Lib.ru/Классика: Шюре Эдуард. Тайны Индии

Тайны Индии

Эдуарда Шурэ.

1. Мир ведический и браминский.

Индия по преимуществу страна тайн и оккультных преданий, так как опа самая древняя страна в мире. Громадные горы в ней громоздятся одни за другими, а человеческие расы, подобно речному илу, набегали одна на другую. Джамиудвина, земля, покрытая горами (так называет свое отечество Валмики, Гомер Индии), видела эволюцию живых существ от чудовищных ящериц и змей до самых прекрасных представителей арийской расы -- героев Рамаяны, со светлыми лицами и глазами лотоса. Индия видела целую лестницу человеческих типов, начиная с потомков первобытных рас, впавших в состояние, близкое к животному, и кончая гималайскими мудрецами- отшельниками и совершенным Буддой, Сакия-Муни. И она сохранила кое-что от всего, что когда-либо жило под тропическим солнцем этой плодоноснейшей страны. Грандиозные памятники, редкие экземпляры животных, исчезнувшие человеческие типы, воспоминания о незапамятных временах еще витают в насыщенном благоуханиями воздухе и в древних молитвах. От допотопных времен Индия сохранила величественного и умного слона, гигантского боа и целые армии резвых обезьян. От ведических времен у нее остался культ элементов и предков. Несмотря на вторжение мусульман и на завоевание англичанами, в вей продолжает царить браминская цивилизация с тысячами своихў божеств, священными коровами, факирами, храмами, выдолбленными в самом сердце гор, чудовищными пагодами, господствующими над лесами и равнинами, и пирамидами нагроможденных друг на друга богов. Здесь встречаются самые страшные контрасты, и они никого не пугают и не оскорбляют. Самый грубый фетишизм мирно уживается здесь с самой утонченной философией. Рядом с высшим мистицизмом и пессимизмом первобытные религии отправляют еще свой трогательный культ.

Путешественников, которым удавалось попасть на весенний праздник Шивы в Бенаресе, поражал целый людской поток, состоящий из браминов и магараджей, князей и нищих, мудрецов и факиров, полуобнаженных молодых людей и женщин чудной красоты, детей и дряхлых старцев, который, подобно морскому приливу, устремлялся из дворцов и храмов, обрамляющих левый берег Ганга на протяжении двух льё. Вся эта пестрая толпа, в роскошных шелках и жалких лохмотьях, - спускается по гигантским лестницам для омовения своих грехов в очищающих водах священной реки и для приветствия исступленными криками, сопровождаемыми настоящей лавиной цветов, индийской Авроры -- предшественницы ослепительно сияющего солнца. Видевшие все это могут отдать себе отчет о силе ведического культа, еще живущего в сердце Индии и о великом религиозном подъеме- первых дней арийского человечества. Другие путешественники, проникающие до самых истоков Ганга, испытывают еще более редкое и сильное ощущение, слыша, как при появлении утренней зари, в чистом воздухе Гималайских вершин разносится пение священных гимнов паломниками под журчание вод, вытекающих из вечных снегов.

Откуда явился у этой страны и у этого народа их единственный и чудный характер? Почему здесь, в Индии, далекое и почитаемое прошлое еще царит над настоящим, тогда как в наших западных городах настоящее, в лихорадке изобретений, отвергает прошлое и, под влиянием слепой ярости своих машин, по-видимому, стремится окончательно уничтожить его?

Ответа на этот вопрос заключается в провиденциальной миссии Индии. Миссия эта состояла- в сохранении и распространении среди других наций древнейших человеческих преданий и божественного знания, составляющего ее душу. Все этому благоприятствовало: геологическое очертание, выдающиеся добродетели расы-наставницы, высота и сила ее первого вдохновения, а также разнообразие рас, превративших эту страну в удивительный человеческий муравейник.

Море и горы точно сговорились сделать из Индии страну созерцания и грез, окружив ее со всех сторон своими громадными массами. На Юге -- Индийский океан омывает почти всюду недоступные берега. На Севере -- непреодолимой преградой высится высочайшая в мире горная цепь -- "Гимавать, кровля мира и трон богов", которая отделяет Индию от остальной Азии и точно хочет соединить ее с небом. Гималаи дают Индии ее единственный среди тропических стран характеры. Все времена года, все виды-флоры и фауны имеют своих представителей на склонах Гималаев, начиная с гигантской пальмы и полосатого бенгальского тигра и кончая альпийскою елью и пушистой козой Кашемира. Из своих вечных льдов Гималай посылает в жгучие долины три больших реки: Инд, Ганг и Брамапутру. Наконец через брешь Памира спустилась избранная раса победителей, принесшая Индии своих богов. Это был тот человеческий поток, который, смешавшись -с туземными расами, должен был создать индийскую цивилизацию. По-видимому, поэт Валмики говорит именно об этом арийском чуде, в начале своей Рамаяны, когда описывает падение Ганга с неба на Гималаи по призыву могущественнейших аскетов. Сначала явились Бессмертные во всем своем блеске-, и при их -появлении небо осветилось ослепительным светом. Затем спускается река, и атмосфера наполняется белой пеной, -напоминая собой озеро, серебрящееся от множества лебедей. Переходя оты каскада к каскаду, из долины в долину, Ганг достигает равнины. Боги предшествуют ему на своих сверкающих колесницах. Дельфины и небесные -нимфы резвятся в его водах. Люди и животные следуют его величественному течению. Наконец Ганг достигает моря, но и сам океан не в силах остановить его. Священная река проникает до самой глубины ада; души очищаются в его водах, чтобы снова подняться- к бессмертным. Какой чудный образ первоначальной мудрости, которая падает с высоты неба и проникает в самые недра- земли, чтобы вырвать у нее ее тайну.

1.
Ри**шисы (richis) ведических времен и первоначальная мудрость.**

После того, как завоеватель Индии Ману, которого индусские предания называют Рама, проложил путь своим приемникам, могучий поток арийской расы устремился с высоких плато Ирана и, через долину Инда, проник в равнины Индостана. Первобытное, черное и желтое население Индии впервые встретилось с победителями, имевшими белую кожу и золотистые волосы. Они казались ему какими-то полубогами. Арийский вождь в блестящем вооружении, с копьем или луком в руке, появлялся на колеснице, влекомой двумя белыми конями. Он был. подобен богу Индре, громом и молнией гонящему перед собой тучи. Вождь этот, со своими товарищами легко восторжествовал над черными ордами. Он покорял их без жестокостей и насилий, иногда одним только своим появлением, и делал из ник ремесленников, кузнецов, ткачей или хранителей больших стад, которыми жил его народ. Суеверные и трусливые туземцы, поклонявшиеся идолам, змеям или драконам и видевшие в солнце и в звездах только враждебных демонов, с удивлением слушали арийского вождя, говорившего, что он спустился с солнца и что бог Индра, гремевший на небе, его покровитель. Часто также темнолицый служитель с неменьшим удивлением наблюдал, как в деревянном доме патриарха, на обширных пастбищах, обнесенных отрадой, сверкающая белизной супруга возжигала на очаге огонь, произнося магические формулы и называя пламя "богом Агни". Тогда он приходил к убеждению, что эта раса знакома с какой-то новой магией и что огонь, который она принесла с собой, исходит от страшных богов.

Если бы спросить у патриарха, предводителя арийцев или вождя племени, откуда у него его власть, богатство, тучные стада, благородная супруга, мужественные сыновья и цветущие дочери, он ответил бы: от жертвоприношения огню, которое мы совершаем на холме в присутствии брамина.

В чем же состоит это жертвоприношение огню, и кто такой этот брамин?.. Отдельное семейство или целое племя собирается до наступления дня на холме, где сложен дерновый жертвенник. Поют гимн Авроре, "щедрой Авроре, дочери неба, будящей все существа". Но вот она появляется; огонь вспыхивает на жертвеннике в сухой траве от трения дерева, а солнце начинает освещать вершину за вершиной. Певец восклицает: "Восхищайтесь величием и чудом бога: вчера юн был мертв, сегодня жив!" Таким образом, Агни был на небе и на земле, в солнце и в молнии. Человек воскрешает умершего бога, возжигая на жертвеннике огонь. В этом принимают участье все боги, а предки, облеченные в прославленные тела, садятся на дерн и охраняют семью. Таким образом первобытный ариец участвует во всеобщем жертвоприношении. Образ и движение богов, другими словами -- невидимые космические силы, вырисовываются из самой вселенной. День и Ночь представляются танцующими род хоровода вокруг столба вселенной. Небо и Земля называются "дверями мира". Ариец верит, что через одну из этих дверей боги опускаются на землю, а через другую -- люди поднимаются к богам. Он верит этому, потому что чувствуете и видит это в своем близком общении с элементами. Он верить этому еще и потому, что вызыватель огня и хранитель священного знания, брамин, утверждает это.

И действительно, брамин является настоящим вдохновителем патриархов, вождей и парей, повелителем этого юного мира. Это он совершает все обряды, толкует сны и различные знамения, помогает искуплению ошибок и очищению. Ему известны, тайные обряды, при помощи которых можно сделаться другом солнца, пропитаться его силой и приобресть власть над тучами и дождем. Брамин знает все волшебства повседневной жизни, чары любви, войны, полей и стад. Он отгоняет и излечивает болезни. Он является и доктором, и юрисконсультом. Могущество и власть его есть результат духовного знания. Его приглашают и ему подносят дары, чтобы услышать от него благотворное слово, получить благословение и избежать его проклятий. Прежде всего он жрец и знаток бесчисленных тайных обрядов, делающих жертвоприношение плодотворным. Когда в Индии победили Бараты, жрец царя победителя сказал им: "Я пою хвалу Индре, земному и божественному миру, я -- Висвамитра. Мое магическое слово покровительствует Баритам". (Ведический гимн). Такой царский жрец есть половина "я" князя. При назначении его князь произносит слова, аналогичные словам мужа, когда он берет руку жены: "Что ты, то и я; что я, то и ты. Ты небо, я земля; я мелодия песни, ты слова ее. Совершим же наш путь вместе".

Свои знания и силу брамины, по иих словам, получили от Рншисов (les richis). Кто же эти ришисы? -- Это доисторические основатели браминской касты и браминского знания. С самой зари ведических времен они составляли касту, совершенно обособленную от профанов. В то время брамины делились на семь колен и называли себя единственными обладателями Браманы (Brahmân) т. е. священной магии, позволяющей вступать в сношения с божественными существами духовного мира. Одни они имели право на упоительный напиток" сома (somâ), питье богов; жидкость же, употреблявшаяся при ритуальных жертвоприношениях, была только символом "того Напитка. Они считали себя прямыми потомками далеких и таинственных существ, семи ришисов, которые в начале всех вещей воли, под божественным руководством, людей из-за мировой реки Раса (Rasa)" [Это крайне многозначительное место Вед переносит нас в очень отдаленную эпоху, к временам совершенно погибшей цивилизации и исчезнувшего материка, о котором Платон, веря египетским жрецам, говорит в своем диалоге об Атлантиде]. Это доказывает, что ришисы ведических времен сохранили, по преданию, память об эмиграциях из Атлантиды в Европу и Азию.

Ришисы оставили последователей, которые жили в лесах, близ священных озер, в уединении Гималаев или на берегах больших рек. Жилищем им служило убежище, покрытое древесными листьями. Обыкновенно в их пустынножительстве ах окружало несколько учеников. Иногда они жили одни близ огня, таящегося под пеплом, или в сообществе серны, молчаливой и послушной свидетельницы их глубоких размышлений. Ришисы составляли высший класс браминов. От них исходили доктрины, мысль-вдохновительница, правила и законы жизни, и тайная мудрость. Некоторые из них, как Висвамитра и Васипгта, упомянуты в Ведах, как авторы гимнов. Но в чем же состояла та незапамятная мудрость, которая восходила к временам, когда еще не было известно искусство писать? Она так далека от нас, что мы с трудом можем представить ее себе. Мудрость эта покоится на совершенно ином способе умозрений и на другом способе мыслить, чем это делает современный человек, который понимает только чувствами, а мыслить при помощи анализа. Мудрость ришисюв можно назвать духовным зрением, внутренним светом, интуитивным и синтетическим созерцанием человека и вселенной. Способности эти, ныне атрофированные, возможно понять только из изучения состояния души, развивающей их. Как и все великое, такое духовное зрение первых мудрецов Индии зародилось ото глубокой ностальгии и сверхчеловеческих усилий.

