Шмелев Иван Сергеевич
Солдаты

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 2.00*3  Ваша оценка:

   Иван Шмелёв; "Солдаты"; Роман.
   Из Архива-Музея Ивана Сергеевича Шмелёва, хранимого Ю. А. Кутыриной.
   Издание Русского научного института при Русской Академической группе в Париже; 1962.
   OCR и вычитка: Александр Белоусенко; октябрь 2008.
   ------------------------------------------------------
    
  
  -- Ив. Шмелёв
  --
  -- Солдаты
    
    
  -- Роман
    
    
    
  -- ПРЕДИСЛОВИЕ
    
   В Ландах в Капбретоне в 1925 году -- написан был И. С. Шмелевым роман "Солдаты", оставшийся незаконченным, он был приостановлен.
   О романе "Солдаты" не тенденциозная критика отзывалась положительно:
   "Художественно-бытовое объективное изображение картин, без выражения симпатий автора, с юмором вскользь к некоторым сторонам русского человека". ...Роман "Солдаты" отличается от других произведений Шмелева, своей эпической формой изложения. Однако в него вложены те же национальные и религиозные традиции. В романе "Солдаты" представлено русское общество довоенного времени. Военные круги противополагаются городской интеллигенции. Офицеры, главным представителем которых является капитан Бураев, были носителями военного и национального чувства с определенным и настоящим понятием о чести". И еще:
   "Нам лично первые главы "Солдат" кажутся глубокими и замечательными по замыслу, и по силе выполнения. Как много обещал этот роман! Как не вспомнить острое, волнующее впечатление от него еще в начале жизни в эмигрантском Париже и горькое разочарование, ...что продолжения романа нет. ...Именно такой роман -- художественная правда о старой России и о революции... необходим нам сейчас, и вдвойне будет необходим будущей России (Возрождение, октябрь 1957 г.).
   О романе "Солдаты", сам И. С. Шмелев писал в 1929 году, 25 мая, другу офицеру-инвалиду К. С. Попову:
   "Сейчас приступил -- и плотно, кажется, -- к великой (по размерам) работе "Солдаты", где постараюсь не только дать Солдата, русского солдата-офицера, но пущу перышко погулять по всей России, по многим несолдатам; когда солнце сияет гуще, виднее, -- тени --".
   Все же к "Солдатам" И. С. Шмелев возвращался и написал еще шесть глав, являющимися и самостоятельными этюдами.
   В последний год жизни И. С. мне не раз говорил, что хочет взяться вновь за роман, расширить его тему. И закончить.
   В интервью в 1932 году И. С. на вопрос -- "Почему не продолжается роман "Солдаты?" -- ответил: "потому что я приостановил его. Мне показалось тогда не под силу дальнейшее развитие моей темы. Роман должен объять необъятное...
   Начало происходит в мирное время, в захолустье, где стояла воинская часть. Офицер Бураев -- один из многих моих героев долженствующих впоследствии появиться. Дальше в романе я предполагаю изобразить эпоху войны, потом он перекинется за рубеж.
   Мои "Солдаты", -- не только военные, -- я к ним в будущем причислю, вообще всех тех, кто стоит за свою идею: журналистов, писателей, общественных деятелей и просто сильных духом русских людей. Получается не роман, а целая эпопея. Широта горизонтов меня смутила..."
   На Пасхе в 1950 году, вскоре после того, как И. С. написал свой последний рассказ "Приятная прогулка", для пасхального номера газеты "Русская мысль", замечательно удавшийся ему, но после длительного перерыва -- болезни и операции -- потребовавший от него большого напряжения, чрезмерной затраты сил, всего за два месяца до кончины, больной, лежа на кровати, он опять повторил мне: "Хочу взяться за роман "Солдаты", должен закончить его..." И это говорил он горячо, убежденно. Творческое вдохновение писателя сохранилось у Ивана Сергеевича до последних дней его жизни. И, несомненно, если бы Господь продолжил его дни, -- роман "Солдаты" был бы доведен до конца, Иваном Сергеевичем Шмелевым, задуманным широким руслом.
    

