по достоинству пастор... она прекрасна. Очень чиста, легка... воздушна. Такова, к какой я стремлюсь всегда. Наметила еще себе работу. Как только будет время, так и начну. Ах, время, время! Очень, очень хочу писать. Тем масса... Желания тоже, и бодрости. Ах, как я стол украсила для молодых. Это тоже была картинка. Горничная меня спросила: "Вы так, наверное, часто уже украшали? Учились?" А я люблю такие безделки. Молодая-то прямо чуть не заплакала, когда комнату увидала, всю белую, как невесту. Ленты и белые букетики на них, как гирлянды, спускались из-под потолка, и все это перевивалось тончайшей зеленью, нежно-нежно. Я не могу все описать, но было чудесно. Народ валил к окнам, чтобы только заглянуть на украшение. А ты, наверное, поворчишь на меня за новое амплуа? На днях получила письмо от Dr. Klinkenbergh из Davos'a, где он уже больше 2-х месс., -- пишет, что И. А. его пригласил к себе в Цюрих, и что он там будет. Теперь м. б. уже Dr. K[linkenbergh] возвратился сюда, -- жду вестей. Видимо И. А. все же не совсем безразлично наше существование и заинтересовало его повидаться с "очевидцем". Есть слабая надежда на письмецо. И. А. совсем еще не написал после освобождения. Ну, doctor ему все рассказал, наверное. Он нас тоже и в воде видал и тяжелобольного Арнольда навещал, когда я чуть не вплавь к нему приходила и оставалась ночевать, а утром уходила за почти километр варить обед. Что это был за кошмар: ни воды для питья, ни грелки для Ара, ни уборной...
   Уход за больным был почти невозможен. Прямо за домом, за хлевами вода доходила до подмышек... Представляешь себе, куда выливать "отбросы"? Это была целая сложная проблема. А он лежал с + 40° и чудом увернулся от воспаления легких, уже начиналось что-то. Чтобы врачу пройти к нам, надо было ему как-то перебросить сапоги. Некоторые ездили на лодках, но это не избавляло от сложности войти в дом. Я писала тебе, что одна корова сдохла от последствий воды, а теперь еще одна больна тем же. Того и гляди, что всех переберет. Ну, да что скот. Вот люди... Из 140000 евреев остались только 23000 в Голландии -- остальные избиты и уморены в лагерях. В городах, разрушенных вроде Arnhem'a, народ живет в руинах, без стекол и с пробитыми стенами, а иногда прямо в сараюшках куриных или среди камней в пещерах. Я пошлю тебе фотографию Arnhem'a, -- это жуть. Его зовут: "мертвая красавица с глубокими глазами". Мы ждем волны беженцев снова, т.к. невозможно людям жить в таких условиях. Теперь здесь "чистят" деньги. Каждый из нас имеет только 10 гульденов на руках, а остальное блокировано. Не знаю, что и как будет. Не думаю, чтобы пострадавшим были даны ссуды для восстановления хозяйства или хоть какое-либо возмещение убытков... Это будет очень тяжелый год, без всяких заработков. Меня пугает сырость. Все у нас покрывается плесенью, пухом. Рояль испорчен, орган-гармонию уже увезли для просмотра -- тоже испорчен. А топлива не предвидится. Еще ровно ничего нет. Дрова, которые еще были на дворе, куда-то угнало водой. И кому и для чего это проклятое затопление было нужно??
   На днях получила посылку от золовки из Америки458. Всего она насовала, и даже странно было некоторые вещи видеть... _в_с_п_о_м_и_н_а_т_ь, что и вправду ведь они когда-то и у нас бывали... Например: крем для лица ночной и для дня, зубная паста "колинос"... даже сапожная вакса была у нас в продаже предана забвению, -- купить нельзя было, еще какие-то остатки тянулись из запасов. Миндаль, изюм... мыло туалетное... чудесная мыльная пудра... Спрашивает: "Чего тебе еще прислать, пиши, я все вышлю".
   Чего? И ничего не надо и все надо! Смотря по тому, откуда посмотришь... С точки зрения нормальной человеческой жизни у нас ничего нет, и не знаешь, с чего начать, если вот такие вещи на память приведут, как кремы и миндаль. А с военной, с рабьей... все есть для жизни, абсолютно все. Ходить можно и на деревянных подошвах с бумажными верхами, а руки натирать не кремом, а суррогатом глицерина. А без чая и без кофе ведь тоже жить можно. Углеводы не только ведь в сахаре, но и в хлебе... А хлеба достаточно. Если не вспоминать удобства, так и забыть их, можно и обойтись без них. Потому не знаешь, чего просить.
   Еда у нас прекрасная, даже роскошная, если взять еще американские посылки с кофе и чаем. Хлеб, сыр, масло, солонина, молоко, яблок мало, но груши есть. Кое-какие овощи есть. Мыло дают, вчера уже настоящее Sunlight. Чего же надо больше? Сахару понемножку, но его и в Америке не дают больше, -- по 200 г на 2 недели. Но, знаешь, мы так отвыкли, что он так и остается нетронутым -- бережем, что ли... не знаю. Меня тревожит судьба наших прежних друзей в Берлине, от них ничего, не знаю даже, живы ли. Хотелось бы послать им что-нибудь съестного. Зима будет ужасная, как обещает Эйзенхауэр458а. Хотелось бы тоже деткам русским помочь. В наших газетах иллюстрированных была статья о тысячах, десятках и сотнях тысяч несчастных русских сирот. Как бы я хотела их пригреть. О них подробно писали, -- Господи, какое зверье эти поганые изверги-немцы, как они истязали ребят дошкольного возраста даже. Не все, конечно, были звери, я не сужу их всех огульно, были и приличные. Я вообще против разжигания страстей и всегда умеряю пыл и у других, ибо... если разжигать, то зло будет бесконечно родить новое зло. Как-то надо суметь поставить крест и попытаться полюбить людей за все страдания, иначе нельзя жить. Но иногда холод пробегает, как услышишь о бесчеловечности. Бессмысленная бесчеловечность из садизма... вот ее так трудно простить. А как бы хорошо было все это забыть. Как хочется уехать куда-нибудь и отдохнуть. Хотя я чувствую себя неплохо. Ах, если бы тепло и свет... и досуг... Но я знаю, что всякое положение дается нам со смыслом и надо только уметь понять его и свое назначение. Я обычно после понимаю. -- Моя музыка чуточку подвигается, я все-таки протащила уроки даже и сквозь отчаянную зиму. И писать и рисовать тоже, _в_е_р_ю (!). -- буду! Целую тебя, солнышко, в день твоего рождения. Твоя Оля
   Цветочки -- только символы цветов тебе -- новорожденному!
  

102

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

5.Х.45

   Милый мой Ванюша, дорогой мой именинничек, с Днем ангела тебя поздравляю, солнышко мое, и прошу Господа тебе послать благословение Свое, здоровье и радостную волю к твоему труду. Как я счастлива, что ты так хорошо можешь работать, несмотря ни на что. Очень жду "Путей Небесных". Неужели ты уже приступил и к 3-ей части!? Я очень хочу работать. Чувствую как-то большую зрелость (что ли?), смелость и охоту, нежели в те годы, но время..! У нас безнадежная суета, как одна знакомая иностранка говорила: -- "суетоха". Сегодня опоросилась (час тому назад) свинья 14-ью малышами! А молока опять нет, как было в апреле, когда вода заливала. Сию секунду был доктор и дал ей шприц чего-то. Кошечка тоже больна, ночевала не дома, а наутро признаки отравления будто. Всякой-то гадости в этом году полно. Препогано теперь: начинаются холода, масса народу без крова, боюсь, не хлынули бы опять эвакуированные. На вторую такую встрёпку уже и сил не хватит. Сидим все без денег, т.к. все блокировано правительством. По голландским правилам всегда так было, всякая замужняя женщина не имеет права без письменного согласия мужа ни цента взять из банка со счета, даже будь весь капитал жены, а не мужа. Правда, муж тоже не может взять без согласия жены, если деньги положены на ее имя, но жена ни в каком случае не может самостоятельно распорядиться капиталом. На сберегательной книжке нельзя иметь больше 3000, а "в чулке" нельзя держать по налоговым соображениям. А вот теперь все дамы, не служащие где-либо, даже карты для деблокированных денег не получили, а получают наравне с детьми от отца семейства. Скучно. Сейчас у всех только по 10 гульденов из той сотни, которую пока 8 окт. дадут по карте, а остальное у государства. Мои деньги неизвестно когда разблокируют. Всю иностранную валюту надо было сдать на учет тоже. Одним словом никак нельзя ничего получить на руки. Конечно, на все необходимое достаточно, но скучно, скучно... Мечтаю, что Dr. van Cappellen мне поможет уехать на курорт для почки. Как бы я хотела уйти в работу. Не знаю, что меня больше влечет -- кисть или перо... Как я захвачена бываю тонкой акварелью. Ах, если бы из моего Shalkwijk'ского угла куда-нибудь в мир выглянуть, посмотреть хороших художников... побыть в мире искусства. Сейчас ничего невозможно, даже съездить в другой город почти невозможно. Ну, подождем, нельзя же все сразу и так уж быстро мы оправляемся, если вспомнить, что еще в мае сидели без воды (в воде) даже. Все время до освобождения нельзя было ничего купить для рисования, если не состоять в "камере культуры"459, а там можно было быть только с окраской национал-социалистической, дав какую-то подписку. Мне кое-как иногда удавалось в одном магазинчике у приказчика доставать то бумаги, то (даже) красок, просто из личной симпатии, как-то дала ему яиц для оперированного (Dr. Klinkenbergh'ом, конечно) ребенка, а главное потому, что я русская.
   Благодаря этому дяде кое-что нарисовано. Можно ли подсылать рисунки? Я бы хотела тебе послать акварельку свою... безделку. Ванюша, напиши, как у тебя с питанием. О. Дионисий говорит, что у вас во Франции хуже с едой, чем у нас. На днях едет в Париж Толен, постараюсь его ухватить и послать что-нибудь тебе. "Девица" Беатриса не едет, кажется, -- делает глупости и бегает за одними штанами, да еще женатыми. О. Дионисий едет тоже в Париж, но, зная твою нелюбовь к нему, не посылаю его к тебе, а предоставляю на твое усмотрение найти его или нет, -- точно еще он сам не знает, когда поедет, но ты о его приезде можешь справиться у отца Андрея Сергеенко460, Medon (S. et О.) 7 av. Alexandre Guillemant. Ванёк, я твои духи все берегла и берегу, не душиться же было в таком вертепе как это у нас тут было всю зиму. Душистый горошек, в натуре, обожаю... но зачем же ты еще и еще шлешь? Какой верно чудесный аромат?! Ванечек, а когда же я тебе-то хоть что-нибудь смогу послать?! Бывает ли у тебя старушка Анна Васильевна? Хорошо ли она за тобой ухаживает? Напиши обо всем. Мнение Меркулова о "там" такое же, как у тебя, от личного свидания? Мне это все очень интересно. Недавно читала подробно о детях безродных... Какая их тьма... Я понимаю твой совет не пускаться в путешествие... я сама о многом так же думаю, как и ты, и только потому еще и не сделала попыток к поездке. Конечно, теперь трудно путешествовать, но все же не будь рассудочных соображений, я полетела бы с восторгом, влекомая чувством. Ванечка, "Свет не без добрых людей", и у нас их именно больше, чем где бы то ни было. Только человеческое сердце меня влечет, в него верю, хочу верить.
   [На полях:] Мама и Сережа тебя тоже очень сердечно поздравляют и шлют поклоны.
   Сырость пронизывающая: даже вверху -- вся одежда в шкафу в плесени.
   Обнимаю тебя, моя радость, в день св. Иоанна Богослова и всегда. Твоя Оля
  

103

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   25 сент./8 окт. 1945
   Сегодня День ангела моего светлого Сережечки! -- как мне тяжело, Олюша... горько. И, будто, и примиренно, как-то, порой, -- не знаю, что и сказать, трудно выразить. Да, он -- со мной.
   Дорогая, светлая, добрая моя Олюша, девочка ты моя дорогая... Отвечу сперва на твое письмо от 17.IX, полученное 24. А, чтобы не забыть, скажу: последние дни я бросил текущую работу и правил последнюю треть "Путей Небесных", чтобы дослать тебе, хоть этим, моим, делиться с тобой. В субботу, 6-го окт. я, наконец, собрался в Сен-Женевьев, на могилку. По пути на вокзал отправил тебе -- было 9 ч. утра, -- рукопись, с 201 по конец -- 294 страницу. М. б. ты получишь в _м_о_й_ День ангела! Сейчас занят правкой, основной, _в_с_е_й_ рукописи. Решил хоть часть работы -- _в_с_е_й! -- окончательно завершить, и вижу, как много правки. Я очень строг к себе, нельзя иначе. Был на могилке, служили панихиду, как всегда -- и в память сЫночки. Чудесный был день, почти жарко. Бедная могилка... давно не был, но она не запущена, уход всегда. Только бедно убрана, одни бархатцы, цветы церковные. А какие бегонии там!.. На будущую весну, если буду жив -- всегда так заканчивал Толстой! -- попрошу убирать краше, Оля любила светлые краски, белые цветы... и -- лиловые, голубые... -- гелиотроп, например.
   Вернулся, -- удивительно -- свежий! А пришлось туда и обратно, где раньше возил автобус, пешком до 10 км. Береза -- не узнал, красота. Нет, не сменю крест дубовый с накрытием на каменный, как огромное большинство. Кладбище -- до 1000 могил. Теперь увеличивают. Церковь кладбищенская461 -- прелесть, возвели ограду, характер храмика -- новгородской стройки, колоколенка-звонница, отдельно. Две краски: белая, основная, и голубая -- куполок. Место -- ровень. Видно издалече. Это Женевьевское кладбище -- усыпальница русской эмиграции, "отборной", к сожалению, -- дорого! Да... встретишь в романе -- из твоего письма... -- вскочило! и очень кстати. Спасибо, дружок. Это -- о "рае"... и о "докладе о "рае""462.
   А теперь к твоему письму.
   Но сначала... -- милая, дай обойму тебя... получил твое ко дню рождения. Напишу отдельно. В самый день, 4, получил, с открыткой463. И там -- цветочки. Поцеловал, нежно, _ч_у_т_к_о. Это было мне -- светом! Истинно.
   Боли мои прекратились, писал тебе. Сплю вот плохо, -- думы, мысли, порой отчаянность. Узнаю тебя -- именно _т_а_к_ и могла ты, и только _т_ы, Ты. Говорю о вызволенных тобою от немцев. Героика ты... -- и воздастся тебе за душу твою живую, за большое сердце. Да, ты чудо совершила. Ты -- _с_п_а_с_л_а. Их истребили бы злой погибелью, сатанинской утонченностью истязаний. Я, в страстности, был неправ, был жесток... моя рана не закрыта: миллионы русских людей замучены, как и мой мальчик... и я знаю, -- _к_е_м. Но не думай, что я _н_о_ш_у_ зло в сердце. Я не мог бы _о_т_м_щ_а_т_ь. _С_п_а_с_л_а! "Посылает ставить свечку... в Ольгин день". _Т_а_к_ спасенный, я каждый бы день молился. Странное -- посылать -- ставить свечку! Почему это "посредство"? Почему не с открытой душой -- возблагодарить Бога! Он -- Един. --
   Досада, не могу сахару тебе послать! В швейцарских посылках -- для Франции -- допущен 1 кг, а для Голландии, в разных посылочных бюро -- только 225 г! остальное то, что у тебя есть. Сегодня написал переводчице464 -- непременно изыскать и послать. Она мне выслала пакет прейскурантов, -- колбаса, свинина, рыба. Ни соли, ни рису. С Толеном не хочу канителиться, он нечуток, и всегда дает знать о себе, когда уже на отбытии из Парижа. Ни разу не мог его захватить. А у меня для тебя духи, "Душистый горошек", -- взгляну на него, и вздохну. Больше 3 лет ждет. Теперь и не купить, пожалуй. Ну, с кем послать тебе?! Достал бы и шоколаду для тебя. С кем? М. б. -- опять таможенные строгости?..
   Ах, милая... я рад, что ты бодрая, так и надо, понимаю. Ты тоже -- _с_п_а_с_е_н_н_а_я. Так и считай. В тебе -- радость _ж_и_з_н_и. Мое -- все прожито. И к концу -- видеть _а_д! Видеть падение, -- это же почти крушение _в_с_е_г_о, во что верил... нет, идет к умиранию Духа. Ясно. Да, есть добро, в людях, но оно сникает, оно на пути умирания, исчезания. Причина? Я писал. "Умишка", "расчет", кому место служебное должно быть в жизни, на 2 плане, стал бездушным властелином, душит _с_е_р_д_ц_е. Мудрость -- другое, не "ум". Править жизнью должно _с_е_р_д_ц_е, умное сердце, -- Мудрость: вера, любовь... весь комплекс, составляющий Дух. А он -- в загоне. Гениальный символ в книге Бытия: "древо познания добра и зла" и "древо Жизни". "Если вкусишь -- смертию умреши"465. Какая глубина-тайна! как _в_е_р_н_о. Вкушают лишь от "познания". Смешно! Горе от... ума! Можно договориться до фамусовского: "Уж если зло пресечь, собрать все книги бы да сжечь!"466 Это, конечно, парадоксально, абсурд. "Книги", конечно важны и нужны, но при них должен быть страж: "умишка, знай свое место!" Перечитай чеховский "Дом с мезонином". Там дан убийца Жизни: хладная Лида. Она _у_б_и_л_а_ Мисюсь... -- всю прелесть Жизни467. Возвращаясь из Сен-Женевьев, я видел копны на лугу... гусей, огненный свет заката. Я до слез почувствовал красоту человеческого _т_р_у_д_а, естественного... -- добывают в поте лица хлеб. И в красоте это делают, и _в_и_д_я_т_ красоту Божию, и живут ею, пусть даже не сознавая. Но наш мужик -- сознает красоту, он трудится, как поэт. Да, милая... _з_н_а_ю, видал. Есть теперь страны -- богатые! -- где _э_т_о_ уже не существует, а... "фабрики пшеницы". "Пота" нет уже... радоваться? Нет, надо плакать. В Канаде, например ферма... -- "фабрикация хлеба". Ни петушка, ни овцы, ни гусей, ни деревца... ничего. Фабрика. И "фермер" удивится, если ему сказать -- ду-рак ты! деревяшка, алтынник! все свел к машине... Идиоты... не нашли средства согласовать красоту с освобождением _ч_е_л_о_в_е_к_а_ от непосильного труда. Но вот нашли, средство -- уничтожать миллионы в миг. Прогресс? Да, дьявола, автомата, робота. Надо -- не ужас ли?! -- уничто-жить все машины! Довести человека до "изначала", я начать уже верный путь устроения. Иного _т_е_п_е_р_ь_ пути излечения не найти. Поздно. Отравлено _в_с_е, умишком, расчетом. Опошлено, обуднино. Гаснет воображение, гаснет Дух. Не будет никакого возрождения: _н_е_ _м_о_ж_е_т_ быть. Абсурд, скажешь? Сам знаю, что абсурд. Но _д_о_ж_и_л_и_ и до абсурда. Вдумайся. Вот почему я так хотел, чтобы ты дала жизнь фермы! _ж_и_в_о_й_ фермы, святого труда: радостей и болей. Ну, в 3 книге, если Бог даст сил и дней, наверное _э_т_о_ отзовется. Попытаюсь воспеть гимн _в_с_е_м_у_ -- от Господа -- человеку. Отпою Красоту. "Со святыми упокой..." Ты права: надо быть бодрым, "надо собрать на весы все крупинки Добра". "Нельзя ретироваться". Теперь особенно, да. Дай же Бог тебе сил -- найти -- где и как ты можешь быть полезной. В_е_з_д_е, где будет твое _с_е_р_д_ц_е. Нет, родная, ты не "философствуешь": это -- истинное в тебе, оно должно быть в каждом. Ты же _т_в_о_р_и_л_а_ благое, знаешь, в чем дело. Продолжай. Но не раскидывайся на многое. Сосредоточивайся в _о_д_н_о_м. Говорю о творческом в тебе.
   И. А. Ильин -- сужу по последнему письму468, -- тяжело все переживает. Почти в отчаянии, утрачивает способность -- видеть _с_м_ы_с_л. И приходит к тому же, что и я: надо все пронизать... _с_е_р_д_ц_е_м! Наши письма разминулись. Они -- одно.
   Понимаю тебя: "бойни нет"! оттого и радостна. Но... -- прости, не хочу омрачать тебя, но не могу закрывать глаза: "бойня" _е_с_т_ь. Не стану распространяться. Читаешь газеты? свободны они? Читала, что говорилось на парижском конгрессе социалистов469, травайистов, синдикалистов? Миллионы -- томятся, в тисках. А десятки миллионов зарыты...
   Все относительно: ты радуешься: "керосин давали"! Вот, до чего можно довести человека! Будет рад и лошадиному копыту. Жалко твою "Жанночку", но... ..!
   Это кошмар -- ваше житие с "казармой" почти в публичном доме. Да, ты писала напомнить о разговоре с солдатами из эшелона под бомбардировкой. Напоминаю!!!!!!!!! Как ты все вынесла, не "сорвалась"?! Понимаю: как мышки сидели в этом чаду. Но ты могла бы смирить и взбесившегося тигра. Да, тигра... но не... беса. Какое счастье, что могла запастись силами в вереске, гостя. Это Бог дал. Ясно. Благодари, до слез благодари: Его промышление. _Е_с_т_ь_ оно! _З_н_а_ю. Имею опыт. _Е_с_т_ь.
   Да, случай со старушкой -- чудо. Ты -- чудесна. И сон твой... Чудесен и хирург. Ах, как хотел бы я говорить с ним! Если бы _у_м_е_л. Он говорит по-французски? Понимает по-французски? Хотел бы написать ему, сжать его руку, и этим до-сказать несказанное. Да, вот -- служитель Правды, Добра. Святая "белая ворона" среди чертей, змей, бешеных псов. Храни его Господь!
   Какой рассказик ты написала, -- "напели пчелки"? Пришлешь? Нет, ты редко отзываешься на просьбы. Когда-то просил я "картинку", ты меня и понудила... писала об "акварельках", кто-то написал "Татарник"? чертополох..? Ты пишешь скетчи, акварельки, даришь. Конечно, это твое право.
   Да, ты могла бы -- уверен -- быть отличным, первоклассным врачом. Вот такие-то... -- святые люди. Но ты, -- к счастью -- не врач: ты бы истекла кровью, сердце твое: ты истерзалась бы больными, истомилась, изошла страданьем. Надо носить броню... у нас с тобой ее нет: обнаженность сердца, без "сумки". Всегда пронзено. У тебя, думаю, в тысячу раз сильнее эта "пронзенность", хотя и у меня достаточно. Я не мог бы быть врачом. Прочти "Последний выстрел", как я, терзаясь, прикончил ястребка. Не прикончи его, я бы... не знаю.
   Да, хорош "пансиончик", вроде "Бухенвальдского"! Что за бесы проклятые! _О_т_к_у_д_а_ _о_н_и_ _т_а_к_и_е?!! И все эти -- эс-эсы..? Атрофия "духа", сердца, -- как размагни-тились-то!.. И это будет _р_а_с_т_и!.. От Шиллера к... Хитлеро-Химлеру и прочим! _П_о_ч_е_м_у? Да ясней же ясной копеечки -- почему. Утрачен -- Дух. Без Него -- смерть, вселенская "шамбр-а-газ". Впрочем, я уже _о_б_р_а_з_а_м_и_ давным-давно _в_с_е_ выложил... -- и в "Лике скрытом", и в "На пеньках"... и в "Это было"... -- во всем _м_о_е_м. И. А. все _н_а_ш_е_л_ в работе обо мне. Ты ее знаешь? Стой, я вышлю тебе его "лекции" о Шмелеве. Ты мне вернешь, они -- единственны у меня. Должны были войти в книгу его, -- так и не вышла книга470. И не выйдет -- долго. После меня, может быть. Это для меня -- не важно. Эх, не надорвись, Ольга... как "Мери"... -- "выполняя долг". Страшусь за тебя, за твое здоровье. Сырость -- ужас, яд для тебя. Не могла ли бы ты, на холодное время перебраться... где топливо, тепло, покой? Если бы тебе понадобились... Да что говорю... у тебя, конечно, найдется возможность "спасти себя" для тебя же, твоего "дела" во-имя Господа, во имя -- Света. Ах, как хорошо, в летний жаркий день, в солнце, в вереске!.. Да если бы и сосны еще... Я люблю вереск... осенью под ним много рыжиков... Оля, родная... как я хочу природы Божией!.. думать, вбирать... -- и -- отдать в образах _в_с_е! Господи, дай мне сил пропеть Тебя! Это я мог бы в "Путях". Я только начал "песню"... -- сколько _н_е_ _д_о_п_е_т_о..! Как я жду моей "фермы" -- "Уютова", его "песни"... монастырей... светлых людей!.. Как я хотел бы "пойти на богомолье", как моя Даринька... Я вижу тебя в вереске, я слышу пчел и сорочье стрекотанье... я _с_л_ы_ш_у, как солнце _д_ы_ш_и_т_ теплом и смолой... дышится солнцем -- во всем. Как все дивно, какая гармония... -- о, цветы... их мир -- тайна, да, символы того "там-там"... да, права ты. О сем должно быть в "Путях", я думал о "симфонии"... писал. Ах, цветы какие были в скиту Оптинском!.. ка-кие цветы!.. Какая краса -- женских обителей!.. Надо детей воспитывать, _д_е_р_ж_а_т_ь_ в цветниках! и -- петь им: "вся премудростию сотворил еси..."471 Только тогда обновится человечество. А при фабриках пшеницы -- ни-когда! Только животный страх помешал применить газы, _н_е_ гуманность, конечно: _с_т_р_а_х. Не нравственное начало, а рабье. Страх, ярмо, бич. Тьфу!.. Что бы сталось с миллионами... когда "с газу" стали бы отваливаться кусками, разваливаться "оболочки" -- телА?! Есть такие газы, у гадов, -- у всех есть... вытекают глаза, разжижается мозг и течет... -- и газ _т_е_ч_е_т... Газ -- и -- "Хвалите имя Господне"472... и вереск под солнцем... и иволга... -- "хрустальная водичка"... льется... Какие противоположности! И ведь _в_с_е_ это могут люди понимать..., и -- совмещать?! ... Воистину, Диавол обмолвился, сознательно: "будете, как боги"473... -- _з_н_а_л: _к_а_к_ _б_е_с_ы. Читай Библию! Там много "наростов", но много и "откровений". Жаль, у меня нет с нормальным набором, а -- библейского общества, мельчайший набор, трудно читать долго. -- Бедная твоя золовка! Теперь я понял. Да, надо вдумчиво отнестись. Нет, не сравнивай голод в "Солнце мертвых" -- там был ад. Что я не помер? Помер бы... еще бы один месяц -- и померли бы... Бог помог. Оля, худшей муки, как наша, в Европе разве только в Аушвицах и Бухенвальдах... да и то... относительно. Надо было бы тебе видеть, что я _в_и_д_е_л!.. Ну, не стану возражать... у вас был тоже ад, кошмар. Где это живет твоя Елизавета? что это, где -- Велюве? ее местечко, вереск-то... от тебя -- куда? близ какого города? Да, еще вопрос, _о_т_в_е_т_ь: ферма ваша -- где, Схалквейк? От Утрехта -- куда? К западу или к востоку? 12 километров, помнится..? далеко от Рейна?
   О Голландии у нас почти ни-чегошеньки не писали! у нас больше о "своем" пишут, или _п_о_ю_т, _с_е_б_я. Ах, милая... устали глаза глядеть... устали уши слышать, устало сердце... вытерпливать. Бедная твоя Елизавета. Понимаю. А ты представляешь себе, -- или я плохо это дал в "Солнце мертвых"..? ожидание ночи... когда... и т.д. Нет, не читай, не перечитывай, -- _н_е_л_ь_з_я_ теперь. "Хватит" -- как ты иногда говоришь. Да, еще... но это до другого письма... что вот "губу разъело"... Хорошо, точно. По поводу сему я напишу тебе, как пастор "отличился". А ты все тоже... отличаешься. Понимаю, это твоя потребность, милая истинная художница! Но не может тебя хватить -- на _в_с_е. Очень жалею твою Елизавету -- так _в_и_ж_у_ _в_с_е. Ты умеешь -- сказать. Ольга, помни: грех твой незамолимый -- "уйти от себя", зарыть талант. Нельзя так... Помни: гений ничего не создаст путного, если не будет _р_а_б_о_т_а_т_ь. Всякое гениальное создание состоит из: 20 процентов вдохновения _г_е_н_и_я_ и -- 80 -- _р_а_б_о_т_ы_ и упорной воли! Ты, м. б. гениальна. Молю: сосредоточься на одном, по твоему выбору. Остальное -- играй, как на отдыхе, чем угодно. Хоть полюби глазно, как... кого-то... заглазно. Но -- _о_т_д_а_й_с_я, _о_д_н_о_м_у_ отдайся, _в_с_я. Тогда -- будет _и_т_о_г. Я вижу: по твоим письмам, _ч_т_о_ _т_ы_ _м_о_ж_е_ш_ь, и ско-лько! Поверь мне, я не слепец, не глухой, не ту-пой. Ты... отрицаешь -- Духа! Прости, родная детка, ты -- детка еще... а я старик, и -- имею опыт. Много потрудился, нажил право понимать дело. Если бы ты видела, как я _б_ь_ю_с_ь, порой, над страницей... -- имею волю перемарывать до 20 раз, чтобы "поймать" синюю птицу. Гений наш, Пушкин... дал 18 вариантов... "Жил на свете рыцарь бедный"... Выше сего гения мир не знал. Т.е. мир и теперь не знает, ибо Пушкин -- непередаваем. Я его только начинаю постигать. Он неисчерпаем. И он -- на 80 процентов -- труженик. И если бы ты смогла дать "ферму" -- это было бы -- гениально. Да, это была бы, для тебя, му-у-у-ка-а-а..! Знаю... но она _н_у_ж_н_а, во имя Добра. Служи.
   Я восхищаюсь тобой, пою тебя душой, я чту тебя, моя благая, моя чуткая. И молю Господа дать тебе сил и воли. И -- главное -- здоровья. Поберегись. Как ты будешь зимой... ?! Уезжай, вздохни: ты имеешь право на это. Ты его дорогой ценой купила. Ты уже завоевала высокую "обитель". _Т_а_м. Ты... я так чту тебя, что вот, слезы вскипают... Свет, не меркни! Не тай, не гасни. Тебе необходим _у_х_о_д. Окрепни. Тогда начнешь вплоть работать. Знаю, хозяйство... но какое же теперь... хозяйство?! Хотя бы -- пока. Переживи холода не в плесневеющем доме, в черных пятнах, с въевшейся "нечистью". Эти "пятна" -- могут ввинтить такой ревматизм, что... знаю я случаи. Тогда -- калека. Сырость -- злей мороза, жары, полуголода. Да, как витамины? Если достаешь морковь, пей сок. Натирай, выжимай, и пей -- с молочком. Это даст тебе си-ли-щу! Я проделал опыт: 3 недели -- пил по стакану. Чудеса. Вот почему приехал "свежий" из Сен-Женевьев. Только поэтому. А почти день не ел. Съел на могилке одно яичко и сухарик.
   Да ты упряма... никогда не послушаешься, хоть кол тебе теши на голове! Ты -- пушкинская "кобылица"... я узды вот нет... необузданная ты... как тебя немец не сглотал?! А как твои амстердамцы и гаагинцы? Все целы?.. Ты помнишь -- писал тебе когда-то об адвокате474, у которого сын был убит на войне, под Бельфором, единственный? Еще тот адвокат сравнил женщину -- с котлеткой. Он вес же был, думаю, чище... хоть и "любитель". Так вот, его сглотали. Был он у меня в последний раз в январе 44-го. А недели через три я узнал: захвачен, и в гестапо должен был -- растерялся? -- признать, что он -- с "бабушкой"... т.е. -- еврей. Угрозили. "Пять минут на размышление!" Сознался. Провокация была. Мог бы отпираться... -- _с_д_а_л. Выслали. Ни слуху... -- про-пал! Сожгли или -- провели через "газ". Мне больно за него. Он был очень... ну, деликатный, воспитанный. И добрый. И моего скульптора -- неудачно меня лепил -- Синаева-Бернштейна475, старика 80 л. -- угазили, конечно. _Н_а_д_о_ было -- высылать... Его работы есть в музее Александра III. И -- сколько замучено! Ну, устал. Целую дорогую. Крещу. Твой Ваня.
  