В эпоху еще более отдаленную, во времена Атлантиды, первобытный человек имел род инстинктивного общения с тайными силами природы3 и с космическим миром. Он понимал их непосредственно, без всяких усилий, из самой жизни элементов, как через просвечивающееся покрывало. Он не формулировал их и едва различал их, но1 жил с ними и в них, составляя часть их. То, что мы Называем невидимым, ему было видимо наружно. Для его зрения, как и для сознания, материальное и духовное смешивалось в одну общую массу, но он чувствовал общение с самым источником вещей. Арийцы, развивая новые способности (размышления, разум, анализ), сохранили остаток самопроизвольного видения; в ведических гимнах сохранилось много следов этого. Но эта естественная способность стала уменьшаться по мере того, как они бросали пастушескую жизнь для боевой, вызванной завоеванием Индии и их внутренними войнами. Уменьшилась она и у их предводителей. Тем не менее они сохранили воспоминание о других временах, об общении их далеких предков с космическими силами, с теми, кого- они называли Духами Огня и Света, Одушевителями Земли и Неба. Иногда сознание, что и они сами жили в те далекие времена, ярким воспоминанием проносилось в их уме, что они объясняли тем, что блаженные предки их пили из кубка ботов божественный напиток сома.

Чувствуя, что преграда, отделяющая их от божественного мира, становится все выше и выше, что завеса, скрывающая от них этот мир, все более и более сгущается, мудрые индусы почувствовали страшную тоску по своим утерянным богам. Этих богов, которых они не могли видеть в движении облаков, в солнечных лучах и в неизмеримом сиянии небесной тверди, они хотели силою размышления найти в самих себе, в таинственных областях своего внутреннего мира. Такая попытка требовала высочайшего напряжения воли и была предпринята в глубоком сосредоточении и молчании в мирной тишине гималайских пустынь.

И ришисы нашли своих утерянных богов. Они нашли их потому, что человек и вселенная сотканы из одной общей нити, что человеческая душа, сосредоточиваясь в самой себе, чувствует, как она пропитывается волной Души вселенной. Неподвижные, с закрытыми глазами, ришисы углублялись в бездну тишины и молчания, которая охватывала их подобно океану. По мере того, как они углублялись в нее, из них самих, подобно белому источнику, исходил мягкий и живительный свет и тихо наполнял синеватую бесконечность. Этот пластический свет, казалось, был оживлен разумным веянием. Ин был полон всевозможных форм, среди которых находились первообразы всех существ и первобытное состояние земли, жизненные отпечатки которых витают в астральном свете. Они видели солнце выходящим из сатурновой ночи и назвали "золотым яйцом, яйцом мира". Постепенно, медленными этапами, ришисы проникли в потусторонний мир, к источнику всех вещей, в сферу Вечности. Сверхфизический, божественный свет, дававший им неизведанное блаженство, они назвали сарасвати. Браманой (Brahmân) же они называли ту творящую силу, которая выливает свою мысль в бесчисленные формы в Душе вселенной. Таким образом Брамаиа является для ришисов внутренним Богом, Богом человеческой души и Души вселенной, из которого исходят все боги и все миры.

Из всего этого следует, что первые ришисы Индии черпали из первоисточника всякой мудрости. Но они созерцали таинственные области только в общих чертах, пе различая многих деталей, а потому их ученики -- певцы Веды -- могли возвещать первоначальные истины лишь в смешанной и часто смутной форме. Тем не менее эти первые мудрецы были отцами всех мифологий и позднейшей философии. Их созерцательная мудрость для дальнейшего рассудочного знания была тем же, чем белый цвет для семи цветов призмы. Она все их заключала в своем пламенном очаге. Но и дело призмы есть чудесное творение, так как, по словам великого поэта и натуралиста Гете, "цвета суть действия и страдания света". В данном случае можно сказать, что первоначальное духовное зрение было матерью мудрости, а мудрость есть мать наук и искусств, как вновь обретенное ясновидение, может быть, со временем будет их синтезом. Таким образом ришисы сверхчеловеческим напряжением воли открыли двери духовного мира. Они назвали йога аскетическую дисциплину и упражнения в созерцании, посредством которых им удалось приобресть такого рода духовное зрение. Духовное влияние, явившееся результатом того, управляет судьбами Индии. Ибо раз идеал признается чисто субъективной силой или трансцендентной реальностью, действие его в истории всегда пропорционально стремлению избранного к нему. Ответ космических сил на призыв человеческой воли неопровержимо доказывает существование Бога или Богов. Понимание природы и сущности космических сил может варьироваться до бесконечности, но божественное веяние вы душе человека есть несомненный признак присутствия божества. Углубимся несколько глубже в идею, которую брамины составили себе о своих учителях ришисах и о сношении последних с духовным миром, какою бы странною она ни показалась нашему западному уму. Согласно преданиям Вед, некоторые из этих мудрецов были настолько могущественны, что могли сами проникать в божественный мир, но большинство нуждалось в руководстве невидимого вдохновителя. Такие руководители, по словам браминов, были совершенно особыми существами, полулюдьми, полубогами, Ману предшествовавших циклов или духами, явившимися из других миров; руководители эти парили над их жизнью и обволакивали их душу. Таким "бравом эти ришисы имели двойственную личность. В обыденной жизни они были крайне простыми людьми, но в состоянии вдохновения совершенно иной дух говорил их устами. Тогда, казалось, в них вселился Бог, Таких индуское предание называет Бодисатвасами (Bodisatvas) т. е. проникнутыми божественной мудростью. Было много оттенков Бодисатвасов, смотря по Натуре их вдохновителей и по степени их единения с ними. Что же касается самого Будды, называемого также Готама Сакия-Муни -- личности более других исторической -- то последователи его смотрели на него, как на- высшую душу, воплотившуюся в человеческое тело. На глазах всех Будда, так сказать, своею плотью и кровью проходил различные степени посвящения для достижения того божественного состояния, которое индусы называют Нирваной.

Но понять значение Будды в деле развития Индии и его место в истории религий невозможно, не бросив предварительно взгляда на браминизм и на ту блестящую цивилизацию, какой он сумел достигнуть с самыми разнообразными элементами в роскошной обстановке тропической природы, при лихорадочном клокотании пестрых рас.

2.
Браминская цивилизация. Три мира: Брама, Вишну, Сива.
Вечное торжество женщины: супруга и священная танцовщица.

Сущность религии раскрывается в цивилизации, которую она порождает. Таким путем божество в человеческом выражении проявляет свою господствующую мысль и пластическую силу. Браминское общество, подточенное веками, по и поныне сохранившее свои кадры, основано на кастовом режиме, Разделение общества на классы обще всем временим и всем народам. Основы и способ выражения неравенства меняются, само же неравенство царит, как закон природы, как одно из условий жизни и труда. Индия довела этот закон до крайних пределов, и нигде в целом мире не применялась с такой строгостью система перегородок, отделяющих один класс о другого. Индусский закон карает безвозвратным лишением прав каждого мужчину и каждую женщину, вступивших в брак с представителем низшей расы. Когда мы читаем в законах Ману, что "брамины вышли из головы Брамы, воины ив его рук, купцы из желудка, ремесленники из ног", мы улыбаемся этой смелой метафоре, кажущейся нам в одно и то же время и заносчивой, и смешной. Мы видим в ней только хитрость тщеславных жрецов, чтобы властвовать над варварскими царями и управлять детски-наивным народом. Однако, это странное правило является теологической формулой древней и глубокой мудрости. Если этот закон, написанный образным браминским языком, перевести на наш современный язык, то его можно формулировать тан: природа аристократична и вселенная есть иерархия сил, отражающихся в человечестве лестницей, на ступенях которой располагаются люди по их достоинству.

По верованиям браминов, человеку присущи два рода атавизма: атавизм духовный, являющийся результатом предыдущих существований его души, и атавизм плотский, переходящий к нему от его предков. До-ведические Ману или вожаки народов определяли души по звездам, которые представляли качества душ и от которых, по их словам, души получали свое начало. Они делили людей на солнечных, лунных, сатурнийцев, марсианцев и т. д. Были составлены особые культы, и народы группировались вокруг них. В ту эпоху единство арийской расы и чистота ее крови- позволяли вождям не заниматься физическим атавизмом. Но когда, после завоевания Индии арийцами, брамины" -- ученики и последователи ришисов -- увидели волнение туземных рас вокруг победителей и заметили все возраставшее загрязнение белого меньшинства через скрещение с черной, желтой и красной кровью, перед ними восстал еще более острый вопрос, чем во времена ведические, когда им приходилось руководить только своей собственной расой, однородной и подобранной веками. Вопрос был очень важный, положение угрожающее. И, действительно, трагическая судьба Индии является результатом слишком большого разнообразия рас и неизбежного, с течением времени, поглощения высшей расы низшими, которые обладали замечательными качествами, но уже носили в себе зародыши слабости и порчи, присущие регрессирующему человечеству.

Брамины всеми силами старались предотвратить и уничтожить зло, воздвигая страшные барьеры между четырьмя кастами. Вершину здания занимали брамины -- самая чистая арийская кровь, хранители культа, знания и религии. Непосредственно за ними шли кшатрия (сильные) -- цари и воины, благородные представители победоносной расы, хотя в их крови уже была легкая подмесь чужой крови. Ниже их стояли купцы, земледельцы и ремесленники высшего порядка -- все со смешанной кровью, но с преобладанием крови расы-победительницы. Самый последний ряд занимали судры (позже названные португальцами париями) -- слуги, обреченные на низшие работы, люди, принадлежавшие к подонкам туземцев и считавшиеся без всякого культа и вне закона. Только одна эта каста была исключена из браминской религии. Остальные -- дари, воины, земледельцы -- читали Веды и принимали участие в культе. Посвященные каждый до известной степени в тайны, они имели право именоваться двидия (сБиусИиа). или дваждырожденными.

Таким образом браминское общество походило на четырехэтажную пирамиду, каждый этап которой имел свои определенные функции. Внизу -- адреса парий с черными лицами, рабов вне закона, без всякого гражданского положения. Выше -- богатый класс земледельцев и купцов с желто-оранжевым цветом лица, составляющий тело нации. Еще выше -- воины с бронзовыми лицами, владеющие землями по праву завоевания или рождения, командующие войсками и творящие суд. На самой вершине -- брамины с белой кожей, высшие властители этого мира в силу умственного превосходства, религиозного авторитета и права издания законов. Таким образом, арийская ,раса еще управляла властвующим меньшинством, но сила ее должна была падать из века в век вместе с ее чистотой.

Несмотря на всю строгость своих законов, брамины не в силах были помешать частому их нарушению. Отсюда медленное поднятие низших рас к высшим и постепенное проникновение черной и желтой крови в белую. Браминское здание было прекрасно построено, но у него не было достаточной моральной связи между отдельными частями, и поэтому смесь рас заставляла его трещать по всем швам. В то время не было еще зависти, скептицизма и ненависти классов; но сила страстей, тщеславия, половых наслаждений и того животного притяжения, какое низшие расы роковым образом оказывают на высшие там, где соприкасаются с ними, произвела свое обычное действие. Смесь столь различных кровей подняла уровень побежденных рас, но в то же время ослабила мужественную силу победителей, обострив их чувственность и развив в них новые качества.. Внизу лестницы, вайсии (третья индусская каста) массами женились на черных женщинах судров, а их потомки полюбили идолопоклоннические культы своих матерей. Вверху общества цари предались многобрачию с женщинами всех цветов. Сами брамины брали себе жен из низших каст и делались придворными царей. Такие придворные брамины изгнали браминов-аскетов, завидуя их слишком большому влиянию. Тогда последние, согласно правилу закопов Ману: "твой сосед -- враг тебе; ио сосед твоего соседа -- твой друг", перенесли свое покровительство на черных царей Юга, которые, будучи облечены высшим престижем, благодаря бра- минскому авторитету, смело вступили в борьбу с белыми царями Севера и своими грубыми правами ии культами оргий угрожали всему зданию индусской цивилизации. Магабарота с ее бесконечными войнами между солнечными и лунными царями есть отдаленное эхо очень древней борьбы рас и религий.