Ю. А. Кутырина

    
    

ЧАСТЬ I

    
  -- ПЕРЕД ВОЙНОЙ
    
  -- I
    
   -- Ро-тный командир!.. -- крикнул предупреждающе дневальный, заслышав знакомые твердые шаги.
   И, словно выросший из земли, дежурный по роте молодцоватый унтер-офицер Зайка начал рапортовать его высокоблагородию, что в 3-й роте... ского полка больных нет, в нарядах столько-то... и за время его дежурства никаких происшествий не случилось.
   Смотря в бойкие карие глаза взводного, ротный выслушал строго рапорт, и в мыслях его мелькнуло: "а у меня случилось". Спокойно и деловито он сказал -- "здравствуй, Зайка", получил облегченно-четкое -- "здравия желаю, ваше высокоблагородие!" -- и пошел коридором к роте, а за ним, придерживая у бедра штык, последовал на цыпочках дежурный, тревожно высматривая, все ли в помещении в порядке.
   Рота была в строю: шли утренние занятия.
   -- Сми-рно, р-равнение напра-во... господа офицеры!.. -- скомандовал поручик Шелеметов, встречая ротного, и подошел доложить, что делают.
   В живой тишине, рота смотрела сотней готовых глаз.
   Не здороваясь, -- ты еще заслужи рота, чтобы с тобой здоровались! -- капитан Бураев прошел по фронту привычных лиц, следивших за ним дыханием, скомандовал -- "первая шеренга... шаг вперед!" -- прошел вдоль второй шеренги, останавливаясь и поправляя то выгнувшийся погон на гимнастерке с накрапленными вензелями шефа, то криво надетый пояс, деловито-спокойно замечая -- "как же ты, Рыбкин... все не умеешь носить ремня!" -- или, совсем обидно, -- "а еще в тре-тьей роте!" -- или, почти довольный, -- "так... чуть доверни приклад!" -- взял у левофлангового Семечкина винтовку, потер носовым платком и показал отделенному Ямчуку зеленоватое жирное пятно, -- "кашу у тебя, братец, маслят!" -- сделал франтоватому взводному Козлову, которого отличал, строгое замечание, почему у троих за ушами грязь, а у Мошкина опять глаз гноится, -- "доктору показать, сегодня же!" -- вышел перед ротой, окинул зорко и улыбнулся нестрогими синими глазами, за которые еще в училище прозвали его "синеоким мифом". И рота внутренне улыбнулась, вытянулась к нему и гаркнула на его -- "здорово, молодцы!" -- радостное и крепкое:
   "Здравь... жлай... ваш... всок... бродь..!"
   -- Стоять вольно, оправиться! К нему подошли поручик Шелеметов и подпоручик Кулик, в летних, как и у ротного, кителях, -- было начало мая, -- поговорили о сегодняшней репетиции парада, о близком выходе в лагеря. Поручик с ротным были приятели, вместе их ранило под Ляояном, но в роте были официально сдержанны.
   -- Продолжайте, поручик. Ружейные приемы.
   Шел дождь. В открытые большие окна слышался его свежий шорох по убитому крепко плацу, по распустившимся тополям под окнами. В роте гулял сквозняк, пахло весной и волей, рекой, застоявшимися плотами и свежим зеленым духом одевавшейся в травку примы. Капитан подумал -- почему занимаются в казарме, а не на воле, -- хотел было сделать замечание, но вспомнил, что завтра, перед выходом в лагеря, парад, помнут и измочат гимнастерки и шинели. Отвернулся к окну, на дождь, смотрел, как 16-я, капитана Зальца, шлепает храбро в лужах, а старенький капитан бегает петушком и топает, похвалил боевого ротного, а ухом ловил работу, как ляпало по ружейным лямкам и отчетливо щелкали затворы.