104

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   11.Х.45
   Ах ты, крутилка дорогая, Олюшка! Сегодня лишь получил твое "ангельское" письмо, писано 5-го, почтовые штемпель -- 8. Так "в мой День" был -- "случаем" -- ограблен. Ну, ты тут ни при чем, твое сердечко у меня на ладони. Целую. Благодарю. Передай маме -- Мария Александровна?476 когда она а-менЕнница? -- сердечный поклон мой, благодарение и пожелания не заплатить дорого за "пятна", -- яд это злейший. И Сереже -- ме сантиман и ремерсьеман {Мои наилучшие пожелания и благодарность (от фр. mes sentiments et remerciement).}. А тебе -- немедленно! -- убираться от "пятен". Они -- смотри! -- могут тебя убить. Я не смеюсь. Это наизлейший _я_д!!!!!! Берегись, умоляю! -- немедленно беги, куда угодно, -- на все месяцы холодов. Поросята и без тебя будут дохнуть, и с тобой тоже. Уж успокой сердце свое: представь, что еще _п_р_о_д_о_л_ж_а_е_т_с_я_ рабство, и ты спасаешься. Этот год придется сбросить с хозяйственных счетов. Так и знай и покой себя. У-моляю! В пансионе ты будешь работать "во-имя"! Пиши и рукой, и кисточкой, и пером, и... сердцем! Лучше -- пером-сердцем, не откладывай, бери пример с меня: я работаю. По горячему следу пиши -- о ферме, это "легче" -- всего. Хоть и трудно душе. Дай мне слово, что уедешь лечиться. Иначе ты пропала! Вбей себе в милую твою головку, мой цветок _ж_и_в_о_й! И ты увидишь, как эта пустая трата будет огромным для твоей души богатством. Ты завоевала все сверх-права на это, мой герой, свет ты мой нежный, _с_п_а_с_а_ю_щ_а_я! Сжимаю тебя, кошечку, в объятиях, как... _в_с_ю_ мою! Пусть платонически. Ольга, как я тебя _ж_а_ж_д_у... -- идиот! Что со мной?! Я могу гимн петь, _л_ю_б_и_т_ь... безумно-молодо и страстно. Идиот... сты-ди-ись, идиот! Но и невинный: все мое к тебе, в тебе... пить тебя хочу, вы-пить... о, безумец! Ольга... ты понимаешь... _к_а_к_ я тебя хочу..? я шепчу тебе _х_о_ч_у... _в_с_е_й, телесной, безумствовать хочу, перелить в тебя всю любовь, всю нежность... всю силу... _е_с_т_ь, представь, и так это ясно, что _е_с_т_ь! И ты бы почувствовала это... и отдалась _в_с_я. О, бесценная!., о, бабочка живая, _ж_е_н_щ_и_н_а... красавица... умница, гениальница... -- ты и в страсти, уверен, гениальна... можешь дать чудного вина, и опьянить. Должно быть это мой последний порыв _г_р_е_х_а... пройдет... Но как бы хотелось, чтобы он не прошел!.. чтобы я хоть раз _и_м_е_л_ тебя..! и -- точка.
   Пастор, конечно -- пастор, не _п_а_с_т_ы_р_ь. Конечно, неудачно поступил. Нельзя было о таком -- в церкви! Да, это могло плохо отозваться, в слабых душах женщин! завистью... "губу разъело", да, здорово ты... в первый раз слышу. Главное: ну, поблагодари при всех за твое "служение" в бедствии... -- и то это лучше бы _ч_а_с_т_н_о, письмом, что ли... А то... -- "в своем деле", убрала комнаты им, приняла... а-а... Ну, глуп он, несчастный... судьба обидела: должно быть из семьи бедной, ничего не видал. А зло посеять мог.
   С_а_м_а, дурочка, напиши "посажёному отцу", он сто-ит того! H_e_ жди. Тут нечего считаться. Ты добрая, рыбка... Как хочу ласкать тебя!.. Весь горю тобой, весь тянусь...
   Сейчас отправил авионом {Самолетом (от фр. avion).} открытку переводчице, чтобы выслать немедленно тебе посылку -- "богатую", разыскал, там хоть 1 фунт сахару. Вот состав: для Голландии: 2 фунта Шпейзефет {Столовый жир (от нем. Speisefett).} -- что такое? по словарю -- "питательное" что-то, "кушанье", "сладкое", ну, должно быть какая-то дрянь туманная, не один, а 2 фунта. 1 фунт росткафе {Жареный кофе (от нем. Rôstkaffee).}, хорошо, не жарить! 1 фунт молочной пудры {Порошок (от фр. poudre).}... тебе ненужно, но можно для кухни, нелишнее, кисель там... блян-манжэ... или тебе мыться, на манер нероновой Поппеи477. 1 фунт сыру... -- дай Бог -- сливочного! 1 фунт САХару!!! -- слава Богу, а то все 200 г. 1 фунт ри-су! -- а печатают райсу, ладно, пусть "райсу", американская посылка, значит -- райсу, как бы из рая. Пол-фунта какао, -- пей -- не жалей! Четверть фунта чаю. 7 унций -- дураки! -- шоколаду... зато -- швейцарского! ладно. 5 с полтиной унций, а пишут "онц", -- покельфлейш {Солонина (от нем. Pôkelfleisch).}, болваны! -- соли бы лучше дали. И 5 пакетиков буйонвюрфель {Бульонные кубики (от нем. Bouillonwiirfel).}... ну, ладно, дрянь порядочная, но можно есть. Просил Мадам Др. Р. Б. Кандрейю -- Ревекка Бернгардовна, -- ишь какая! -- Кандреиа, так и пишется, по авиону -- немедленно дать заказ, в твой адрес. Хорошо, если не раскрадут, у нас случается, и в таком случае _н_а_д_о_ принять хоть "остатки", а то все пропадет, если отказаться: я так отказался раз, а _в_с_е_ -- за страх и риск получателя, следовательно -- кукиш с маслом. Главное, обрадовало меня, что шоколадка есть для малютки, пососать... ты лю-бишь, девочка, шоколад! Ах, как бы я был счастлив -- послать тебе кило-два! Да это вояжеры твои -- нет хуже. Сам я в Медон не поеду, к о. Денису, -- убеди его, чтобы он ко мне заехал. Я у него был. И он все равно откажется взять что-либо. Знаю я его. Эта дура Б[еатрис] -- ее бы в казарму, для "успокоения"... -- да она дорогой потеряла бы духи... Толен... -- нет, не поеду... безнадежно. Если он заедет, я могу напоить его чаем с вареньем и вручить духи и чего-нибудь. Мне -- ничего не посылай, все есть, сверх, и питаюсь я, обильно. Только, _б_е_з_ _т_е_б_я, в глотку не лезет. Ну, даже красная икра есть, американская! Правда, она, кажется, дороже веса бриллианта. Но я не отказался, чтобы "поправить аппетит". Со-лящая, стерва... но я кладу 3--5 "рубинов" на здоровый мазок масла, и... с чаем! Старушка доковыливает ко мне дважды в неделю, хромает, ноги зверски болят, мешает мне писать, жалобами на боли. Хочу ее устроить в Русский дом.
   Вчера читал малой компании первые 4 гл. 2-й ч. "Путей"... _в_з_я_л_о. И слава Богу. Так взяло, что... видел слезы. Был у меня о. Иоанн Шаховской, едет в Америку, просил "для издания" книгу-две. Пока еще не вырешено, но обещал ему "Пути" и 2-ю кн. "Лета Господня". Здесь безнадежно. Здесь скорей курочка бычка родит, чем книга родится. Да, еще в Испании, м. б. что-нибудь сделает о. И[оанн].
   Благодарю, ласточка шелковая, за твое поздравление, -- напиши мне нежное письмо. Приласкай. Счастлив безмерно, что ты бодрая, хочешь жить и работать. Что толку -- про себя я -- мучиться судьбами человечества! Не исправишь его судьбу... Что тебе писал "о мире"... м. б. удастся выложить в статьях... в Америке! О. И[оанн] там будет издавать что-то... для внедрения православной культуры и православного Лика России. Еще раз: не думай о далеком путешествии, -- в лучшем случае -- разочарование и болезнь от "видений", в худшем -- свалишься там, -- и хорошо, если попадешь в больницу... Оля... отчаянное положение... одичание! разгром. У простых людей такое "вырывается из уст..."! Пойми: даже... у простых. Родная, неси в сердце святое... храни... вызывай воображением, как аз грешный.
   Но довольно... Во мне столько нежности к тебе, я оголодался... и теперь все во мне слилось в -- _т_е_б_е. Да, хоть издалёка поцелую... "нахолостую". "А кУму не сенца... -- хотелось бы мясного... да... "про запас" Лиса -- ни слова!.."478 А-а-а-а... запас-запас... да не про нас. Вот идиот!.. Молодая душа... дурацкая... _ч_е_г_о_ думает..! Акварельку пришлешь... -- поцелую миллион раз, до "расцеловки"... до... разъятости... до... -- обмиранья.
   Чудесны цветы... -- мне Юля привезла... -- но ты лучший из всех... Дурка, душись, все духи вылей на себя! Для тебя я ездил искал, "вырывал"... а ты... хранишь. Изволь для меня, -- !!! -- душиться до головокружения. "Душистый горошек" все томится, слышу -- шепчет: "хочу... вылиться на девочку Олю... на ее нежное тельце... на ее головку... умную... а ты меня держишь в ящике, где белье... чистое, правда, но в ящике! распакуй, мне душистому, душно!.. я люблю солнце и женские глаза... (* Ка-ков! А я и еще что-то, -- душку, душу, сердце, и... -- жгучесть чудесной.) я был когда-то бабочкой... порхал по ветерку, покачивался на своей шероховатой ножке... я хочу _о_т_д_а_т_ь_с_я... -- ишь, чего захотел! -- _е_й_... пусти меня... вы-пусти... и я так задышу... задышу... -- это моя песня, моя молитва!.." Ольга, да скажи тем идиотам, кому-нибудь, -- пусть кто-нибудь заедет. Жду, когда бы можно было послать пакетом.
   Ольгуличка, как люблю!..

Твой идиот В.

   Что за день! 4 часа, сколько солнца. На воле -- до 20. Мой лимон растет, и пальмочки.
  

105

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

19.Х.45

   Родной Ванюша, не знаю, с чего и начинать. Ежедневно и ежечасно рвалась тебе писать, но... захваченная рукописью твоей, хотела писать ее закончив... Получила 10-го окт. ... Спасибо, спасибо, спасибо!!!! Неотрывно, как и первую часть, я ее так, ткнувшись на свою постель (ибо как схватила у почтальона, так и "удалилась в келию"), и, просидев на краешке, запоем и читала, забыв все... Я нахожу, что II ч. прекрасна. Ты все чего-то куксился, что... "не длинно ли"? Ни малейшего чувства о длинности не возникает. Прекрасно. Я довольна всем... ходом, рамкой, красками, не говоря уже о содержимом. Оно... выше похвал. Именно это глупое слово "довольна", -- (пусть не покажусь тебе заносчивой) выражает тут хорошо мое чувство относительно всего "прикладного". Я часто думала: как будет то или это... воображала себе... Превосходно ты Дашеньку "растишь", и Виктор -- мой любимец, хорош. Очень верно, не поспешно, но очень последовательно его прозрение, восхождение за Дари. Это трудно, рискованно было давать?? Ах, как ты там о грибах и прочем... Ваня, Ваня... Ты сам живешь и чувствуешь с ними, в них. Как рада я, что Виктор именно пошел за Даринькой. Не знаю почему, -- нравится он мне с самого начала. Я еще больше тебе напишу, конечно, о романе, перечитав еще и еще... Вся эта неделя сплошь эмоции такого высокого калибра. В воскресенье вдруг забежал Dr. Klinkenbergh, -- только что вернулся из Швейцарии, ехал к умирающей его приятельнице. Передал всем нам по письму от И. А. ... Сережи не было дома, и до вчерашнего вечера мы не могли еще узнать, что в его письме стояло. Читали друг другу, наслаждались, толковали, перечитывали. В среду Dr. Klinkenbergh заехал специально рассказать о своем свидании с И. А. и просидел вечер. Он по-юношески взят Иваном Александровичем, как-то влюблен в него, не мог связно рассказать, перебивал сам себя. Привез мне 3 книги его... самых-то хватающих сердце. Все на немецком языке... Klinkenbergh читал их уже в Швейцарии, -- обворожен, бия себя в грудь, вскрикивал, что обожает русский народ, что от общения с такими людьми, он стал богаче духовно, стал лучше и чище. Это такой-то сам святой! Он удивительно прост, доступен даже слишком. Хамы наступить ему на ноги смогут. Что-то его И. А. обо мне расспрашивал и о всех. Не знаю что. Dr. Klinkenbergh сказал: "я все рассказал, что знаю". Dr. Klinkenbergh преувеличенно хорошего мнения обо мне, это напрасно, я ценю больше объективность, а он создает какие-то свои убеждения о моей "доброте". Он приехал к нам от умершей только что его... не знаю, кто она ему была... во всяком случае, друг. Он прекрасно говорит по-французски, и если бы ты ему написал, то, уверена, он был бы рад. Только не упоминай ничего об умершей, что ты о ней от меня слыхал, -- в Shalkwijk'e и то уже достаточно ему было горько от всяких замечаний и недомолвок по ее и его адресу. Мне было бы неприятно, если бы он и во мне увидал "кумушку". Я ему о тебе говорила, какой ты исключительный писатель. Он тоже, как и ты, советует мне работать над писанием.
   Ванёк, Ванёк, опять ты за подарки! Душистый горошек обожаю, но... зачем ты?.. Толен на тебя произвел лучшее впечатление479, чем ты ждал? Я же тебе уже о нем писала, что за зиму увидала его ближе (еженедельно ездил ко мне за провизией) и узнала с другой стороны. Фася недалекий, хоть и милый человек. Она его ничуть не понимает и всем, даже малознакомым сразу же представляет: "Мой муж очень добрый, всем помогает, но... знаете, у него ужасный нрав и т.п.". Этим летом он признался мне, что живет в вечной тревоге за Фасю, т.к. только он знает диагноз врача. У нее падучая, и она сама не должна этого знать. Только режим и покой могут ее спасти от частых припадков. Он боится панически, чтобы какой-нибудь профан-врач не бухнул ей об эпилепсии, т.к. очень хороший специалист от этого велел ее беречь. А Фася беззаботно утомляет себя ерундой и болтовней, стремясь вечно выискивать новых и новых врачей. Русские ее друзья бывают обычно долго и во всякое время и потому, естественно, вызывают раздражение мужа. Он, конечно, голландец, со всеми присущими им, и нам чуждыми, свойствами, но он любит ее очень, вечно озабочен ею, и, кроме того, он застенчив. Оттого и его неуклюжесть. К, нам, и ко мне в частности, он очень мило относиться стал с зимы, стараясь отблагодарить (сверх платы) всем, чем только мог.
   Фася его совершенно не знает, и когда-то увлекалась пустеньким музыкантиком... Часто плакала, чувствуя себя под "гнетом" мужа. Он строго ей запрещает нарушать режим, для здоровья ее, а она видит в этом только его безграничный деспотизм.
   Ванечек, твои советы мне удрать от сырости я понимаю, но это невозможно.
   Все наше житие держится только беспрестанными заботами о хозяйстве меня и мамы. Никого мне не найти, чтобы заменить нас (ибо я не смею и думать взвалить все на маму), -- прислуги избаловались легкой жизнью донельзя. В Голландии нет такого угла, где бы топили вдоволь. Электричество дают так мало, что один вечер с радиатором лишил бы нас всех света. Я все время думаю о хорошей прислуге, чтобы освободиться, но, увы, это только мечта пока. Ведь все сами: и стирка, и шитье, и чинка (!!), ужасная чинка одежи (!) все на мне. Когда сама не стирала, а брала девчонку, то все белье воняло мылом, и я его потом перестирывала. Кроме того, массу тратят всего. Что взять с наймита?
   Зимой все будем сидеть у одного стола под одной лампой. Не мыслю себе возможным работать. О ферме писать мне кажется интересным и заманчивым. Начала бы тогда издалека: как мы вообще на нее попали. Промысел и чудо Божие было. И хотела бы чуточку дать общего здешнего быта, чуточку семьи и родовых фанаберии, о сусальных типчиках-"героях" в павлиньих перьях и т.д.
   Потом у меня целая серия рассказов давно уже просятся наружу. Назвала бы "Натюрморт". О здешних "мертвецах". Наши жадно ждут всего "о загранице". Надо им знать правду. Выздороветь кое от чего и поучиться кое-чему тоже. Но когда, когда? Когда возьмусь за акварель тебе? Безумно сама хочу. "Для" Dr. Klinkenbergh'a давно один рассказ писать хотела, и тоже не могу собраться. Вернее, из его рассказов вычерпнула тему. У меня гостит моя золовка. Порой жалею ее, порой злюсь. Все они горя не видали, оттого и бесятся с жиру. Отчасти... Ее усталость я понимаю и за нее жалею, но есть и другое. Блажь. Они жили близ Arnhem'a и Apeldoorn'a. Возьми карту Голландии и ты увидишь, где Garderen, a если его не пометили, то смотри, приблизительно, м. б. стоит Stroe или Putten? Последний почти целиком сожгли немцы. Мы живем между Utrecht и Culemborg. Shalkwijk длинная деревня, вдоль канальчика и тянется на 4--5 километров... Ее, противоположный нам, конец упирается в реку, Leek, собственно продолжение того же Рейна. От Утрехта 12 километров на юго-восток должно быть, или больше на юг.
   Нас залили рейнской водой. Осень в этом году не золотая. Листва скрючилась и падает какими-то серо-грязными обрывками на землю. Этого очаровательного золотого туманца над водой не было и нет. А я так любила в светлое сентябрьское утро сквозь осиянный розовым солнцем туманец видеть золотую сетку. Даже каштаны, всегда такие красивые, как-то очень затрапезно оголились.
   Но представь: на полупогибшем моем жасмине, где появились в 2--3 местах несколько листочков, вдруг вылупились бутоны цветов! Как жизнь берет свои права! Как это трогательно и мило. Ах, как предвкушаю твои гимны всему в чудесных твоих "Путях Небесных"! Лучшей книги я не знаю.
   Обнимаю тебя, мое любимое солнышко. Твоя Оля
   [На полях:] Умоляю тебя, Ванюша, не шли мне ничего из съестного и сахару не надо! У нас все есть!!!!
   Если моя американская золовка пришлет мне фильмы {Пленка (от нем. Film).}, то снимусь в русском костюме для тебя.
  

106

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   14.XI.45
   Дорогая моя Олюша, прости: всего было -- мешало написать тебе. Недели две болел, -- режим нарушил, валялся. Но, главное, _с_н_о_в_а_ перерабатываю и переписываю "Пути". То, что у тебя, это лишь "черновое", я торопился слать тебе, боясь _в_с_е_г_о, -- а теперь жму и влагаю, так что разбиты главы, добавляю, _я_с_н_е_е_ вижу -- _ч_т_о_ надо. Глав выйдет не 27, а свыше 30. Теперь, отделано и переписано нерушимо свыше 100 стр. 2 недели чинилась машинка, было много корреспонденции, срочной. Когда _в_с_е_ будет закончено -- 2-дя часть -- пришлю тебе, но ты мне верни, т.к. у меня всего 2 экз. -- из-за бумаги и -- нетерпения. На днях ты должна получить посылку -- без возражений! -- нового состава -- типа "Вашингтон", т.к. прежний состав изменен, -- это очень часто теперь в обществе, которое посылает по заказу Швейцарии. Но там почти все стоящее.
   Получил нововышедшую книжку из Швейцарии -- "Ам Меер" -- "На морском берегу", по издательским условиям -- с купюрами, маловажными. Как-нибудь соберусь -- вышлю. Моя переводчица парижская480 очень затянула работу с переводом, а ее ждут в Швейцарии -- ознакомиться. Опять канитель с фильмованьем, -- надоело мне все это, особенно когда я _в_е_с_ь_ в работе над "Путями". Это хорошо, т.к. я с этой -- "правки" -- какой уже! -- с разбегу -- в 3-ю часть! Такой характер: не могу отходить, иначе охлаждаюсь, и надо долго "включаться".
   Страшно мешает -- должен сам себе все готовить, для питания, -- старушка -- два раза в неделю всего. Это мое му-ка! Снова, на зиму, разделил квартиру, ючусь в половинке, чтобы согреться. Холод -- яд мне. Тревожусь за тебя и -- негодую -- на тебя же! Смо-три... сырость все в тебе может сломать. Хоть на 3 холодных месяца уезжай в тепло. И начни писать. Мне надоело об одном и том же... Нет, все не так: совсем не надо начинать с "адама"... -- о ферме: как "мы приехали" и прочее. Чушь! Тогда начинай уж с прабабушки... _Н_а_д_о_ -- начать "в ходу"... ферма _ж_и_в_е_т... и дальше, кусочками, можно вписывать, что потребуется. Пример: _к_а_к_ начал я "Солнце мертвых"... Главное -- живая жизнь "фермы"... а "ферма" -- это как бы символ -- для тебя, внутренней, -- а уж плевать, как читатель __п_о_й_м_е_т. Понимающих -- 1 процент, всегда! Ты не сознаешь еще, какой тебе про-стор! -- в этой работе. Обо всем можешь говорить... вплоть до "тупиц и скряг жизни". _Т_ы_ -- _л_ю_б_и, о чем пишешь, страдай вместе со всем. Когда втянешься -- увидишь, как _л_ю_б_и_ш_ь_ и заставишь полюбить и со-страдать. Мелочей нет для жизни -- все _о_д_и_н_а_к_о_в_о, до сгорающего в огне прутика! Ты "фермой" можешь дать _т_а_к_о_е_ опустошение _ч_е_л_о_в_е_к_а, и такое его -- наполнение! Камень и -- _с_е_р_д_ц_е! Я уже _в_с_е_ вижу... И если бы я хоть в одну десятую знал "технические", т.е. бытовые условия ваши, и не было бы у меня "Путей", я дал бы "ферму"! Не разбрасывайся. -- Чудесно твое отношение к людям. В частности, хотя бы к этому свекру... Иначе бы ты не была _О_л_е_й. И плюй на все злыдни. Оставайся собой. И будет прекрасно. -- Горе мое, боль... -- снова испортилась машинка! Не вскакивает "язычок", через который протянута лента, не прыгает, не поднимает ее, и рычажок с буквой -- бьет в пустое место! Что за досада! Насколько опять я выбит из колеи! Сейчас должен идти к переводчице, она [мне] носила чинить к своему мастеру! Это ужас для меня. Я заболею снова...
   Спешу с письмом. Ивик завершил на днях Sorbonne, с отличием, -- и -- для меня нежданно! -- уже "professeur" в Collège Jean Baptiste Say481 -- одном из лучших парижских коллежей, -- читает математику, физику и химию. (3 дня в неделю только, пока "выгоняет" 7--8 тыс. фр. в месяц.) Вот, 2-ю неделю -- учит в гимназии, (это редкость, сразу -- в Париже! без всяких "связей"). И не может расстаться с университетом: теперь в свободные дни слушает "атомическую физику" и "теорию вероятностей" -- его тянет _н_а_у_к_а, _ч_и_с_т_а_я, -- хочет после в Америку, там много богатейших лабораторий, институтов... Это для меня -- радость в пустоте дней. Ах, машинка!.. Ну, что мне делать? Ладно, никакому черту не удастся сбить меня с пути к "Путям Небесным". Лишь бы "живая машинка" не сломалась! Милая, не буду писать твоему доктору... подумал: за-чем, может принять за непрошеную навязчивость. К чему ему мое славословие? Он не нуждается в этом. И перо препоганое! Не твое: твое "мажет", надо править отдать, а это -- ку-да ехать! А как я "въелся" в "Пути"! -- Теперь -- остынет...
   Прости за сумбурное письмо, я раз-б-и-т!.. У меня (мой малый "обиход"!) погибли вышедшие финиковые пальмочки (грел их на радиаторе и поджег им корешки!) Но лимончик -- хорош. Ну, теперь уйду весь в чтение до машинки. 3 день болей нет. Нет, теперь я весь буду в режиме. Но -- самое мне необходимое... -- _я_й_ц_о_ -- не достать теперь... -- _н_и_г_д_е. До Рождества. Целую. Твой Ваня
   В комнате +15. А какой счет мне подадут за электричество! Жгу -- прогорю -- зато руки не гусятятся. Не ленись писать мне и -- всем. Жду радостей -- твоих акварелей. Давно жду.
   Духи-то... хороши -- как? И какая там "бутыль"! -- чушь.
  