Надо заметить, что между высшей браминской культурой и пестрым миром, волновавшимся под нею в трех низших кастах, лежала целая пропасть. Такая же пропасть существовала между Севером и Югом Индии со времени баснословного завоевания полуострова Рамой или, иначе, первого вторжения арийцев в Индостан. На Севере, в садам сердце Гималаев, у источников Ганга и на берегах священных озер жили гордые аскеты, проводя время в молитве и созерцании вечного Брамы. Ниже, на склонах великой горной цепи и на холмах близ рек высились жертвенники и там поклонялись Агни -- священному огню. Жрецы представляли себе над пламенем, в чистом эфире утра, Браму, сидящего на небесном лотосе и размышляющего о творении мира; цари же и воины боготворили космическую и атмосферическую силы -- солице Саватри и Индру, гонящего перед собой тучи для оживления земли. В этом культе небесного света и огня они находили источник своей веры и радости бытия. Но в центре и на Юте Индии царил суровый и жестокий бог, Шива-Разрушитель. Чтобы .избежать его гнева, парод в трусливом ужасе склонялся перед ним. Шиву изображали отвратительным, скрежещущим зубами, с черным животом и красной спиной и с ожерельем из человеческих черепов на плечах. Воюющие орды его несли лихорадку, чуму и смерть. Чаще всего ему поклонялись под видом одного из тех допотопных пресмыкающихся, которые в то время еще водились в диких горных ущельях. Случалось, что, охотясь в горных лесах, цари Севера видели, как" целые племена простирались перед чудовищной змеей, извивавшейся в своем логове, и приносили ей человеческие жертвы. Иногда царь бросался на чудовище и убивал его, а иногда отступал от отвращения и ужаса, боясь мрачных чар "царя змей". Тогда слепая паника уносила через лес и горы весь царский кортеж с его лошадьми и слонами.

Пропасть между этими двумя человеческими расами, двумя религиями и двумя мирами заставляла серьезно задумываться бра- минов-мыслителей больших городов и прозорливых аскетов Гималаев. Не было ли такое вторжение низших сил реваншем побежденных рас? Не будут .ли победители поглощены побежденными? Неужели Брама должен отступить перед Шивой и светлые боги ведического неба будут свержены демонами выродившихся рас? Неужели между ними нет никакой связи, никакой возможности примирения? Пропасть казалась непроходимой, зло непоправимым.

Тогда-то появился реформатор, предназначенный дать Индии новую душу и положить на нее неизгладимый отпечаток. Реформатор этот спустился от гималайских пустынников и носил имя Кришна, Его последователи отождествляли его с новым богом, культ которому он установил. Некоторые ученые, изощрившиеся объяснять все древние религии солнечными мифами, хотели видеть в Кришне лишь олицетворение солнца, Но принесенная им в мир религия, с которой связано его имя, лучше всякой биографии говорит о реальном существовании своего основателя. Это Кришна вложил в душу индуса нежную любовь к природе и страсть к грезам и влечение к бесконечности.

Во времена ведические, Вишну был только одной из форм солнечнаго1 бога, олицетворяя собой дневной путь этого светила, обходящего мир в три периода: восход, полдень и закат. Кришна же является солнечным" словом, вторым лицом божества, видимым проявлением Брамы в мире душ и живых существ, особенно человечества. Кришна был аскет, который в своем уединении, с самого детства, почувствовал необъятную любовь к жизни и красоте, не вы силу желаний, а из симпатии. Он не осуждал жизни в ее источнике, как это делал Будда. Он благословлял ее, как путь спасения, ведущий душу к познанию и совершенству. Он открывал людям перспективу освобождения и возможных превращений. Каждый раз -- говорил он -- когда мир развращался и падал, Вишну воплощался в мудреца или святого, чтобы наполнить ему об его высоком происхождении. Вишну исправлял в некотором роде неизбежные ошибки Бога-Творца, который, в силу своего бесконечного дробления в существах, неизбежно допускает очень многих удаляться от своего первоисточника. Морские и земные чудовища являются необходимыми ошибками Брамы, как грехи и преступления суть невольные или сознательные ошибки людей.

Кришна проповедовал любовь к жизни во всех ее многообразных формах жизни, "исшедшей в материи из всеобъемлющей Души и внедрившейся во все существа. Он учил любви к Богу, являющейся эволюцией такой индивидуализированной души, и восхождению этой души к своему первоисточнику. Как на средство к ртому он указывал на любовь, доброту, познание, веру и наконец на полное отождествление мысли и существа с их Альмой, божественным духом.

Таким образом была восстановлена связь между двумя противоположными мирами, между ужасным Шива, необузданным ботом разнузданной природы и животных страстей, с его демонской свитой, и Брамой, богом чистого духа, парящим в лазури на символическом лотосе и окруженным сияющим роем богов, порожденных его мыслью. Шива-Разрушитель не более, как хаотический противник бога вверху, зловещая тень Брамы-Творца в низшем мире, тогда как сын Брамы, Вишну, божественный посол, возносящийся на небо и спускающийся на землю на орле Гаруда, становится Посредником и Спасителем.

Три мира (Дух, Душа, Тело), представленные тремя богами (Брама, Вишну, Шива), точно согласовались с социальным зданием, образом вселенной, образуя, как и она, одно органическое целое. Каждому "из трех социальных классов давался особый культ", соответствующий его нуждам, функциям и способностям. Браминской касте был дан культ Брамы с божественным знанием, наукой и обучением. Касте царей и воинов -- культ Вишну, проповедующий героизм и энтузиазм. На них лежало материальное управление и отправление правосудия. Низшей касте -- культ Шивы, которого брамины силились облагородить, делая из него бога природы и элементов, регулирующего воплощения и смерть. Таким образом троичность божества, выражающаяся в составе вселенной и человека, отражалась также в социальном организме, поддерживая в нем, насколько возможно", единство и гармонию.

К этой концепции вселенной и социального мира Кришна прибавил одно нововведение капитальной важности и неисчислимых последствий, а именно: прославление Вечно-Женского начала и Женщины. В героические времена арийцы боготворили только мужское начало вселенной Агни, священный огонь, скрытый во всех вещах и превращающийся в человеке в разум, волю и действие. Аврору прославляли потому, что она оставалась девственницей. Почти все другие боги были мужского рода. Отсюда -- народ суровый, степенный и сильный. Но для более зрелой и утонченной цивилизации надо было открыть тайну Вечно-Женского начала, и Кришна не задумался это сделать. Ведь природа также божественна, как и ее творец; бог в трех мирах нуждается в субстанции, исходящей от него -- его восприимчивой и женской частью -- чтобы формовать свои творения. Разве боги, не сформованы в эфирной субстанции, души -- в астральном свете и живые существа -- в плоти крови? И вот три великих бога стали иметь супруг, которых скоро начали боготворить больше их самих. Чистый Брама имеет Маию, окутывающую своим сияющим покрывалом; Вишну -- Лакшми, богиню любви и красоты, Шива. -- Бавани, возбудительницу плотских желаний, иначе Кали -- богиню смерти. Не менее священной и почитаемой сделалась и земная женщина. И мать, и супруга были поставлены на один пьедестал. И этот апофеоз женского начала, давший душе индуса необыкновенную нежность и глубокое уважение ко всем живым существам, явился источником слабости и вырождения, но также и необыкновенного очарования.

Достигнув апогея, браминский мир являл собой одно из самых необыкновенных! зрелищ на земле. Эта цивилизация, конечно, не давала впечатления египетской прочности, эллинской красоты и римской силы, но ее разнообразные этажи образовывали здание поразительного богатства и внушительного величия. Казалось, гений, руководящий судьбами нашей планеты, хотел посмотреть, какой мир можно построить, смешав в один народ все земные расы? Несомненно, что создатели этой цивилизации -- ришисы и брамины -- поставили себе образец такого рода. Здесь встречаются люди всех цветов кожи, всевозможные нравы, религии, философии, от дикого состояния до роскошного великолепия царских дворов, от самого грубого фетишизма до высшего идеализма и трансцендентального мистицизма. Но йсе эти элементы, расположенные согласно закола ученой иерархии, сливались в один разноцветный и яркий фреск, отлично гармонирующий с рамкой гигантской природы, с величественной медленностью Ганга и с головокружительной высотой Гималаев.

На вершине этого мира, но как бы отдельно и в глубоком уеидинении, мы видим отшельников-аскетов: на. склонах гор, на берегах озер и рек и в глубине густых лесов. Они живут со своими учениками, погруженные в чтение Вед, молитвы и размышления. Хищные звери, под влиянием таинственного страха, не трогают их и отступают перед их магическими взглядами. Антилопы и газели, цапли и лебеди, и масса птиц благоденствуют под защитой анахоретов, питающихся исключительно рисом, кореньями и дикими фруктами. Ясность и спокойствие таких убежищ делают из них род земного рая. Молчаливые пустынники и мирные мудрецы живут вдали от волнений мира. По-видимому, они не имеют никакого влияния на свое время, а между тем они-то тайно и руководят им. Их престиж и авторитет неоспоримы. Брамины советуются с. ними; цари повинуются им. Их мысли, их религиозные и нравственные концепции царят над браминской цивилизацией. Строгие к самим себе, отшельники эти не суровы к другим. Отрешившись от всех иллюзий, они сиисхо- дительны к человеческим слабостям. Убежища, их не совсем закрыты для жизни и даже для любви. Иногда, под их покровительством и в их соседстве основываются пустынножительства для молодых девушек, где те идиллической жизнью и созерцанием готовятся к брачной жизни. Случается, что и сами аскеты иногда поддаются влечению чувства; но такие случаи индусская поэзия всегда рисует под покровом легенды, как провиденциальное явление, имеющее высокую цель. Поэты повествуют, что, когда боги хотят, чтобы среди людей родился человек, одаренный божественными добродетелями, они посылают кы наиболее почитаемому аскету одну из небесных нимф, носящих название Ансар, которая п соблазняет его своей необыкновенной красотой. От такой нимфы родится ребенок. Анахореты усыновляют его, воспитывают и из него позже делается герой или замечательная царица.

Трудно представить себе более резкий контрасты, чем между этими пустынниками и ныне исчезнувшими большими городами легендарной Индии, каковы Айодиа, Индра-Пешта или Гастинапура. Ваиаса и Валмики описывают их большими и роскошными, опоясанными высокими стенами и украшенными знаменами, с широкими улицами, с большими базарами, богатыми домами, с террасами и обширными общественными садами. На улицах, среди пестрой толпы народа и рабов, масса танцовщиков, певцов, комедиантов. В роскошных дворцах живут цари, окруженные пышным двором и многочисленным гаремом, так как патриархальные нравы первобытных арийцев очень скоро сменились полигамией. Однако всегда была только одна царица, старший сын которой по закону, наследовал троп. Эпопеи и драмы представляют этих монархов в виде полубогов, украшенных всеми добродетелями. Но за исключением Рамы, великая душа которого объемлет все существа, индусские цари всегда имеют в себе что-то холодное и условное. Несмотря на напыщенные эпитеты, которыми награждают их придворные поэты, цари эти часто являются людьми легкомысленными и слабыми. Так, в пылу игры в кости, царь Нааль проигрывает свое царство и жену. Царь Душанта, обольстив в пустынножительстве "Канва" красавицу Сакунталу, не хотеть больше ее видеть.