   "Но как же быть-то?.." -- спрашивал он себя.
   То, что ротный смотрел в окно, и так неподвижно-долго, и то, что в его спине было особенное что-то, -- не укрылось от сердца роты. Она старалась. Стройная спина ротного что-то сутулилась сегодня и неподвижностью как-бы говорила: "да как же быть-то?.." И рота отвечала дружным, с колена, залпом -- так!
   Этот дружный, надежный залп оторвал ротного от окна. Задумчивые синие глаза его блеснули, веселей оглянули роту, ровные гребешки фуражек, свежие молодые лица, точную линию винтовок, -- и молча сказали: молодцы!
   "Вот эти... не изменят!" -- мелькнуло в нем.
   Он пошел длинным коридором, оглядывая стены, ниши, столбы и своды: казармы были старинные. Мерно шагая по асфальту, глядел на давно знакомое, родное: на развешенные вдоль стен картинки боевых подвигов славного ...ского полка, на золоченые трубы из картона в георгиевских лентах, на серебряные щиты с годами былых побед, сделанные солдатами, на скрещенные, картонные знамена, взятые на полях Европы. Литографии славных полководцев, высоких шефов -- смотрели из ниш сурово. Спрашивало восторженно -- "а вы как?.." -- казалось всегда Бураеву, -- священное для полка, костлявое серое лицо старенького Фельдмаршала, в дубовом венке, обновлявшемся каждый год в день полкового праздника. И строже, и милостивее всех взирал из высокого киота ротный старинный образ Святителя Николы.
   -- Лампа-дка..? -- показал строго капитан сопровождавшему его Зайке.
   Лампадка не горела. Разбили бутылку с маслом, а артельщик забыл купить.
   -- А ты, дежурный, чего смотрел? Доложишь фельдфебелю -- на дежурство не в очередь.
   -- Слушаю, ваше высокоблагородие! -- отчеканил невозмутимо Зайка, потрясенный, что оказалось не все в порядке: все-то "Бурай" усмотрит.
   Отвернув одеялки на двух-трех койках и убедившись, что содержатся в чистоте, капитан прошел в ротную канцелярию-закуток и был запоздало встречен отлучавшимся по делам подпрапорщиком-фельдфебелем Ушковым, уже пожилым и раздобревшим, но еще молодцом хоть куда. С широкою бородою с проседью, Иван Федосеич напоминал капитану отца, полковника: вдумчивый, точный, строгий. Выслушав обстоятельный доклад по текущим делам, -- Ушков возился с отчетностью, проверял каптенармуса с артельщиком, которые стояли тут же, вытянувшись у стенки, -- Бураев просмотрел ведомости и наряды и отдал распоряжения отчетливо, как всегда. И никто не подумал бы по чеканному его голосу, что у "красавца" на сердце камень, а в сердце нож. "Красавцем" называл его про себя влюбленный в него фельдфебель.
   -- Смотри, Иван Федосеевич... на параде завтра..! -- пальцем закончил ротный.
   -- Не извольте тревожиться, ваше высокоблагородие... строго на высоте положения должны оказать!
   Как водится это у сверхсрочных, он привык выражаться изуставно.
   -- Ноги осмотреть, на случай. Гарнизонный, знаешь... хоть и не инспекторский смотр, а придет на ум..!
   -- Так точно. Его превосходительство любят досрочно, как по тревоге!.. Ноги у всех, в предосмотрении физического порядка тела, ваше высокоблагородие! -- особенно тянулся Федосеич, выражал свои чувства ротному: он сегодня узнал от капитанского вестового Селезнева, что у господина ротного нелады с мадамой, и господин ротный всю ночь не спал, а она еще до зари схватилась -- и в Москву!