107

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

29.XI.45

   Мой дорогой Ванюша, наконец-то я получила от тебя весточку. Я совершенно измоталась, ожидая ее и недоумевая, что с тобой случилось. Я хотела подождать еще 1-- 2 дня и написать кому-нибудь с просьбой сходить к тебе и узнать в чем дело. Я устала ждать. Измучилась. Ты злой, нехороший, -- я понимаю, что ты ушел в работу, но хоть одно слово в открытке ты бы мог черкнуть. Я больше 5 недель ждала. Теперь волнуюсь за твое здоровье! Ванечек, берегись! Я не сержусь, хоть и ворчу. И слово "злой" -- больше так, для ласки. Какая обида, что у тебя яичек нет и достать трудно. Я хотела с Толеном послать, но его жена сказала, что т.к. он аэропланом летит, то его багаж очень ограничен, да и боятся мужчины возиться с такими хрупкими предметами. Я уже с ним по этому поводу и раньше говорила, даже мое крашеное, пасхальное не хотел взять. Досадно. У меня есть еще десятка 2 яиц, от старых кур с лета, а новые еще не начинают, -- поздние из-за воды. Обычно начинают нести молодки уже с октября. Но мы сами почти никогда не едим яиц (я их терпеть не могу), -- я бы все их тебе с радостью послала!! Дают ли у вас яичную пудру? Здесь ее давали -- очень вкусно можно ее в разных видах кушать. Прошу тебя очень, очень не высылать никаких посылок через Швейцарию. У нас "жить стало легче, жить стало веселей".
   Серьезно: дают и сахар, и конфекты, и масло, и соли немного, и спички, мыло, рыбы немного, мяса чуточку и хлеб чудесный белый. Т.к. у нас урожая не было, то мы тоже по карточкам получаем. Хлеба достаточно. Скверно то, что коровы начнут телиться только с конца марта -- значит всю зиму без молока. Все из-за воды. Они до половины лета глодали пастбище голодное за 7 верст от дома. Ни о каких их "свадьбах" нельзя было и думать. И то еще чудом одна в марте будет. Фруктов нет совсем, но это все пустяки. Из Америки мне золовка прислала витамины, -- глотаю. У нас теперь все, все есть. Ничего не шли. Даже шоколад дали! Dr. Klinkenbergh говорил, что он в Швейцарии из 7 дней недели -- 2 голодал. Очевидно как чужестранец. Ни единой конфетки не мог купить, только видел их в витринах. Кстати о нем: конечно, Ванюша, не тебе ему "похвалы" писать (тут дело не в том: "нужны ли ему твои хваления"). Не в похвалах дело, и я никогда так не понимала твое движение ему писать. Просто я считаю, что кусочки золота в современном мусоре должны как-то соединиться воедино. И ты, и И. А., и Klinkenbergh -- вы золото, и мне радостно было бы (да и не обо мне тут даже речь), за общее благо, принципиально было бы чудесно, если бы такие люди духовно соединились бы в единый слиток. Я глупо пишу и не могу выразить того, что хочу сказать и думаю. Но ты поймешь. На днях было письмо от И. А. и вот слова о Klinkenbergh: "Клинкенберг превосходная личность с автономным стоянием, чистым сердцем и глубоким созерцанием. Не хотелось расставаться с ним. Это Вам его Бог послал". И это, конечно, все верно.
   Я его давно не видела -- он больше не ездит в Shalkwijk после смерти его друга -- сестры милосердия. Он хорошо, сердечно и честно относится к нашему. Без зависти и злопыхания, как большинство.
   Получил ли ты мою мазню акварелью? И что? Или настолько ничто, что и не пишешь? То дерево, что тебе послала, давно меня привлекало, и оно у меня включено в несколько тем. Не знаю, почему оно влекло меня... Не знала, а вот сегодня знаю: его срубили! Вот как нужно не терять момента даже и с деревом... может уйти. Странно... отложи я, так бы и не вышло ничего. Точно так же в 43 г. я с ума сходила по тополям старым и всюду их совала. Их тоже очень скоро после того срубили.
   Эх, жизнь! Так вот и все в ней!
   Я очень хочу писать, как никогда, но и как никогда загружена всяческим. Я очень трудоспособна все это время, очень, внутренне настороже, нервна, но так загружена. И все как-то тоже нужно. Хотела снять комнату в городе. Куда там. Все забито. Да и холодище. Теперь мы в погоне за топливом. Дров всюду ищем. Ваня, и сама бы бежала от сырости, но пойми, _н_е_к_у_д_а! Здесь нет квартир, ни Hotel'eй, т.к. масса разбито и масса занято канадцами482. Знаю, что вредно тут жить. Ты даже и не представишь, как у нас сыро. В столовой обоев уже не видно почти -- сплошь разные фигуры плесени. Электричество очень скудно. Я не могу рисковать перерасходом и быть отрезанной. У нас ведь скот во дворе -- туда не мало идет энергии. Нельзя остаться без света. Фонарь (безопасный) за прошлую зиму так "износился", что его нельзя жечь, да и нечего. Нет карбита, его сожгли мы в доме в ту зиму. Мне жутко ждать зимы и думать о холодах... Гостит свекор -- предобрый старичок. Ездим по докторам. Боюсь, что серьезно с ним. Кажется, грудная жаба. Мне искренне его жаль. Подумываю и сама показаться сердечному специалисту, -- я неважно себя чувствую. Так хочу отдыха. В день похорон приятельницы Dr. Klinkenbergh'a я нарисовала одну безделку. Ее видел Dr. Klinkenbergh. Настаивает, чтобы работала, советует также отдать в журнал мои немецкие безделки, когда-то данные ему. И вообще, твердит: "работайте, работайте"! Когда и где? Ах, время, время!
   Целую тебя. Твоя Оля
   Посылаю одновременно письмо, отданное было девице Беатрисе483. Она не поехала и прислала его и мой подарочек тебе обратно.
   Сожги его, т.к. Б[еатриса] больна "тифоидом".
  

108

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   15.XII.45 4 ч. дня
   Дорогая моя, голубушка Олюша, -- и виноват перед тобой, -- когда еще получил твои чудесные этюды-акварели! -- и -- без вины виноват! Оля, родная, я так болел все эти недели, так был _б_е_с_п_о_м_о_щ_е_н_ и так -- одинок!.. Надо знать _в_с_е, как я тяну дни... И никого не смею винить, -- все так придавлены трудностями сей исказившейся и почти все и всех исказившей жизни. Надо еще радоваться и дивиться, что сохранились еще люди -- ч_е_л_о_в_е_к_и... Ночами я сидел, корчась от болей, зажав рот, чтобы не... выть. Теперь, благодарение Господу, мне лучше, вот уже дня два боли оставили меня, я чувствую охоту есть, я много ем... т.е., для меня-то много, -- я, вообще, умерен в пище, хоть и "кулинарю" в иных рассказах. Старушка заболела, и я один за все-провсе. И Меркулов заболел, и Юля -- добрая душа -- не может навещать чаще раза в неделю. В воскресенье, 9-го, только что зашел доктор, со мной вдруг стало плохо... он едва довел меня до постели. До обморока не дошло, но такое состояние, будто меня опрокинули, в голове и шее -- что-то не то... слабость... и -- получувствие. Он дал мне пилюльку "солюкамфр", -- я давно не принимал, а мне надо ежедень... Сказал -- "оголодание, так нельзя". Сам знаю, но когда были боли -- я не мог питаться, а чай и сухарики с куском сахару. Ушел он, а я оправился, стал топить печку, выпил чаю... зашел он уже ночью, возвращаясь с бриджа, нашел меня хорошо, и просидел до 2. Без него я мог даже наскоро, на решетке, сделать [чуть] бефштекс, -- есть страшно хотелось. Теперь ем... будто в порядке, -- так что "хочу писать", -- а это у меня "знак отпущения". Все было заброшено, как и я. О, если бы ты знала, _к_а_к_ я жил эти последние 2--3 года!.. И еще писал, и ско-лько!.. Знаешь, бывают дни, когда я хочу выть, выить... плакать неслышно -- когда никаких болей нет, -- _ж_а_л_е_т_ь_ себя. Оля, милая... не знают мои читатели, _к_а_к, в каких страданиях, в каких тяжких условиях жизни многое написано за эти последние годы. И знать им не надо. А эти дни я уже как бы оставил всякую надежду, что вернусь к работе. А сколько нужда грозила!.. ведь я же 5 лет ничего не мог заработать... а заграничные гонорары были закрыты... Не будь Юли -- и... меня бы не было. А когда можно стало снестись с Швейцарией, меня _с_п_а_с_ дорогой друг Иван Александрович и -- посылки, уже на мои деньги, -- а то добился... А теперь все это минуло, вдруг меня вспомнили совсем чужие, шлют... а я раздаю, слава Богу, -- куда же мне-то... я как курочка ем-то... Теперь на все есть и будет... -- _м_о_е. И в самые острые дни не сожалел, что дважды отказался продать литературные права и дать на искажение "Чашу".
   Ну... _в_с_е_г_о_ было. А ско-лько... се-рдце-то вынесло!., нервы. Один я знаю... Ну, довольно. Никому не писал больше месяца, даже по делам очень срочным...
   Целую благодарно-нежно за твой подарочек -- за акварельки. "Яблоня" -- прекрасна, имеет свое "лицо". Молодец-Оля, дарование тебе дано, работай. И другие два этюда -- очень недурны, мягки... "вымученности" не чувствую, вода отлична и _д_а_л_и_ -- нежны... У тебя -- _д_у_ш_а, ты мно -- -- --гое -- !!! можешь создать. Но не бросай "слОва"... пи-ши! Почему-то мне чувствуется нечто "зимнее", чуть снежистое, где домик за каналом, против... топольков? Или -- туманность это?.. Ну, целую ручку твою... и глаза твои. Молодец-Олёк! От сердца говорю... Вставлю в рамки, буду ждать... _ц_в_е_т_к_а.
   У меня все же -- маленькая радость: Ив мой -- блестяще закончил университет... -- с отличием, как бы магистр по физике и математике с химией, дорога открыта, к высокой науке -- "на подлинного ученого", -- уже "профессор" лучшего колледжа в Париже, -- это же редкость, сразу, в столице, -- и безо всяких "дэмаршей"! {"Хлопоты" (от фр. démarches).} -- отличием, занят три дня в неделю, отказывается от частных уроков, -- масса просьб! -- а недавно за партой сидел! -- слушает в Сорбонне особые курсы... русской словесности и -- теории вероятностей... -- урывает у отдыха, а зарабатывает за 20 час. в неделю в колледже достаточно. Девочка -- удивление!
   Иван Александрович -- истинный друг, большое сердце! Ско-лько он сделал для меня!., и все время заботится... понуждает и американцев -- моих читателей, хочет найти в Америке издателя для русских изданий моего писания -- здесь мертво-безнадежно, нет бумаги, ни-чего... даже электричество не дают в течение трех четвертей суток! Вот и живи...
   Пришла ли тебе американская посылка, заказанная еще 17 октября! Я получил "датскую", по заказу цюрихских американцев-читателей... -- ну, что я поделаю! Правда, масла у меня было мало... -- а оно главное... яиц нет, но будут... вдруг открылся один русский читатель-шофер, -- далеко от Парижа, уже два раза привозил по пятку... теперь куры бастуют. А яйца для меня -- но лишь свежие, а лежалых я не могу... да они и бесполезны -- _в_с_е. Меркулов, с глубоким бронхитом и больной ногой, все же приковылял и принес вчера жиго {Жаркое из баранины (от фр. gigot).}. Я сдерживаю слезы, когда думаю нежно об Иване Александровиче. Оля -- он -- единственный во всей эмиграции, _п_е_р_в_ы_й, _с_т_о_л_ь_к_о_ создавший в нашем национальном, исконном... Я долго думал и прихожу к заключению: он -- воистину -- гениален! _В_и_ж_у, какие итоги... по людям вижу, по _с_е_б_е_ вижу... как он _з_а_р_я_ж_а_е_т! Он даст... о, Господи, помоги, -- "о религии!" как -- _н_и_к_т_о_ до него. Выпускает давно созданное -- о трех писателях -- Бунин, Ремизов, и -- твой верный. Он весь в отдаче себя. И как же счастлив, что ему помогает указанное мною средство484 -- экстракт ясеневого листа. И головная боль ку-да лучше. До чего он нежен ко мне! Это Господь дал мне счастье узнать его. В письмах, он -- исключителен. У меня огромное собрание всяких писем... -- но его письма -- не письма, а непринужденность, острота, точность, яркость, -- и какое постижение искусства! _с_л_о_в_а!.. Он, он мне дал добрую половину веры в творчество мое... ведь я, -- признаюсь тебе, -- весь в сомнениях, всегда мне _м_а_л_о, всегда недостаточно -- в _м_о_е_м.
   Знаешь, мне срочно надо чуть ли не шести лицам писать... -- тебе первой пишу, чуть избавившись от болей. И как же хо-чу работать! Но... Оля, уже на склоне дней... только бы закончить "Пути"... Не кори твоего Ванюшу, -- ведь ему иногда, с болями, в холоду, приходится в очередях стоять за молоком, да полуфунтом подходящей рыбки... и жаться от холода и боли. Но теперь я и дров достал... и почти все есть... лекарств иных не найду... Ну, Господь с тобой. Оля, беги от сырости и холода... ты можешь найти средства... уезжай в Швейцарию, там в санатории или на частной квартире перебудь зиму... Иначе -- можешь _п_о_г_у_б_и_т_ь_ себя. Сделай это! Против "кровоизлияний" -- помни! -- витамин К -- в конопляном масле, конопле, в свиной печенке, в ее жире, в томатах. Он еще мало -- до 38 г., был изучен. Достань отличное исследование: "Ле витамин" {"Витамины" (от фр. les vitamines).}, составители М-м Люси Рандуан и Анри Симонэ, изд. 39 г. Про-чти!
   Спешу отправить, не выправляю описок. Обнимаю тебя, дорогая моя, всю-всю нежно _в_и_ж_у_ и благословляю.

Твой Ванюша

  

109

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   5/18 декабря 1945
   Дорогая Олюшенька,
   Вечером, часов в 6, когда был доктор, получил твое письмо, от 13.ХII485. После его ухода прочел. Сейчас, канун дня свят. Николая, истомленный, (не мог пойти в Церковь), отвечаю тебе, -- ночь, 11 ч. 20 мин. Мне горько было читать. Как же ты быстра на заключения, как неправа! Пойми: я сильно болел, и не мог сидеть у стола, не мог и в постели читать... И -- почти один. Да. Старушка не ходит: м. б. и больна, а м. б. и не может, в другом месте ей -- выгодней. Я давал ей, как другие, 20 фр. час, но она по вторникам возится часов 6--8, а по пятницам -- 4. И это -- без кухни! без хождения за покупками. Мне ищут, но я туго привыкаю к людям, а интеллигентную "даму" брать не хочу, стесняюсь. Ну, ладно. Ты забыла, как года 3--4 тому не захотела смотреть на ландыши... а я как заботился послать! Послал и еще что-то, "маленькие гостинчики" тебе... -- и ты весь _с_в_е_т_ Праздника омрачила себе b мне. Ты жалела после... и меня жалела. И вот, теперь опять не пожалела, не захотела сказать себе: "а, м. б. -- _н_е_ _м_о_ж_е_т_ написать?.." А я мечтал, я выбирал по кипе проспектов из Швейцарии, _ч_т_о_ _л_у_ч_ш_е... что приятней,. И остановился на посылке американской под No "Вашингтон". Не было сахару, (и я не мог найти) но там должен быть мед и апельсиновое варенье и шоколад. И вот, ты отвергла _в_с_е. Заказ был дан 17 окт.! Мне писали -- придете через 5--6 недель. Пришло через 8. Нет, мне не посылай, (да еще в [посылках]!) я терпеть не могу молочной пудры, у меня вон, целый килограмм! Получил через Данию целую "колбасную лавку" -- есть не могу, конечно, и сыр -- и -- это да! -- отличное сливочное масло -- целый килограмм.. Получаю... достаточно. 5 дней нет болей, но сегодня сел на чай и сухарики. Юля -- трогательная забота -- разрывается: она живет за 35 верст от Парижа. Меня навещает, старается _в_с_е_м_ облегчить трудности бытия моего. Читаешь русско-парижские газеты? Их две, мало чем разнятся. _П_о_ю_т. Порой -- _д_о_н_о_с_я_т. Там неприязнь злая к писателю486. В переломное время (острое!) полезла из всех щелей озлобленная мелкота, ни йоты не давшая (ни в чем!) и сразу -- за подвыванье! Не стану писать, об этом можно (и нужно) не говорить даже. Дошло до того, (ползанье на брюхе) что даже, говорили, и _т_а_м_ _с_т_о_ш_н_и_л_о_... и, -- говорил Ремизов, и многие487, -- что "погрозились": "не касаться... это -- русский писатель!" М. б. ... -- не знаю точно. Сводили счетцы за все: и за мою "российско-национальную" _л_и_н_и_ю_ во всем творчестве. Грызли ногти, что писатель не дал ни слова, ни буквы _п_р_о_т_и_в_ Родины. Он, творил Лик России, той, которую, как теперь видно эту _м_о_г_и_л_у! -- хотели раздавить и -- зарыть в "общей яме". У меня есть данные, _к_а_к_ бешено принимались (врагом) даже этюды из "Лета Господня". _Т_а_к_о_й_ России -- им не надо. Скажу: Господь изволил мне -- _б_ы_т_ь_ и -- _п_е_т_ь. Тебе не видно рвов и волчьих ям. Я тоже их не _в_и_д_е_л, но я _з_н_а_л, что я не только "лишний" для планов оккупанта, но и......Было два острых положения... Оставим.
   Так вот. И во всем _т_о_м_ _х_а_о_с_е_ и дьявольщине, когда нельзя было поручиться ни за один день или ночь, я продолжал "Пути", до 24-го авг.488, когда засвистели пули мимо окон. Пережито... довольно. М. б. мои длительные и повторные боли язвы -- _и_т_о_г. И вот, к этому итогу от нЕлюди, от дьявольщины... -- ты, невольно, невдумчиво, добавляешь... Я не корю тебя, я _п_о_н_и_м_а_ю: ты замучена. Уезжай! При чем -- девизы?!489 Доехать -- дадут по закону (у тебя медицинское свидетельство) -- для лечения и восстановления сил. А там ты найдешь "девизы" сняв с пальца или ушка, или шейки... Candreia тебе пособит, (ты спасла еврейскую семью!) посажёный отец -- тоже. (Они не общаются!) Господь с тобой. Я уже писал (15-го) -- акварели прелестны. Ваня
   [На полях:] На самые важные -- деловые -- запросы -- не мог отвечать строчкой! Ивану Александровичу не писал 5 недель, а получил от 29.XI.
   Последнее слово: беги от холода и сырости, которые могут убить тебя. Что толку -- свалишься? Чем облегчишь хозяйство? В Швейцарии продлят пребывание. Помни, Оля: что-то во мне, что велит так советовать, просить. Твоя воля.
  

110

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

21.ХII.45

   Бесценный мой, родной, дорогой Ванюша!
   Сегодня письмецо твое от 15-го дек., а вчера от 16-го было490. Только теперь знаю, что ты болел. Я вся в тревоге за тебя. Ванечка, что это было: сердце или желудок?
   Я уже неделю тому назад сговорилась с Валентиной Дмитриевной Грондейс491, чтобы она завезла тебе посылочку. Сегодня иду к ней. Условились так: я принесу ей все, что у меня имеется, а она скажет, что может взять. Она очень мила и тебе берет охотно. Рада этому случаю несказанно. Ваня, как ножом режет сердце мысль, что ты в трудностях [сущий] дарил мне такие безумные подарки... Не могу думать об этом. Зачем? Я знаю твое сердце... Какая дикая жизнь: писатель твоего масштаба стоит и дрогнет в молочной очереди! Господи, Господи!
   Очень хочу во Францию. Все сделаю, чтобы приехать. Это теперь не утопично. С моей почкой могу поехать в Виши, тем более что германские курорты недосягаемы. Я походила бы за тобой, а ты бы только сам себя знал, и никаких очередей и печек. Милый мой Ванечка, не говори об "уходах", -- ты знаешь, как это мне больно... Голубчик ты мой родимый! Сегодня в 3 часа еду во дворец Суздейк для передачи подарка принцессе Юлиане492 и ее детям. Я писала тебе, что в день капитуляции Голландии493, май 1940 г., у меня остались 2 апельсина (еще из свободной страны). Я символически посадила зерна их со словами: коли вырастет, -- все придет в норму и не погибнем. Выросло деревцо. Династия Голландии ведь "Ораны"494 или Оранье. Я написала целую историю, (кратко) от руки в альбом о всем том, что происходило вокруг этого деревца, иллюстрировав акварелями. Это была адская работа. Удалось хорошо. Вчера сняла на 20 гульденов копий с альбома. Деревцо "украшает" лучший цветочник. Сегодня иду, т.к. получила от секретарши уведомление, что подарок благосклонно будет принят. Ты осудишь? Это не подлизывание, а "ледокол"... мне это нужно. Мне нужно для косного окружения голландского пробить себе путь к занятию "картинками" и "писанием". Иначе -- "блажь Ольги". Королевский дом -- святыня для Бредиусов-старших. Если там одобрили, то святотатство не заниматься "талантом". Очень красиво вышло... Мне стыдно было рассказать об этом Dr. Klinkenbergh'y" например, -- боялась, что тоже за подлизывание сочтет. А он расстрогался, увидев все и сам, несмотря на занятость дикую свою везет меня в Суздейк. Я, говорит, счастлив помочь в этом деле. Он не ярый "дворопоклонник".
   Все в восторге от акварелей. Я, зазнавшейся и на нас, русских, как на "дерьмо" (прости слово) смотрящей, молодежи, тоже рада заткнуть критиканский рот. Жаль, что ты не увидишь. В следующем письме все опишу подробно. Я изустала, -- гость-свекор больной, и до этого все время народ, и хозяйство, и эта работа. Свекор 100 гульденов дал на издержки с деревцом и готов мне квартиру для занятий снять. Вот видишь? Оля не глупая. Целую, родной мой. Пиши, умоляю тебя. О посылочке я уже писала. Целую тебя за нее. Может мне кое-что из нее тебе послать?
   [На полях:] Я получаю из Америки от золовки тоже. Не шли мне ничего. Обнимаю тебя, солнышко. Твоя Оля
   Рада, что И. А. так хорош к тебе. Он сильно постарел, судя по словам Doctor'a.
  

111

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

30.ХII.45

   Мой родной Ванёчек, солнышко ласковое, голубочек мой милый, скоро и наше Рождество Христово. Хочу, чтобы ты встретил этот светлый день радостно, бодрым и здоровым. Поздравляю тебя, мой дорогой, с этим Праздником, молюсь с тобой и за тебя... Хочу в церковь, но наш настоятель (игумен) назначил обедню в 10 ч. утра и на мою просьбу начать в 11 (как всегда прежде и бывало) ответил, что это для гаагчан неудобно. А мы, встав в 5-30 утра, сможем, благодаря неудобному автобусному сообщению с Утрехтом, только к 11 ч. в лучшем случае поспеть. Меня зло взяло на какую-то косность, на это халатное отношение. Ведь мы больше 1 1/2 лет не были в церкви. Им неудобно, а кто спрашивал о том, удобно ли было мне днями возиться с посланными о. Дионисием за едой всю эту зиму? Мы через "не могу" все-таки делали все для них, я лично выматывалась окончательно, т.к. их приезжало (без предупреждения) почти всегда двое на 5--7 дней. А тут-то ведь его прямой долг позаботиться о иногородней пастве. Ибо так же как мы, и другие многие не будут в состоянии поспеть. Ну, довольно. Но нет радости ехать туда, устать до отказа, высунув язык прийти к м.б. запертым дверям церкви. Допустить только, что к поезду опоздаем из-за нашего автобуса. Домой притащимся только вечером... надо все готовить и т. д.... А там, видите ли, гаагские хозяйки заинтересованы пораньше отделаться от церкви, чтобы для себя день устроить подлинней. Я зла. Ты поймешь.
   Напиши, солнышко, как ты живешь? Была ли у тебя Грондейс? Удалось ли ей тебе привезти то, что я послать могла? Я наслаждаюсь твоим чудесным вареньем из посылки. Только не посылай ничего больше, и ни-ни с Грондейс!!!! Нашли ли тебе прислугу? Как хотелось бы мне к тебе добраться! Это не так же невозможно. Для Франции (имея курорт Виши в виду), мне нетрудно получить визу и девизы. Швейцария дает визы на 1 мес., я могла бы попросить Dr. Klinkenbergh'a похлопотать для моего здоровья получить тоже визу и попытаться получить девизы. М. б. я смогу устроиться и иначе: в Амстердаме есть одна семьям живущая на средства родных в Цюрихе. Я бы могла им заплатить здесь и жить у их родственников в Цюрихе. Так сказать у "подножия" Ивана Александровича! Сейчас, однако, не могу все взвалить на маму, т.к. она очень страдает от ревматизма. Она работала и работает не меньше моего. Я морально не могу этого допустить -- отдыхом своим ее еще больше загонять. Ищу прислугу хорошую -- это безнадежно видимо. М. б. удастся иметь для себя комнату для занятий (1--2 дня) в неделю, в доме, только что (25-го дек.) умершего дяди моего мужа495. Тогда я бы начала для себя работать. Там, кажется, есть и топливо. Это не в Утрехте, но в Zeist'e, т.е. рядом с Утрехтом, сообщение очень удобное, -- трамвай через 10 минут ходит. Летом дивно -- сад большой, терраса и т.п. Хочу заняться всем, что горит, а иногда и жжет в душе. У нас сырость феноменальная: испортился телефон -- оказалось, что от сырости -- взяли его сушить. Но ничего не сделать. Еще, слава Богу, что тепло пока. Кажется, ночью будет мороз. Топим иногда только к вечеру. Совсем нет дров, а угля "кот наплакал". Мы все деревья, которые можно было, за эти зимы войны припалили. А природа все же идет к лету: гусыня вчера положила первое яйцо -- а они это делают только для витья гнезда (не как куры). Куры бастуют -- поздно высиделись из-за воды. Одна старая курица начала нестись, а молодочки не обновились, кроме одной.
   Молоко перестали поставлять, -- скоро перестанут доить. До конца марта ни единого теленка. Корму нет. Мы все потеряли от воды, а вместо поддержки от государства, видим одни налоги. Мой свекор должен 15000 платить. Ему ничего не остается, надо продавать собственность, чтобы эти деньги найти для налога. Арнольду надо давать 2000, а заработную плату рабочим подняли +50%! Надо продавать 2--3 коровы и м. б. лошадь, чтобы протащиться зиму. Почву после воды очень трудно привести в норму -- масса уходит денег рабочим. Дерут, дерут, а чем кончится? А рабочие всюду бастуют. Ну, довольно. Целую тебя, мой Рождественский Ванюша.
   [На полях:] Если ты празднуешь этот Новый год, Ванечек, то поздравляю тебя! Главное, будь здоров!!!!
   Посылаю тебе "лапку" с моей елочки.
  