В индусской поэзии вообще торжествует женщина. У нее прекрасные роли, глубокия чувства, гордые решения. Дамианти, Сита и СакунТала одинаково очаровательны, но каждая из них имеет свою индивидуальную, строго обрисованную фигуру. Дамианти, "красота которой заставляла бледнеть луну", когда ей предстояло сделать выбор между бессмертными Дивами, искавшими ее руки, и царем Наалем, нисколько не была испугана и ослеплена славой богов. Она предпочла им человека, благородно носившего на лбу тень горя и смерти, потому что находила его: таким "более красивымъ". Героическая Сита является законченным типом индусской супруги. Когда изгнанный отцом леса Рама хочет уходить один, она говорит ему: "Отец не получает награды или наказания за деяния сына, ни сын за заслуги отца. Каждый сам себе создает добро или зло, не делясь ими ни с кем. Одна только преданная жена вкушает счастье, заслуженное мужем. Я пойду с тобой всюду, куда ты пи пойдешь. В разлуке с тобой, я не желаю жить даже на небе. Ты мой господин, мой путь, даже мое божество. И так, я иду с тобой: таково мое решение". Что же касается Сакунталы, то ни в одной литературе нет более очаровательной девушки по ее своенравной грации и наивному кокетству. Ее стыдливость дышит невинностью и нежною страстью. Нужно видеть, как "горят и томятся ее глаза", чтобы угадать волнение и тот пыл, который таится в ее страстном молчании. Но доминирующей чертой ее является симпатия ко всем живым существам, а потому все животные и растения чувствуют к ней влечение. Сакунтала -- это настоящая индусская Ева того тропического рая, где нежное братство соединяет людей, животных, деревья и цветы. Все живущее священно во имя Брамы, так как все живое имеет частицу его души.

Таким образом, космическая сила, вызванная Кришною под именем Вечно-Женского начала, снизошла в сердце женщины и разлилась в браминской цивилизации двойным течением: супружеской любовью и симпатией к живой природе.

Однако браминизм не в одной только любящей супруге воплотил свой идеал Вечно-Женского, начала. Он дал ему еще пластическое выражение и связал его нежными узами со своими Самыми глубокими религиозными тайнами. Из женщины он сделал орудие искусства, медиума -- выразителя божества красотой своих поз и жестов. И надо признать, что это самое оригинальное из художественных созданий браминивма. Мы говорим о девадасси, о священной танцовщице. В настоящее время она известна под выродившейся формой баядерки. Льстивая куртизанка заставила забыть девственницу храма, истолковательницу богов. Последняя, в лучшие времена браминизма, была средством оживлять в народе те идеи и чувства, которые поэзия вызывала для избранных. В легенде Кришна учит пастушек священным танцам, т. е. учить их ритмическими движениями и жестами выражать величие героев и богов. Символический танец этот был гармоничною смесью ритмического танца и пантомимы. Он передавал скорей чувства, чем страсти, и мысли, чем деяния. Это не было искусством подражания, но искусством выражения внутреннего мира. При браминских храмах существовали целые коллегии для молодых девушек, где их обучали религиозным танцам. Обреченные на безусловную чистоту, эти грациозные балерины появлялись только на известных общественных! празднествах. Их танцы перед пародом сопровождались декламацией священных поэм.

Точное понятие о священных танцовщицах и о том уважении, каким они пользовались у народа, можно составить себе только, вспомнив мистическую идею, которою облекала их религия. В релитии Вед Апсары являются небесными нимфами, танцовщицами Индры. Они символически изображают лучезарные души, которые живут при Дивах, служат им посланцами к людям и иногда воплощаются в женщине. Священная танцовщица храмов принимала на себя в некотором роде, мистическую роль Ансары в мифологии. Она была посредницей между небом и землей, между богами и людьми. На публичных празднествах она передавала красотой своих поз глубокие символы религии и красноречивой мимикой истолковывала священные поэмы, которые индусские барды, бараты декламировали народу. От высокого положения, занимаемого ею в храме, произошло ее название девадасси, т. е. "служителей богов".

Представим себе большую пагоду одной из столиц древней Индии, с ее пирамидальной крышей и окружающими ее священными прудами. Удушливый дневной зной сменился приятной ночной прохладой. Необъятный небесный свод усеян звездами, и по нему тихо плывет луна, заливая землю своим мягким светом. Обширный двор освещен "деревьями света". На эстраде -- Царь, окруженный пышным двором. Вокруг него масса народа, так как на такие празднества допускаются все классы, не исключая парий. В глубоком молчании все слушают рапсода, который, стоя на террасе храма, вызывает давно минувшие времена и героический мир. Но вот в толпе пробежал тихий шепот... Из ярко освещенных дверей пагоды выходит величественный кортеж священных танцовщиц, с колокольчиками у лодыжек и с касками и тиарами на головах. Гибкие члены их закутаны в покрывала; плечи украшены золотым пламенем или крыльями. Гордая корифейка носит царский обруч, диадему и кирасу, сверкающую драгоценными камнями. Зазвучали струнные инструменты и священные танцовщицы начинают свои эволюции. Они то сплетаются в гирлянды, то рассыпаются по террасе, подобно жемчужному ожерелью. Затем, соразмеряя шаги с музыкой, они благоговейно простираются перед величественной корифейкой или окружают ее выразительными группами, гибкими, как лианы. Эти светозарные девадасси, с янтарными или опаловыми лицами, с расширенным" глазами, действительно превращают в посланниц Див, в самих Апсар, ибо они как бы приносят людям своими нежными, девственными руками души героев и воплощают их в трепещущие тела...

Понятно, что, проникаясь такими зрелищами, сам пария начинает смутно сознавать таинственную глубину ведической мудрости и божественного мира.

* * *

Многие, может быть, скажут, что такое представление о Девадасси есть не что иное, как идеальные грезы, навеянные баядеркой, этой сиреной, опьяняющей своей грацией и своим сладострастьем. Но далеко не таково впечатление тех, кому удалось посетить колоссальные развалины Ангкор-Том в Камбодже, и кто на себе испытал странное очарование их удивительных скульптур.

Развалины эти -- архитектурное чудо исчезнувшей цивилизации -- являются чем-то в роде фантастического города среди громадного леса, охраняющего их и полупоглощающего своей роскошной растительностью. В святилище ведет дверь, с изображением Брамы над нею и с двумя каменными слонами по бокам, уже в течение тысячи леигь крепко обвиваемыми гибкими лианами. По средине священного города высится центральная пагода -- громадный, подавляющий храм. Посетитель проникает в самое сердце святилища и целыми часами идет под темными сводами бесконечных монастырских переходов, где в полумраке вырисовываются грозные колоссы. Он поднимается и спускается по бесчисленными ступеням, проходит массу дверей и теряется среди лабиринта неправильных дворов. Иногда, подняв глаза, он видит удивительные головы Див или святых, высеченных из камня. Голова Брамы, воспроизведенная на четырех сторонах капителей колонн, смотрит на него и всюду преследует его. На стенах и фризах бесконечный ряд горельефов изображает эпопею Рамаяны, как будто легендарный герой проходит через храмы со своей армией обезьян для завоевания Цейлона.

В этом сборище чудовищ, людей и ботов одно изображение особенно поражает внимательного наблюдателя. Это -- небесная нимфа, божественная Апсара, изображаемая священной танцовщицей. Она повсюду изображена в различных позах: то задумчиво стоящей прямо, то склонившейся в плавных движениях, с закинутыми за голову руками. Иногда внизу стены она как бы останавливает грациозным жестом грозную лавину воинов и колесниц; иногда на фронтоне несколько таких девадаси составляют ритмическую цепь, как бы приглашая сражающихся следовать за ними в их полете стрекоз. По большей части такие танцовщицы изображаются выходящими из венчика белой кувшинки с цветком лотоса в руках. Они потрясают священным цветком души, как серебряным колокольчиком, и точно хотят шумную оргию земного мира унести в звездный сон Брамы.

Таким образом священный танец -- это утерянное искусство, граничащее с религиозным экстазом, это искусство, в котором мысль народа воплощалась в живую пластику, эта психическая и телесная магия, значения которой не познали современные ученые, историки и философы -- таинственно оживает в громадных развалинах Ангкор-Том под роскошными пальмами и гигантскими акациями, обрамляющими молчаливые храмы.

II. Жизнь Будды.

Браминская цивилизация в течение нескольких тысячелетий царила во всем своем блеске, сохраняя равновесие среди ожесточенных войн рас, династического соперничества и введения новых народных культов. Равновесие это являлось результатом ведической мудрости. Но за шесть или семь веков до нашей эры начинает замечаться упадок. Несмотря на религиозное единство, царившее над массою разнообразных сект, разделенная на множество царств Индия слабеет сверху до низу и становится доступной для иноземных вторжений, сигнал которым, три века позже, подал Александр Великий. Занятые внутренними войнами и гаремными интригами, изнеженные полигамией дари "прозябали в роскоши и лепи, тогда как народ вырождался под влиянием наплыва пивших рас. Перед храмами Шивы фанатики-факиры -- карикатуры истинных аскетов -- изощрялись в отвратительных "умерщвлениях плоти с целью достижения святости. Вместо священных девственниц -- девадасси -- всегда фигурировавших в храмах Брамы и Вишну, теперь появились жрицы Кали. Жрицы эти глазами, горевшими неутомимой жаждой сладострастия и смерти, чаровали своих адептов и завлекали их в свои мрачные храмы. Парии предавались еще более низким удовольствиям, которые заставляли их забывать свои страдания и тягость своего рабства. С самого два подонков этого общества неслись стопы, смешанные с криками дикой радости, а вместе с ними поднимались и миазмы порока и дыхание разнузданных страстей, угрожавшие вековым добродетелям. Последние однако все еще охранялись браминами, так как на вершине этого мира, вместе с ними, продолжала еще царить традиция незапамятной мудрости. Но и она начала стереться и потеряла свою перво начальную самопроизвольность и свой широкий, прозорливый взгляд на Космос, как на внутренний мир. Заключенная в абстрактные формулы, она замерла в ритуализме и педантичной схоластике. У нее оставалось одно- только ее удивительное знание прошлого, но это знание начинало давить ее. Брамины гнулись под тяжестью прошлого человечества. Века, тысячелетия, целые мировые периоды, как какие-то гигантския массы, давили им плечи, и их руки бессильно опускались подобно ветвям древнего кедра под тяжестью снега. Как арийцы Индии мало-помалу потеряли дух завоевания, так и брамины утеряли веру в будущность человечества. Заключенные в гималайском кругу и отделенные от других народов, брамины предоставили развращенным народным (массам размножаться под собой. Правда, в Oupanichads есть высокие мысли и взгляды поразительной глубины, но и в -них чувствуется упадок духа, равнодушие и презрение. В силу искания единения с Атма -- чистым духом -- брамины в своем эгоистичном созерцании забыли мир и людей.

В этот момент из брамипского мира вышел человек, который первый смело вступил с ним в бой. Любопытно то обстоятельство, что, борясь с ним, он должен был довести до крайних пределов свою тайную мысль и установить свой моральный идеал в совершенном самоотречении. Его доктрина кажется нам преувеличением и отрицательной изнанкой браминизма. Это -- последний галс индусского гения в океане бесконечности, галс безумной смелости и дерзости, который заканчивается крушением. Но из этого крушения выступают две великие идеи. Эти плодотворные идеи- -- идеи матери -- перенесут квинтэссенцию древней мудрости на Запад, который преобразует их сообразно со своим учением и со своей миссией.

1. -- Юность Будды.