   Как раз принесли пробу. Капитан попробовал похлебку, кашу со шкварками. Одобрил. Покатал в пальцах мякиш, понюхал, посмотрел на тянувшегося артельщика Скворцова, сына деревенского торговца, соображая что-то. Артельщик смотрел уверенно, как всегда. Проглядел хлебную ведомость, сам приложил на счетах, справился у себя в пометках и сказал медленно: -- Та-к-с...
   Все стояли навытяжке, только писарь Костюшка лихо скрипел пером. Капитан все о чем-то думал -- не уходил. Думал он, проверяя себя: все ли он досмотрел, в расстройстве. А Федосеич решил по-своему: "расстроился из-за бабенки, та-кой... плюнули бы, ваше высокоблагородие!"
   Допросив каптенармуса, выветрена ли обмундировка, и сколько какого "срока" в цейгаузе, сделав распоряжение на доклад старшего лагерной команды о разбивке роты, Бураев закурил и дал папироску фельдфебелю, как всегда. Федосеич принял ее почтительно, двумя пальцами, большим и мизинцем, и положил на край столика. Ротный взглянул на его серьезное, мудрое лицо с ясным открытым взглядом, как у отца, и вспомнил отца-полковника и его яблочные сады, куда все собирался съездить, -- и не один, -- показать, как они цветут... "Съездить и посоветоваться? Да о чем же теперь советоваться!.." -- спросил и ответил капитан. Передернул плечем от нетерпения, вспомнив, что завтра еще парад, а после завтра полк в лагеря уходит, и предпринять ничего нельзя. Но сейчас же и овладел собой, взглянул на часы и велел прекратить занятия.
   "Подать рапорт... по экстренным обстоятельствам, на несколько дней в Москву?" -- пробежало в нем искушение. Но он тут же и подавил его: в такое время роту нельзя оставить.
   "Но что же сделать... убить?.." -- задыхаясь, подумал он. Как раз через роту шел заведующий оружием, за которым несли наганы.
   "Сразу все кончить, смыть эту грязь..."
   И заманчивая, и утоляющая жгучую боль картина, как это будет, представлявшаяся ему все утро, встала опять в глазах.
   -- Идем, Степочка?.. -- встретил его поджидавший у выхода из роты Шелеметов с подпоручиком Куликом. -- Вот, Куличок оросится от вечерних, приехала мамаша.
   -- Так точно. Разрешите, господин капитан?.. -- Вытянулся, краснея, подпоручик, не забывший еще училища.
   -- Ступайте, Куличок, Бог с вами. Перед мамашей пасую, -- улыбнулся ротный. -- Помните, парад завтра... ни мамаш, ни папаш!
   -- Так точно, господин капитан! -- щелкнул весело каблучками подпоручик.
   Бураев с Шелеметовым пошли в собрание, наверху.
   -- Совсем зеленый наш Куличок, -- говорил Шелеметов, чувствуя, что у Степочки что-то "не тово", и примеряясь, как разговаривать. -- Притащил абрикосовских громадную коробку, с ромом, и всю сожрали... взводных и Федосеича угощал! А тебе постеснялся предложить, здорово импонируешь! Помнишь, как я-то тебя стеснялся? А помнишь, под Ляояном... прикрыл ты меня шинелью, тут я тебя сразу и почувствовал!..
   -- Да, было время... -- думая о своем, рассеянно отозвался ротный.
   И подумал, смотря на круглое, белобрысое, "бабье" лицо поручика: "славный Шелеметка... и этот не изменит, с ним бы поговорить?" И, как часто бывало с ним, решил неожиданно -- налетом:
   -- Зайди-ка ко мне часа в два, перед занятиями... А сейчас --
    