112

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   10.I.46
   Дорогая моя, еще спасибо за питанье, сыр еще ем, он хорош, жирный, но для меня несколько солоноват-остер, да и целую глыбу ты! Поражен великодушием В. Д. Г[рондейс], я передал ей для тебя давно хранимое яичко с гербом российским, а на днях были Карташевы, с ними послал -- просить В[алентину] Д[митриевну] взять для тебя: "амбрози сэлест" {"Небесная амброзия" {от фр. ambroisie céleste).}, -- сам выработал, в течение 4 мес. "Только для избранных". Смакуй помаленьку. Еще: два "селюкрина" и 1 -- антигриппал, -- его теперь не готовят. Немедленно прими. Селюкрин храни от сырости крепко! Принимай же! -- укрепит. Хотя... ты безумная, если не покинешь "могилу" -- отраву сыростью! Ехать во Францию -- в неуют и нехватку всего... Бессмысленно. Истратишь уйму, и ничего в возмещение... кроме меня? Я предпочту выждать, когда свидимся в лучших условиях. Езжай же в Швейцарию. Черт знает, в какой хомут влезла! М. б. и бельецо -- не твое? -- а -- уже предназначено правнучке какого-нибудь троюродного дедушки?496 Черт знает! Тьфу, окаянные. Противно думать... И все-таки поезжай. Нужно будет -- устроится, _т_а_м, на месте. Ручаюсь. Сказал -- твое дело дальше. Именно, умываю руки.
   Сударыня, Вы что же..? В письме 21 -- "еду в 3 ч. ... в... напишу все подробно"497. И -- ни гу-гу. А что же _б_ы_л_о? _к_а_к_о_в_ прием? -- ни звука. Мне начинает казаться, что это было... в твоем воображении. И слава Богу. Только и отписала, что: "был чин железнодорожный..." и "кто-то прослезился"498. Эти "слезы" надо смотреть в микроскоп... -- туземные-то. Итог не по "адскому труду"! Ты меня не ознакомила ни с идеей работы, ни послала мне снимков... -- ты же писала: истратила на фотографирование! Где же? почему _м_е_н_я_ обошла? Кажется, я был всегда чуток к вашей милости... находил волю переписывать для тебя... _к_о_е-ч_т_о?.. Так ты мне "заплатила"!! Не поделилась планами, ни-чего... -- это уж -- "вас не касается"? Или -- смутила думка, -- не одобрю?! Почти что угадала, но -- "почти", -- я же ниче-го не знаю. Не стану же я думать, что ты... вся "апельсинная"!! Ты, милая, -- вся -- грешневая! И под каким же _о_р_л_о_м_ рождена! И... -- вспомни же Солнце наше! -- Пушкина: "Служенье муз не терпит суеты"499. Подумать -- 26-летний писал! Это из его "19 окт. 1825 г., на лицейскую годовщину". И все же... меня ан-ти-ри-су-ет... _к_а_к_ тебя отчехвостили. Смеюсь. Какавой угостили? апельсинами? И так... -- "малые связи". Истинно -- _с_в_я_з_и_... они часто связывают душу.
   Изволь мне прислать "акварельки", и -- _и_д_е_ю. Иначе... -- я тебе пришлю, как делают хохлы... -- "тыкву" или "гарбуз". Да... я, м. б. забыл в рождественском письме500 просить тебя передать поздравление -- искреннее! -- маме и братишке. Догадалась передать, а? Когда-то они меня то-же поздравляли... но теперь правда, не до сего.
   Твоя гусынюшка -- молодчинка, _з_н_а_е_т_ свое призвание. Пожми ей от меня лапку, умнице. Она -- "по закону", в дружбе с естеством, и не знает ни про "ледоколы", ни про "атомное"... Ты тоже, большей частью умница... но... вдруг и сорвешься и со-врешься... Поцелуй гусыню в головку и погладь.
   А вот Денис-Лукавый... я же тебе предрекал, что сей фрукт... у него и кличка от "кривизны"501... Это уж с роду так, такая заквасочка: ловчиться. От папеньки... ухитрившегося "быть полезным" некоей морской "державе", приютившейся в горах нейтрала. Он ей кораблики как-то "оснащал", хлопотал... "Ласковый теленок"... и проч. И: "блажен кто свой челнок привяжет к корме большого корабля". А поп Дениска еще на школьной скамье сидел, а уж планы строил... "доказать себя"! Теперь доказал: ухитрился попасть в валютную местность, -- значит -- питается от богатых яслей госпож своих. И от тебя попитался... а потом и... хвост в зубы. Ну, о такой "мушиной точке" не стоит... Напитался -- и в тарелку, сплюнул. Отказать в таком законном, в таком... святом!.. Манера хамская...
   Прошу: имей терпение, если не приходят письма: значит -- прий-дут! Я -- дорожу каждым часком... я столько болел... я столько работал!.. но столько дней -- недель провалялся!.. Переработка... "поднятие икон"502 -- страница превратилась в 5! 12 глав -- В 21! У меня все так. Посылая тебе "литературные письма", я торопился, боялся... -- ну, "все оборвется"! Это были, оказывается, "наметки"... Теперь 160 стр. переписаны окончательно. Ох, какая же работа!., но я люблю "бороться с матерьялом", преодолевая косность его и ха-ос. Пишется "впрок", и, кажется не увижу в печати...
   Нет издательств наших, на иностранных языках появится раньше... -- какая несуразность. Да чужие чтители ничего не поймут. Ведь самый богатый язык в мире... в сравнении с нашим... невнятный и бледный лепет, при всей своей "точности" хваленой. Пойми: язык народа -- по размаху и глубине духа его! Ну... какой-нибудь Маас, Рона даже... и -- Волга-матушка... А у меня в работе дошло дело до... петуха!503 Почему поет петух -- единственно, петух ночью... трижды?! Такой вопрос стал головоломкой навязчивой для В[иктора] А[лексеевича]. И Д[аринька] разрешает сей вопрос... "колумбовым яйцом". И что удивительно! Мой "бросок"... "определение" Дариньки504 -- _с_о_в_п_а_л_ с концепцией Карташева!505 "Я гО-ды таил _с_и_е... я могу вам про "петуха" три часа читать... это мое -- открытие... и вот... героиня ваша... -- ляп!.." Он даже побледнел от... изумления. Но это пока моя "тайна"... как-нибудь прочтешь... Я писал тебе: перешлю окончательную редакцию профессору в Цюрих, и попрошу его послать тебе, а ты -- мне. У меня только два экземпляра.
   От И. А. почему-то не было мне письма к Рождеству -- не болен ли..? Хотя был от него "воздушный привет" за один рассказ... потрясший... и не простой привет, а с "начинкой". Но... по-французски, и в десятка полтора строк506.
   Эх, как не стыдно тебе: заворотила мне из посылки моей -- тебе!.. Я и не стал есть -- роздал, кому треба. Это вот... за это вот... ну, Господь с тобой. Я, было, раскатал _в_с_е... и "деревцо", и... "не ваше дело": ...да одумался... по-рвал. Не хотел делать тебе -- м. б. и несправедливо, горечи... нежность и ласковость покрыли все это... и я рад, что так. Кто Богу -- не грешен, царю не виноват? "Люби, покуда любится... Терпи, покуда терпится, Прощай, пока прощается... -- И... Бог тебе Судья!"507
   Поблагодари же великодушную Валентину Дмитриевну Грондейс. Она посидела у меня с четверть часика, я предложил ей чаю с горячими лепешками... только что старушка пекла... -- и чаю не пила, куда-то метнулась... Она, ведь, тормошистая... Теперь ко мне... -- писал я тебе? -- еще 3 дня в неделю ходит одна дама, так что пять дней на неделе я обслужен, хоть в лавчонки не ходить... В молоке купаюсь, полтора литра в день, 1-й режим -- вы-слу-жил! -- зато отняли многое... весь хлеб, например. Из 6 присланных яиц -- 4 помялись и были выпущены в банку, и я сварил молочную яичницу... из "яичницы". А сыр ем и раздаю, во имя твое.
   Скучное пишешь ты... налоги, убытки... ну и надо плюнуть на ферму... не закабаливаться же до... гроба. А ты вот сколько в хомуте-то прыгала... -- знаю, _в_с_е_ _в_и_ж_у... И зачем все это... _б_ы_л_о?! Не увидала ты настоящей _т_в_о_е_й_ "вехи"! Твой "путь" уже намечался перед тобой... ты от него отвернулась... Это было... 10 лет тому... почти. А м. б. и это не "путь"... Все очень просто, когда "оглядываешься"... Если бы мы с тобой _г_о_в_о_р_и_л_и_... мно-гое сказал бы... и о тебе сказал бы... нашел бы _с_л_о_в_а... а в письме выйдет не то, не так, вскипишь... ты, ведь, ох какая кипучая! Да и есть в тебе одна "занозишка"... -- вырви ты ее, прошу, ради Бога... и -- "во спасение души". Нет, не напишу _с_л_О_в_а... не то выйдет. Одно скажу: я всегда пишу тебе полным, _р_а_с_к_р_ы_т_ы_м_ сердцем. Таков мой ндрав. Я, как цветочек... -- чуть почувствую немножко тепла, солнца -- _т_я_н_у_с_ь... И не вижу, а тянусь...
   Ну, Господь да хранит тебя, дружок Олюша. Помни: никто _т_а_к_ не понимал, так не вникал в тебя... так не... ... ... Спасибо и тебе за иные миги... давно их не ощущаю... да и то сказать: вынести такую "марку", на протяжении 6 с половиной лет... _н_е_ _в_и_д_я... -- это лишь с огненным воображением можно... то-лько. Жить... _в_и_д_е_н_и_е_м... -- можно миг, а не го-ды... "Привычка" многое стирает, "разъедает"... -- _п_р_и_т_е_р_л_о_с_ь, свинтилось. Разболталось... -- так? Не хочу _э_т_о_ видеть в твоих письмах... это твое (яко бы) "это уж _м_о_е, и Вас не касается..." -- меня тяжело толкнуло... Но... я уже поднимаюсь _н_а_д_ этими "толчками"... Жизнь, думы... -- _в_ы_у_ч_и_л_и. И -- главное -- _т_р_у_д.
   Целую. Твой В.
  

113

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

24.I.46 г.

   Ванюша мой дорогой, 22-го и 23-го твои воздушные письма508, -- 5--6 дней в пути все же были. Но если они хоть на 12 ч. раньше были, чем обычные, то все же имело очень большой смысл. Я уже заклеила тебе ответ на последнее твое с еще большими "царапками". Рада, что не послала, лучше быть в ладу. Мне было бы самой больно. Но не могла так оставить, тебя оставить думать, что я подхалимствую. Самое главное, родной мой: конечно, я "грешневая" и никакая другая никогда и быть не могу.
   Как рада я, что ты бодр. Но, однако, все по порядку: ты хочешь "тему" -- "идею", как ты говоришь. Ничего не было особенного, -- это не творческое, не замена фермы и вообще никак не искусство. Ну, как прикладное м. б.
   Видишь ли: когда в 1940 буквально у меня под окном поставили пулеметы, и мы бежали в последний момент, -- много нам пришлось пережить. Я же еще была больная. В сказочной одной ферме, ночью мы, ожидая чуть ли не взлета в воздух, узнали, что... Голландия капитулировала. Я хорошо представляла себе уже тогда, что это с собой принесет. На обратном пути домой в сияющий майский день мы то и дело натыкались на рыдающих женщин, -- о павших мужьях и сыновьях. Дома услышали в радио все о капитуляции, а в Англии играли гимн Голландии -- еще одна жертва. Мы были убиты... Все было растрепано, уже шмыгали солдаты.., а на буфете у меня лежали, как ни в чем ни бывало, 2 апельсина, -- купленных еще до войны. Я взяла один из них, и тут же вынула зернышки и посадила их с загадкой: "Коли вырастут, то не все еще погибло, и вышибутся немцы". Ох, как я их по Берлину хорошо знала, особенно когда они "заткнули рот" И. А.509 только потому, что он звал нас остаться честными русскими. И всю их гадость ежечасно глотала... (* лично я ничего плохого не испытала, а обида вся на их отношение к нашим исконным ценностям. Не субъективная обида.) Ну, томы бы писать об этом, как они Россию (не Сталина) ненавидели. Без стыда прямо тогда говорили. Одним словом -- занятие Голландии было новой катастрофой, хоть и маленькая она, но все же еще какая-то пядь земли под ними. Зернышки проросли. Деревцо выросло и видело все, все, что кругом происходило. Многие знали о моей "загадке" и о его "ответе", -- спрашивали: "Что же Вы сделаете с ним"? Я шутила: -- "Королеве отдам, -- ведь по деревцу выходит, что она вернется"... После освобождения многие вспомнили. "Ах, чепуха...", -- говорила я. Но деревцо надо было привить... Я стояла перед ним и думала о том, сколько за эти годы лежало в этой "загадке" -- в "ответе". И передо мной прошло все... а чего только не было. У нас много чего еще "кипит" и "варится", весы еще не пришли в равновесие. Многие подхалимы разжигают страсти, и нет гаже "бело-ризных" неких, которые сами-то, однако, ничего и не делали больше, как только берегли свои ризы. Много злобы, зависти, главное, и т.п. вместо любви-то. Хирург наш правильно сказал: "Взять бы резинку, да и стереть, наконец, все то, чем сейчас злопыхают". Сам он деятельно помогал против немцев, видит вещи как они суть. А вот подлецам, обычно чего-то все надо. И какое непрощение. Подобная же злоба идет и на крестьянство. И затирают его. И так хочется всем им правду сказать. А сколько ведь все вместе пережили -- радовались бы, что Бог свободу дал и жизнь. Нет, все иголками друг друга колют. За то, что у соседа на 1 [cent] больше, а у третьего больше, чем у 2-го. И т.д. Забыли как в голод и нужду друг от друга зависели. Ну и много чего. Как протащились мы последнюю зиму -- Бог знает. А кто забудет замерзших младенцев?
   Много фотографий печатается в журналах о том, как жили маленькие девочки-принцессы нидерландские в Канаде 510 вдали от родины. Мне пришло в голову запечатлеть то, что мы в то же время пережили... Ведь повседневного угла, угла у печки никто им не показал. И вот, больше как дневник сперва, для себя:
   I. Через полукруглое окно Бюнника виден цветущий сад... в нем солдат, прицел, орудия, грузовик... Краткое описание того, что было в 1940. Без единого слова преувеличения... Кратко, конспектно... Все равно все знают. Бегство и ночь... ароматная... сказочная ночь... Тишина капитуляции.
   II. Блюдо с 2 апельсинами.
   III. Разрезанный сочный плод, горшочек с землей и рука, опускающая зерно.
   IV. Описание "прелестей" оккупации. Краткие факты... Без употребления "ужасно", "страшно" и т.п. Ожидание "ответа" зернышка. Наконец-то, когда почти не под силу -- росточек с 2 листочками.
   V. Подход к последней зиме. Голод и застывшие руки, стучащие в стекла о корочке хлеба. В сумраке утра, холодного и жуткого грохотом стрельбы слышит апельсиновое деревцо вздохи и стоны голода... Оно дрожит листочками от взрывов, оно алеет в зареве пожара, сожженной виллы (SS спалили против нас). Оно задыхалось дымом, когда все мы с 38-ью эвакуированными и 4-мя немцами все ютились у коптящей печурки. Тут же сушились пеленки и штанишки, тут же сушились и мокрые сапоги солдат. Голодные люди-беженцы и голодные солдаты... Часто делились друг с другом тем, что имели. Грохот пушек... уход в смерть, проклятие Гитлеру и... иногда еще гордость им. Всякие бывали.
   Это была 5-ая картинка -- "у печки".
   И, наконец "потоп" -- деревцо осталось стоять на окне, видело себя и в луже в комнате и через стекло, за окном.
   И это была 6-ая картинка. Жутко вспомнить эту воду -- воду -- воду и больше _н_и_ч_е_г_о...
   Голод был нестерпимый, -- я не могла спать, представляя горожан, знакомых и чужих... Мы были отрезаны от них. По карточкам не давали уже ни единой корки... Как они жили?
   И вот... летят самолеты-бомбовозы... Помощь!?!? Никто не верит. Я описала очень кратко живописную картинку ранней весны, мы по лестнице тащим только что вылупившихся гусеняток, грузимся в лодку... Крики испуганной гусыни в майском сыром воздухе, писк детенышей, плеск воды о лодку, и этот гул вверху....
   Мы едем мимо окон в лодке, слезы в глазах... избавление голодающим... Они не умрут... И... "вода сбывает!!" -- орут люди. В окне мое деревцо... молчаливо дало свой ответ. Я благодарю его и на 7-ой картинке оно "во весь рост" такое, каким я его отдала. Я прощаюсь с ним, в надежде, что оно будет и цвести и нести плоды. На первом заглавном листе -- орнамент и заглавие: "апельсинное деревцо -- символ и залог". М. б. плохо перевела. Это не точно. Нарисовано очень тонко, акварелью в альбоме.
   Копии не удачны. Я хочу восстановить для себя и тогда тебе пошлю. А так только испортишь представление. Переживания бедствий описаны коротко, но ярко. По прочтении их не сможет никто найти в сердце своем какой-либо упрек на исстрадавшийся народ (* и м. б. многое в этом свете поймется и простится, и злоба, и зависть, и все то, что опрокидывает чашку весов.). И еще: город должен помнить, сколько страдали мы в деревне за них душой, сколько отдавали своего и себя, нельзя теперь, забыв все, плевать в колодец. Да и вообще-то перед лицом смерти тогда все, все, и солдаты-то те же, враги-то сами какие несчастные были они... И только и ждали ведь конца. Все, кто прочитали, были растроганы и все говорили, что принцессе будет радостно прочесть именно такое, увидеть, что так переживалось. И не думай, что какая-нибудь тенденция. Нет, только чистая правда. Из сердца, без прикрас.
   Когда я для себя наброски сделала, я еще не знала, отдам ли кому-нибудь. Сознаюсь -- толкнуло и еще одно -- ведь на мои занятия искусством смотрит кое-кто, так, вроде как на блажь. Конечно, мне наплевать, да только трудно себе путь пробить. У меня гостил свекор очень долго и очень долго золовка, которая от нежелания о себе или о других темах говорить, обычно со всеми перемывает все о других и в частности много обо мне с своими домыслами и догадками. Если я час у себя писала, то: "а... писательница?" и сейчас же по всей родне...
   Что вот, мол, в такое-то время какой роскошью [занимается]. Ну и не злостно, а так уже выходит. И тотчас спрашивает: "Покажи! Что такое?" Ну, я и сделала, и показала. И теперь, благодаря старику, мне дана отдушина. Он уверен, что я, конечно, могу что-то, если у двора принято, и столько отзывов.
   Это все трудно описывать. Расскажу лично, все поймешь. Тут же -- Китай!511
   Ко двору я проникнуть не стремилась. Я из одной застенчивости бы не пошла. Главное было не похвала и признание мне. Для меня это не нужно. Я хотела очень, когда все так хорошо правдиво удалось, -- чтобы в королевской семье увидели наши уголки. Все, что честно, правдиво, не может принести дурной плод. Сейчас трудное время, если Они в эти тяжелые дни согреются сердцем, и это отразится на нас же, то это только хорошо. Это было общее впечатление. Пусть маленькие девочки оставят на память, -- когда вырастут -- будут м. б. вспоминать.
   Ты понимаешь, что для этого мою грешневость забывать не пришлось. Я, между прочим, им и сказала, что я "грешневая". И, вообще, в высшей степени все с достоинством.
   Я сообщила секретарше, что хотела бы то-то и то-то послать, -- склонны ли принять. Ответ секретарши, что с удовольствием примут. Я отвезла сама, но могла бы послать и по почте, -- не будь деревца. Мы с доктором сообщили привратнику, а тот нашел, что лучше, если мы сами во дворец отнесем. Так и сделали, там сдали секретарше. Очень вскоре получила от имени принцессы Юлианы написанное ее камергером (от руки) благодарственное письмо, в котором подробно описывалось то, что послано, с кратким содержанием альбома, и сообщение о том, что Ее Высочество с большим интересом ознакомилась со всем этим.
   Вот и все. Ты видишь -- никаких связей.
   Повторяю -- это не было в моих планах -- как-то выделиться или выскочить, выворотить кишки и т.п.
   Между прочим, доктору я ничего не говорила, а только его экономке передала альбом, сказав, что я потом зайду за ним. Когда зашла -- он мне сказал: "Знаете, я читал и думал, что этот альбом Вы должны бы были дать королеве". Видишь?
   Я тебе никогда не говорила, что это "мое дело". Но я только м. б. думала, что: как бы ты не думал про это, -- я-то знаю, что я хорошо поступила. И это ты тоже бы сказал, если бы смог все прочесть и познакомиться. Конечно, я все сделала очень красиво. Цветочник сделал сказку из корзинки с деревцом, как и подобает для дворца.
   Я пошлю тебе акварели, когда воспроизведу их. Некоторые из видевших хотели бы, чтобы я издала книжкой. Но после подношения это, конечно, невозможно. Между прочим, королевский двор здесь очень демократичен и прост в обращении с подданными. Мой муж был вначале против подношения -- он очень скромен -- но, ознакомившись, нашел очень уместно. У меня не было неприятного осадка, и я не чувствовала, что тут "подлизывание". Я бы себе этого не позволила. Да какое же это искусство?
   Относительно моей поездки пока нельзя и думать, -- я опять больна. Жестоко простужена. Но, кажется, уже проходит. Не дают девиз. Надо докторов за бока, м. б. дадут на лечение. Не хочется пускаться в путь до тепла. Страшно нос высунуть в холод.
   Ванюша, письмо все сплошь о деревце вышло -- а я и не успела приласкать тебя!.. Как хочу тебя увидеть и так о многом поговорить. Мы неисчерпаемо долго можем говорить... о всем. Какая чушь: "герой романа". Я же так люблю и знаю твое сердце. Вечное, оно и вечно _ю_н_о. Я серьезней, чем ты думаешь. Иной раз это заметно, что ты меня легче представляешь. Письмо мое, запечатанное для тебя, оставлю лежать. Потом прочтешь, чтобы знать, как больно было Ольгуне, что ты ее несправедливо обидел. И гусыней... зачем? Как ты это... самое-то такое... затронул... Не надо. Больно. Ну, Господь да сохранит тебя бодрым и здоровым. Скоро еще напишу. Целую. Оля
   [На полях:] Спасибо, Ванечка, за посланное с В[алентиной] Д[митриевной] -- я еще у нее не была из-за нездоровья, но целую тебя заранее.
   Сожги письмо, т.к. у меня здоровый грипп.
  

114

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

   18.II.46      Утро, 10-40
   Только вчера вскрыл и прочел твое письмо от 24 янв., полученное 31. Долго же шло оно! но сейчас рассмотрел почтовый штемпель -- и вижу, что 28! Итак, оно проспало у тебя 4 дня! Вот как... Мои письма, самолетом, не летели, а плелись... так сказать ползли, "самоплётом". Больше 3 недель я не мог ни писать, ни читать, -- залился кровью правый глаз, воспалился и сильно болел. Все я видел "в розовом свете"... пребывая в отчаянии. Это мой "рабочий" глаз: левый видит на расстоянии в 2--3 сантиметра! Глаз когда-то был остро ушиблен, писал тебе... И вот, -- очевидно, от разогретой печки -- слева от меня, когда я за письменным столом, нагревшийся, он простужался, когда выйдешь в коридор... -- и до-простудился... Я часами лежал, стиснув зубы, с компрессом, пускал свои капли... -- и все это на почве общей простуды. Вот, только со вчерашнего дня могу читать -- без боли, глаз поочистился... Этим и оправдан мой такой поздний ответ на твое письмо. А ты..? Или ты пробуешь играть со мной "в перетяжки"? кто кого победит... молчанием? Ты пишешь, что тебе лучше -- грипп твой проходит... И вот, -- больше 20 дней -- молчание... Побеждай, -- только что же из сего может получиться..?
   Никогда я не судил тебя за "подношение" и -- тем более -- не называл твой шаг подхалимством. Это уж ты накручиваешь. Напрасно. Я лишь досадовал, зачем это "метанье бисера"...512 зачем таким путем пробивать лед... льдышек?! И... мое предчувствие, кажется, оправдывается... моя тревога уже перешла в... острую обиду за тебя. Ка-кой же это -- _п_р_и_е_м?! ... и какая _т_у_т_ -- "демократичность"?! Знаешь, милочка... в нашей Державной России так бы _н_е_ поступили. Ни-когда. Там... именно, _п_р_и_н_и_м_а_л_и, раз давали согласие принять дар сердца. Мы знаем исторические акты... Когда мужик-купец Губонин подносил царю Александру II группу "Крестьянин" -- из серебра, выражение благодарности за освобождение... -- царь обнял его и трижды поцеловал. И знаю я, если бы писатель русский посвятил царю достойное и -- поднес в дар... -- после дворцового контроля, -- он получил бы аудиенцию. (Вспомни: Пушкин -- и Николай I.) Пекарь Филиппов получал ее -- и рукопожатие -- за... калач, за "крендель". И так искони было. А тут... -- такое трогательное, такое -- "от сердца" -- говорю, даже и не видя! -- тут... Господи... после _т_а_к_и_х_ терзаний..! и _т_а_к_ _т_о_н_к_о... -- почему ты смеешь судить себя так строго, говоря -- "не искусство это"?! -- выразить... это, конечно же самое сокровенное _и_с_к_у_с_с_т_в_о_... это же -- _п_о_э_м_а_ горя! -- ограничиться письмом, -- хотя бы от руки! -- но... камергера... т.е. ... лакея..? а?! ибо все эти камер {Комната (от нем. Kammer).}... -- это -- челядь, смерды в мундирах!.. -- и я остро оскорблен за тебя. Я не сомневаюсь, что ты держала себя с достоинством: ты и чудесно-чисто горда, ты и чудесно умна!., и ты слишком от плоти и души России... Как тебе могло в сердце войти -- упрекать меня, что я здесь вижу... дурное?! Я лишь предчувствовал... возможность обиды для тебя! И только. И все же -- браво! Ты же невиновата за невоспитанность души _д_р_у_г_и_х, за... легкосердие... за... просто, невнятицу их восприятий. Это же -- другого состава лю-д-цы... и другой крови, да еще с начинкой _о_п_у_с_т_о_ш_е_н_и_я_ условностями и искривлениями во взглядах на мир и людей, и их страдания. Я предпочитаю -- "просто апельсины". Но твои акварельки, не видя их, я и сейчас целую...
   Милая, ты не поняла, или не совсем верно поняла... "Гусыня"... что я просил пожать ей лапку..? Да потому, что люблю пернатых... что _в_и_ж_у_ в делах гусыни следование здоровому инстинкту, "против всего"! за счастье, что есть неизменяемое... устойчивое в шатущейся основе жизни... -- что я в гусыне и ее акте чувствую... наступающую весну!., и что для гусыни нет нужды что-то "пробивать"... От этих чувств легкости на душе я и писал тебе: погладь ее по головке, пожми ей лапку... А ты..!
   Опять, как и... всегда, ты пишешь о поездке и возможности свидеться... -- "нечего и думать"... Ну, да... старая история. Раз нечего -- ну... и нечего. И точка.
   Я много болел эту зиму. "Пути Небесные" -- II кн. -- завершены окончательно. 48 глав, 308 стр. _Ч_т_о_ работы положено! Ты скоро получишь копию и вернешь мне, у меня только один экземпляр останется. 1 книга сдана французским издательством в набор. Печатаются в Швейцарии на немецком языке избранные мной рассказы Чехова с моим предисловием. "Ам Меер" -- получает отличные отзывы. И, как эхо, швейцарское издательство получило запрос о праве издания из Нью-Йорка и дало мой адрес. М. б. попросят. Так у меня всегда, "самотеком". Я пальцем не шевелю, ле-нив. Не добиваюсь. _Н_а_д_о_ -- придут сами. "Ам Меер" -- пошлю тебе, издана с выпусками, -- потребовал так принятый формат книжек "библиотеки для юношества". Я не противился, напротив -- пусть будет читабельней. Все равно, при новом русском издании сам сделал бы сокращения. Просят -- "еще". Пошлю что-то... если найду время "стянуть", м. б. -- "Рваного барина"513, -- ты, кажется, его не знаешь, единственный у меня московский экземпляр514 -- редкость. Из детства.
   Новые мои читатели -- "певцы" -- подпали под очарование "Путей"... (читали 2 раза -- и... "у_н_е_с_е_н_ы") и поднесли мне увеличенное фото, которое видели у меня -- "в бекеше"514а. Вот, посылаю. И добавляю -- профильный портрет, "лучший", 25 года! Был приложен ко французскому изданию "Человека из ресторана". У тебя, помнится, есть "паспортного размера"?
   Ты не забыла моего письмеца -- "от печки", -- о "гроздочках ягод" -- в акварельках? Нарисуй-ка, хотя бы с... открыток, что ли... Мне о-чень нужно. Я, конечно, был бы счастлив получить "апельсинное"... но... ты так туга -- для меня! Я послал тебе с Валентиной Дмитриевной -- был полубольной -- что под руку попалось. Главное -- лекарства. Как нашла мою амброзию? когда делал -- о тебе думал... Еще раз: твой сыр -- чудесный. Как писал, Карташева даже корочки сжевала!..515 Прислали мне из Португалии... -- отвратительный. Из Дании был куда лучше. Но твой -- экстра. Я люблю сыр, только не могу острого... люблю свежий, чуть сладковатый -- "грюйер" {"Швейцарский сыр" (от фр. gruyère).}. И -- швейцарский -- он же и "грюйэр". Вообще -- мягкие сыры, не тощие. Если у тебя будет оказия, купи для меня немного! не больше -- ни-как! -- фунта! Есть для тебя отличный шоколад... -- из Португалии! -- не с кем послать...
   Ну, Господь с тобой. Я уже отвык от ласковых, согревающих писем... всему предел, как и теплу сердца.
   Столько нежности -- вот сейчас -- почувствовал к тебе, -- испугался... бунтующей всего нежности..! Смешно и -- грустно. Вижу тебя через мою Дарью... чувствую тепло дыханья... -- тепло полей хлебных, летней душистой силы... Целую.