Между уступами Гималаев и рекой Рогиной некогда процветала раса Сакия. Олово- -- Сакия значить: сильные, могущественные. Обширные болотистые равнины, питаемые горными источниками, и людской труд создали из этой страны (Сакия) богатую и цветущую область, перерезанную густыми лесами, рисовыми полями и роскошными лугами, питающими чудных лошадей и тучный скот. В этой благословенной стране, в VI веке до нашей эры, родился ребенок по имени Сидарта. Отец его, Судодана, был одним из многочисленных царей этой страны, государем в своей области, какими еще и по сейчас являются раджи. Имя Готама, которое предание дает основателю буддизма, по-видимому указывает, что его отец происходил из рода ведических певцов, носивших это имя. Родившемуся ребенку, посвященному Браме перед домашним жертвенником, на котором горел огонь Агни, тоже суждено было сделаться певцом и чарователем душ, но певцами единственным в своем роде. Не прославлять Аврору с ее розовыми.персями и сверкающей диадемой, солнечного бога с его ослепительным сиянием и Амура с его стрелами из цветов, одно дыхание которого ошеломляет своим арома- том, -- суждено ему было, а запеть странную и величественную, грустную песнь и окутать богов и людей звездным саваном своей Нирваны. Большие проницательные глаза этого ребенка, светившиеся под необыкновенно выпуклым лбом (так предание всегда, изображает Будду), с удивлением смотрели на мир. В них светились целые бездны грусти и воспоминаний. Готама провел свое детство в роскоши и праздности. По-видимому, все должно было его радовать: и роскошные сады отца, и целые рощи роз, и пруды, испещренные лотосами, и ручные газели и антилопы, и самые разнообразные птицы, с оперением всевозможным цветов. Но ничто не могло прогнать раннюю тень, омрачавшую его лицо, ничто не могло успокоить беспокойство его сердца. Он принадлежал к числу тех, которые не говорят, потому что слишком много думают. Две вещи отличали его от других людей, отделяли его от ему подобных подобно бездонной пропасти: с одной стороны -- безграничная жалость к страданиям всех существ, с другой -- неустанное искание причины всех вещей. Голубь, растерзанный ястребом, собака, издыхающая от укуса змеи -- все это внушало ему отвращение И ужас. Рев диких зверей в, клетках казался ему более мучительным и ужасным)", чем хрипение их жертв, и вызывал в нем дрожь не боязни, а сострадания. При таком настроении мог ли он радоваться и восторгаться царскими празднествами, веселыми танцами, боями слонов и блестящими кавалькадами мужчин и женщин? Его вечно лучила масса вопросов. Почему Брама создал мир полным ужасных страданий и безумных радостей? К чему стремились, куда шли все существа? Чего искали вереницы перелетных лебедей, улетавших весной выше облаков к горам, а в период дождей возвращавшихся к Гангу? Что было за черными массами Непала и за снежными главами Гималаев, уходящими в небо? Когда в удушливые летние вечера со сводчатых галерей дворца неслась томная песнь женщины, почему загоралась одинокая звезда, пылая на красном горизонте жаркой равнины? Неужели и в том далеком мире раздается одна и та же мелодия в тиши пространства? Неужели и там царить такое же томление и стремление к бесконечности? Не раз и не два молодой Готама обращался с такими вопросами к своим наставникам, друзьям и родными. Друзья со смехом отвечали ему, что это их не касается; наставники-брамины уклончиво говорили, что, может быть, мудрые аскеты знают это; родители же со вздохом успокаивали его: "Брама не хочет, чтобы знали это!"

Подчиняясь обычаю, Готама женился и имел ребенка по имени Рагула. Однако и это событие не в силах было рассеять его смятение и изменить течение его мыслей. Молодой князь должен был бы быт тронут нежными узами, которыми любящая жена и невинный ребенок обвивали его сердце. Но что могли значить ласки женщины и улыбка ребенка для этой души, терзаемой муками мира? Еще с большей тоской чувствовал он рок, присуждающий мир ко всеобщему страданию, и в нем еще больше обострялось желание освободить его от него.

Легенда сосредоточила в одном эпизоде все впечатления, подвинувшие Готаму на решительный шаг. Она рассказывает, что во время одной из прогулок Готаме пришлось видеть старика, больного и покойника. Вид дряхлого старика, зачумленного человека, покрытого язвами, и разлагающегося покойника произвел на него действие удара молнии, открыв ему неизбежный конец всякой жизни и мрачную бездну человеческого ничтожества. Тогда-то Оин и решил отказаться от короны, навсегда покинут жену и ребенка и посвятить себя асептической жизни. Все испытания и размышления долгих лет предание выразило в одной драматической сцене и трех примерах. Но примеры эти поразительны: они рисуют целый характер и раскрывают все, что направляло всю жизнь. Один документ, восходящий к эпохе ста лет после смерти Будды, в котором еще чувствуется живое предание о немго, в беседе с учениками, влагает в его уста следующие слова: "Человек испытывает отвращение и ужас к старости. Он знает, что старость неизбежно постигнет и его самого, но говорит себе: это меня не касается. Думая об этом, я чувствовал, как во мне упало все мужество юности". И на самом деле, во всех проповедях Будды и во всей буддистской литературе беспрестанно упоминается старость, болезнь и смерть, как три типических примера неизбежных зол человечества.

Готаме было двадцать девять лет, когда он принял окончательное решение покинуть дворец отца и порвать все связи со своей прошлой жизнью, чтобы искать освобождения в уединении и истины в размышлении. В простых и трогательных словах предание передает его молчаливое прощание с женой и ребенком. Прежде, чем уйти, он подумал о новорожденном сыне: я хочу видеть своего ребенка. И он идет в комнату жены. Та спит на усыпанном цветами ложе; рука ее покоится ла головке ребенка. Готама подумал: "Если я сниму руку жены, чтобы обнять ребенка, то разбужу ее. Когда я буду Буддой, я приду навестить сына". На улице Готаму ожидал конь Кантака -- и царский сын бежит из дворца тайно ото всех. Он бежит далеко от жены и ребенка, чтобы найти мир своей душе, миру и богам. А за ним, подобно мрачной тени, несется Мара, искуситель, подстерегающий час, когда мысль нечистого желания или несправедливости зародится в этой ищущей спасения душе -- мысль, которая дает ему власть над ненавистным врагом.

2. Пустынническая жизнь и откровение.

И вот Готама, царственный потомок Сакия, делается монахом (Cakia mouni), блуждает по большим дорогам в желтой одежде, с бритой головой, и просит подаяния по деревням с деревянной чашкой в руках. Прежде всего он обращается к высшим браминам и просит их указать ему путь к истине. Их отвлеченные ответы о происходивши мира и их доктрина отождествления с Богом не удовлетворяют его. Тем не менее эти хранители древней традиции ришисов научили его известным приемам дыхания и размышления, которые необходимы для достижения совершенного внутреннего сосредоточения. Позже он воспользовался этими приемами для своей духовной гимнастики. Затем он проводит несколько лет с пятью аскетами-жаинистами [жаинисты (победители) составляли секту аскетов-фанатиков. Секта эта существовала на юге Индии задолго до буддизма и имела много аналогичного с ним], которые приняли его в свою школу в Урувала, на берегу реки с чудным местом для купания. После долгого подчинения их беспощадной дисциплине Готама пришел к убеждению, что дисциплина эта не ведет ни к чему. Однажды он объявил аскетам, что отказывается от их бесполезного умерщвления плоти и отныне будет искать истину: своими собственными силами, одним размышлением. Тогда гордые своими исхудалыми лицами и телами-скелетами аскеты с глубоким презрением оставили его одного на берегу реки.

Тогда-то, без сомнения, Готама и испытал то упоение уединением среди девственной природы, описанием которого полна буддистская поэзия. Очарованный открытым и серьезным видом молодого аскета пастух ежедневно приносилў ему молоко и бананы. Одна газель, покоренная бесконечной его добротой, так привязалась к нему, что ела из его рук рис. Готама был почти счастлив. Но мысль его упорно стремилась проникнуть во внутренний мир. Днем он размышлял о себе самом и о других, о происхождении зла и о высшей цели жизни. Сжатыми, строгими и неумолимыми рассуждениями он старался уяснить себе роковую связь человеческих судеб. Но сколько сомнений, незаполнимых пробелов и неизмеримых бездн! Ночью он отдавался океану грезы, а по утрам размышлял о них. Сны его становились все ясней и ясней. Казалось, слой покрывал, за которыми они скрывались, постепенно уменьшался, позволяя видеть другие миры. Сначала в последовательных образах прошла перед ним вся его прошлая жизнь в обратном порядке; затем он увидел самого себя в другом виде, с другими1 страстями, как бы в другом существовании. Наконец за флюидическим покрывалом полились другие незнакомые фигуры, странные и загадочные, которые, казалось, призывали его... -- О, безграничное царство сна и грез, думал Готама, не являешься ли ты основой мира, таящей в себе скрытые источники? Не являешься ли ты той. тканью, за которой неизвестные силы перемешивают нити, из которых сотканы все существа и все вещи, образующие живую картину обширной вселенной? -- И он снова принимался за свои размышления, не будучи в силах связать между собой течения этого многообразного хаоса. Предание гласит, что Сакия Муни семь лет предавался своим упражнениям внутреннего сосредоточения прежде, чем на него снизошло откровение. Последнее явилось ему под видом целой серии экстазов во время сна. Легенда в четыре ночи вместила те психические феномены, из характера и толкования которых зародилась доктрина Будды и весь буддизм.

В первую ночь Сакия Муни проник в ту область, которая в Индии носит название Кама Лока (место Желания). Эно -- Аменти египтян, Гадес греков, Чистилище христиан. Это та сфера, которую западный оккультизм называет астральным миром, где психическое состояние определяется словами: сфера проникновения -- мрачный и туманный хаос. Сначала он увидел, как его осадили всевозможные фигуры животных, змей, диких зверей и пр. Просветленная душа его поняла, что это были его собственные страсти -- страсти его предшествовавших жизней, еще живущие в его душе. Страсти эти рассеивались силой его воли по мере того, как он наступал на них. Тогда он увидел жену, которую так любил и все-таки покинул. С обнаженною грудью, с глазами, полными слез и отчаяния, она протягивала ему его ребенка. Охваченный жалостью, под влиянием возродившейся любви, он хотел броситься к ней, но она убежала с раздирающим криком, на который его собственная душа в свою очередь ответила глухим воплем. Теперь его окружили бесконечные вихри, разорванные ветром шарфы и души умерших, еще полные земных страстей. Тени эти преследовали свою добычу, бросались друг на друга, не будучи в состоянии схватить, и, задыхающиеся, низвергались в бездонную пропасть. Он видел преступников, которых преследовали причиненные ими мучения и которые сами испытывали такие же муки, пока ужас поступка не убьет преступную волю, пока слезы убийцы не смоют кровь жертвы. Эта мрачная и зловещая область была настоящим адом. Сакия Муни показалось, что он видит князя этого царства. Это был тот, кого поэты изображали под видом Кама, бога Желания. Только вместо пурпурной одежды, венка из цветов и улыбающегося взгляда, он был в саване, покрыт пеплом и потрясал пустым черепом. Кама превратился в Мара, бога Смерти.

Когда Сакия Муни проснулся, все тело его было покрыто холодным потом. Газель, делившая с ним одиночество, убежала. Испугалась ли она теней, витавших вокруг него или почувствовала присутствие бога Смерти? Готама лежал неподвижно под деревом размышлений с сотнею тысяч шумящих листьев, так как охватившее его оцепенение не позволяло ему шевельнуться. Внимательный пастух оживил его, принеся ленящееся молоко в кокосовом орехе.

Во вторую ночь пустынник вошел в мир блаженных душ. Перед его закрытыми глазами проносились витающие страны и воздушные острова. Он видел волшебные сады, в которых цветы, деревья, благоухающий воздух, птицы, небо, звезды и прозрачные, как кисея облака, казалось, ласкали душу, духовно говорили о любви и формовались в знаменательные формы для выражения человеческих мыслей и божественных символов. Он видел, как блаженные души шли попарно или группами или лежали у ног учителя. Блаженство, светившееся в их взглядах, позах и словах, казалась, нисходило из высшего мира, парящего над ними, к которому они иногда простирали руки и который соединял их всех в одной божественной гармонии. Но вот Готама заметил, что некоторые из этих фигур побледнели и задрожали. Тогда он увидел, что каждая из этих душ была связана незаметною нитью с низшим миром. Сеть таких нитей спускалась в глубину через пурпурное облако, поднимавшееся из бездны. По мере того, как пурпурное облако поднималось, воздушный рай бледнел. И Готама понял смысл этого видения; он понял, что тонкие нити это -- неразрушимые связи, остатки человеческих страстей и неутомимых желаний, которые все еще связывали эти блаженные души с землей и, рано или поздно, принуждали их к новым воплощениям.