   Выпьем дружною семьею
   За былые времена!
    
   -- За былы-е времена-а!.. -- запел Шелеметов, когда-то мечтавший стать кавалеристом, --
    
   Завтра, утренней порою,
   Пробужденные трубою,
   Станем бодро в стремена!
    
   Они поднимались по широкой каменной лестнице, с косыми, истертыми ступенями. Прижимаясь к стенке, попадались навстречу солдаты с котелками; обгоняли сторонкой, нарушая устав, артельщики с лотками "воробьев" -- дымившихся аппетитно комков говядины, жилисто-синеватой, как раз по зубам солдатским; тащили в мешках душистые калабушки хлеба. Остро пахло солдатским варевом -- лавровым листом и перцем. Попавшийся полковой адъютант поручик Зиммель, кудрявый и румяный, которого солдаты называли "Зина" за девочкино лицо, сообщил секретно, что пришел проект нового полевого устава, и командир назначил комиссию из батальонных и по ротному с батальона, включил и его, лихого командира 3-й роты, в приказе будет.
   -- А Августовского не включил! -- шепнул весело адъютант. -- Не любит старик штабных...
   -- Кто же от 2-го батальона тогда? -- спросил Бураев.
   -- Чекан. От третьего Густарев, от четвертого -- Зальцо.
   -- Правильно, -- сказал Бураев, -- Все тертые. Молодец старик, даже любимца Фогелева не назначил! Что же, боевых офицеров выбрал... не будет обидно Августовскому.
   Это было приятно, но скользнуло поверх того, что теперь было самым важным: не рота, не экзамены в академию, к которым готовился всю зиму, и даже не "Ночной бой", удачная работа, обратившая на него внимание, военных кругов и вызвавшая к нему ряд писем, -- между прочим, от известнейшего профессора академии. Единственным важным, и даже страшным, -- а страшного для него до сего времени не было, -- являлся теперь вопрос: действительно ли изменила ему Люси, или это ему так кажется; просто -- странное совпадение событий, и ничего рокового нет?
   В столовой собрания было, как всегда, шумно и накурено до-синя. Сновали солдаты в гимнастерках, подавая на столики; перекликались и шутили офицеры. На широком, историческом диване, вывезенном из Турции, -- на нем, по преданию, спал Скобелев и прорвал шпорой шелковую обивку, так полоса и сохранилась, -- сидели все офицеры 2-го батальона с подполковником Распоповым в середине, а штабс-капитан Оксенов, знаменитый в полку фотограф, снимал их группу, в память тридцатилетия службы в офицерских чинах полковника. Все кричали Оксенову, чтобы непременно захватил картину над диваном -- "Вступление русских войск в Берлин". Рядом, в биллиардной, сощелкивались шары, и слышался трубный веселый бас батальонного Туркина -- "В брюхо от дво-ех бортов, голу-бчики... Сделан!" Командир 16-й роты, сухенький капитан Зальцо, замечательный куровод и кушкинский герой, отряда генерала Комарова, участвовавший по доброй воле и в японской кампании, где был отличен георгиевским оружием, но почему-то не получил полковника, -- "до третьей, видно, кампании отложили, не дай Бог!" -- говаривал он шутливо, -- решал со своими "молодшими" задачи из германского сборника, недавно полученного в полку. Завидев капитана Бураева, он шлепнул по столу, на котором лежала карта, и, сверкая серебряными очками, седенький и плешивый, крикнул звенящим голосом:
   -- Вот кто решит с налету, и единственно правильно... Буравчик! Иди, Буравчик, сюда, покажи-ка моим молодшим!..