Твой Иван -- и как можешь назвать...

ах, время-время!..

   Получил очень интересное письмо из Флориды -- от Г. Д. Гребенщикова516, неожиданность! Молодец он, с женой. Сколько работал, _в_с_я_ч_е_с_к_и!.. и как внедрял в американцев величие русского имени! служил России! Это целая поэма... Эпическое -- _О_д_и_с_с_е_о_ -- _И_л_и_а_д_а... Пробил пути. Теперь -- профессор в американском коллеже, читает, по-английски (а то ни в зуб толконуть не мог, приехал в Америку 22 года тому!) -- лекции русского языка, истории литературы и изящной словесности -- вообще. Жена -- мастер печатного дела, высокой квалификации, тоже преподает это мастерство -- там же. Без гроша -- ныне владеет чудесной усадьбой в штате Кентукки, в 200 км от Нью-Йорка. Какой же коттедж, в 10 комнат, возвел!.. Воистину, кулачищами и умом пробил дорогу. Сибиряк, с Алтая, из бедности. Мой литературный "крестник"517. _В_с_п_о_м_н_и_л... -- _н_е_ _з_а_б_ы_в_а_я. С упоением читал его "борьбу". Теперь даже "доктор философии" какого-то индусского университета. Вот, что делает русский человек -- щепка в мировом океане! Главное -- крепит уважение к России.

И. Ш.

   Напиши тотчас же как здоровье. Как сырость. Какая t° в доме? Я тревожусь, -- последствий всего неуклада твоего.
  

115

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   16.II.46
   Дорогой Ванюша,
   Все жду твоего письма, но, увы... надо видимо сказать себе твоими словами: "значит придет, если не пришло". А между тем думаешь и то, и это, и главное, здоров ли ты? Мы все переболели гриппом. Я не писала давно за множеством забот, вот и из-за гриппа, и всякое иное и опять было чуть-чуть не затопило водой, на этот раз природным потопом. Вода стояла опять уже на дворе, как накануне нашего весеннего бегства. Пока Бог миловал, но многие думали, что мы под водой, судя по тревожным радиосообщениям. Получаю письма с вопросами, как у нас. В доме сырища ужасная. Одна комната не жилая. Испортился телефон от сырости. От новой воды опять оказалась залитой пшеница, кажется, не так много и не так долго, м. б. оправится. Никаких работ нельзя делать. А немцы и после войны еще гадят: чтобы избежать разлива у себя прорыли дамбу на голландской границе. Оттого у нас и безумствовала вода.
   Я совершенно больна душой от всех разоблачений на Нюрнбергском процессе518. Неужели, неужели все правда? Что же это за люди? Мне жутко. А если все правда, без сгущения, -- разве не страшно жить? Нет, только единицы еще несут в сердцах Бога. Какая всюду гниль! Я болею и своим, хочу узнать, что там. Я не нахожу покоя и знаю, что жить так, как пребывала до сих пор, не могу.
   Получила (давно) от И. А. превосходные книги, -- не могу начитаться. Ты знаешь: "Das verschollene Herz", "Die ewigen Grundlagen des Lebens" и "Wesen und Eigenart der russischen Kultur"519. Последняя особенно мне ценна. В ней все о субстанции русской души. О той самой субстанции, про которую можно сказать: "das ewige russische" {"Вечно русское" (нем.).}. Через века и лета пройдет она, эта наша субстанция, через огонь, медные трубы и всяческие режимы и останется такой же. Что-то надо делать, как-то надо "воспитывать" своих. Как?
   Из встреч, из наблюдений, я уверилась в том, что нашим не достает знания, вернее, познания себя самих, и сознания гражданского долга, моральных устоев; надо поучиться различать добро и зло и твердо знать, что ты выбрал. У них смятка, слушают то того, то другого, а сами не знают, что надо. Надо знать свои силы. От малых знаний, объективных знаний, у них: то "мы их шапками закидаем", а то "куда уж нам"... Никто так не одарен в мире, как наш народ, никто так не чуток, никто так не умеет молиться, любить и верить... И никто так не неудачен, как мы. Единственной верной почвой для нас являются истины твоих идеалов и И. А. На вас обоих должно всходить тесто, такие дрожжи -- лучшая гарантия нашего будущего, лучшая прививка против... всего. Никто тогда не страшен. Если бы можно было перебросить туда твое и И. А.
   Неужели я умру, не сделав ничего родному народу? И неужели мне нельзя туда? Если бы можно, то я бы поехала. Я ничего не боюсь. Я знаю, что сидеть здесь я не могу. Не собираюсь навсегда туда, но хочу сама все знать.
   М. б. мне это и возможно.
   Недавно мне пришлось слышать снова: "русские едят свечи, а казаки ели в 1812 г. детей". Ваня, я не могу это слышать. У нас есть общество: Голландия--Россия, -- культурно-историческое изучение нас! Я хочу, безумно хочу прочесть им о нас. Но стоит ли метать бисер? В это общество меня направил мой сердечный специалист. Это серьезные люди -- хотят честно знать все о нас. Я не сплю иногда ночи и уже чувствую себя перед пюпитром, и вижу их сытые лица... западноевропейские лорды. Как хорошо я все составила... Да что, что они о нас знают. Как смеют касаться нас. Ваня, меня интересует твое мнение о Достоевском, о его "Дневнике писателя"; мне не нравится его порой задирательский тон. Он явно себе противоречит, по-моему. Но я боюсь высказывать эти впечатления, не святотатство? Я очень ценю Ф[едора] М[ихайловича], я в восторге от его всей русской установки. Но я всегда слишком чувствительна к субъективному отношению к вещам и не выношу такого отношения, -- независимо от кого оно исходит. М. б. я не понимаю, но мне кажется, что в своем дневнике он часто противоречит. Напиши. Иногда он, по-моему, "лукавит". М. б. я не права, но какое-то такое чувство отчего-то возникает. Но он замечательно верно видит наше, все наше. Какой большой человек.
   На днях хочу ехать в Амстердам, чтобы поговорить с одной швейцаркой относительно "девиз" для меня в Цюрихе. Попробую получить визу в Швейцарию, -- тогда поеду через Париж. Надо торопиться, т.к. весной у нас много работы. Уже теперь началось. Не знаю, как я вырвусь, но очень хочу.
   Хочу увидеть И. А. и обо всем поговорить, так много всего. Его книга -- кристалл, через который играет само солнце. И. А. всегда стоящий на высоте, -- теперь, в этой книге достиг каких-то уже предельных высот. Как он зрел! Не мне это говорить, в моих словах хвалы он не нуждается, конечно, но все же не могу молчать. Какой чистый он человек.
   Я рада, что вы, оба такие удивительные -- друзья.
   Ванюша, если ты занят работой и потому не пишешь, то, хоть и больно, но терпимо, а если злишься, то... не надо! Будь милый! Я почти что окончила мои "иллюстрации" к апельсину и сразу пошлю тебе для ознакомления, а ты мне их пошли тоже заказным обратно. Хочу для себя, на память о том, что было.
   У нас очень болен о. Дионисий, поскольку знаю от Енакиева, вызван из Medon'a о. Андрей520, и должен был прилететь на аэроплане, чтобы причастить больного. Не знаю, что теперь с ним. Хотела поехать и отвезти ему чего-нибудь из деревни, но раздумала. Я сама очень устала, а поездка в Гаагу для нас целое мучительство в нетопленом вагоне, битком набитом, и ехать надо уже с 1/2 8-го утра, -- до 5 ч. вечера без "притыки" в Гааге. Я пожалела себя. Эгоистка. Кончаю, Ванёк, уже поздно. Пиши! Целую. Оля
   [На полях:] Вышли крокусы уже в саду.
   Ванюшечка, как ты меня тронул твоей посылкой с В[алентиной] Д[митриевной]! Мне даже снилось, что я печаточку с Пушкиным вдавливала в воск, чтобы сохранить. Ах, ты мой милый "ликерщик". Спасибо, Ванюша!
  

116

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   6.III.46 9 ч. вечера
   Голубочка-Олюша, вчера к вечеру получил твою "трубку" с акварелями, а сегодня отослал, в 4 ч.! И чего ты начинила письмо злым дураком-почтарем!521 Гоголевский "Шпекин" хоть глуповатый простак был... а этот... -- к черту! Твои рисунки... Нежные, _ч_и_с_т_ы_е, тонкие... -- несомненно талантлива ты! Но без текста они -- ребус, и не знай я смысла _в_с_е_г_о, -- не мог бы разгадать. Жду твоего русского текста. Знаешь что... -- м. б. так _н_у_ж_н_о, по твоей мысли? -- они, думаю, мало дадут и с текстом: нет _л_Ю_д_а! Одна, данная тобой, фигура голландского -- ? -- солдата, в 1-м рисунке _к_а_к_ же оживляет! А то -- _п_у_с_т_ы_н_я. И -- молчание. М. б., говорю, так и нужно. Но где же -- _в_с_е?! Очевидно, -- в тексте. И все же чувствуется _п_р_о_в_а_л_е_ц... -- как бы "вырваны листы" из пьесы. Но почему в 1-м рисунке -- оглоданные деревья? Май... цветенье... на боковинке агава в цвету... -- красивая! -- _т_а_м_ -- водная гладь, без конца, -- это отлично чувствуется... и... "тенёта". Это прекрасно по мысли, рисунок как бы символически выражает -- томление, _у_з_ы... Не возражу. Скажу: и оглоданные деревья хороши. "Рука" -- хороша в сгибе и _о_т_ кисти... -- несколько великовата, но -- с остальным -- в пропорции. "Два апельсина" предполагал не в полной голости, а в спокойном лежании, на буфете (как ты писала в письме), пусть в -- пустоте... но -- в энтэрьере {Интерьере (от фр. intérieur).}. Так, как дано, -- постно, нечуткие ничего не уразумеют. Я-то чую твою сдержку художника! Но... _т_е-то... ?! -- "вышние"-то... -- _ч_т_о_ поймут?.. Им надо разжевать и в рот положить. Вот, про "бисер"-то писал. От комнаты с дымящей печью, с бельецом... с аккуратно сложенной солдатской "выкладкой"... веет чу-уть... -- не слышу "казармы", бельецо уж очень чисто и порядливо висит... -- Нет, Олюша, _н_а_д_о_ бы _г_р_я_з_и, неуюта, голоты, "вверх ногами" бы _в_с_е!.. _Г_д_е_ же страдание-то?.. Я понимаю, как это трудно... _Н_а_д_о_ _б_ы, чтобы _ж_и_з_н_ь, "выдерживающая", едва дышала... му-ку надо! Понимаю, это невозможно рисунками... или -- надо десятки рисунков... Талантливо, да... техника у тебя несомненная, и текст, м. б., многое пополнит. Идея -- чудесна... но -- _н_е_ внимут! Ах, родная моя, тут _т_о_л_ь_к_о_ слово в силах... -- тут нужна эпопея... и когда я просил тебя о "ферме"... -- я это и разумел. Но это и не ушло. Очень хочу знать твой текст. И потому не смею делать окончательного вывода. Одно: ты глубока, внутрення, чутка... -- и ты можешь овладеть и -- _д_а_т_ь. И еще больше утверждаюсь: да, ты поторопилась, повинуясь чудесному в тебе чувству -- сердцу! И потому так мне досадно _з_а_ _в_с_е. Ты выше и достойней, чем о тебе посудят. Чистота твоего душевного движения недоступна, -- не говорю о массе, -- и "элите" недоступна, -- ты русская душа -- художник! "Угри" -- для жратвы и накоплений. Отлично вступление-орнамент, богатая техника и вкус, -- пре-во-сходно! Необходимо, чтобы во всех рисунках присутствовало деревце, а в комнате с камином и бельецом его нет. Ведь оно _в_с_е_г_о_ зритель и всегда -- возможная жертва... Нет, не для "угрей" это...
   Ты запрашивала о "Дневнике писателя". Да, страстный Д[остоевский] может быть и противоречит иногда себе... но ведь во всех романах он многолик и -- противоречив. А в полемике -- всегда страстен... Я не имею под рукой его "Дневника", но главное помню. По-моему, от всего "Дневника", -- не говорю о его вкрапленных в "Дневник" "рассказах", как "Бобок" или "Кроткая" или "Мальчик у Христа на елке"522... -- от всего "Дневника" доселе ярка и важна -- и будет жить -- _Р_е_ч_ь_ о Пушкине. Остальное -- злободневное. Романы его не совершенство: они -- великое искусство, страстно захватывающее, но не _в_ы_с_ш_е_е_ искусство. Это -- _о_п_ы_т_ы_ его, -- в его душевной лаборатории, -- не отстоявшееся вдохновенное... и потому не от Пушкина, не от Толстого. Те -- _п_е_в_ц_ы, а он -- _п_р_о_р_о_к, и страстный, и потому _с_м_у_т_е_н. Всегда после чтения его романов -- да и статей -- тяжкий осадок, как после кошмара. Он _с_т_а_в_и_т_ _с_е_б_е_ задание, всегда. Страшно субъективен, горяч, сам в себе бунтует. Все его "герои" -- он, -- все, и женщины его. И всегда -- проблемы! Всегда вопрос, возмущение, _б_у_н_т. Мучается и мучает. Решает... -- и его "герои" -- его _м_ы_с_л_и, им облеченные в плоть. И потому они -- _н_е_р_е_а_л_ь_н_ы. Возьми "Идиота"... -- задание: а ну-ка, что сделает в жизни, какое влияние на людей?.. "если я выпущу персонаж -- "д_и_т_я""? Исходя из... -- "если не будете, как один из малых сих... если не будете, как это дитя, не войдете в Царство Небесное"523. Но "дитя"-то -- ненормален, от клиники... "падучник", юродивый, блаженный... Искусство имеет дело с _н_о_р_м_о_й, с _ч_е_л_о_в_е_к_о_м, который может быть на сто голов выше среднего человека, но это должен быть не пациент патологической клиники. Более высокое достижение, где тоже "дитя" -- "Братья Карамазовы", там -- Алеша... Достоевский не завершил своего, он рано кончился. Его "Преступление и наказание" при всех достоинствах иных жизненных положений -- про-вал! Никто не поверит в перерождение Раскольникова. Соня -- да, само естество. А Раскольников -- неврастеник, мятущийся, -- сам Федор Михайлович. Бушующий внутренний, сокрытый, мир человеческих страстей и мыслей... -- его показывание -- вот, что дал Д[остоевский] -- _б_о_л_е_з_н_е_н_н_о_е_ в человеке. Иное -- просто гениально, по мыслям, по "взрывам": возьми хоть "Легенду о Великом Инквизиторе". В Достоевском -- мятущийся общечеловеческий и -- главное -- русский _х_А_о_с! А искусство -- преодоление хАоса, облечение в _ф_о_р_м_у, по слову -- "да будет!" Творе-ние. И подлинное произведение высшего искусства -- всегда подымает душу, поет ей, баюкает, ласкает, манит прекрасным миром. Это не значит, что оно дает что-то ясно ощутимое. Оно дает -- _ж_и_в_о_е, лица, дела, картины... -- а в душе слагается _ч_т_о-то, родится прекрасный, манящий, неопределимый часто... _о_б_р_а_з: происходит наполнение души, душа обретает _н_о_в_о_е_ ощущение, новое богатство, и не знаешь, как назвать это новое, и _ч_т_о_ оно: чувствуешь, что одарили тебя... ты -- _п_о_з_н_а_л_ чувствами, сердцем -- не рассудком, никогда рассудком! -- то, чего не знал... От Достоевского никогда такого не почувствуешь.
   Достоевский -- лишает, а не дает. Он перерывает души, взрывает в них хаос, и потому тревога после него и томленье. Если это "искусство"... -- то -- мучительное, мучающее... -- _м_ы_т_а_р_с_т_в_а. В Достоевском привлекает массы -- особенно европейцев... что? Трагическое, _с_т_р_а_ш_н_о_е_ в человеке, бунтующее... а никак не мучающие его, Достоевского, думы, тревоги, мысли, вопросы... а -- с_к_а_н_д_а_л жизни, дерзанья, до кощунства. Не его, -- Достоевского, -- кощунства, о, нет, конечно, а каждого из нас, в каждом из нас способность к переступлению дозволенного. Это поджигает. И для масс Достоевский -- так упрощенно понимаемый -- конечно -- яд, поджиг, толканье: а, могу переступить? Мо-гу! Идиотики не постигают, что Д[остоевский] мучается этим "могу"... и раскапывается -- почему я -- _т_а_к_о_й? Но -- рок! -- он не вполне все высказал художественно, так рано, 60 лет! -- умер. Какие у него были планы!.. "Карамазовы" лишь первая ступень -- почти узренного _п_у_т_и... Такова Воля Господня. Как и с Пушкиным... как и с К. Леонтьевым524... Н_е _д_а_е_т_с_я... Я благословляю Господа, что дано было хоть "Чашу" сотворить... "Богомолье"... "Лето Господне"... Но дастся ли завершить "Пути"? Сомневаюсь... Хотя и теперь, две книги, уже _н_е_ч_т_о, ибо показано _в_о_с_х_о_ж_д_е_н_и_е, -- особенно -- II книга. Ты много нового найдешь и... м. б. приласкаешь твоего Ванюшу. О, как было трудно!.. дальше -- легче будет. Виктор Алексеевич уже почти _г_о_т_о_в. В этом-то и был самый гвоздь! Я знаю, чтО дано мне было _д_а_т_ь_ русскому человеку. Все яснее вижу, убеждаюсь... Иные книги из сих стали -- _с_в_о_и_м_и_ у многих. Ждут II кн. "Лета Господня", "Путей"... На днях один культурный русский человек, бывший царский эмигрант525 явился ко мне... "посмотреть на меня"... И вдруг сказал, когда я заметил -- зачем он себя беспокоил, -- он принес мне каталог одной русской редкой библиотеки... -- "Да как же... ведь вы для меня с женой... -- Бог!" Я сжался и попенял ему... -- зачем это... кощунство? И перекрестился. Потом он объяснился: "Вы сохранили для нас Россию. Вы ее творите в нас". Обжигающее безумие. Ты думаешь, мне это приятно было? Нет, мне было дико и -- тяжко. Но я счастлив и пою Его, что дал мне силы творить... В "Чаше" -- как там ни судить ее -- я удостоен был дать -- на нашем _н_а_в_о_з_е_ два непостижимо-редкостных _ч_и_с_т_ы_х_ цветка... две лилии... -- Илью и Анастасию... Подумай: _к_а_к, на _ч_е_м_ они выросли?! И -- увяли... от _ч_е_г_о_ увяли?! ... Я дал "Богомолье"... Помнишь ли ты статьи о нем и "Лете" -- Ивана Александровича Ильина? "Православная Русь" и "Святая Русь"526. Если нет, я вышлю тебе -- освежить в памяти. Если не помнишь, я пришлю тебе. Иван Александрович _п_о_н_я_л_ _в_с_е, разгадал, раскрыл до глубины _в_с_е. Самому мне открыл. И, м. б., этим заставил продолжать. Я _в_с_е_ сделал. Или -- почти все. И потому -- "Ныне отпущаеши..." И какая скорбь, что я не могу дать их читателям! II книга "Лета" лежит втуне. Нет издательства, а у меня нет средств издать хотя бы 1000 экз. Скоро появится Французское издание 1 кн. "Путей"... -- уже вторая корректура... но что мне это! _Ч_т_о_ возьмут иностранцы? Только -- амурное и "экзотичное". Они и "метели" не почувствуют, а ведь метель занимает почти _в_с_е!..
   Как мне грустно, что мы так и не свидимся и не почувствуем -- глаза в глаза -- друг друга... не скажем, не выскажемся о многом... Правда, мы хорошо понимаем друг друга. И можем вообразить высказывания...
   Глаз мой, слава Богу, прошел. Я часто получаю посылки, из разных стран. Вот вчера, сразу, две посылки с платьем... бельем... -- из Лос-Анжелеса одна, от "Обществ русских женщин". Хороший костюм, халат, бельевой комбинезон, и... пакет -- фунт... гре-чневой крупы, называется французскими литерами -- "Каша". Чай, какао, манная... Я порой завален, и раздаю кому могу, кому надо... -- это укрепляет мою веру в благостное в людях. До слез. Нет, _ж_и_в_ Господь! Хоть на глазах -- _а_д... Олюша милая... _н_е_т_ России!.. Бойня и каторга. Ничто _н_е_ переменилось... М. б., еще хуже. Обман и ложь бесовская. И страшнее еще, что остатки будут развеяны... ибо бесы все сожгут... предадут... Я не верю ни в какие сладкие демократичные слова "штампованных демократов"... страшащихся России... Сознательно заменят Россию большевиками... лишь бы с ней покончить... И нечего утешаться, что Россия _с_о_б_р_а_н_а: все может разлететься! -- дымом удушливым. Да и помимо "третьих"... -- еще одно поколение... -- и _ч_т_о_ останется! Такой России мне не надо. Что толку! Земля-то? мне важно, _к_т_о_ на ней, и -- _к_а_к_ на ней. Если попадешь в Швейцарию, не стесняйся: ты всегда можешь располагать там 1000 швейцарских франков, потом расплатишься. И надо если -- больше. Я, было, подумывал, не пустить ли мне это на издание -- это дало бы тысяч 140 французских франков. Но страшусь сесть на мель, при безработице, да еще на старости лет. Негде печататься по-русски. Жил эти годы на переводах, главным образом. Особенно эти полтора года. Что мне даст (* Получил пустяшный аванс в 25 тыс. фр., но это... на 4--5 мес., я очень скромно живу, да и посылки помогают.) французское издание "Путей"? Вряд ли что... не надеюсь, что книга будет иметь ход-успех. Кому ее полюбить?! Если бы Америка взяла, Англия... -- но я, как всегда, сам никогда не искал и не ищу: всегда шло _с_а_м_о.
   Милая... ты очень даровита... прошу, в последний раз: дай "ферму", как я давал Крым, "Солнце мертвых". Это -- _н_а_д_о. Там _в_с_е_ выложишь... И не смущайся, как писать. А... -- как напишется... Возьми формой -- как бы "журнал", "записи"... -- какая свобода тебе! В_с_е_ дашь. И "угрей", и тину, и -- свет в человеке... И -- _з_в_е_р_я... Ты умна. Тебе ведомы движения человеческого сердца. А это -- почти _в_с_е, что _н_а_д_о. Тут и почтарь вскочит. И -- гусынька, и твоя птичка... и "сапожищи", и страстишки... и взрывы, и смерти... (и -- "весь свет"). Пусть хоть "мемуары" останутся об этом пред-апокалипсическом... Начни же. Не теряй, пока свеже... не заслоняй, выскажись, и _с_е_б_я_ обнаружь. Не разбрасывайся, не затеривайся в паутине житейской. В 1 рисунке у тебя удивительна -- _д_а_л_ь... безбрежность..! Ты божественно талантлива... ты -- для _д_а_л_е_й_ и _н_е_б_а! И голость деревьев у тебя -- изумительна, _о_б_г_л_о_д_а_н_н_о_с_т_ь, мертвое в них (* У тебя очень нежны краски.). К_а_к_ оно чувствуется!.. И... _в_о_д_а... -- водная пустыня... я очень _в_н_я_л!.. Но -- повторю -- твой драгоценный "бисер" не по зубам, не по душонкам ни-кому из угрей... м. б. -- _р_е_д_к_и_м, только. _Н_е_л_ь_з_я_ овладеть всем, дать _в_с_е... в какие-нибудь дни, _н_е_д_е_л_и... -- ты поспешила. За-чем?! ... Не смею тебя корить, Бог с тобой. Знаю одно: из самого высокого и чистого исходила... -- иначе ты и не могла. Блажени чистые сердцем...527 Ты -- чистая. И я преклоняюсь перед тобой, и нежно, благоговейно целую твою руку, и гляжу в сердце твое. Любуюсь тобой.
   Милая моя дружечка, не томись, не раскидывайся... собери себя и храни! для _д_о_б_р_о_г_о_ и светлого делания... Какого? Что мы знаем! Советую тебе -- вздохни, оглядись... отдохни. Тогда найдешь в себе. Из встречи с Иваном Александровичем многое уяснишь... О себе и не мечтаю... Я никуда не двинусь... поздно. Не соберу себя для начала 3-ей кн. "Путей": так, почитываю разное... вот, Леонтьева... -- да мало искусства... Феофана Затворника, письма...528 -- глубоко и явственно... но... душа не готова к принятию... я же очень требователен к _ф_о_р_м_е... а рассуждения... закрыто для них сердце. Да и все знаю. Лучше Евангелия не скажешь. Хочу "Откровение" перечитать... В газетах... о, хлам и грязь... и тошно. Все то же... зло и кровь... и... и накал на злое. И полное бездорожье... И как же летят кумиры!.. Французский герой... д-Г... -- где он?! Безвыходно, под надзором... не у дел...529 И что будет... -- черт не разберет. А у вас вон открытки скоро будут величиной в конфетную бумажку... -- шилом море нагревают. Проигрались все игроки. Все без штанов. Я завален корреспонденцией. Скоро появится Чехов швейцарский с моим отбором и предисловием. М. б. к Пасхе. Кажется, оставлю пока 3 кн. "Путей", а снова возьмусь за переписку и отделку "Лета Господня" 2 кн. У меня только один экземпляр. Надо привести в окончательный порядок. Это займет два--три месяца. Делать -- так делать. Ты скоро получишь окончательные "Пути" от Ивана Александровича530. Он пока не пишет, болела Наталья Николаевна. Должно быть откладывает ознакомление до "отдыха", собирается ехать на воздух. Пишет: "нас отправляют..." Кто? доктора? или -- друзья-американдеры? Эти американдеры и мне нет-нет и пришлют посылку... но это меня всегда смущает. Я вежливо отклонил их готовность "во всем мне быть полезными", они присылали -- писал тебе? -- друга из американскою нашего посольства здесь... -- я поблагодарил: "не в вашей власти дать мне, в чем нуждаюсь... _с_в_о_б_о_д_ы_ говорить, печатать..." Правда. Я всегда шел своими ногами... так, Бог даст, и дохожу свой путь. Ив на прямой дороге, профессорствует в колеже, готовит себя к ученой карьере, продолжая слушать и в Сорбонне, знакомится с учеными. Девчонке его 2 г. 4 мес. -- пре-ле-стна! болтает и по-русски, и по-французски. Жива, как мушка. У-мница!.. крепенькая глазастенькая, синеглазка. Давно не видал ее. Никуда почти не выхожу, разве за молоком. Старушка ходит два раза в неделю. Иногда сам стираю... -- для отдыха! отвлечься. И -- сам себе готовлю. Как это скучно! Иногда -- довольствуюсь чаем с сухарями-маслом. -- Отвратительный сыр прислали в датской посылке, подгнил даже. Твой -- мечта. Но твоего фунт не пропустят, посылки ведь не дозволены. Почему не глотнешь амброзии? Она не вредна тебе. Это же чистый сок черной смородины, сахар и солнце. Спирт -- натуральный от броженья, минимально. Великий Пост, мефимоны, а меня и не тянет в церковь, хо-лодно! У меня топят, и я избавлен от печурки. Получил от докторши Крым свидетельство на режим No 1 и каждый день 1 1/2 литра молока, творог делаю и пью кофе со сливками. Ем и яйца (утром -- главная еда), всего у меня вдоволь, -- раздаю. Скажи, если будет кто из Голландии, что прислать тебе? Шоколада вот давно нет, но у меня много какао и сахару. Совсем опять кончились апельсины и лимоны (Испания!) А я так люблю рисовый суп с лимоном! Я, веди, порой, гурман и [лимонник]. Фото -- старая -- профиль -- самая удачная -- так похож. Юля ее очень любит. Ну, Господь над тобой, дружочек. Целую тебя, акварелька! Твой Ваня
   [На полях:] (Продолжено 7.III в 4 ч. дня.) После большого, _н_е_б_ы_в_а_л_о_г_о, снегопада -- туманно и холодно. Солнца не вижу больше месяца -- двух.
   Послал вчера тебе и "Аm Мееr" -- с приемлемым, для других, надписанием. Надо было кой-что сократить -- требовал формат серийного издания, 80 стр. Напиши, должно быть перевод _л_и_х_о_й?
  