Когда Сакия Муни проснулся, по облачному небу тянулись перелетные лебеди. После этого райского видения он был еще печальней, чем после первого адского сна, так как он думал о судьбах всех этих дупл и об их бесконечном блуждании.

В третью ночь, могучим усилием воли, он поднялся до мира ботов. Не найдет ли он здесь так страстно желаемого мира? Это был непередаваемый сон, чудная панорама невыразимого величия. Сначала он увидел светозарные Первообразы различных форм, сверкавшие на пороге мира Див; это были образцы материального мира. Затем ему явились космические силы, боги, не имеющие неизменной формы, но которые- -- многообразные -- работают в жилах мира. Он видел огненные колеса, вихри света и мрака, звезды, превращающиеся в крылатых львов, гигантских орлов и в ослепительные головы, изливающие океан пламени. От этих фигур -- появлявшихся, исчезавших, изменявшихся и умножавшихся- -- по всем направлениям! исходили светлые токи, изливавшиеся во вселенную. Эти реки бурлили на пути планет, выбрасывались на их поверхность и вылепляли все существа. Когда он, как бы сделавшись вездесущим, наблюдал эту пламенную жизнь, он услышал крик человеческой скорби, который поднимался из бездны, все возрастая, как увеличивающийся прилив отчаянных призывов. Тогда Готама открыл ужасную вещь: сами боги создали этот низший мир -- мир борьбы и страданий. И даже больше: боги сознавали это, они росли вместе со вселенной и теперь, паря над нею, неразлучные с ее сущностью, жили ее грозным отливом. Да, бессмертные боги облачались в огонь и свет, который исходил из их сердца; по огонь этот для людей превращался в страсть, а -свет в тоску. Боги питались дыханием человеческой любви, которую сами же возбудили; они дышали ароматом человеческого обожания и испарением людских волнений. Они поглощали все эти приливы душ, полных желаний и страдания, как бурные порывы ветра, поглощают пену океана... Следовательно, и они, боги, виновны!.. И так как его духовный взор охватывал все более и более обширные пер-спективы пространства и времени и его дух переносился из века в век, ему казалось, что он видит этих ботов, увлеченных конечным крушением своих миров, погруженных в космический сон и вынужденных также умирать и возрождаться из вечности в вечность, создавая все такие же несчастные миры!

Тогда вся вселенная представилась Сакия Муни в виде ужасного колеса, к которому были привязаны все существа, вместе с людьми и богами. И нет никакой возможности ускользнуть от рокового закона, заставляющего вращаться это колесо! Из жизни в жизнь, из воплощения в воплощение, все существа неизменно тщетно начинают новое существование и снова беспощадно сметаются скорбью и смертью. И сзади, и впереди тянутся неизмеримое прошлое и неизмеримое будущее рядом последовательных существований. Бесчисленные мировые периоды протекают в мириадах лет. Земли, небеса, ады, места мучений нарождаются и исчезают, точно они только для того и появляются, чтобы быть сметенными вечностью. Как избежать этого колеса? Как положить конец казни жить?

От этого видения аскет пробудился в ужасе. Северный ветер всю ночь раскачивал дерево размышлений со ста тысячами шумящих листьев. Восток едва начинал белеть; шел холодный дождь. Газель вернулась. Она лежала рядом с пустынником и лизала его похолодевшие ноги. Готама дотронулся до газели: она тоже была холодна. Тогда он взял ее на руки и стал согревать у своего сердца -- и Сакия Муни временно утешился в скорбях мира-, прижимая бедную газель к своей груди.

Готама не имел привычки молиться. Он ничего не ждал от ботов, по всего от самого себя и своих размышлений. Он не осуждал и не обвинял богов; он только обволакивал их своей безмерной жалостью. Не были ли и они также увлечены в роковую иллюзию всеобщим желанием, безумной жаждой существовать и жить? И как боги, которые не могут спасти самих себя, могут спасти людей? Тем не менее подавленный страшной тоской Сакия Муни, перед наступлением четвертой ночи, просил Неизреченного, Того, Кого не может видеть даже ясновидящий, открыть ему тайну вечного покоя и блаженства.

Заснув Готама снова увидел ужасное колесо жизни в виде темного круга, облепленного людскими муравейниками. Неумолимое колесо это медленно вращалось. Иногда несколько мужественных борцов и высших аскетов поднимались над темным кругом и вступали в окружающую -его светлую область. Это были мудрые аскеты, Бодисатвасы, предшествовавшие ему. Но ни один из них не достиг окончательного покоя, истинного спасения, так как все снова падали в темный круг и всех подхватывало роковое колесо. Тогда Сакия Муни испытал самую великую скорбь. Ему казалось, что все его существо разбивается вместе со всем видимым миром. Но за этим высшим страданием последовало изреченное блаженство. Он почувствовал, что погрузился в море глубокой тишины и покоя. Не было больше ни форм, ни света, ни откликов жизни. Все существо его приятно растворилось в дремлющей душе мира и его сознание потонуло в блаженной бесконечности. Он достиг Нирваны.

Если бы у Сакия Муни хватило воли, чтобы идти дальше и силы, чтобы подняться над космическим сном, он услышал бы, увидел и почувствовал еще много другого. Он услышал бы первоначальный Звук, божественное Слово -- дитя Света; он услышал бы ту музыку сфер, которая приводит в движение звезды я миры. Вознесшись на волнах этой гармонии, он увидел бы сияние духовного солнца. Слова Творца. Там высшее желание любви отождествляется с горячею радостью жертвы. Там, пройдя через все, оказываешься выше всего, так как видишь, как река времен выходит из вечности и снова возвращается в вечность. Там парят над всеми скорбями, потому что помогают превращать их в радости. Там все страдания сливаются в одно блаженство, подобно цветам призмы в солнечном луче. Там не осуждают жизнь, так как вкусили от ее божественного источника. Совершенно свободные, туда входят для более чудесного пересоздания. Из этой сферы Воскресения, которую предугадывали египетская мудрость и элевзинские таинства, должен был снизойти Христос.

Но Сакия Муни не дано было дать познать миру слово любви Создателя. И тем не менее его рол очень велика, так как он дал религию сострадания и открыл закон, связующий между собой все людские воплощения. Но он в своем посвящений остановился на мистической Смерти, не дойдя до Воскресения. Нирвана, которую хотели считать настоящим божественным состоянием, есть только порог к нему. Будда не переступил его [*].

[*] -- Здесь автор старается отвести Нирване ее настоящее место в ряду психических феноменов посвящения. Это весьма важно для лучшего понимания личности Будды и его роли в мире, так как из нее проистекают его доктрина и его дело. Значение посвященного, реформатора или пророка зависит, прежде всего, от интенсивности и прямоты их взгляда на истину. Доктрина Будды являлась только рациональным объяснением того начального феномена, который, под той или другой формой, всегда является духовным откровением. Нирвана является как бы предпоследним этапом к высшему посвящению, которое предугадывали Персия, Египет и Греция и которое выполнил Христос. То, что буддизм называет уничтожением или концом иллюзий, является таким образом только промежуточным психическим состоянием, нейтральной фазой, бесцветной п аморфной, которая предшествовала воссиянию высшей истины. Но, конечно, велико дело Будды и велика его роль тем, что он полностью осуществил все фазы посвящения, как должен был осуществить их и Христос, увенчав их Воскресением

После четвертой ночи посвящения гласит предание, Готама испытал великую радость и почувствовал, как новая сила влилась в его жилы и воодушевила его великим мужеством. Он почувствовал, что достижением Нирваны освободился от всякого зла. Окунувшись в смерть, как в воды, Стикса, он чувствовал себя непобедимым. Готама Сакия Муни жил. С головы до ног, от мозга костей до вершины души, он сделался Буддой, Пробужденным. Приобретенной истиной он хотел спасти мир. Несколько дней провел он в размышлении о том, что пережил. Он отдал себе полный отчет в той логической тайне, которая связывала между собой все его видения. Таким образом, перебрав в уме все причины и действия, влекущие за собой страдания, он формулировал свою доктрину. "Из бессознательного являются формы (Санкара) -- формы мысли, дающие формы вещей. Из форм зарождается познание и, таким образом, через длинный ряд промежуточных процессов, из чувственного желания родится привязанность к существованию, из привязанности -- само существование, из существования -- рождение, из рождения -- старост и смерть, скорби и жалобы, горе и отчаяние. Но если первая причина устранена, то вся цепь уничтожается и этим побеждается зло". Следовательно, нужно убить желание, чтобы устранить жизнь и, таким образом, уничтожить зло в самом зародыше. Мечтой Будды было заставить всех людей погрузиться в Нирвану. Зная теперь, что сказать браминам и народу, Сакия Муни покидает свое убежище и идет в Бенарес проповедовать свою доктрину.

3. -- Искушение.

Как и всем пророкам, Будде прежде, чем приступить к выполнению своего дела, пришлось пройти через ряд испытаний. Легенда передает, что демон Мара нашептывал ему: "Войди в Нирвану, совершенный человек! Время Нирваны настало для тебя". Будда же отвечал ему: "Я не войду в Нирвану до тех пор, пока святая жизнь "не начнет возрастать, не распространится среди людей и не будет им вполне проповедана". Затем к нему подходит брамин и с презрением говорит: "Мирянин не может быть брамином". Будда возражает: "Истинный брамин тот, кто изгнал из самого себя всякую злобу, насмешку и нечистоту". После этого выступают элементы. Грозы, ливни, холод, буря, мрак обрушиваются на Будду. Этот заговор элементов против Будды является последней бешеной атакой изгнанных из души аскета страстей, которые теперь обрушиваются на него со всей ордой сил, руководящих ими. Чтобы сделать более попятным происходящее оккультное явление, легенда прибегает к символу. "В эту минуту, гласит она, царь змей, Мукалинда, выходит из своего скрытого царства, семь раз обвивает тело Будды своими кольцами и защищает его от бури. По истечении семи дней, когда царь змей увидел, что небо прояснилось, он освобождает блаженного от своих колец, принимает вид юноши и подходит к великому человеку, благоговейно сложив руки. Тогда великий человек говорит: "Благословенно уединение блаженного, познавшего и видящего истину". Змея Мукалинда изображает здесь астральное тело человека, -- место нахождение чувственности, -- проходящее сквозь его физическое тело и образующее вокруг него сияющую ауру, в которой для ясновидящего отражаются его страсти разнообразным окрашиванием. Во время сна астральное тело человека отделяется от физического с сознательным "я" в виде спирали. В таком виде оно походит на змею. В этом-то астральном теле [Так назвал его Парацельз, так как оно находится в магнетическом соотношении со звездами, составляющими нашу солнечную систему. Западный оккультизм принял этот термин] сосредоточиваются и вибрируют человеческие страсти. Именно через него все хорошие или дурные влияния действуют на человека. Управляя им по своей воле, посвященный или святой может превратить его в кирасу, недоступную для всех внешних нападений. Таков смысл змей Мукалинды, обвившей своими кольцами тело Будды и защитившей его от бури страстей. Есть еще и другое толкование. На известной степени посвящения ясновидящий видит астральный образ низшей и животной части своего существа прежних своих воплощений. Надо иметь силу вынести это зрелище. Без этого невозможно проникнуть в астральный мир, а тем более в мир духовный и божественный. Такое явление оккультное предание называет стражем порога. Гораздо позже, после долгих испытаний и блестящих побед, посвященный находит свой божественный прототип, образ своей души в идеальной форме. Вот почему змея Мукалинда превращается в красивого юношу, когда рассеивается вихрь низшего мира.

4. -- Проповедь и буддистская община. Смерть Будды.