   И подставив ко рту сухенкие ладошки трубочкой, подмигивая к окну, где играл в шахматы совсем молоденький капитан 5-й роты Августовский, недавно кончивший академию и отбывавший свой ценз в полку, добавил дружелюбно:
   -- Вот, милый наш академик сразу решил... только очень уж мно-го-гранно и тонко... и при наличии резерва... А немец требует "с соблюдением крайней экономии"! Нет, интересно, ты погляди... немцы, как-будто, подсмотрели классический случай... помнишь, у меня случилось, у деревушки Фу-Чи-Су-Лян, когда мы со стрелками, ночью, прошли болото? И никакого резерва не было, а обошли и всыпали?.. Фу-Чи-Су-Лян-то?.. -- отозвался рассеянно Бураев, только что приказавший буфетчику налить "большую", и лицо его сразу посветлело, когда он вспомнил. -- Как не помнить!.. Ну, Шелемета... выпьем за Фу-Чи-Су-Лян, -- чокнулся он с поручиком, закусил наскоро брусничкой и подошел к капитану Зальцу. -- Задание? -- пробежал немецкий текст и поглядел на кроки задачи. Болото и тут, и тут?.. высота занята противником, четыре роты... единственная дорога в тыл... хорошо! У меня две роты, справа речка... левый фланг упирается в болото... гм... Так вот, исходное положение мое так...
   Он схватил карандаш и набросал решение -- "налетом".
   -- Единственно так, по-моему? Стремительной лобовой атакой, в полторы роты... Полуротой оттянуть внимание противника на речку. Мои бы ловко проделали!.. Только здесь несложней, чем у тебя под Су-Ляном. Там болотце с одной стороны было... -- вдумчиво сказал он, всматриваясь в кроки. -- Интересное положение, на темперамент. Лобовой атакой -- и никаких.
   -- Что, не говорил я тебе, что ты гениус романус! Могу тебя поздравить, и задачку-то немец содрал у Юлия Цезаря, под этим... как его?.. Не помните, капитан, где это Цезарь чуть было не сел в калошу, в болота-то его легион попал?.. -- крикнул старенький капитан Августовскому.
   -- Двадцать раз попадал и выходил сухим... -- раздумчиво отозвался Августовский, вертя конем.
   -- Ты, голубчик-Буравчик, и сам не знаешь, что ты изобразил! Куда проще немецкого решения, ей-ей!.. Гляди, как немец распорядился... -- показал он решение.
   Подошли другие, и началось обсуждение. Большинством голосов признали, с командиром 2-го батальона Распоповым, считавшимся за великого знатока, что это -- единственно точное решение, "чисто суворовское".
   -- Не доживу я, Бурав, -- вздохнул Зальцо, и Бураев подумал, глядя на вздутые на висках капитана жилы, что он долго не проживет, пожалуй, -- а быть тебе корпусным... в академию если попадешь, понятно. И был бы я тогда при тебе... полковничком!
   -- Доживешь -- и будешь, -- сказал Бураев, шутя, и вдруг насторожился: по устремленным глазам шедшего к нему солдата с фиолетовым узеньким конвертиком он почувствовал, что это письмо ему.
   -- Будешь... если фиолетовых записочек получать не будешь! -- пошутил в общем смехе Зальцо.
   -- Кто подал, откуда? -- спросил Бураев в смущении, вглядываясь в нетвердый почерк: он ждал другого.
   -- Не могу знать, ваше благородие! -- сказал молодой солдат. -- Дневальному от ворот подали. Приказал господин взводный осьмой роты, Пинчук... иди, передай в собрание... они там. Видал, девчонка босая прибегала к воротам, в руку ткнула, а сама убегла...
   -- Ступай.
   -- Душистое?.. -- подмигнул на конвертик Зальцо.
   -- И я получал, бывало... очень-то не гордись.
   Бураев сунул письмо в карман, выпил еще с поручиком и напомнил -- зайти часа в два к нему. Вспорхнувшее было сердце упало и остро заныло болью.
    
