Шишков Вячеслав Яковлевич
Диво дивное

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Вячеслав Шишков.
Диво дивное

Чертова корчма

   Касьян стриг овечьими -- в полтора аршина -- ножницами когти на ногах, хрипел Акулине:
   -- Вот что, баба, лизаться мне с тобой, как с рыбиной, некогда. Пойду я, баба, в контрабанду. В Москве я был на выставке, а в контрабанде не был. Другие по святым местам шляются, мне это ни к чему, себе убыток, а патишествовать я страсть люблю. Сбирай меня.
   Захлюпала, засморкалась баба, руки затряслись.
   -- Не хнычь, что ты! Из Москвы я ехал, в вагоне с человеком настоящим встретился. Туда, в Польшу, лен идет, а оттуда, через границу, резиновые титьки волокут, знаешь, ребят в городах выкрамливать. Обогатит тебя, говорит.
   Забрал Касьян льну самолучшего, поехал зайцем к Польше. Ехать неудобно: и под лавкой лежал -- какой-то обормот в нос каблуком заехал, -- и на крыше, и на подножке перегона три висел, где-то едва под колесья не попал, и был факт -- по скуле кулаком наотмашь, больше часу челюсть сшевеленная была. Однако на пятый день прибыл Касьян в самый аккурат, и главная суть -- без копеечки, дарма, потому -- такция на железной дороге... благодарю покорно.
   Приехал -- целые сутки возле корчмы на сеновале дрых; отлежался, пощупал скулу, пощупал переносицу -- ничего, в плепорцию -- и пошел в корчму чаи гонять.
   Корчма низенькая, вся прокисшая, как простокваша, под потолком лампочка чадит. Ах, хорошо, чудесно, народу -- страсть: все паны да евреи, есть и русские, но не такие, как Касьян... Ку-уда! Так, одно званье, что Рассея. Даже драки нет. Одно слово, ерунда.
   Эх, разве дернуть и Касьяну самогонки. А что такое? Касьян свое вернет.
   -- Слушай, как тебя! Дамочка приятная, -- поманил он жирную черноокую хозяйку. -- А дай ты мне на размер души в крепкую плепорцию. Денег у меня нет, подарю я тебе -- експорт называется. На!
   Взяла хозяйка пучочек льна чудесного, заколыхалась естеством, пошла, и -- секунд в секунд:
   -- Кушайте, пан, на здоровье! Угощайтесь.
   Хлобыстнул Касьян стакашек, и другой, и третий.
   Вдруг с души очень потянуло, и стало голову, как у барана, обносить. Что же это, а?
   Подошел к нему человечишко, кобелек не кобелек -- лисица.
   -- Тут, говорит, примесь, папаша, наворочена: для пущей крепости на табаке варят.
   -- Я понимаю, -- сказал Касьян. -- Я сто разов здесь бывывал, всех жуликов в личность знаю. Проходи, кормилец, -- и со стула пересел для верности на изрядный тючок собственного льна.
   А человечишка тоже возле Касьяна на корточки, и морда у него лисья, острая, нюхтит: так бы и долбанул ему в очки.
   -- Вы, папаша, гусь? -- спросил лисенок.
   -- Сам ты гусь лапчатый. Я -- Касьян, хрестьянин. За границу патишествую по своим делам.
   -- Хи-хи-хи... Я про то и говорю: за границу полетишь?
   -- Пошто лететь. Иропланщик, что ли, я? Я завсегда через канаву чохом действую. Прыг -- и за границей.
   А в голове у Касьяна гулы идут, а гвалт в корчме все веселей, все толще. Эх, вскочить да сорвать с хозяйки красненькое платьишко, уж очень, понимаешь, телеса сдобны, физкультура называется.
   -- Врешь! Не сомущай, лисья твоя морда. У меня своя баба есть, женский пол... Молчи!
   -- Что ты, папаша, я молчу, я не говорю... Это ты сам кричишь, -- схихикал лисенок и очками поблестел.
   Глядит Касьян -- над очками рожки лезут:
   "Черт с ним, наплевать, -- подумал Касьян, -- в случае неприятности -- крестом окщусь".
   А тот окаянный все ближе, ближе, того гляди, прыгнет в самый рот. Рыгнул Касьян, стиснул крепко зубы.