117

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

21.III.46

   Мое бесценное сокровище, Ванюша,
   Спасибо, голубчик, тебе за письмо от 18-го III531. И ты, конечно, прав, но, что я могу сделать. Куда я ткнусь. Ни за что не смей предлагать мне твои сбережения в Швейцарии. Да и не хочу я туда. Я м. б. достану самое обыкновенное разрешение на девизы для поездки в Виши для почки. И чудесно. Буду во Франции, у тебя. Я не паду тебе бременем, устроюсь в гостинице, устрою все как надо. Вчера были с мамой у сердечного специалиста для мамы. У нее (пока что, до окончательного рассмотрения электрокардиограммы) оказалось небольшое расширение сердца и неважный пульс. Маму тоже доконала жизнь и условия. Сережа ничего сделать не может. Он не на службе, т.к. кроме всякого рода "чисток" и "экзекуций" ничем "возрождающаяся" страна не занята. Никто ничего не строит. Кроме того, С. уже и раньше неоднократно и серьезно разговаривал с тем, кому бы обо мне позаботиться надо. А там... "добрыми намерениями ад вымощен". Да, это м. б. дитя. Не хуже. Хочет и... не может, т.к. сам тоже жертва... Да, да. Не могу углубляться. Когда-нибудь после. У меня на руках в данный момент свекор, приехавший с сильнейшим ишиасом, не мог повернуться в постели. Теперь лучше, но он только тут и оттаивает, не могу же его выгнать вон! Но они все, конечно, никак _н_е_ _ц_е_н_я_т. Хамы все здесь. Особенно в отношении нас, русских. Моя золовка, вместо того, чтобы быть благодарной, что отца выхаживаю, -- еще камушки швыряет за "сильную русскую сферу" у нас в доме и даже на масленице не явилась с мужем, прислав записку, что в нашей "русской сфере" отсутствие одного голландца и не почувствуется, и что мы вероятно после блинов "поляжем все с открытыми ртами, разевая их как обезьяны". Ну? И это после всего того, что я для них осенью сделала. Она, кроме того, жила у меня 5 недель. Вот и пожалей. Да и вообще это вечное утверждение, что мы только в еде и кулинарии. А просто она и ленива и жадна для гостей, а мы дураки -- хлебосолы. А ну, ее. Но она зловредна. Свекра (м. б. по зависти и ревности) на меня настрачивает {Так в оригинале.} и очень порой гадковато. А все очень просто: мужа (русского) разлюбила, только и смотрит, кому бы на шею кинуться, вот и стало все русское плохо, а прежде-то: "Святая Русь" и т.п. И все-то, все только -- _э_р_о_т_и_к_а...
   Ну, к ..... ! Для Поста Великого не помяну.
   Боженька м. б. и вступился за меня: придется лечь и отдохнуть, т.к... опять беда: будут делать маленькую операцию ноги. Я уронила на ступню тяжелую чугунную плиту с печки и разбила палец большой. Вчера за одно с мамой заходила к Dr. Klinkenbergh'y. Тот настаивает на операции пальца, т.к. под ногтем какое-то постороннее тело образовалось. Ноготь уже с одной стороны отодрался сам. Была дикая, звериная боль, когда зашибла. Как только пройдет это острое повреждение, -- надо резать.
   Назначил было на 25-ое, но я не могу, -- 26-го со стариком надо ехать. Несколько дней надо будет пролежать. Я рада покою. Только мама измучается. Будет резать Dr. Klinkenbergh.
   Скажи, Ваня, как котируется у вас голландский гульден и, вообще, котируется ли? Спроси кого-нибудь. Мне это очень важно. Я имею в виду не девизы. С 1-го апреля начнут принимать почтовые пакеты для Франции, но пока только торговые. Обещают скоро и остальные. Я тогда обязательно пошлю тебе сыру. С какой же радостью.
   Ванёк, кухарки не найти "ни за какие коврижки". Вот всю зиму бьюсь -- ищу свекру человека, тогда и сама вздохну. Нет, никого нет. Не знаю и не вижу конца его гощенью у нас. А ведь не высадишь больного старика на беспомощность. И сижу вот, боюсь, день изо дня в Shalkwijk'e. В дыре этой. Dr. Klinkenbergh всякий раз твердит: "Не для Вас это, не для Вас". А когда спрошу: "Не что же делать?" -- "Не знаю... само придет когда надо, решится, но Вы не для Shalkwijk'a". Его я тоже не видела с Рождества до вчера. И никто теперь не бывает у нас. Только вот "гости-людоеды". А для души... никого. В церкви не бывали, и не соберешься.
   Да и не тянет в это кликушеское сборище. Очень хочу уехать, -- и только во Францию, чтобы отдохнуть духом. Конечно, у вас то же, что и всюду, но чужая яма хоть неизвестна. А сытая Швейцария мне омерзительна всегда была. Ну их к ..... Подумаешь, оградились... Когда Dr. Klinkenbergh там был, то из 7 дней в неделю 2 жестоко голодал, и ни разу, как иностранец, не смел купить шоколаду. Гады! Они все на вымирание обречены. Все сгнили. Паршивцы. В их руках и Библия-то какой-то привкус принимает. Отшибет. Я-то ведь варюсь в этом. Швейцарцы совершенно то же, что и голландцы. Недаром их туда и тянет. Там они дома. Жадность и скупость.
   Кандрейя тебе испортила "Аm Мееr". Я и не ждала иной критики И. А. Ваня, можно мне на пробу твое перевести. Пошлю И. А. на суд. Почему ты мне не поручишь. Не веришь в "домашнего пророка"? Я бы это с радостью сделала и без всяких гонораров от издателя. Если бы только суметь! Конечно, следует все ее переводить тому, для кого это язык родной, но ведь Кандрейя тоже не немка. Да и не русская. Ну, позволь попробовать только. А? "Пути". Хоть чуточку. Я ведь твой размер, весь твой ритм сохраню. Надо тонкости языка знать. Вот по-голландски бы как, например, можно было перевести "в Тулу самовар везти" -- "Eulen nach Athene bringen" (т.е. сов везти в Афины). А у Кандрейи так бы и стояло: "die Theemashine nach Tula bringen". И сидит читатель, выпучив глаза, на Theemashine {Самовар (нем.).} и на Тулу.
   Ну, будет.
   Ванечек, я огорчена очень твоим состоянием. Почему ты так? Пиши же с Богом "Пути" III ч., тогда ты оживешь. Как бы я хотела к тебе, чтобы обо всем поговорить вдоволь среди этой пустыни. В церковь сходить, хор послушать. И снова и снова тебя!
   Не тянет меня Швейцария, нет. К И. А. ведь не постучишься на огонек, а поездка с такими трудностями, знаешь, только для того, чтобы на 1/2 часа зайти по заранее назначенному плану и послушать И. А. ... конечно, тоже очень заманчиво, но... холодновато после всех этих лет. И. А. знает правила приезда в Швейцарию и знает, что и С. и я собирались. И ни звуком не обмолвился, что, дескать, чего же проще: "я приглашаю". Хотя бы для проформы только!
   Не надо. Но понимаешь, что холодновато. И не только слушать хочется, но и высказаться. Ты -- сердце.
   Ну, родной мой, кончаю. Тревожусь за окончательный диагноз маминого сердца. Обнимаю. Будь здоров. Оля
   [На полях:] Мама тебе кланяется душевно (проходит мама как раз и говорит: "Привет и сааамый-то сердечный"). С. в отъезде.
   Как Юля?

118

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   30.III.46 1 1/2 дня
   Получил сегодня, милая Олюша, нужную тебе справку: бумаги {Т.е. кредитные билеты.} -- 29 французских франков, колечко -- 6 тыс. 300 -- 6,5.
   Что твоя нога? сердце?.. -- изволь все сказать. Господи... дочего же ты избилась, изорвалась! -- поистине -- "на бедного Макара все шишки валятся!" Под кем трещит, а под тобой -- ло-мится! Не постигаю, чего же смотрят, кому в прямой долг смотреть?! ... Не понимаю и таинственного для меня значения сорвавшегося твоего -- признания? -- "А. -- _с_а_м_ _ж_е_р_т_в_а_". Мо-жет быть... но все же в итоге -- "битый небитого везет"! Почему ты пишешь (про И. А. И.), что не написал тебе -- "приглашаю"? Да м. б. он и не может пригласить? Это не значит, что он отказался бы содействовать твоему приезду. Ну, советами, справками, рекомендацией (виза) и т.п. М. б. он и "пригласил" бы, если бы имел дом, квартиру с комнатой для гостей, материальную обеспеченность и... душевную _н_е_з_а_в_и_с_и_м_о_с_т_ь, что главней всего. Между нами: а ты не учитываешь возможной _с_д_е_р_ж_а_н_н_о_с_т_и... из-за "семейных" соображений? Я полагаю (не зная _т_о_ч_н_о), что воздействие на него Натальи Николаевны -- _о_ч_е_н_ь_ велико. Ты, прелестная, у-ч-т-и -- _в_с_е. Свои качества, свой дар _н_р_а_в_и_т_ь_с_я... (это же _т_а_к!) устоявшийся _и_х_ уклад, (за десятки лет _с_п_е_л_и_с_ь-то они к_а-а_к!). Я Н[аталью] Н[иколаевну] не знаю, но чую, что она владеет ключом, (хотя бы клю-чиком!) к неведомому нам с тобой _м_и_р_у И. А.! Делиться "ключами" -- старинной ключнице... с кем-то _д_р_у_г_и_м, несомненно более сноровистой в обращении с ключами... вряд ли охота, если бы даже и учла только 1% (риска) возможной утраты (пусть на несколько дней!) _к_л_ю_ч_е_й... Думаю, что она, конечно, зело ревнива... -- и вовсе даже не в прямом смысле отношений мужчины и женщины (возраст-то!), а... -- во многих [испрямленных] смыслах. М. б. уже 1/2 часа _ж_и_в_о_й_ беседы его с другой -- для нее уже -- пронзающее острее, хотя бы И. А. был абсолютно забронирован. В _э_т_и_ годы, т.е. стареющие "ключницы" особенно на-чеку и, обычно, приписывают себе, что это, благодаря им, -- такой _б_л_е_с_к_ в ими управляемом (человеке и его "хозяйстве"), что без них -- все пропало бы. Никогда не скажут, но, наверное, сами искренно сему выводу радостно -- и с торжеством -- поклоняются {В оригинале: покланяются.}. Ты же сама _к_о_е-ч_т_о_ ощущала... -- помнишь, писала о прогулке, или как провожал тебя И. А. (и это у него вырвалось). Теперь он постарел (оставаясь по-прежнему _б_л_е_с_т_я_щ_и_м, м. б. еще _с_п_е_л_е_й_ играющим соками ума и духа), но это (ему лет 60--62?) опасный возраст, когда срываются. Захоти -- ты бы его уложила на обе лопатки и даже [метелки], -- _п_о_д_м_е_л_а_ бы! Хоть я и не видал тебя -- и с трудом воспроизвожу воображением... твою "ф_и_з_и_к_у"... X_и_м_и_ю-то твою о-тлично знаю. "Химия -- это в_е_щ_ь", как говорят бердичевцы. Ты бы давно "палок наломала", "лучины нащепала"... и свою голову сломала (о другой голове уж не говорю) если бы... была "бесстыдна", _д_е_р_з_к_а, д_е_р_з_а_ю_щ_а. В тебе есть _н_а_п_о_р, но... на миг, ты сейчас же поддашься на "рефлексы", а их у тебя -- сколько угодно! Нет -- так-надумаешь, ибо ты в _о_с_н_о_в_е, чисто-религиозна. Ты целомудренно-скромна (хоть можешь и цапаться, ох как!), не _р_в_а_ч в жизни, не Наташа Ростова, (вся -- sexe!{Пол (фр.).}), a скорей улучшенное издание Сони... ("Война и мир"). Порывы Наташи -- все с подпочвой _п_о_л_а, до ужаса! Вот, перечитывая, чуть ли не в 6-ой раз за свою жизнь "Войну и мир" -- вижу -- и _п_р_о_в_а_л_ы_ Толстого _в_и_ж_у. И его "спутанность", и его -- подчас -- "топтанье", при всей его сверхталантливости. Будь в тебе 1/10 от Наташи (у тебя много общего с ней, но _н_е_ в _п_о_л_о_в_о_м: -- чувство красоты, природы, parfum vital... {Жизненный аромат (фр.).} -- ты бы, при своем уме, (Наташа очень н_е умна -- умом... богата эмоциями, в чем ты ей никак не уступишь...)) -- ты бы, говорю, все ноги себе переломала и со многих головки посияла!.. Так вот, сие-то... вумная Н[аталья] Н[иколаевна] (да и И. А.) _р_а_з_и_ _н_е_ _ч_у_х_а_ю_т?! а?! ... Вот и не кори, а... _п_о_н_и_м_а_й. Я в Дариньке пытался наметить _и_д_е_а_л_ _ж_е_н_с_т_в_е_н_н_о_г_о... но она у меня лишь эмбрион... -- ей расцветать придется. Только не успею (да м. б. и не одолел бы!) ее "расцвести". Она непохожа (знаю!) ни на какой женский образ во всех литературах... но она, все еще, в завязи, еще _н_е_ _н_а_л_и_л_а_с_ь.
   Эх, сколько бы поговорил, да спешка, еще надо письма, деловые... Жду со дня на день французских "Путей"... Эх, хотя бы тень _у_с_п_е_х_а! Не верю, не _в_е_р_ю. Хоть чуть бы стукнуть в мертвые души французов, в тупик, что ли, поставить... _п_о_к_а_з_а_т_ь: вот это _н_а_ш_е... что, ндравится, а?.. Да ведь перевод, м. б. даже перетаск... волоком, -- тень от тени.
   Ну, родная моя Ольга, целую-обнимаю... Прошу: возьми, ровный ритм, храни же _с_и_л_ы_ свои, не разменивай злата на черепьё!

Твой Тонька, он же и Ванёк

   Ох, время-время! Скинуть бы хоть годов 15!.. А время-то долдонит свое: "видит лиса молоко, да... рыло коротко". Хотя у лисы оно вовсе не коротко.

Твой В.

   Изволь написать о твоих _т_о_ч_н_ы_х, а не бредовых планах. Помни: "под лежачий камень и вода не течет". И еще: не ты, а чтобы жизнь тебя -- боялась! Надо быть с ней и -- чуть хотя бы -- _д_е_р_з_к_о_в_а_т_о_й. А то любая галушка -- в чужой ротик (хоть и _т_в_о_я!) Помни, глупышка! Хоть я и сам такой же... потому и летят все галушки -- мимо. И сколько же их простегало так! Не жалею, ну их... в иной галушке и начинка-то... чужая кровь, чужая слеза!.. Сохрани Бог.
   Вдумайся во все, что писал тебе в последнем письме, от 28.III532. Мне уже ни во что не верится из твоих "бросков" и хотений. Приучен так, тобой же... -- не верить. И еще раз скажу: если ты заикнешься -- "не смей мне предлагать..." -- говорю о том, что тебе экстренно или случайно может тебе понадобиться... -- ты меня обидишь и расстроишь. Все. Точка.

И. Ш.

  

119

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

8.IV.46

   Дорогой мой Ванюша, спешу тебе хоть несколько словечек черкнуть из своего кавардака. Вчера я только 1/2 7 утра заснула, т.е. в 1/2 7-го приняла сонное, а всю ночь пролежала. Старик все еще на моих руках, но, кажется, все-таки уедет. 5-го или 6-го получила письмо И. А. с "благословением" меня на перевод "Богомолья". Предлагает даже прислать нужные для сего книги. Прислал свой портрет последний. По-моему (тебе на ушко говорю) неважный. Как ты его находишь? Письмо очень хорошее, и И. А. очень трогателен ко мне. А я совсем расклеилась. Просто не могу больше. И Пасха на носу. Пост идет, а мне лба перекрестить некогда. Вчера мой любимый праздник был533, а я как муха бродила.
   И вот что! :::: Не удивляйся!
   С 15-го апр. из Голландии свободный (без виз) выезд во Францию. Я решила этим воспользоваться. Сегодня же достаю себе новый паспорт, а м. б. и старый еще годится. Еду хлопотать о деньгах с помощью и Капеллы534, и Клинкенберга.
   И думаю, что скоро буду у тебя. Я решила, -- и это так именно и нужно, -- остановиться или в Hotel'e, или, у меня есть одна возможность быть у некоей Madame, дочь которой у меня долго была в очень неприятное для нее время. Это та самая Béatrice, о которой тебе писала. Она живет в Голландии с женихом, которого хотя и выпустили на свободу, но он сидит без гроша. Я могла бы с ней рассчитаться в Голландии. Мамаше ее я уже написала 4-го об этом. Посмотрю, что выйдет. Это было бы даже и при бездевизьи выходом. Если я тебе стала бы обузой, то могла бы и вовсе не показываться.
   Кроме того, все же хочу и в Виши, моя почка все еще ведь загадка.
   Ванечка, ты как-то мне и в отношении И. А. сказал: "Помни, ведь гости -- людоеды". Я не могу быть людоедом у тебя!
   Не надумывай себе никаких смущений. Все чепуха. Я так жду -- не дождусь тебя увидеть и обо всем наговориться. И о переводах твоих {Подчеркнуто И. С. Шмелевым.}.
   Вообще масса всего. Ну, да ты сам так же чувствуешь! Иной раз я боюсь, что неприятен тебе мой приезд, -- вспоминаю, как горячо ты отсоветывал мне это и еще ссылался на всякие неудобства. Ты иногда писал, что стеснен и встречей самой и т.п. Но, Ваня, милый мой, родной, хороший, ты же знаешь меня. Прошу тебя не считать меня ни "людоедом", ни "татарином". Я так хочу приехать. Я все сделаю для этого. Из моего последнего резервишка сил рвусь.
   Пишу -- и вот твое письмо от 4-го535. Не дочитываю, т. к. спешу отослать. Вижу, что ты тревожен. Ванечка, у меня еще есть воля, я приеду! -- Если ты не рассердишься.
   Dr. Klinkenbergh'y я ничего никогда не говорила (из тех нее побуждений, что и ты пишешь), он сам сказал. Видит. Да и не трудно видеть.
   Ничего не хлопочи о Сереже536, ни в каком случае. Все потом расскажу. Прошу. Никаких разговоров с Квартировыми и Нарсесяном!
   Ты не понял о "бездомье".
   Напиши мне, есть ли в Париже такси? И как к тебе добраться с вокзала? Спешу отправить. Целую. Оля
   Не волнуйся за меня.
   P.S. -- Это цветки -- прюнуса {Слива (от лат. prunus).} моего, -- впервые зацвел!
   Приеду, приеду! Только здоровой остаться, и все подготовить для мамы.
   [На полях:] Сию секунду еще письмо маме от ее приятельницы (* Милая дама. Пишут, что плакала от радости "Олиньку" увидеть. Меня она знала 16 лет. Ее дочь мы крестили. А теперь ей около 20 л. Не видались [1 cл. нрзб.].)537 -- у нее готова для меня комната. Оказывается, мама уже давно ее спрашивала. Видишь -- добрый знак, все сразу! Еду. Но буду сперва у тебя. К тебе еду.
   Милый мой, родная душа, Ванечек. Не гони меня. Я тебе не помешаю!
   [Приписка на конверте:] Сообщи фамилию парижского уролога, это мне необходимейше! Ты писал, но мне это очень долго отыскивать.
  

120

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   [23.IV.1946]
   Дорогой и милый Иван Сергеевич!
   Чтобы Вы не волновались, пишу тотчас же, как сошла с поезда538, сейчас 5-30, жду автобуса домой, который пойдет лишь через час. Очень волнуюсь о Вас. Как Вы? Здоровы ли? М. б. лежите, м. б. и открытка эта пролежит у двери, но надеюсь, что Ваши добрые друзья придут навестить Вас, и эту писульку тоже найдут. Заказала телефон домой, жду. Не волнуйтесь за меня. Будут натурально тяжелые дни, м. б. не будет минутки писать Вам, потому и сообщаю теперь же, что я уже в Утрехте. Перемен будет у нас много. М. б. придется переезжать в родовое имение -- там разгар работ -- надо хозяйский глаз. Арнольд, вероятно, наследник. Это мои думы и соображения.
   Узнала сию секунду подробности -- старичок скончался от эмболии сердца в больнице. Заболел в четверг же, т.е. в день моего отъезда. Ар был около него, читая Библию ему и выяснив все, вполне любовно, и расстались не только как отец и сын, но как два друга.
   Мама называет такую кончину идеальной. Ар очень убит, не хотел меня вызывать, зная как мне трудно. Сказал, что если бы не так ушел отец, то всю жизнь бы страдал. Крещу Вас, родной. Все сделаю, чтобы оправиться и приехать.
   [На полях:] Светло вспоминаю дни в Париже.
   Напишите мне тотчас, как Вы себя чувствуете.
   Сижу тут539.
  

121

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   29.IV.46 г.
   Милый и дорогой Иван Сергеевич,
   Сегодня Ваше письмо540. Какой ужас, что Вы так больны. Я очень за Вас страдаю. Вы должны очень беречься, т.к. это не шутка. Как же Вы должны были перемогаться все это время, а я-то и не догадалась. Конечно, потому Вы и "разговенье" так не по-Вашему "вяло" провели, а я-то, глупая, еще обижаться вздумала. Не знаю, что теперь лучше. Сегодня заказала билет на прямой поезд 7-го мая. Думаю, что лучше не откладывать. От М-me Первушиной письмо, она ждет меня тоже. Я думаю лучше не останавливаться у Вас. Не из-за меня, а для Вас. Вам хлопотливо. Я буду приходить к Вам, коли хотите. Что говорит доктор: когда можете поправиться? Если Вы считаете мой приезд 7-го мая несвоевременным, то телеграфируйте немедленно. Я тревожусь и за маму -- у нее был (да еще и есть) тяжелый ишиас. Чуточку лучше. Но домашние провожают меня, а откладывать, думаю, невыгодно. Оттяжка и для отдыха мамы, да и дел впоследствии будет много. Не буду торопиться к приезду американцев, хочу оттянуть, а то не вытяну. У Первушиных на природе. А Вы, надеюсь, тоже скоро оправитесь. Жду ответа от Вас. Если не ехать, то телеграфируйте.
   Я устала. Пишу с мыслью, что м. б. кто-нибудь Вам прочтет эту писульку, если у Вас все еще болит глаз.
   Крещу Вас, родной, будьте здоровы. Ваша Оля
  