  -- II
    
   В нижнем коридоре у выхода попался ему сдавший дежурство Зайка и стал во фронт. Думая о своем, Бураев рассеянно козырнул и сейчас же вспомнил про ротную лампадку. "Это я в раздражении назначил", -- проверяя себя, с недовольством подумал он, -- "Зайка невиноват, если тянул артельщика". Он вернул исправного всегда взводного, ловкого и веселого хохла, и внимательно расспросил его, как было. Оказалось, что и артельщик невиноват: масло только что пролили, а запаса не оказалось.
   -- Скажешь фельдфебелю -- отставить, -- сказал Бураев.
   -- Покорнейше благодарю, ваше высокоблагородие! -- без движения на лице, крикнул чеканно Зайка, и по этой чеканности Бураев понял, как тот доволен.
   "Держи и держи себя, не распускай! что бы ни случилось -- воли не выпускай!" -- мысленно, как монах молитву, произнес Бураев заветное свое правило, в какой уже раз за утро. Правило это, принятое еще с училища, оправдало себя не раз. И теперь, мысленно повторив его, он почувствовал облегчение: то, что случилось с ним, показалось ему не безысходным, требующим еще разведки. Раньше парада и выхода в лагеря -- роты нельзя оставить, это ясно. А сейчас, может быть, в письме?..
   Он открыл находу письмо, но оно было из обычных любовных писем, которыми ему надоедали: показалось на первый взгляд. Последнее время, правда, они приходили редко: у него же была Люси! Он прочитал внимательней, вглядываясь в нетвердый почерк, и его удивили выражения: "Вы меня мучаете давно-давно!" "Я безумно хочу Вас видеть, должна видеть. Вы должны прийти, иначе меня не будет в жизни, клянусь Вам!" "Вы все узнаете". Это "все" особенно останавливало его внимание. О том -- все? Ему казалось, что -- да, о том: хотелось. Письмо было в несколько строчек, раскидистых, неровных, но неподдельно искренних, молящих, близких к отчаянию. Оно молило -- "сегодня-же, непременно сегодня" прийти за Старое кладбище, на большак, откуда поворот на село Богослово, -- "другого места я не могу придумать, боюсь скомпрометировать и себя и Вас". Час был указан довольно поздний, 8, когда темнеет. Подписано буквой -- К.
   Бураев перебрал всех знакомых, где были дамы, от кого можно было бы ожидать подобного, но ничего подходящего не нашел. Остановился было на молоденькой и веселой Краснокутской, жене командира 4-го батальона, но сейчас же с усмешкой и откинул: она только что родила и не выходит. Это "глупенькое" письмо -- он так и назвал его -- его надоедно раздражало. Было совсем не до свиданий, но что-то, бившееся в строках, начинало его тревожить: и то, что в этом, может быть, есть связь с тем, и неприятно волнующее совесть -- "иначе меня не будет в жизни, клянусь Вам!"
   Он ничего не решил, зная, что это придет само, "налетом".
   С Большой улицы он свернул под гору налево, и открылся простор -- на пойму, с черной полоской бора. Переулок был весь в садах. В самом конце его, о вишневом молодом саду, стоял беленький флигелек, найденный так счастливо, "милое гнездышко", -- называла его Люси. Бураев остановился, -- не хотелось туда идти. Вспомнил, что Шелеметов зайдет к нему, а сейчас уже скоро два, и надо скорей решать, и это его заставило.
   Переулочек с тупичком, где укромно стояла церковка, взятая кем-то на картину, -- открывалась с обрыва чудесная гладь Заречья, -- показались ему другими, противными до жути, словно и здесь -- бесчестье. В моросившем теперь дожде унылыми, траурными казались начинавшие расцветать сады, что-то враждебное было в них. Грязноватыми мокрыми кистями висели цветы черемух, так упоительно пахнувших недавно, теперь нестерпимо едких. Гадко смотрел гамак, съежившись под дождем. Недавно она лежала, глядела в небо...
   У Бураева захватило дух: "а если... это письмо?.."
   Он представил себе Люси -- живую, всегдашнюю, лежавшую в гамаке в мечтах или нежно белевшую с обрыва, смотревшую в даль Заречья, -- и острой болью почувствовал, что без нее нет жизни. И показалось невероятным, что все закончилось. А если это -- ее игра?.. Это так на нее похоже, эти изломы сердца, бегство от преснотцы, от скуки... Она же заклинала, что нет ничего такого... самый обычный флирт!.. Подстроила нарочно, помучить чтобы, новую искру выбить и посмотреть, что будет?.. И когда все покончено... -- это письмо с "свиданьем", -- какой эффект!..
   Он толкнул забухшую от дождя калитку, и на него посыпался дождь с сиреней, собиравшихся расцветать надолго. Много было сирени по заборам, много было черемухи и вишни, -- из-за них-то и сняли домик. И вот подошло цветенье...
   Обходя накопившуюся лужу, Бураев пригляделся: её следки! Ясно были видны на глине арочки каблучков и лодочки. С самого утра остались, когда она "убежала от кошмара", воспользовавшись его отсутствием. Зачем он ее пустил? Но он же выгнал?.. Уехала с товаропассажирским, когда в десять проходит скорый!.. Сознательно убежала, ясно. Сунуть заоиску в столик... А эти глаза, скользящие!.. От страха убежала.