   -- Там речка, -- дышит очкастый Касьяну в лоб. -- Речку переплывешь, тут тебе и Польша.
   -- Не учи, -- через зажатый рот прогнусил мужик, а сам вцепился горстями в лен, сидит, как гвоздь в стене.
   -- А через канаву, папаша, не советую, -- мяукает лисенок и рогом норовит боднуть Касьяна в бороду. -- Один самоход из Польши шел с товаром, перекрестился, да через канаву прыг. А насупротив него солдат оказался со штыком. Закричал солдат: "Врешь, погоди молиться-то!". Сгребли, потащили мужика.
   Открыл глаза Касьян -- нет лисенка. А только хозяйкин сладкий голос:
   -- Врешь! Погоди молиться-то.
   Распрекрасная хозяйка на столе танцует, каблучками бьет, ведьмячьи глаза пламем полыхают.
   И все, сколько было в корчме гуляк, все в один голос на Касьяна:
   -- Врешь, погоди молиться-то! Так и так украдем твой лен.
   Испугался Касьян, осенил себя святым крестом, дрожит.
   "Ах, какая проклятая контрабанда эта, -- подумал он. -- Действительно, упрут, дьяволы, мой лен: даже совсем без титек вернешься к бабе".
   Стали все в ладоши бить, подгавкивать, и черный кот взад-вперед ходит, хвостом крутит, а сам глаз зеленых с Касьяна не спускает. И вся корчма зазеленела.
   "Знаем, какие это коты", -- подумал Касьян. И громко:
   -- Я, православные, на улку, отдышаться. Сейчас вернусь. -- А сам по застенке, боком -- фють! -- на свежий воздух.
   То ли сел, то ли лег, ничего не понимает. Сердце стукочет, башка вокруг тулова колесом идет, два петуха дерутся, кто-то красный проскакал, и вроде как Польша напирает: прет, прет, прет, этакая бабища грудастая.
   -- Куды на Рассею прешь? Ослепла! -- закричал Касьян, а сам облапил ее, да в губки чмок.
   -- Ах, пан мужичок! Ах, какой хороший лен.
   -- Ты, дамочка, мой лен оставь, раз при тебе резиновых титек нет. Я знаю, зачем приехал. Я здесь двести разов бывывал. -- А сам вторично в губки чмок. Глядь: евонная баба это, Акулина.
   Сплюнул Касьян сердито:
   -- Что ты, стерьво косое, всурьез подвертываешься!.. -- да ей в ухо хлоп и... проснулся. Встряхнул головой, вскочил: туман, утро, огород не огород, сарайчики стоят.
   -- Лен! -- заорал Касьян. -- Где лен? Угоднички святые... Караул!! -- да бегом в корчму.
   -- Вот что, хозяйка, у меня лен пропал. Я спицыально в контрабанду прибыл, а лен украденный. Подай лен!
   Хозяйка женской грудью ребенка кормит, самовар на столе кипит.
   -- Ах, пан! Что ж вы, пан, так неосторожно говорите: контрабанда... аяяй! Вы у нас, пан, даже не гуляли.
   -- Врешь, -- прохрипел Касьян. -- В твоей поганой корчме всякая чертовщина пущена антирелигиозная: петухи какие-то, коты с хвостом. Да ты и сама ведьма. Я этого не уважаю. Я в Москву отпишу. Меня на выставке чествовали. Мне все правители знакомые. Подай мой лен! А нет -- всю тебя на куски ножом исполосую, не посмотрю, что красивше тебя на свете нет... Вот те Христос, не вру, -- жарко, с присвистом задышал Касьян.
   А хозяйка улыбнулась:
   -- Нате, пан мужик, опохмелитесь.
   Перекрестился Касьян, выпил, щелкнул себя в лоб:
   -- Стой, приятельница! Дело вот в чем. Извиняюсь, вспомнил, -- и что есть духу побежал на сеновал -- ковырь, ковырь: ага, здесь, вот он ленок-кормилец: подальше схоронишь, поближе найдешь.
   Сел Касьян на тюк льна, радостно заплакал:
   -- Угоднички святые. Ах, до чего приятно мне. Бог даст, контрабанду кончу с прибылью, всем вам по свечечке...
   Сидит, сморкается, ничего понять не может: был в корчме, не был; пил зелье, не пил, пил, нет... тьфу!
   Бубнит:
   -- Скажи на милость, какое у границы колдовство... Есть чего будет на деревне рассказать... Ну, ленок-батюшка, вот ночка потемнее упадет, я тебя, сударик, в Польшу.