122

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   2 мая 46      2,30 дня      Четверг Фоминой недели
   Большое солнце. -- Ты в нем! Ты -- во _в_с_е_м, для меня, моя нежная, моя светлая! И _в_с_е_ -- для меня -- в тебе, в Тебе, только. Это я крепко познал теперь. Аминь.
   Олюнчик-родная, какая радость мне твои два письма сегодня!541 Одно тревожное -- за тебя, о тебе, -- силы твои, здоровье, страшусь надрыва в тебе, который -- страшусь -- мог бы закрыть от тебя возможную, как последствие всего, слабость, вдруг скажущуюся! Спаси Бог. Как же я счастлив, что я не чужд тебе, теперь, когда ты увидала меня во всей моей неприглядности... когда я как бы себя утратил... ибо я _п_о_ч_т_и_ утратил себя, не тот был _н_а_ш_и_ -- смутные -- и пресветлые дни встречи. Я был _у_ж_е_ не в себе, с первого же дня, пятницы... и мало сознавал это. Еще ее среды чувствовались болезненные волны в голове, справа, как бы "уколы" грозящейся болезни... Что _э_т_о_ было? М. б. я, -- за несколько дней пред тем, перебирая старые письма архива... -- и _ч_е_г_о_-то стережась! -- загрязненными руками касался глаза, лица... м. б. простудился, моясь в кухне в Вербное воскресенье? или на улице,.. -- не знаю. Но было жестоко-погрозившееся -- _п_о_т_о_м, уже в разгоравшемся пожаре, который, Милостью Божией и удивительным чутьем и знанием Клары Крым был остановлена. Ведь я в ночь на Св. День -- _г_о_р_е_л! не зная температуры... И то, что меня выплескивало желчью, показывает на грозившее мозговое заболевание... Ты, твое _я_в_л_е_н_и_е, удержало меня на ногах и в сознании... -- и эти наши дни -- которые я видел и _н_е_ сознавал... -- как сон... с прорывами _с_в_е_т_а. Ведь я не всем собою тебя _с_о_з_н_а_л! И теперь, перебирая все в освежившейся памяти, содрогаюсь... я даже не похристосовался с тобой яичком!.. Но я каждый миг хранил Тебя... ты была в моей душе, во всем _м_н_е. Ты была светом, который мешал надвигавшейся _т_ь_м_е_ во мне. И Ты меня удержала, я это знаю. За-держала... на пороге. О, счастье мое, о свет мой! Будь же благословенная, Светлая! Ты прелестна. Ты -- _в_с_е. Без тебя _н_е_ _м_о_г_у... _н_е_ _ж_и_в_у. Н_е_ _б_у_д_у, не хочу. Н_е_ _с_м_е_ю -- быть. Но я и не хочу решительно, чтобы ты снисходила и жалела. Не хочу быть "ухоженным", "жалким". Вот почему я всегда "отмахивался"... -- я не мог допустить, чтобы ты узнала мою жалкость, мою, условную хотя бы, неприбранность, неубранность и беспорядочность житейского обихода. Я хотел бы остаться для тебя тем же уверенно владеющим своим наружным бытием, каким я сознаю себя -- и поселе -- в полной силе и власти в творческом труде, где я -- я, крепкий, стойкий, прибранный и приглядный, знающий, _ч_т_о_ и для чего, и во-имя _ч_е_г_о_ тружусь, иногда вдохновенно! Потому что берегся я дать твоим чутким чувствам зрелище неприятное, отталкивающее -- видеть житейскую мою, порой, беспомощность и неприглядность. Я хотел быть в твоих глазах -- таких, и душевных -- нетронутым, свежим... -- во всем -- и в бытии, и в творчестве. И вот, т_а_к_ случилось... -- и -- маленькой радостью даровано мне было уберечь тебя от вида моей распластанности в недуге... на волоске все висело... до 9 ч. вечера 22-го -- 22!!!!!!! -- помни, 22 июня 36? -- когда _с_в_е_т_ ушел542. В_с_е_ -- для меня -- зна-ме-на-тельно! Я увидал весь _у_з_о_р_ -- предопределенный -- во всем, до мелочей. Вду-майся... цветок ты дивный! И я... -- весь в тебе! -- я не нашел ни слов, ни сил, ни сознания! -- сказать, показать тебе, _ч_т_о_ Ты для меня! И... Ольга! -- я в этом не виноват, я плачу, вспоминая... я как лунатик... _б_р_о_д_и_л_... _о_к_о_л_о_ тебя... вдруг приходя в себя, вдруг -- _с_о_з_н_а_в_а_я, _к_т_о_ _с_о_ мной... Сном ты ко мне влетела, сном -- пропала... И в церкви, и в Святую Ночь... -- как скованный, но влекомый твоею силой... О, этот понедельник!.. когда я депешу543 -- полоску эту -- принял за пневматичку..! Мог и забыть о _н_е_й. И люди, которых я не видел... только -- _ш_у_м_ы. И только -- твоя Душа -- во всем. Вот та _с_и_л_а, которая Милостью Господа, меня держала... чтобы я не _у_п_а_л, не обнаружил -- _о_т_с_у_т_с_т_в_и_я_ моего в людях... И трескотня болтовни Вигена... когда я валялся бессильно в своей "нише"... чувствуя, что сейчас эта святая сила оторвется от меня, с болью Для меня, с кровью для меня -- _н_а_в_с_е_г_д_а! Это -- стоянье-шатанье у пропасти. Теперь я _в_х_о_ж_у_ в себя и сознаю _в_с_е. О, счастье... ты вернешься! Ольга моя, солнце мое живящее, ты вернешься.
   Уже пятый день не бывает Крым, уже неделя -- нет жара, я ем, -- сплю вот только плохо... но я уже пятый День работаю. Как вчера удалось мне _д_а_т_ь_ _н_о_в_о_е_ в очерк "Покров"! Какой свет увидел я и _с_х_в_а_т_и_л! Вчера весь день в работе... одиннадцать страниц! Переписка и выправка, с добавками, в "Лето Господне", 2 ч. Делаю две копии. _Н_а_д_о. Открывается возможность издания заграницей... письмо И. А. И. -- "гоните"!544 Со дня на день жду Французских "Путей Небесных". Оля, "Лето Господне" -- милость Божия мне. Н_и_к_т_о_ бы не закрепил _т_а_к_ -- России! З_н_а_ю. _З_н_а_ю, как Пушкин, за полгода до _к_о_н_ц_а -- познал, _ч_т_о_ он оставляет своему народу и создал свой "Памятник". Мне суждено было -- "Чудною Властию"545 -- да, повторяю слово Гоголя! -- сознательно!!! -- _п_е_т_ь_ через Русь -- Ее, _н_а_ш_е, единственное. Т_е_п_е_р_ь_ я это _в_и_ж_у, сознаю. Не гордыня это, а жуткое и смиренное сознание... -- "вот, Господи, _д_р_у_г_и_е_ пять талан"546. "Твоя от Твоих". И потому я не покладаю рук. Но... если бы не _п_о_м_о_щ_ь, Его, через заботу и чуткость-вдохновенье Крым, _ч_т_о_ _б_ы_ могло быть?! _З_н_а_ю. Ведь на пол головы, до макушки... распространилось уже. Теперь отпали струпики... _Ч_т_о_ это было?! Еще не знаю. Крым -- писал тебе -- сразу же, вакцинацию! подряд 3 дня. И -- оборвала. За-ли-ла. А то -- сгорел бы... _з_н_а_ю. Помнишь... я едва мог выпить чаю, ночью... и три дня -- чай -- сухарик. Через усилие! И так возжелалось лимонов, апельсинов! Мне достали, -- о, какая жадность!.. какой восторг!! ... А тебе... _Т_е_б_е!.. я не принес цветочков даже!.. -- _д_р_е_м_а_л. Не приласкал тебя. И -- не смел, и не сознавал, но ни секунды не уходила Ты из меня!.. всегда с тобой, и во сне -- с Тобой! Как мы с тобой _г_д_е-то спешили-странствовали, куда-то шли... искали... путалось. Не вспомню. _О_д_н_о: _т_а_к_ близка никогда не была ты мне! О_д_н_о_ с тобой. Неразрывно, не-отделимо. Это было в ночь на 28 апр. Все минутки -- сейчас вот! -- _ч_у_в_с_т_в_у_ю_ тебя, _д_е_р_ж_у_ тебя. Ольгуленька... нет, мама твоя -- может быть у меня _т_о_л_ь_к_о_ родным и дорогим человеком... _н_е_ -- заботой, _н_е_ гостьей. Другом радостным. Только. Про-шу: не вьючь на себя _н_и_ч_е_г_о, никакой утвари мне не вози! прошу. Для меня всего довольно. Не смути меня. Как могло тебе прийти в сердце, что ты -- несвоевременна?! Я ждал тебя и буду ждать, как возвращение около меня прошедшего, чуть коснувшегося Дня Христова! Верни мне Его, Оля! -- я поклонюсь Ему, я исцелую ножки твои, родная детка! Я склонюсь пред Тобой, мой Свет! Ты мне _с_в_я_т_о_е. Ты больше всех моих воображений-воплощений тебя. Ближе. Не жалей меня жалостью, а -- _ж_а_л_е_й_ лаской, верой в меня. Олицетворившийся сон. Оживи же, воплоти же его! И -- оживу _в_е_с_ь_ я. Я почти здоров. Только 12 дней не мыл лица, и это для меня ужасно. Не выходил. Была 3-го дня Юля. Она сильно болела, больше 40 градусов. Исхудала. Ждет, очень! _т_е_б_я. Мы, Бог даст, везде поедем... я хочу дышать, пить весну, все в цвету, ждет глаз моих... я хочу дышать, _ч_р_е_з_ тебя! _в_с_е_м. Я... _л_ю_б_л_ю_ тебя, Оля. Это я знаю, _к_а_к_ _л_ю_б_л_ю_... до -- б_о_л_и!.. до сладкой боли!!!!! Как никогда в воображеньи. А -- так _т_и_х_о_ и бурно-просто, и так чисто-человечно. И тело твое люблю... _ч_и_с_т_о_т_у_ твою люблю и _с_л_ы_ш_у. И нежно приникаю... склоняюсь, поклоняюсь.
   Только бы ты была в силах приехать... и быть свежей и сильной, здоровой, радующейся на все Господне, на все земное через тленность нашу. Но _о_н_о_ и тленность претворит в высокое-нетленное... в святую красоту. У меня много ландышей... а я... _т_о_г_д_а... в одури... принес тебе лишь попавшиеся на глаза незабудочки... бедные мои... _п_о_с_т_н_ы_е... _б_о_л_ь_н_ы_е... Они еще много дней стояли в вазе с твоими гиацинтами. Незабудки Святой и Великой -- _с_т_р_а_ш_н_о_й, страстнОй Пятницы-Голгофы! Но в них, Оля, была сила моей любви... моего тайно-бурного смятенья! Я не забуду этого дикого моего восклицания -- на твое -- О-ля!.. "вот-так -- та-ак... ! ..." Мне страшно это восклицание, хотя в нем выразилось все потрясение моего смятенья... моей неизъяснимой -- уже больной -- _р_а_д_о_с_т_и. Поверь, сердце мое, по верь мне. Тебе никогда не скажу неправды. Ты известила И. А. -- написал он, спрашивая -- "приехала О. А.?"547 -- что едешь в Париж, а мне не написала, как я просил. Ты упала молнией и ты пропала... А я так и оставался -- в приглушенности. Вне сил моих.
   Теперь только правый глаз, хоть безо всякой боли, кровавит... залит. Но это не "рабочий". Я все время делаю глазам "ванночки" из "оптрекса", -- успокоительного. И -- пускаю свои обычные капли, в правый. Чувствую глаз в _с_л_е_з_е. М. б. надо поставить на висок баночку, как раз сделала Крым -- для оттяжки? Жду ее. Она совсем успокоилась и не была, как писал, 4 дня -- пятый, с субботы. Знает, что -- _п_р_о_ш_л_о. Достала мне гречневой крупы. И -- горе мое! -- решительно отказалась от платы! Это меня подавляет. Я стараюсь навязать ей из "посылок". У меня навалено -- чего -- не знаю. Раздаю. Ем чудесный твой сыр, сало... Ходит ко мне каждый день мой бедняк безработный Ивонин548, -- помнишь, говорил тебе о его детишках -- один -- мой крестник. Он все делает. Ем овощной суп, салат, масло. Сколько ты ма-сла мне!.. Ты -- безумная, -- _в_с_е_ же есть у меня! И деньги, и все. Твои -- 700 гульденов -- в зеленой тетради, на книжной полке. Я осведомил друзей, чтобы знали, на всякий случай. И -- 800 французских франков. H_e_ коснусь. У меня достаточно, и всегда могу иметь. Я не желаю знать "вещей". Они для меня -- лишь средство, а я привык к малому, ибо большое для меня только -- всегда! -- мой труд сладкий и -- теперь -- все замещая из живых -- все закрывая, -- Ты, Ты только. Молодец ты! что заказала поезд на 7-е. Кто тебя встретит? в котором часу -- не знаю. Если поздно, -- ко мне, прямо ко мне! Поздно в Бельвю549. И мне больно, что ты хочешь быть _в_н_е_ меня. Да, больно. Я передал все Первушиной. Нюстрин550 была, говорил с ней из тьмы, приспущ[ены] жалюзи. Она какая-то была тревожно-смущенная. Первушину чуть различал, что-то светло-русое?.. -- дама. Не смущайся, останься у меня, надо будет -- пропишут. Но я не смею связывать-принуждать тебя. Найдешь лучшим -- остановись в отеле, хорошем, рядом, на рю Моруа, против нашей улицы. Отель "Рояль-Версай". М. б. найдем No. Вместе сходим. Там -- все удобства и порядок, и чисто, очень. Знаю, жили знакомые. 2 мин. от меня. Но мне досадно обдирание. Такой развал во всем, и алчность. Да, на воздухе -- лучше. Но отдаленность. И какие еще! люди они? Хорошо ли ты знаешь их? Были, м. б., но... _т_е_п_е_р_ь?! ... К Нюстрин -- ни ногой! Тебя там _в_ы_ж_м_у_т, возможно. Ты так открыта, так доверчива, так чиста, и все собой меряешь. Только, думаю, -- хочу верить, -- во мне не ошибешься: я -- _т_в_о_й, _п_о_ тебе, того же затора. Плюнь на заботы "дня". Но меня тронуло -- о кобылке... -- всегда-все -- ты! Не знаю адрес Вигена, он нужен мне для Ивонина. Для меня -- ничего не нужно мне, Ты -- и все, сверх-все. Тебе необходим полный отдых, остынь от. "горячки". Тогда найдешь себя и -- из-себя. Серов -- лечи он меня -- _в_с_е_ запустил бы! -- он -- "спрохвала", _т_а_к..., "пройдет". Конечно, никакой бы вакцинации. Знай одно и успокойся: четвертый день работаю, до упаду. Неразумно? Душа разрешила, а я ее слушаюсь. Как тебя. Я счастлив-радостен, что не вызвал в тебе отталкиванья. Этого страшился. Мы совсем ничего не сказали друг другу. Я, с одурелости... _ч_и-т_а_л_ тебе! Разве _т_а_к_ надо?! Надо -- _в_с_е. И, Бог поможет, -- мы _в_с_е_ восполним. Сколько хочу поведать, _р_а_с_к_р_ы_в_а_т_ь_ тебе, из сердца! из _у_м_н_о_й_ души!! ... полубезумной. Сто-льким живу, теперь, горю... _н_е_с_у_ в себе, для тебя. Читал бы тебе Тютчева, Пушкина. А это верно: "Ночевала тучка золотая..." и -- "в путь пустилась... _р_а_н_о_. Но... остался влажный след в морщине... Одиноко... он стоит... Задумался глубоко... и тихонько... пла-чет он... в _п_у_с_т_ы_н_е"551.
   Но -- выпрямимся! Поглядим в глаза!.. Бодрость, упованье! Олёк-ласточка, обвиваю тебя сердцем, его _с_в_е_т_о_м_ во мне. Т_ы_ -- всем очарованье. Так я -- и о себе -- высказал Юле, и она поняла и приняла свято, нежно. Знай это. Я часто сбивался -- "Юля!.." -- Но, ведь, только она _т_а_к_ меня знает. Она -- чиста и добра непреложно. Она -- _п_о_н_и_м_а_е_т_ мое очарование. И оно -- оправдано в ее глазах. Впо-лне. Так и знай. Очарование -- светлое -- тобою. И мне ни-как не стыдно, и не стеснительно. Но она -- ни-чего другого _н_е_ знает. И не будет знать. Того сближения душевного... Она твердо знает, что _в_с_е_ _н_а_ш_е -- по _и_н_о_й_ воле. Оно -- даровано... м. б., _м_о_л_и_т_в_о_й. Оно -- освящено высоким чувством, и... неприглядностью, и сиротством жизни моей. Она знает, что это мне -- как дар сокровенный, _в_ы_м_о_л_е_н_н_ы_й. Что это по воле _т_о_й, ее Оли... Я даже не открыл тебе закрытую фотографию усопшей Оли, снятую через 3--4 часа по кончине... Она у икон. Мне не пришло на мысли, как многое. Я только после увидал все "провалы". И как же скорбел! Я никогда не открываю. Ты увидишь... -- и -- поразишься: "уснула". И -- какое светлое, какое _ж_и_в_о_е_ лицо! какое -- юное!! ... О, не _т_о_т_ портрет -- больной... о, не тот!.. А когда перед "накрытием"... в белых лилиях... И я вскрикнул.... -- "Царица!.." Ты увидишь... Это _о_н_а_ _с_а_м_а_ позволит. До-зволит. Ибо взгляд твой -- чистый и святой, -- _л_ю_б_я_щ_и_й, я _з_н_а_ю. Благоговейный. Перекрестясь, я позволю себе открыть -- чистую -- ч_и_с_т_о_й. Ибо _э_т_о -- _м_о_е, во мне, живило меня, _в_е_л_о, держало, выпрямляло. Оно, тленное еще, земное. И -- спасало. От многого. И я -- не сбился. Только -- через _Н_е_е. На этот светлый и покойный Лик -- можно только молиться. Это -- укрытая _и_к_о_н_а. По-мни, верь мне. Мы -- земные, пока... она -- небесная. И она доселе возносит за меня моленья. Знаю. И ты знаешь. Она и мальчик. Это -- _т_а_м. Здесь -- волею непостижимой -- _т_ы. Благодарю Тебя, Господи! Не отринул. Хоть и не заслужил я... лишь -- пытаюсь.
   Если успеешь, дай знать, когда приходит "Этуаль дю Нор" {"Звезда Севера" (название экспресса, от фр. Etoile du Nord).}, я наведу справки в отеле. Или -- потом?.. Ты скажешь. Так ты нужна мне! так -- желанна!..
   Трудно глазу, хоть и не болит, но залит, мягко, как в воде. И -- не просматриваю письма. Поцеловал твои цветики. Благодарю. После письма вымой руки спиртом. Хотя м. б. это и не опасно. Не знаю. Крым нет 5-й день. Серов навещает. Почту не смотрю. Ах, раззява, не дал тебе в дорогу купленных -- для тебя же! -- бананов хотя бы. Ни-че-го! _П_у_с_т_о_й_ был -- не был. И -- не виноват... Я болтался без сил -- в полусознанье. И -- пытался -- держаться... Господь с тобой, мой Свет, покой, опора и оплот. Крещу, благословляя. Целую, Оля! Твой Ванюша 5 час.
   Кто опустит письмо?.. Пошли, Господи, Меркулов уже был, и другие. Зашел бы кто.
  

123

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   11.VI.1946 Вторник 4 ч. дня
   Солнце мое, свет мой! Оля!.. Я повторяю, я пью это чудесное -- Оля -- живу и томлюсь им сладко. Для мена _в_с_е_ _у_ш_л_о -- с тобой552. Я в пустоте, во тьме... я не хочу видеть дневного света, -- _м_о_й_ _с_в_е_т, _С_в_е_т_ -- светит в _и_н_о_м, где-то... Но он же и во мне, и ничего другого никакого света не надо мне. Какое истомленье! как остро почувствовалось одиночество, до _п_у_с_т_о_т_ы_ даже во мне самом... О, ч_У_д_н_а_я... О, моя вечная Оля, -- _к_а_к_ же ты мне открылась! _В_с_е_ -- в тебе... _В_с_е_ -- через тебя беру, _в_с_е_ -- _т_ы. На всем у меня -- ты. Ты заполнила все во мне, и я ничего уже -- без тебя -- не воспринимаю. Деточка бесценная, чистая, мудрая, глубокая, -- и вся -- боль, и вся -- радость, и вся -- _с_в_е_т... Нет сил, ни мысли... -- нет тебя, и во мне иссякло _м_о_е. Но это лишь ощущение, преходящее... Тобой _в_с_е_ будет _р_а_с_т_и, твориться. Ты меня _о_д_а_р_и_л_а_ огромным, _н_о_в_ы_м. Как же ты многолика, чудо-сердце мое!.. Нет слов.
   Вернулся -- в тоске смертной. В полдень -- твой дар прощальный -- о, на срок, только на срок -- прощальный! -- твои цветы. С ними как бы вступила ты, твое дыханье я услыхал, слышу, -- в розоватых-нежнейших гляйолях, в розовом милом цветке -- шапках... -- о, нежная! Я плакал... Какая ты!.. Ты... вся ты... и всё -- ты... Hè могу без тебя, не могу... не хочу быть, жить... все потеряло смысл. Как одолею _э_т_о?.. Не знаю. Не хочу думать... Жду... Чего жду? Не знаю. Чего мне ждать?.. Зачем увидел, узнал -- _т_а_к_ -- тебя?.. Это не отчаяние. И если нужно, чтобы _в_с_е_ мое, во мне, -- рухнуло, истаяло... -- пусть, -- я счастливый, единственный во всем мире! -- и я все отдам, все размету в себе, ото всего отвернусь и... окаменею... -- пусть! -- только бы ты повторилась во мне, только бы _б_ы_л_о_ то, что было... а оно было, и я не повторю -- "зачем я увидал тебя?! ..." Увидал -- и огромную, чудесную жизнь видел, -- ты все во мне _у_м_н_о_ж_и_л_а_ и _о_с_и_я_л_а...
   Вот, 4 ч. дня, ты проехала полдороги, -- все дальше уходишь от меня... -- и _в_с_е_ бессильно: ты -- живая -- во мне, ты, вечная, утвердилась в душе и сердце -- и теперь ты -- навеки моя, во мне... Как полыхает сердце!.. Я как в безумии, в бессилии слышать и видеть все, что _в_н_е_ тебя. Я утонул в тебе, во всем твоем, неизъяснимая, прекраснейшая в мире! Оля... Ольга... Нет слова у меня, все _п_р_и_т_у_п_и_л_о_с_ь, приглохло, как ты пропала... Все -- будто сон, -- и не вспомнишь, и вдруг -- все на миг видишь, и весь я -- в _и_с_с_т_у_п_л_е_н_и_и... в стонах. О, это не скажешь, нет. Это лишь взглядом... как ты _в_н_я_л_а_ этот мой _в_с_е_ сказавший тебе взгляд -- в métro... Ты _п_о_н_я_л_а_ _в_с_е: и ослепительный свет во мне, и боль, и мольбу... _О_л_ь_г_а!.. приди, вернись! Оля, без тебя жить не буду, иссякну. Вечером зайду к Меркулову. Какая дивная гортензия! Какие нежно-розо-палевые шпажинки!.. Нежная твоя душа в них. Я их целую. Они мне шепчут -- Ваня... Бросаю -- кто-то из St-Geneviève, зачем-то... Оля, губки дай, дивный твой рот, _т_о_м_я_щ_и_й... ах, Оля!.. Твой В.
   [На полях:] Будь сильна! Будем верить и напрягать волю -- жить! Как нежно-чутко, как безумно-страшно обнимаю тебя _в_с_ю!
   Я тебе подарю _н_о_в_о_е. Оно родится.
   Я в смятении, все спуталось. Могу только -- Оля, Оля... Оля... Это -- пройдет и я найду себя.
  

124

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   12. VI. 1946 2-45 дня       Солнце... в просветах.
   Но во мне -- нет солнца, Ольга моя... ты, солнечная, закрыла его собою, ты увела его, и я не могу жить, я окаменел, я жду твоего _с_в_е_т_а. Девочка... как сладко я томлю себя твоею лаской, которую ты отняла у меня, _т_а_к_ ослепив, _в_с_е_ заместив собой и -- _в_с_е_ отняв! Я страдаю, считаю эти истомляющие минуты бесплодно текущего, бессмысленного бытия в пустоте... Я не нахожу мыслей, слов, чувств, чтобы найти себя -- в тебе... Ты _у_в_е_л_а_ меня от меня, ты -- безвинная -- так горько меня опустошила, _т_а_к_ безоглядно открыв мне себя, так овеяв твоею неизъяснимостью, дивонька моя... о, где же сила моя, чтобы высказать, _ч_т_о_ со мной?! ... Я только тобой живу, я стараюсь вызвать в себе твой голос, твои движенья, твое дыханье, твой зов ко мне. Какое богатство страданья тобою... какая жгучая горечь утраты... Цветы твои меня томят и будят, и я сквозь слезы смотрю на них. Ушла... и все отняла. Я не, знаю, что делать мне, куда уйти от себя, от боли о тебе, от мучительной, неутолимой тоски... Оля, _э_т_о_ больней пережитого в страшные годы, это -- казнь мне, -- за что?! ... Получить такое счастье -- и утратить. Лучше бы совсем не видать тебя!.. -- вот почему -- бессознательно -- отклонялся я от встречи с тобой... Я знаю, что теперь я буду опустошать себя, бесплодно тоскуя... -- не могу без тебя, это не жизнь надеждами, а пытка... Ну, не могу больше... не хочу ускорять свое уничтоженье... -- пусть _с_а_м_о_ исходит, пусть не томит и тебя мой плач сердца. Буду тешить себя призрачностью, отражением текучей жизни дня... -- это тебе приятней, чем мои стенанья. Да... вчера ночью я позвал тебя... я забылся и поднялся на постели, прислушиваясь к твоему дыханью. Я хотел тихо пойти к тебе... безумный. И схватился за грудь, где была невыразимая тоска... хуже, чем в первые дни июня 39, когда взывал о _к_о_н_ц_е. И не мог плакать, облегчить боль... только одно -- "Оля... приди..." -- и сознание, что ты не придешь... м. б. _н_и_к_о_г_д_а_ не придешь...
   Я следил, как бежало время... -- она в Утрехте... в этом проклятом болоте, где _в_с_е_ отнимает ее от меня, берет ее у жизни, душит ее... и нельзя помочь ей, вырвать из этой ямы, из этой проклятой опустошимости!.. Столько не спето тебе, не прошептано, не _д_а_н_о_ мною!., я знаю это. Моя ласка не нашла и бледного выраженья того, что во мне. А во мне -- чувствую -- огромное! -- и так сгинет.
   Ну, буду сказывать тебе о вчерашнем дне...
   Как пьяный бродил, лежал на кушетке, окаменевший. Но я не был "у себя". Снова меня брали другие, рвали сердце, плели вокруг эту постылую паутину быта. Я отзывался, храня тебя в себе, _в_и_д_я_ и чувствуя лишь тебя. Меня никак не обрадовало принесенное известие -- принес совершенно посторонний, накануне приехавший из Сен-Женевьев, -- что "Пути" вышли, он видел в витринах центра. Вид книжки приятный. Затем явился пресловутый Брайкин553, отнявший у меня с час. У него узнал телефон окулиста Прокопенко554, которому позвоню и условлюсь о визите к нему. Затем Юля -- "как вы, дядя Ваня?" Очень нежно говорили о тебе. Затем уже в девятом часу был я у Меркулова, чтобы поблагодарить за помощь тебе в отъезде и вдруг, меня нашла у них -- ! -- о, напор! -- Эмерик с женихом и принесла мне -- показать! -- мою книжку, попросить "омаж" {"Дань уважения" (от фр. hommage).} для какого-то иезуита-критика555, связанного с издательством моим. Книги не дала, в пятницу мне пришлют мои 50 экз. Ольгунка... вот мое интимнейшее теперь смотрится из-за стекол витрин книжных магазинов... уже начинают касаться моего... _ч_т_о? примут в душу?.. Книга вышла 10-го. Я с горечью подумал, почему мне не доставила она -- я бы принес ее твоему сердцу. Так все скрутилось... и твой отъезд, и моя боль, и книга -- мое дитя... и пустяки дня... и во всем этом ты нетленно, о, какая боль о тебе! Ольга... я не могу и не стану жить без тебя! _н_е_ _м_о_г_у_... мне все постыло. Ты отдала мне свое сердце, а сама ушла... ты идешь мимо своей жизни, ты жертвуешь ценнейшим -- призрачности. Если бы посмотрела в душу мою!.. -- ужаснулась бы, как она вся изранена, не будет целенья ей... так лучше уж _у_й_т_и... _н_е_ _б_ы_т_ь... у меня нет надежды... меня вознесло обманчиво-чарующим сном, чтобы швырнуть и разбить.
   В 10 я был дома, -- какая же пустыня, темень! Я лежал с часами в руке, думал, следил... -- вот, приехала... и мне стало страшно. Истомленный, я скоро впал в забытье, чтобы вздрогнуть и проснуться... -- и застонать жалобно -- О... ля..! приди же, я так одинок, я покинут, я опять в бездонном горе и хочу не быть... И знаю, сколько еще во мне..! сколько силы и огня, и творческого воображения!., для тебя, Оля... -- и я не шевельну мыслью. Я как-то должен выйти из тьмы моей, моего горя. Если до осени не увижу тебя, моя сила, моя жизнь... -- я убью себя... если не случится чуда. Мы сплавились душевно, ты необходима моему творческому напряжению... и ты, истомив невольно меня -- покинула. Я знаю, ты страдаешь... _з_а_ч_е_м_ эти бесцельные страдания?.. Ты своей детскостью, открытостью людям... -- влечешь всех. Вчера Мария Михайловна556 вдруг вымолвила это... -- "нам скучно теперь..." Это как у меня в "Именинах"557 -- после неурочного пенья соловья... всем стало сладостно-грустно... И еще добавила -- "все влюбились". Что мне теперь делать?.. Не знаю. Ксения Львовна -- милая, да, пусть... но она не может ничего осветить во мне. Обмануть себя, подменить ее душевностью твою _Д_у_ш_у?! ... обмануть себя..? У меня, утром отъезда, и на вокзале она будто подтянулась, ей как бы захотелось _ж_и_т_ь_ и нравиться. И этот цветочек у сердца... Обмануть себя?! ... Попытаться обвеять себя ее лаской? Я знаю... я мог бы засветить, даже зажечь ее... но -- к чему?.. Звезду в небе подменить -- елочной, пусть с блеском даже?.. Она миллионной доли не знает, что поет во мне, что я лиши начал петь тебе... Ведь ты же не знаешь всей моей силы... она раскрывается туго... Как я лелею тебя, как хочу чаровать, дать тебе всю любовь мою! Ты не все в ней знаешь. Ты лишила и меня, и себя высшего огня в ней... и того, что этот огонь зажег бы во мне... осветил во мне для тебя. Я это слышу в себе, я знаю, что ты от меня взяла лишь отсветы.
   Да, консьержка сказала о тебе -- "трэ жантий..." {"Очень хорошенькая" (от фр. très gentil).} Я добавил ей от себя "за доброе отношение к тебе". Это _н_у_ж_н_о. Будь уверена, что -- думаю -- все смотрят на наши отношения -- _в_о_з_в_ы_ш_е_н_н_о. Так и надо, ибо эти отношения в сущности своей -- удивительно чисты и высоки! Для меня ты -- вся моя, моя жена, моя девочка светлая, моя нежка, моя... -- _в_с_е_ моя. Моя молитва -- чтобы ни единой тенью не омрачалась ты! все во мне к тебе -- нежная и чистая забота и любовь, до боли... до страха чем-нибудь омрачить свет в тебе. Бесценная, неиспиваемая, недопетая... Твое дыханье... как пью его, как вызываю в себе дыхание твое, твоего прекрасного, _в_с_е_г_о! Я тычусь лицом в твою подушечку... Я не смею ее касаться, я ее убрал... храню... -- для чего?.. не знаю. Закрыв глаза я вызываю твои черты... твои жаждущие губки... пью их воображеньем, ловлю эти линии рта, у губ, эти "уголки"... реснички, брови... милый лобик... щекочущие локоны твои, прелестная!.. я схожу с ума, я не могу... я проклинаю, -- зачем философ558 лишил меня тебя? не показал... дав мне лишь подделку. Оля моя... я не соберу сил, напора в себе, чтобы дальше петь тебя, дать тебе из сердца-воображения -- мою ласку слов-образов... а во мне их -- бездна! Что бы нашел я в себе!.. -- я _с_л_ы_ш_у. Никто никогда _т_а_к_ не жил сердцем и огнем образов!.. Я, единственный, по тебе и для тебя. Ты не обманулась... ты это разгадала... и ты _н_а_ш_л_а, сердцем ища меня, нашла меня. Вопреки _в_с_е_м_у. Ты упустила время... но время -- лишь условность. Не во времени, не в его власти отнять меня у тебя. И есть мгновенья -- большие самой вечности. Как я слышу свои быстрые шаги... свое исканье тебя!., этот рот, как возбуждает... -- как влечет, до потери всего во мне!.. Оля... девочка... мученица... отнятая у меня моя сила... -- во-имя _ч_е_г_о!.. кого!
   Что мне делать, чем жить, без тебя?., зачем явилась ты?.. Ну, пытаться забыть тебя? перестать писать тебе?.. отвыкнуть?.. сгореть в этом томленьи бесцельном, бесплодном?! ... Нет, лучше бы умереть, не чувствовать... Я превозмогал себя перед людьми, и иссушал себя, обманывал себя, томил и подавлял себя, повиновался тебе, страшась боли твоей. Зачем?!!! ... Теперь я мечусь бессильно... кляну свою чистоту к тебе... лучше бы сгореть в тебе, сгореть в живом огне... Господи, помоги... я на краю сил, я отчаялся... противны мне мои высокие напряженья в творческом... -- к чему?! ... Храня себя, ты была безжалостна ко мне... ты не дала мне всего сердца, всего... что в тебе. У Данте был идеальный мир, стихийная _в_е_р_а... надежда -- _т_а_м..! У меня нет этого, этой _в_е_р_ы... я все скомкал, смял в себе... Нет, я стисну душу, я вырвусь из твоего очарованья... я соберу последние силы, чтобы замолчать и снова найти себя. Я долго не буду писать тебе... м. б. совсем не буду. Я -- или найду себя, или -- перестану. Оля, дай губки... Я исстрадался. Вчера я не ел почти, ничего не хочу, истаять хочу. В.
  