   Бураев вспомнил про револьвер, про ужас. И вот, перед этими следками в луже, ему открылось, что эти следки -- последние, и то, что его терзало, действительно случилось, и исправить никак нельзя.
   -- К чорту!.. -- крикнул он вне себя и бешено растоптал следки, разбрызгивая грязью. -- У, ты!.. -- вырвалось у него грязное слово -- потаскушка.
   Денщик-белорус Валясик выглянул из окна и стремительно распахнул парадное. Заспанное, всегда благодушное лицо его, напоминавшее капитану мочалку в тесте, -- такое оно было рыжевато-мохнато-мягкое, -- смотрело с укоризной.
   -- Покушать запоздали, ваше высокоблагородие. А я куренка варил, все дожидал... Спросил барыню, а она ничего не говорит... а потом говорит, ничего не надо. А я сам уж, куренка сварил. Вот мы и ждали, ваше высокоблагородие!
   -- Кто ждал? -- спросил капитан, прислушиваясь к чему-то в доме.
   -- А я ждал, супик какой сварил... -- лопотал Валясик, бережно вешая фуражку. -- Сапоги-то как отделали, дозвольте сыму, почистить.
   -- Почта была? -- спросил капитан, не видя почты на подзеркальнике.
   -- Было письмецо, на кухне лежит. А я в роту хотел бежать, забеспокоился... долго вас нет чего-то.
   Письмо было от старого полковника, из "Яблонева". Капитан не спешил прочесть. Он прошел в салончик, красную комнатку, заставленную стульчиками и пуфами, вазочками, букетиками, этажерочками, с веерами и какими-то птичьими хвостами на бархатных наколках, с плисовыми портьерами, с китайскими фонарями с бахромой. Пахло японскими духами и кислой какой-то шкурой, купленной ею на Сухаревке, в Москве. Оглянул с отвращением -- и остановился у большого портрета на мольберте. Долго глядел, вспоминая черты живой: страстный и лживый рот, чуть приоткрытый, жаждущий, -- все еще дорогой и ненавистный; матовые глаза невинности -- девочки-итальянки, похожие на вишни, умевшие загораться до бесстыдства и зажигать, -- и маленький лоб, детски-невинный, чистый, с пышно-густыми бровками, от которых и на портрете тени. Эти бровки! словно кусочки меха какого-то хитрого зверушки... Вспомнил: когда Люси появилась в городе и делала визиты, командирша определила томно: "ничего, мила... так, на случай!" Вспомнил и про двусмысленные слухи, приползшие с губернатором из Вятки, которые назывались "вятскими", -- и все-таки все забыл!
   За салончиком была спальня, с итальянским окном к Заречью. За площадкой с куртинками падал к реке обрыв, с зарослями черемухи, рябины, буйной крапивы и лопуха, с золотыми крестиками внизу -- церкви Николы Мокрого. Соловьи начинали петь, и даже теперь, в дожде, щелкали сладко-сладко.
   Кинув на теперь омерзительную постель, сползшее голубое одеяло, напомнившее ему о ночи, когда он метался по дорогам, Бураев достал обрывки найденного письма и опять принялся читать, упиваясь страданием: "и всю тебя Лю... которые не могу забыть... бархатные твои ко... первое наше бур... бровки, мои "медведики", которые вызывают во мне... пахнущие гиацинтами твои... летели на вокзал, а твоя шапочка вдруг..." Только и было на обрывках, завалившихся в щель комода, но эти слова пронзали. В чем же тут сомневаться, ясно! Почерк его, наглого подлеца в пэнснэ, знаменитого "Балалайкина", защитника "всех любвей, угнетенных и безответных", как кокетливо рисовался он, волнуя сердечки женщинок. Стало совершенно ясно: в последнюю поездку в Москву в январе, "на елку", она потеряла шапочку... -- "Из сетки в купэ пропала, какая-то дама со мной сидела... не она ли?" -- возбужденно рассказывала Люси, такая чудесная с мороза, как розовая льдинка, в розовом своем капоре.
   -- "До чего я иззябла, милый... согрей меня..." Было четыре часа утра, мороз -- за 20. Он сам ей отпер, заслышав морозный скрип. И они до утра болтали в качалке у постели, перед пылавшей печкой... и Люси кормила его пьяными вишнями из длинной коробки от Альберта, с Кузнецкого, которую она -- "как кстати!" -- выиграла у Машеньки на елке. Тогда-то и появились "мои медведики!" Она гладила его щеки своими пушистыми бровями, щекоталась его усами, он целовал ей бровки -- его "мохнатки", и она вдруг сказала, закрыв глаза, изгибая в истоме губы: "лучше -- "медве-ди-ки"... они дрему-учие у меня, правда?" И он повторял в восторге -- "медведики..." милые мои "медве-ди-ки..." -- и принимал с ее губок вишни...
   "Нет, я ее убью!.. и этого... убью, убью !.." -- говорил он себе, чего-то ища по комнате. -- "Чувствовала, что !.. Сбежала... я бы ее убил!.." -- повторял он, страдая и не находя исхода, зная, что сейчас он ее убил бы. Он сорвал браунинг со стены, памятный браунинг, отнятый в Томске у стрелявшего в него дружинника в башлыке, которого тут же и застрелил из его же браунинга, -- было это во время забастовки, когда возвращались они с войны, -- и сжал его крепко-крепко. Она так боялась этого браунинга!..
   -- Господин поручик идут, ваше высокоблагородие! -- доложил Валясик.
   Бураев решил "налетом", что говорить с Шелеметкой не о чем. Предлагать, как тогда правителю канцелярии, -- на пистолетах? Теперь некому было предлагать. Теперь самому надо "требовать удовлетворения", и