Свою проповедь Будда начал в Бенаресе. Сначала он обратил пять монахов, которые сделались его горячими учениками и которых позже он послал проповедовать свою доктрину. "Вы освободились от великих, уз. Идите же в мир для спасения народа, для радости богов и людей". Немного спустя тысяча браминов Урувелы, исповедовавших учение Вед, приносивших жертвы огню и совершивших омовение в водах реки Неранжара, приняли учение Будды. Толпа стала притекать к нему. Ради него ученики оставляли Своих учителей. Цари и царицы приезжали взглянуть на святого и обещали ему свою дружбу. Куртизанка Амбапала дарит Будде манговый лес. Юный царь Бимбизара тоже обратился и сделался покровителем своего царственного собрата, превратившегося в монаха-нищего. Проповедь Будды длилась сорок лет, и брамины нисколько не противодействовали ей. Жизнь Будды ежегодно делилась на два периода: на кочевой и оседлый. Девять месяцев Будда проводил в путешествии и три месяца в покое. Когда в июне, после палящих каникул, скопляются черные тучи и веяние муссона возвещает приближение дождей, индус укрывается в свою хижину или в свои дворцы. Так же поступали монахи в течение трех дождливых месяцев. Будда всюду находил убежища; перед ним открывались сады, парки, дворцы царей и дома богатых купцов. Для его пропитания были в изобилии бананы и плоды манговых деревьев. Это, однако, не мешало упорным отрицателям земных благ соблюдать обет бедности и продолжать вести нищенскую жизнь. Каждое утро, во главе со своим учителем, они обходили деревни. Молчаливые, с опущенными глазами, с деревянной чашкой в руках, они терпеливо ожидали подаяния, одинаково благословляя и подающих милостыню и тех, кто ничего не давал. После полудня, в прохладной тишине леса или в своей келье, Будда размышлял в "священном безмолвии".

Буддийская секта быстро распространилась. Во многих местах, под руководством учителя, были основаны монашествующие общины, которые позже превратились в богатые монастыри. Вокруг них группировались общины мирян, которые, не принимая монашества, находили здесь свой идеал и признавали монахов учителями. Тексты, передающие эти факты, -с их холодными сентенциями и механическими рассуждениями, не сумели, очевидно, передать красноречие учителя, то очарование, каким дышала его личность, магнетизм его могучей воли и необыкновенные чары, какие он влагал в свои слова, рисуя таинственную Нирвану. Чувственную жизнь Будда уподобляет бешено волнующемуся морю, с его вихрями, неизведанными глубинами и чудовищами. В этом море, не имея ни минуты покоя, мечутся несчастные ладьи, именуемые человеческими душами. Затем он незаметно переводить слушателя в более спокойную область, где океан утихает. На гладкой и неподвижной поверхности этого океана появляется круго-образный ток, образующий род воронки, в- бездонной глубине которой светится блестящая точка. Счастлив тот, кто входит в круг быстрого тока и спускается до самого дна бездны. Он вступает в другой мир, далекий от бурного моря. Будда- не говорить, что находится по ту сторону бездны и блестящей точки, но он утверждает, что там высшее блаженство, при чем говорить: "Я пришел оттуда. Чего не бывало в течение мириадов лет, то явилось теперь, и я приношу его вам".

Предание сохранило бенаресскую проповедь Будды. "Вы называете меня другом, но не даете мне моего настоящего имени. Я -- Освобожденный, Блаженный, Будда. Откройте ваши уши. Освобождение от смерти найдено. Я проповедую вам новую доктрину и, если вы будете жит сообразно с ней, то в короткое время достигнете совершенства святости. Вы познаете истину еще в этой жизни и увидите ее лицом к лицу. Не надо никаких умерщвлений плоти; нужно одно только отречение от чувственных удовольствий. Срединный пут ведет к познанию, к просвещению, к Нирване. Восьмижды святая тропинка называется: справедливая вера, справедливое решение, справедливое слово, справедливое деяние, справедливое стремление, справедливая мысль, справедливое размышление. Вот, о монахи, святая истина о причинах страдания: это -- жажда существования, с его удовольствиями и желаниями, жажда могущества. Вот, о монахи, святая истина об уничтожении страданий: уничтожение жажды жизни через уничтожение желаний; изгнать их из себя, освободиться от них и не давать пм больше места у себя. Вот, о монахи, святая истина об уничтожении страданий". С тех пор, как Сакия Муни приобрел четыре существенные истины, а именно: 1. -- О сущности страдании; 2. -- О причинах страданий; 3. -- Об уничтожении страданий; 4. -- О путях к уничтожению страданий, он объявил, что в мире Брамы, среди всех существ, считая в том числе богов и людей, он один достиг совершенного блаженства и самого высшего достоинства Будды.

Вся жизнь индусского реформатора, вся его проповедь, весь буддизм, с его священной и светской литературой, являются вечными комментариями с тысячей вариаций его бенаресской проповеди. Доктрина Будды имеет исключительно и строго моральный характер. Она отличается величавой мягкостью и набожной безнадежностью. Она культивирует фанатизм покоя. Можно подумать, что это какой-то заговор, имеющий целью достижение конца мира. Это не метафизика, не космогония, не мифология, не культ, не молитва. Это только уединенное размышление и моральная проповедь. Озабоченный исключительно уничтожением страдания и достижением Нирваны, Будда не доверяет никому и ничему. Он не доверяет богам, так как эти несчастные создали мир. Он не доверяет земной жизни, так как она есть мат перевоплощений. Он не доверяет, загробной жизни, так как, несмотря на все, она все-таки жизнь и, следовательно, страдание. Он не доверяет душе, потому что ее пожирает неутолимая жажда бессмертия. Загробная жизнь, в его глазах, является другой формой обольщения, духовным наслаждением. По своим экстазам он знал, что эта жизнь существует, но никогда не говорил о ней, считая это слишком опасным. Ученики осаждали его пои этому доводу вопросам, но Будда был непоколебим п оставлял без ответа вопросы о том, будет ли душа жить после смерти или она должна умереть? Любимый ученик Будды, Ананда, оставшись с ним наедине, спросил о причине такого молчания. "Для морали было бы вредно ответить в том или другом смысле", ответил Будда. Один хитрый монах задал своему учителю следующий вопрос: "О, Блаженный! Ты говоришь, что душа, есть составное из эфемерных и дурных ощущений. Но в такою случае, каким образом не -- я может влиять на. "я", переходящее от воплощения к воплощению?" Без сомнения, Будда находился в большом затруднении, как ответить на этот вопрос, достойный Сократа или Платона, а потому только сказал: "О, монах! В эту минуту ты находишься под влиянием вожделения".

Не доверяя богам и душе, Будда еще больше не доверял женщинам. В этом, как и во всею остальном, он является прямым антиподом Кришны, апостола Вечно-Женского начала. Будда знал, что любовь есть самая могущественная приманка жизни и что в женщине заключается квинтэссенция всех соблазнов и обольщений. Он знал, что Брама решился создать богов и мир только после того, как извлек из самого себя ВечноЖенское начало, окрашенное покрывало Маии, в котором переливались образы всех существ. Он боялся в женщине не только, безумия чувства, какое она умеет вызывать улыбкой и взглядом; он боялся ее арсенала хитрости и лжи, которые суть уток и нить, которыми природа пользуется, чтобы выткать жизнь. "Сущность женщины, говорит Будда, непроницаемо скрыта, как движения рыбы в воде".

-- Как нам держать себя относительно женщины? -- спросил Ананда учителя.

-- Избегать ее вида.

-- А если мы все-таки видим ее?

-- Не говорить с ней.

-- А если, несмотря на все, все-таки приходится говорить с ней? Что тогда делать?

-- Тогда наблюдайте за собой.

Тем не менее Будда, после долгих колебаний, разрешил буддистским общинам основывать женские монастыри, но сам не допускал женщин к себе. Следует, однако, сказать в защиту индусских женщин, что большая часть буддистских благотворительных учреждений есть дело женщин.

Как объяснить, что доктрина, лишенная всех земных и небесных радостей, доктрина беспощадной морали, полная мистического нигилизма и отрицательного позитивизма, доктрина, упраздняющая касты, с традиционной верой Индии в авторитет Вед, и уничтожающая браминский культ с его торжественными ритуалами, чтобы заменить его сотнями монастырей и целой армией нищенствующих монахов, пробегающих Индию с деревянной чашкой в руках -- как объяснить поразительный успех этой доктрины? Успех этот объясняется вырождением Индии вследствие упадка арийской расы, смешавшейся с низшими элементами и ослабленной праздностью. Он объясняется печалью народа, стареющегося между утомлением тиранией и рабством, народа без исторической перспективы и национального единства, утерявшего вкус к деятельности и никогда не знавшего чувства индивидуальности, за исключением ведических времен, когда царила белая раса во всей своей чистоте и силе [Известно, что буддизм продержался в Индии всего только около четырех столетий. За исключением острова Цейлона, он исчез и как бы расплылся перед возрождением браминизма. Последний сумел победить его без преследований, поглощая его жизненные элементы и обновляясь сам. Известно также, что если буддизм распространился в Тибете, Монголии и Китае, то это произошло с воспринятием значительной части метафизических и мифологических элементов, которые отвергал Будда, и с глубоким изменением его доктрины]. Следует заметить, еще, что кратковременное торжество Будды в Индии обязано не столько его философии, сколько его серьезной морали и той глубокой работе над собственной внутренней жизнью, какую он сумел внушить своим ученикам. "Шаг за шагом, по кусочкам, час, за часом, мудрый должен очищать свое "я", как серебряник очищает серебро". Главным агентом здесь является "я", которому буддистская метафизика отказывает в реальности. Найти свое "я" становится целью всех исканий. Иметь другом свое "я" -- это Самая истинная, самая высокая дружба, так как мое "я" есть защита меня. Его следует держать в узде, как купец, держит своего благородного коня [Сентенции буддистской морали, резюмированные Ольденбергом]. Из этой строгой дисциплины проистекает, в конце концов, чувство свободы. "Мы не должны нуждаться ни в чем, кроме того, что имеем на себе, как птица, не нуждается в сокровищах и носит на себе одни только крылья, направляющие ее, куда она хочет". -- По нежности своей души, Будда является истинным создателем религии сострадания и вдохновителем новой поэзии. Поэзия эта проявляется в притчах, приписываемых учителю и в позднейших легендах буддизма. Какая чудная метафора, например, о различных степенях эволюции душ. Физическая жизнь, смущаемая чувствами, сравнивается с рекой, над которой души жаждут подняться, чтобы насладиться небесным светом. "Как в пруду белых и синих лотосов есть много их под водой и над водой, так существует много различных душ: одни -- чистые, другие -- нечистые.

Мудр тот, кто поднимается над водой и позволяет своей мудрости падать на другие души, подобно тому, как распустившийся лотос роняет капли росы на кувшинки, плавающие на поверхности реки".

Будде было восемьдесят лет, когда, находясь в одном из своих летних убежищ в Белува, он заболел и почувствовал приближение смерти. Тогда он подумал о своих учениках. "Не подобает, сказал он, войти в Нирвану, не поговорив с теми, кто заботился обо мне. Я хочу волей победит болезнь и удержат жизнь". И болезнь исчезла. Будда сел в тени дома, приготовленного для него. К нему прибежал его любимый ученик Ананда и сказал: "Я знал, что Блаженный не войдет в Нирвану, не объявив свою волю общине своих учеников". -- "Чего требует община? -- сказал Будда. -- Я проповедал доктрину. Я не хочу царить над общиной, Ананда. Пусть истина будет вашим светочем. Тот, кто является своим собственным светочем и своим собственным убежищем, тог, кто не ищет другого убежища, кроме истины, и идет прямым путем -- тот мой ученик".