125

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   13.VI.1946 12 ч. дня
   Оля!.. Ольга моя, Ольгуна... неназываемая, о, как хочу огненно обнять тебя всю!.. Я -- в сладком полубезумии, как в те возносящие дни чудесных Твоих "ячменей", весь _п_о_ю, Тебя, моя Светлая, пою и пью, Тебя... в те дни, когда умолял -- "будь моей женой-дружкой, моей _в_с_е_й, и дневной, и ночной, чудеска!.." Звучит во мне, сочно, мощно, мой голос, Тебя молящий, грудной, сочный, _м_у_ж_с_к_о_й, сильный зов-песня, Тобой, единственная, вызванный к жизни... Как прекрасна, Ты, возлюбленная безумица... я слышу твое _з_е_м_н_о_е_ желанье, -- такое _п_о_н_я_т_н_о_е_ мне, такое _в_л_е_к_у_щ_е_е... -- "ну, поласкай меня, как ты умеешь"... Оля, я _ч_у_в_с_т_в_у_ю_ Тебя, всю тебя, нежная, рыбка-Оля... Как ярко во мне _т_о, утреннее троицкое, льнущее, свежее-свежее, в трепещущем холодке, тельце... о, женщина, дитя, в страстном расцвете всей твоей женской _п_р_е_л_е_с_т_и! Оля, Ольга... приди!.. Я не могу без Тебя... ты свет и воздух, и сила, и зов-моленье... -- нет жизни без Тебя, вне Тебя!..
   Сегодня я плохо спал, весь в Тебе... в тревоге за Тебя... что с Тобой. Это -- 3-ье письмо со дня твоего отъезда. Я невыразимо страдаю, чудесно, весь _в_з_я_т_ Тобою. Все у меня в хаосе, заброшено, застыло, _в_с_е_ закрылось... Я грежу, я создаю такие безумные картины! -- страстно поют они в мятущемся, истаивающем сердце, в моих "верхах" и "низах"... -- _в_с_я_ ты во мне! Пусть моя огненность перельется в тебя и обожжет мученьем -- страстного порыва ко мне! Какую силу слышу в себе -- для Тебя, для _п_е_с_е_н_ о Тебе!.. Везде у меня -- твое дыханье... О, какое утро Твоего Рожденья! Ры-бка!..
   Силы в себе найди, крикни -- "не могу больше!" Мучителю всей твоей жизни крикни -- "н_е_ могу, не хочу _т_а_к, хочу воли, жизни, света, солнца, -- _в_с_е_й_ силой своей хочу!., моя жизнь бесплодна, уходит, убивает душу мою такая жизнь рабыни, обманутой невольницы!.." (как ты меня _в_л_е_ч_е_ш_ь_ и _т_о_п_и_ш_ь!..) Оля... я вижу тебя в южном солнце, на синем море, под синим небом, _в_с_ю_ _ю_ж_н_у_ю, _в_с_ю_ _в_ь_ю_ж_н_у_ю... вижу -- всю виноградную мою Олю, мою детку, радостно поющую Его, создавшего и меня, и _в_с_е... Оля, приезжай, мы встретимся где-то на Юге, -- хоть бы месяц, _б_е_з_о_г_л_я_д_н_о, с Тобой, одной Тобой, _в_с_е_й!..
   Сегодня буду у глазного доктора. Вчера был Серов, с 9 вечера до 1 ч. ночи... Прочел ему (страстно) 2-ю половину "Марева"559... Спорил идиот о... браке, и я его _р_а_с_п_л_а_с_т_а_л... Идиот, сознает, что провалил Жизнь, и -- резонерствует, как жалкий (и завистливый) школьник. Я сказал -- вот, Ее цветы, мне, цветы _к_о_р_о_т_к_о_й_ разлуки. Он -- только обвел глазом... -- ни слова!.. Но я, я, я, завоевал эти цвета"" завоевал всем _ж_а_р_о_м_ моим, своей силой, дарами во мне, Господом данными. Как хотел я глазами, глубоким взглядом (в métro) _в_с_е_ тебе сказать, что во мне, -- всю мою тоску-боль и весь свет во мне, Тобою, прекрасная, возженный!
   Ольга... от тебя все еще ни строчки... Ты не послала мне с пути, а я пишу 3-ье письмо, я кричу к Тебе... З_а_м_о_л_к_н_у_т_ь? сойти с ума?.. Мне больно, я себя убиваю, тебя не слыша... Спаси же меня -- от меня, спаси собой! Мне страшно. Нет покоя... Я _н_е_ _ж_и_в_у. Лучше -- не быть, чем так. Ваня
   Твоим полотенцем я утираю глаза. Мне не лучше.
  

126

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  
   [11.VI.1946]
   Мой милый Ваня, мой, -- карасик!
   Пишу из вагона. Дома Парижа закрывают дали, -- тебя... Смотрю в небо, -- оно и над тобой, оно всюду. Светлое небо. Солнце и голубизна, и белые "перины" облаков. Смотрю, смотрю и чую под этим небом тебя. Глаза застилает, жжет... Едва удерживаюсь, помня твое "крэпко, Зёрзик". И еду-еду. Мелькают косогоры, поля, зелень берез, маргаритки (ромашки), колокольчики. И потому что так все мелькает, сечет глаз -- все мигаю. Больно.
   Закрываешь глаза, тебя хочется вызвать.
   А вот переменилось: тучи, -- дождик стегает, сечет иголками по стеклам, сбегает змейками по раме, собираясь в капли. Смотрю и силюсь удержаться. Помню "крэпко".
   Почти не верю, что несусь в другую от тебя сторону. Сон? Нет -- явь. Но я и сплю. Дремлю. Вспоминаю в дреме себя утреннюю, -- тоже в дремке. Помнишь? И вчера заснула под колыбельную твою. Помнишь? У меня нежность даже к пакетику с вишнями из Парижа, что принесла Ната560. Потому что он оттуда, где ты. В сумочке лежит план Парижа, буду мысленно ездить, как делала это в мою там бытность.
   А вот и снова солнце, был и Антверпен.
   Мы едем-едем.
   Смотрю на изумрудик на пальце, и на другую "слезку". Не могу почти что помнить "крэпко".
   А ты как? Тебе плохо? Цветы мои тебе уж дали? Или забыли в магазине, как я просила? Хотела тебе привет свой в них оставить. Гортензия долго стоять будет. Ее, когда отцветет, посади у Юли, будет цвести все годы. Вот ты верно у стола своего, а... меня и нету. Не могу подойти, как бы хотела. А так вот близко. И так все вижу... Ну, что же: "крэпко, Зёрзик"!
   Целую как умею. Оля
  

127

О. А. Бредиус-Субботина -- И. С. Шмелеву

  

12.VI.46

   Дорогой, родной Ванюша, вот я и в Shalkwijk'e. Доехала хорошо, хотя вначале была разочарована тем, что не оказалось вагона-ресторана, а в Pulman'ских вагонах все было занято. Ни в Брюсселе, ни в Антверпене ничего не было на вокзале. Но дело обошлось очень хорошо: я угощала соседку по купе вишнями, т.к. она хотела пить, и она меня бутербродами, и мы были обоюдно довольны.
   На бельгийской границе был очень подробный контроль багажа, должны -- были все выйти из вагона. А на голландской стороне еще того больше: буквально каждого обыскивали в кабинке, и мужчин, и женщин, конечно, порознь. Поезд увели на другой путь и тоже обыскивали. Подобный контроль был за все это время впервые и явился полной неожиданностью даже и для персонала. Благодаря сему поезд пришел с опозданием. У меня ничего не отобрали, все довезла хорошо. Я писала тебе из поезда -- мне было тяжко... плакала, тосковала, иногда усталая и истомленная дремала. На перроне в Утрехте были Сережа и Арнольд. Ждал автомобиль. Дома все очень парадно, был сервирован стол как для праздника рожденья. Всюду цветы и огромный торт из кондитерской (заказала мама). Мама веночком уложила розы вокруг моей тарелки. Жарились пирожки. Меня очень тронула эта встреча мамы. Вопросы, расспросы, рассказы. У меня... все во мне спутано и как-то так... как еще никогда не бывало. Не найду тона и роли. Но помогают всяческие посторонние рассказы... Ложимся около 2 15 ночи. И ничего не говорю... Слышу какие-то странные звуки... не понимаю, отнимаю голову от подушки... Слышу плач. Ар плачет. О чем? Об отце? Он очень худой. Мне работник рассказывал, что "господину тоже бы не мешало куда-нибудь уехать, а то они прямо чахнут".
   Утром в 7 ч., не будя меня, он уходит и просит маму собрать ему еду на 2 дня. Уезжает к сестре по делам, но только в ее дом, т.к. самой ее дома нет. Как он там будет хозяйничать, не знаю. Я встала и захватила его еще до его отъезда, предлагала то и другое, говорила об обычном, текущем. Он разбитый какой-то.
   Сережа сказал, что это так все время.
   Ты чуткий и поймешь, как все это мне отзывается. Я уезжала сегодня по делам в Утрехт, к Грондейс и еще в другие места. Вызвала телеграммой Жуковичей561 на завтра и должна буду связаться с голландкой, едущей в Париж. Все это спешно. Все это текущее заматывает время, втягивает, несет куда-то, но душа так страдает. Думаю о тебе и не знаю, как и что ты? Жду письма. Жду узнать все, все о тебе. Лилии стоят дивно в вазе, -- ничуть не повяли. По всей комнате дух томящий от них. Мне легче, что я пока предоставлена сама себе. Я не найду никак позиции. Мне тяжело. Да ты все поймешь. Разбирала вещи. Все, все так болезненно напоминает недавнее, бывшее. Как все трудно. И я должна все время себя сковывать, чтобы не распуститься, не испортить себе всего сразу. Помню твой завет быть осмотрительной... У Сережи все неопределенно и тягостно очень. Он не верит в какую-либо благоприятную разрешенность этой путаницы. Надо сделать целый ряд путешествий и шагов и в этом направлении. Я думаю еще и о детях Ивонина: м. б. хорошо было бы их взять с Ксенией Львовной к нам. Они бы с ней объяснялись по-французски, и она же бы могла их взять обратно. Ничего наверняка не могу сказать пока, т.к. надо еще многое взвесить, но это так вот само подумалось. Не отчаивался бы Ивонин, -- как-нибудь пристроятся малютки. Я должна поговорить с Аром, надо все согласовать с американскими гостями. Но, если я захотела, то думаю, что и проведу. У нас совсем нет фруктов. Дикие цены на ягоды -- почти невозможно покупать -- продают по 100 грамм. Представляешь себе, какие цены. Ну, все это неважно. И я вся не в этом. Пишу же о сем оттого, что все тебе пишу. И все смятенно {В оригинале: сметенно.} во мне как-то, смущено. И помню твои слова и доводы и стараюсь себя поставить на должную позицию... Сейчас гроза. Уже 11 часов. Думаю о тебе. Помнишь, как условились? Или ты забыл? Был ли ты у доктора? Что с глазом? Я упрекаю себя в том, что замотала тебя, что ты так баловал меня. Это стоило тебе массу сил. Ты так беззаветно все только для меня делал, что мне даже стыдно. Ах, мне за многое стыдно. И ты поймешь меня. Знаю. Нет, это не сущность моя такая. Это какой-то срыв. А лучше бы быть ровной, нежной, мягкой. Ты поймешь. Я почти не спала сегодня и потому какая-то неприкаянная сегодня. Завинчивала, закручивала день. Сейчас вся с тобой. Ну, как же ты? Как? Как хочу увидеть тебя, очутиться в милой квартирке твоей. Ты написал мне?
   [Поверх текста:] Все это не то, что надо сказать, все второстепенно. Заговариваю сама себя. А как мне больно и томительно без тебя!
   [На полях:] Обнимаю тебя нежно и крещу, и целую. Олёк
   Пока нет ничего от тебя -- вся в томленьи неизвестности, не могу писать.
   Нет, не могу сдерживаться, -- как горько, как больно мне! Думаю о тебе, о всякой мелочи, о всякой малости. О, как переживаю всякий шаг в метро, эту последнюю поездку нашу. Как все вижу... Твои глаза. Помнишь? Ах, знаю, ты все помнишь!
   Ваня... Ваня! Ванечка, Ванюша мой... Иванушка! Я плачу, не могу сдержаться. Начала письмо, помня твое "крэпко". И вот не могу.
   Тебе понравились цветы мои? Что ты делаешь? Все хочу знать! Пойди с глазом к врачу!
   Ах, если бы хоть Юля пришла к тебе. Или Меркулов.
   Пишу им сегодня. Благодарю. Они мне все дороги, т.к. твои друзья. Кланяйся и Серову. Ваня, Ваня. У меня нет слов. Трудно разбирать вещи из чемодана. Они все какие-то _н_а_ш_и_ с тобой стали. Я знаю, ты все поймешь. Но будем крепки. Да, да.
   Я хочу творить. И как же я сама во всем виновата! Ваня, слов у меня нету для тебя, и ты это поймешь тоже и простишь мою смуту. Сегодня будут Жуковичи. Ах, зачем я бегала по Парижу, теряла время?! Ваня, Ваня мой, светлый мой, родной, любимый. Как хочет душа простора!.. Ты все знаешь и все поймешь! Обнимаю тебя нежно, ласково, светло. Ольгуна твоя.
  

128

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   14.VI.46
   Вот, Оля, уже 4-й день, как ты уехала, а от тебя, о тебе, -- ни слова. Мне трудно, горько. Я нашел твою карточку при цветах... -- "кусочек сердца"562. Только -- "кусочек"?.. Остальное -- кому? Я не принимаю "кусочки", я милостыньки твоей _н_е_ прошу. И померкли твои цветы. Дарят, от любви, дар, да... но не разглашают об этом всем... (этим дар растлевается!) И дар твой -- уже не дар, а какое-то подчеркиванье: "вот, смотрите, _к_а_к_ одаряю!" Это то же, что показывать на людях, как целуются... Меня это резнуло: до меня знали и Юля, и Меркулов, и, конечно, Первушины... Что с тобой?! Где твоя скромность, твоя чуткость? Это лишило твой дар всей прелести, и я не хочу видеть цветы, "недевственные". Это все то же повторение _с_л_е_з_ на людях: "И. С. меня обидел"... Чем?! Что о _с_в_е_т_е_ в тебе сказал, о твоей окрыленности..? ... Ч_т_о_ ты со мной _в_ы_д_е_л_ы_в_а_л_а, как обращалась!.. издевалась!.. (5-ое июня!563) И -- _з_а_ _ч_т_о?! ... Давала не любовь, а подделку, -- делая из меня и моей любви... -- _ч_т_о?! ... Как я корю себя! негодую, _т_е_п_е_р_ь. Я должен был требовать от тебя всей полноты чувства -- или же совсем отказаться от проявлений любви. Мне больно теперь и горько-горько...
   Я долго не буду писать тебе, -- или совсем не буду. Я душевно _и_с_т_о_м_л_е_н. Все эти 5 недель ты _ж_и_л_а_ _с_а_м_о_л_ю_б_о_в_а_н_ь_е_м, _с_а_м_о_у_п_о_е_н_ь_е_м, _с_а_м_о-у_д_о_в_л_е_т_в_о_р_е_н_ь_е_м... Я был лишь средством, поводом для се-го, -- _п_р_е_д_м_е_т_о_м. Сегодня простая деревенщина, моя А[нна] В[асильевна] сказала вдруг: "зачем О. А. Вас так огорчила, так ни за что очернила на людях... убежала и плакала в кухне, твердила -- И. С. меня оскорбил! Нет, она очень гордо понимает о себе". Я сказал-крикнул: "молчите, это вас не касается!" Но мне больно было это вдруг услышать. Вот сужденье совсем простого человека. Пусть мы не встретимся больше... -- _э_т_о, больное, останется горечью. Я видел от тебя много ласки, счастья... (?!) _л_ю_б_в_и, но странной любви, -- но не простой и чистой любви, а какой-то _б_о_л_ь_н_о_й_ любви. Я душевно заболел ото всего этого... Не такой любви я ждал, не на такую имел права. Я тебе все сердце отдал, а _п_о_л_у_ч_и_л... _к_у_с_о_ч_е_к, _к_у_с_о_ч_к_и... Ты не можешь, ты не умеешь _б_р_а_т_ь_ счастье. Ты вся -- в страхе, и этот страх извращает и ранит твои чувства ко мне. Нельзя _т_р_е_п_а_т_ь_ любовь, _в_л_а_ч_и_т_ь_ ее на чужих глазах и делать _ч_у_ж_и_х_ зрителями (и осуждающими) самых сокровенных движений сердца. Это -- м. б. последнее мое письмо.
   И все же я (надеясь, что в тебе еще есть светлое ко мне чувство), я сообщу тебе и о себе.
   Я все эти 5 недель (и в болезни!) старался быть достойным _н_а_ш_е_й_ любви. Я иногда срывался, бунтовал, оступался, да. Но все, что я делал, -- я делал, чтобы стать для тебя дороже, ближе, лучше, ценней и привлекательней. Вспомни вечер дня твоего Рождения... Но я даже и такой черточки не забыл, как, в театре, ты сказала: "я пройдусь немного..." (после 1-го акта) и _у_ш_л_а_ со спутниками, даже и мимоходом не бросив: "а Вы не хотите пройтись со мной?" Я остался один, в духоте... ждать. Т_а_к_ ты угостила меня театром. Ты _у_т_о_л_я_л_а_ жажду, не подумав нисколько, что и "мой Ваня" м. б. нуждается в _у_т_о_л_е_н_и_и... Довольно.
   Был у глазного доктора. Глаз... будто бы чуть воспален (радужница), зрачок его сужен, сравнительно с правым. Пустил атропин. Разрешил работать. Сказал, что это последствия рожистого воспаления, и отсюда стЯженье на лбу и у глаза... это может длиться. Это -- "след работы стрептококков... явление нередкое". Велел по 1 капле атропина в день до увеличения зрачка.
   Была некая графиня, просила от имени некоей русской (за французом) г-жи Ражо, дочери Льва Чернова564 (эс-эра) разрешения на перевод и издание "Лета Господня", а графиня попытается иллюстрировать. Мне все надоело. Я каменею. Ты меня доканчиваешь. Вот почему я уклонялся от встречи: предчувствовал словно.
   Оля, я люблю тебя. Но как же я весь изранен. Нет, ты не дорожишь мной. Я для тебя лишь "забавка", -- вдумайся, и увидишь по всему твоему обращению со мною. О, как мне больно!
   Прости, что я огорчил тебя, но я не могу таить в себе правду -- хотя бы и о тебе: горькую правду. Господь да хранит тебя. Я сохраню лучшее из моей любви, не решаюсь сказать -- _т_в_о_е_й. И. Ш.
   Знаю: ты никогда не будешь моей, не придешь ко мне. Ты будешь жить с полутрупом и сносить _в_с_е, до... Он позовет тебя, и ты всему подчинишься.
  

129

И. С. Шмелев -- О. А. Бредиус-Субботиной

  
   15.VI. 1946 Суббота, 12.30 дня
   Облачно, но во мне -- -_н_а_в_и_с_л_о, _т_у_ч_и, _т_у_ч_и... -- моей Оли нет... не будет? Тогда -- и ничего нет, -- _н_е_ быть, лучше, лучше _н_е_ _б_ы_т_ь. Истаяла душа, не могу без тебя, Оля моя. Зачем я тебя _у_в_и_д_е_л... всякую, -- и во всем свет для меня, _ч_е_р_е_з_ тебя свет, и -- жизнь.
   Оля, любимая, нежная... как хороша ты, _т_и_х_а_я, _к_р_о_т_к_а_я... вся -- любовь!
   Ночь сегодня, под 15-ое, -- без сна, до 4-х ч. Я встал, закурил. Ночь. Во мне -- ночь. Я силился унять жгучие мысли. Вчера я послал тебе _з_л_о_е_ письмо. Переплеснуло во мне. Отнесла А[нна] В[асильевна] на почту... Я схватился, но письмо уже в ящике. Хотел послать маме депешу -- перехватить письмо. И -- _и_с_п_у_г_а_л_с_я: а если... прочтет?.. Оставил. Дай губки, дай, Олёк, твой ротик, весь... и, молю, -- зачеркни в сердце это письмо -- _о_т_ч_а_я_н_и_е. Ты в круженьи дня сего, а я... Оля! Это почти возврат дней июня 1936 г. ... -- я _в_с_е_ потерял, нет тебя... Вот почему я уклонялся от встречи: я предчувствовал, какая будет пытка. Она пришла. Моя 2 месячная болезнь... -- она отступала при тебе. Теперь она все обострила, я все обостряю в себе. Что же, еще, на семилетие... _д_о_ _к_о_н_ц_а?! ... Я убью себя, без тебя, мне теперь не нужно _н_и_ч_е_г_о. Когда-то, лет 9 тому, ко мне пришла кн. Кантакузен565, поэтесса, моя почитательница, красавица-женщина... и сказала, вся бледная: "Я знаю, _ч_т_о_ для Вас значит -- женщина, _е_е_ ласки... как это надо для вдохновенья... Позовите меня... не любите меня, а просто -- если я не противна... хоть _м_и_н_у_т_ы_ забудьтесь мной... я отдам Вам всю себя... я вся -- для Вас..." Она была очень страстно-красива... Я отвел глаза. И не ответил ни слова. Взял ее руку и сказал: благодарю, найду в себе силы работать без ласки... _Л_а_с_к_а -- _у_ш_л_а. Ласка для меня -- когда душа сливается с другой. Где, в ком найду это -- _м_о_ю, для меня, -- душу?.. А т_е_л_о... его много здесь... Для меня _в_с_е_ _к_о_н_ч_е_н_о. И вот, -- Т_ы, чудесная... единственная -- Ты! Ты потянулась ко мне, нашла меня, и я _н_а_ш_е_л_ тебя... И не получил тебя. И тебя -- нет. Всей Тебя. И теперь, _у_з_н_а_в, я не могу жить и писать _с_о_б_о_ю. Ибо _м_е_н_я_ уже нет во мне: я -- в Тебе. Ты меня отняла от меня. Я опустошен, я каменею.
   Оля, молю: прости мне письмо от 14-го. Это не я: это тьма моя. Я, светлый, нежный, поющий... -- в тебе, Оля. А здесь я -- выпитый. Болезнь обостряется, я весь во власти злого тлена. Сегодня я лежал над твоим... розовым... теплом. Я искал дыханье твоего тельца, твоего дыханья... О, утро Троицына дня! Рыбка, _в_ы_п_л_е_с_н_у_в_ш_а_я_с_я, прильнувшая, прохладная, теплеющая, нежная... вся -- цветок, небывалый, _ж_и_в_о_й... моя награда -- за _в_с_е! Оля, не могу без тебя, тобой наполнен, полон и -- опустошен. О_с_т_а_в_л_е_н. Увяла во мне березка -- Праздника. Ушел Св. День. Какие будни! Какой мрак. Я истомлен, я _н_и_ч_е_г_о_ не вижу, не _х_о_ч_у... -- Ты только -- Жизнь. Пусть даже Ты -- сжигающая меня, пронзающая страшным огнем, вспыхивающим порой в тебе... но только ты, _в_с_я_ч_е_с_к_а_я, мятущаяся, будоражная, неожиданная, неправая, жестокая... -- и Ты только. Пусть такая только, но и такую хочу, не могу без Тебя, без всякой... Так ты слита, срощена со мной. Я -- очень _л_и_ч_н_ы_й, не покорный, не терпеливый, гордый, злой... -- но я _в_е_с_ь_ твой, в тебе, и только бы не без Тебя, любой! Я _т_а_к_ _в_н_я_л_ тебя, так влил в себя!.. Сколько я хотел _в_с_е_ передать тебе, всего себя, всякого себя, в тех глазах, в том взгляде, в métro, _т_о_г_д_а..! Ты _в_с_е_ поняла. И в этом -- "крэпка, Зорзик", в этом последнем крике к Тебе, на вокзале, в последний миг... я вложил все, всю душу, всю надежду, все ожидание невозможного пусть... только бы ты _б_ы_л_а, _ж_д_а_л_а... собрала _с_и_л_ы_ _ж_и_т_ь!.. Я удержал слезы, я сдавил сердце... Сколько было дней!.. и как мало мы взяли друг от друга!.. Л_у_ч_ш_е_е -- это когда я мечтал, обнимая тебя... и _в_и_д_е_л_ тебя... и в хлебах, и в купальне, и над речкой, и в утренн_ей спальне, и в яблочном саду, и в осеннем закате, на рябине... -- и всегда Ты, все и во всем -- Ты. А сколько нескАзанного, неУзренного, и ненашептанного Тебе!.. Какая боль... -- я ни словечка, _с_а_м, не пропел тебе, _н_е_ перелил в Тебя -- из "Путей", первых и вторых... Ведь ты так и _н_е_ _у_с_л_ы_х_а_л_а_ моего голоса в