Будда, встал, присоединился к другим ученикам и отправился с ними в путь, желая до копца ходить и поучать. На некоторое время он остановился в Весала, но в Кузинара силы оставили его. Ученики положили его на ковер между двумя деревьями-близнецами. Там он лежал, как утомленный лев. Не будучи в силах выносить это зрелище, Ананда вошел в дом и заплакал. Будда угадал его печаль, призвал к себе и сказал: "Не плачь, Ананда! Ведь я говорил тебе, что нужно покинуть все, что любишь. Разве возможно, чтобы рожденное и подчиненное эфемерному избегло разрушения? Но ты, Ананда, ты долго чтил Совершенное и нелицемерно радовался, и любил его в мыслях, на словах и на деле. Ты сделал добро, Ананда. Напрягли всю свою волю теперь и ты скоро будешь свободен от всякого греха". Незадолго до смерти Будда сказал": "Может быть у вас явится такая мысль: слово потеряло учителя, у нас нет больше учителя! Не следует так думать. Доктрина, которую я вам проповедал -- вот ваш учитель, когда я уйду". Последние слова Будды были следующие: "Мужайтесь, ученики мои! Я говорю вам: все существующее тленно. Непрестанно боритесь!" [Эти слова целики и полны стоицизма. Но насколько выше их слова Христа: "И се Аз с вами до скончания мира".] Спускалась ночь. Й вот, лицо и тело аскета стало светиться, как будто сделавшись прозрачным. Такое таинственное свечение длилось до его последнего вздоха, а потом сразу угасло. Тотчас же с вершин обоих деревьев посыпался дождь цветов на Будду, который вошел в Нирвану.

В эту минуту женщины Кузинора, которых, по приказу учителя, всегда держали вдали от него, стали умолять, чтобы им позволили видеть Блаженного. Ананда разрешил им это, несмотря на протесты других учеников. Женщины эти преклонили колени у тела усопшего, с рыданием склонились над ним и облили горячими слезами похолодевшее лицо учителя, никогда не допускавшего их до себя.

Трогательные подробности, которыми предание окружает смерть Будды, лучше последних бесед его рисует то, что происходило в самой глубине его души и души его учеников. Подобно волне Невидимого, чудесное наполнило пустоту Нирваны. Таким образом космические силы, побежденные и устраненные Сакия Муни, как опасные, потому что он видел в них искусительниц рокового Желания -- силы, которые он ревниво изгонял из своей доктрины и из своей общины -- цветы Надежды, небесный Свет и Вечно-женское начало -- приблизились к нему в его последний час. Нежные и неодолимые, они коснулись души сурового аскета, чтобы сказать ему... что он не упразднил и не победил их.

5. -- Заключение.

Бросим критический взгляд на буддизм с философской точки зрения.

Религия без Бога, мораль без метафизики, буддизм не пе-рекидывает никакого моста между конечным и бесконечным, между временем и вечностью, между человеком и вселенной. Найти же такой мост составляет высшее стремление человека, главную цель религии и философии. Будда выводит мир из слепой и вредной жажды жить. Тогда -- как объяснить гармонию Космоса и неутомимую жажду совершенствования, врожденную духу? Вот метафизическое противоречие. Далее, Будда хочет, чтобы изо-дня в день, из года в год, из воплощения в воплощение, человеческое я работало над своим совершенствованием, победою над страстями, но не дает ему никакой трансцендентальной реальности, никакой ценности бессмертия. Чем же объяснить такую работу? Вот противоречие психологическое. Наконец Будда дает человеку и человечеству, как единственный идеал и единственную конечную цель, -- Нирвану, концепцию чисто отрицательную, уничтожение зла прекращением сознания. Такой заииия тогиаииз, такой скачек в пустоту небытия стоитц ли громадности усилия? Вот противоречие моральное. Эти три противоречия достаточно указывают слабость буддизма, как космической системы. Тем не менее несомненно, что буддизм имел глубокое влияние на Запад. Во все эпохи, когда философия и религия переживали великий кризис -- в эпохи александрийскую, Возрождения и нашу -- в Европе, как отдаленное эхо, "дышится буддистская мысль. Причина такой силы буддизма заключается не в его доктрине и не в выводах из нее, а в том, что Будда первый вынес на свет доктрину, о которой брамины говорили полусловами и которую они ревниво скрывали в тайниках храмов. Эта-то доктрина и есть истинная тайна Индии, сущность ее мудрости. Я имею здесь в виду доктрину многократных существований и тайну перевоплощений.

В одной очень древней книге брамин говорит своему коллеге на одном собрании: "Куда идет человек после смерти?" -- "Дай мне руку, Иаинавалкия, отвечает другой. Мы одни должны знать это. Ни слова другим об этом!" Этот эпизод доказывает, что в известную эпоху брамины смотрели на эту доктрину, как на тайну. Чтобы лучше выразить то необыкновенное обаяние и то очарование, какое эта тайна во все времена производила на пылкие и мечтательные души, да позволено будет привести здесь одну древнюю индусскую легенду.

В очень древние времена, рассказывает легенда, одна небесная нимфа, Апсара, желая обольстить аскета, остававшегося нечувствительным ко всем соблазнам неба и земли, прибегла к очень остроумной стратагеме. Аскет этот жил в девственном, глухом и страшном лесу, на берегу пруда, покрытого всевозможными водяными растениями. Когда адские или небесные видения появлялись над зеркальной поверхностью воды, чтобы искусить анахорета, последний опускал глаза и смотрел на их отражение в темном пруду. Перевернутых и обезображенных изображений нимф или демонов искусителей было достаточно для успокоения его чувств и для восстановления его смущенного духа.

Чтобы обольстить анахорета, хитрая Апсара придумала спрятаться в цветок. С этою целью она вызвала из темной глубины пруда чудный лотос. Лотос этот был не такой, как другие. Как известно, лотосы на ночь свертывают свои чашечки под водой и раскрывают свои цветы только при появлении солнца. Этот же лотос, напротив, был невидим днем; ночью же, когда луна освещала неподвижный пруд, поверхность последнего начинала дрожать и из черной глубины его появлялся гигантский лотос, ослепительной белизны. Тогда из его золотой чашечки выходила, залитая лунным светом, божественная Апсара, небесная нимфа с сияющим перламутровым телом. Над головой она держала усыпанный звездами шарф, сорванный с неба Индры. И аскет, устоявший против всех других Апсар, спускавшихся прямо с неба, поддался чарам той, которая, рожденная из водяного цветка, казалось, поднялась из бездны и была в одно и та же время и дочерью земли, и дочерью неба. И вот, как небесная нимфа выходит из распустившегося лотоса, точно также, в доктрине перевоплощения, человеческая душа выходит из природы, как последнее и более совершенное выражение божественной мысли.

Брамины говорили своим ученикам: "Как вселенная есть продукт божественной мысли, беспрерывно организующей и животворящей, так и человеческое тело есть продукт души, которая развивает его через планетную эволюцию и пользуется им, как орудием работы и прогресса. У животных душа коллективная, но человек имеет душу индивидуальную, собственное я и личную судьбу. После смерти душа, освобожденная от эфемерной оболочки, живет другою жизнью, более обширною, в духовном сиянии. Она возвращается, так сказать, в свое духовное отечество и созерцает мир со стороны света и богов, после, того, как поработала со стороны мрака и людей. Но она еще недостаточно подвинулась вперед, чтобы окончательно остаться в таком состоянии, которое все религии называют небом. Через долгий промежуток времени пропорциональный ее земному усилию, душа чувствует необходимость нового испытания, чтобы сделать еще один шаг вперед. Отсюда новое воплощение, условия которого определяются качествами, приобретенными предыдущей жизнью. Таков закон Карма или причинная связь жизней, последствия и санкция свободы, логика и справедливость счастья или несчастья, причина неравенства условий, организация индивидуальных судеб, ритм души, жаждущей через бесконечность вернуться к своему божественному источнику. Такова органическая концепция бессмертия в гармонии с законами Космоса.

Явился Будда, душа глубокой чувствительности. Еще рождаясь, он, казалось, был уже подавлен тяжестью множества существований. Утомление браминов, замерших в неподвижном мире, в нем безмерно усилилось еще новыми чувствами: бесконечною жалостью ко всем людям и желанием избавить их от страдания. В порыве высшего великодушие, он желал спасения всем, но мудрость его не была равна с величием его души и мужество его не было на высоте его видения. Благодаря несовершенному посвящению Будда видел мир только в чернота свете. Он не хотел признавать ничего, кроме страданий и зла. Ни Бог, ни вселенная, ни душа, ни любовь, ни красота не находили милости в его глазах. Он мечтал навсегда поглотить бездной своей Нирваны этих работников иллюзии и страдания. Несмотря на крайнюю суровость его дисциплины и на то, что проповеданное им сострадание установило между людьми узы всеобщего братства, дело его было отрицательное и разрушительное. Это доказывает вся история буддизма. В социальном отношении он не создал ничего плодотворного. Там, где он водворялся, он зарождал пассивность, безучастность и уныние. Народы-буддисты пребывали в состоянии застоя. Те же, которые подобно японцам, развили поразительную деятельность, действовали так в силу инстинктов и принципов противоположных буддизму. И все-таки заслуга и роль Будды очень велики: он раскрыл доктрину перевоплощений, которая до него тщательно скрывалась браминами. Через него доктрина эта распространилась вне Индии и вошла в сознание вселенной. Хотя и отвергаемая официально и скрываемая большею частью религий, она не перестает играть в истории человеческого духа роль живительного фермента. Только то, что- для Будды было причиной самоотречения п смерти, для более энергичных душ и для более сильных рас являлось причиной утверждения и жизни, и действительно, если бы эту идею о многократности жизней приняли Арийцы или Семиты, она получила бы совсем другую окраску. Пусть то было бы на берегах Нила, в Элевзине или в Александрии, пусть дело шло бы о последователях Гермеса, Эмпедокла, Пиифагора или Платона, -- идея эта приняла бы героический характер. Она уж не была бы больше роковым колесом Будды, но гордым восхождением к свету. Индия держит ключи прошлого, но не имеет ключей будущего. Это Эпиметей народов, а не их Прометей. Индия заснула в своих грезах. Посвященный же Ариец, напротив, вносит в идею многократности существований ту необходимость деятельности и бесконечного развития, которая горит в его сердце подобно неугасимому пламени Агни. Он знает, что человек владеет только той землей, которую орошает своим потом и кровью, что он достигает только того неба, к которому стремится всей душой. Он знает, что вселенная -- это страшная трагедия и что победа принадлежит верующим и мужественным. Сама борьба является для него удовольствием, а скорби -- побуждением к ней. Он верить в будущее земли, как и в будущее неба. Последовательные существования не пугают его по причине их разнообразия. Он знает, что небо таит в своей лазури бесчисленные борьбы, но также и неизведанные блаженства. Космические путешествия сулят ему еще больше чудес, чем путешествия земные. Наконец он верит со Христом и Его Словом в конечную победу над злом и смертью, в преображения земли и человечества в конце времен полным сошествием Духа во плоти. Древний буддизм и современный пессимизм учат, что всякое желание, всякая форма, всякая жизнь и всякое сознание есть зло и что единственное спасение в полной бессознательности. Их блаженство чисто отрицательное. Ариец же смотрит на утомление жизнью, как на род трусости. Он верить в деятельное блаженство в расцвете своего желания, верит в. высшую плодотворность любви и жертвы. Пройдя через испытания, он чувствует, что его душа подобна кораблю, вечно плавающему среди бурь. Он жаждет одного отдыха, божественного покоя. В концепции арийца, уничтожение видимой вселенной -- то, что индус называет сном Брамы -- явилось бы несказанной грезой, молчанием Слова, сосредоточившегося в самом себе, чтобы вместе с мириадами своих душ послушать музыку внутренней гармонии и приготовиться к новому творению.

Но не будем несправедливы к Индии с ее Буддой, так как она завещала нам сокровище самой древней мудрости. Когда индусская женщина входит на костер мужа и убийственное пламя начинает касаться ее, -- она, как последнее прощание, бросает - детям свое жемчужное ожерелье. Так умирающая Индия, сидя на могиле своих арийских героев, бросила молодому Западу религию сострадания и плодотворную идею перевоплощения.

0x01 graphic

----------------------------------------------------------------------------------------

Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 10.

Оставить комментарий Шюре Эдуард (перевод: Без указания переводчика) (yes@lib.ru) Год: 1911 Обновлено: 25/03/2026. 100k. Статистика. Эссе: Переводы, Философия, Религия Сочинения Иллюстрации/приложения: 1 штук.	Скачать FB2 Ваша оценка:
Аннотация: Le mystère de l'Inde. Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 10.

Шюре Эдуард Тайны Индии