Контрабанда

   "Ну, -- думает Касьян. -- Надо и за границу чохом действовать".
   И чуть солнца луч, пошел на речку обмыться -- вроде как после вчерашней чертовщины в Иордани побывать. Пофыркал, понырял, и только за портки -- глядь солдат к нему:
   -- Убирайся прочь, пока штыком брюхо не проткнул! Нешто не видишь -- граница это...
   -- Как -- граница, где? -- задрожал Касьян, задом наперед штаны надел.
   -- Хы, где, -- сказал солдат сердито. -- Нешто не знаешь, что за рекой Польша? Не здешний, что ли?
   -- Пошто не здешний? Самый здешний. Искони на этих местах живем.
   Солдат сморкнулся и ушел. Касьян посвистал тихонько и подумал:
   "Эге-ге... Да я эту самую речку вполне переплыть могу. Скажи на милость, какая граница: из воды. А мы век во тьме живем и ни хрена не знаем. Вот и деревенька на пригорке -- Польша".
   Заприметил Касьян березу, где купался, и, благословись, к корчме. С полверсты, не больше, и корчма торчит. Купил десяток яиц, сел в кусточках, костер развел. Печет яйца, в вольных мыслях душу отводит:
   "Ну, и шинкарочка приличная, стрель ей в пятку... Вот бы... Эх, ясен колпак! Ежели с контрабандой дело обойдется, с бабой своей развод, другую заведу, поядреней".
   Мечтал-мечтал Касьян, наелся и уснул. Сон видел неприятный: будто тяжелющие бочки с сельдями пускали на него с горы. Вот одна бочка прокатилась с головы до ног, вот другая, третья. Касьян сделался тонкий, как овсяный блин, стал усердную молитву творить, а из бочки по-ведьмячьи: "Врешь, погоди молиться-то!"
   Касьян завыл тоненько и проснулся. Ни сельдей, ни бочки, ночь, и выл совсем не он, а черненькая, неизвестной породы, собачонка. Лежит Касьян, в звезды смотрит, ничего сообразить не может. А собачонка лизнула его в самый рот, да: гав-гав-ууууу...
   Сплюнул Касьян, отшвырнул собачку.
   "Это опять та дьяволица припустила ко мне оборотня... нечисть какая, а..."
   Выкопал из сена лен и, кряхтя под тяжелой ношей, пошагал к реке. А собачка следом. Остановился Касьян, остановилась и собачка.
   "А может, настоящая, -- подумал он. -- С собачкой бы сподручней".
   -- Песик, песик, на!
   И только песик подошел, окстил его Касьян трижды в самую собачью морду:
   -- Аминь, рассыпься!
   Но песик вовсе даже не рассыпался, а поднял заднюю лапу на Касьянов лен и... закрутил хвостом.
   -- Настоящий, -- весело сказал Касьян. -- Ну, в таком разе пойдем в контрабанду, в Польшу.
   Песик умильно взлаял, побежал-побежал и в аккурат к самой той березе.
   Огладил Касьян собачку: -- Ну, и молодца, -- связал небольшой плотик из жердей, сложил на плот лен, на лен одежду, а сам -- хлоп -- в воду нагишом, и по саженкам.
   Вода теплая, ночь черная, а быстерь -- прямо с огня рвет.
   Плот на веревке за Касьяном, как баржа за пароходом. Касьян фырчит, пыхтит, а плот подается туго. И собачонка рядком плывет, тявкает, пузыри пускает. Касьян и на спину, и на бок, и по-бабьи -- совсем закружился мужик. Но вот подхватило быстерью и понесло...
   Хы! Польша, берег! Касьян аж загоготал от удовольствия, выволок лен, опустился на колени, ну кресты класть, ну сладкогласно выводить:
   
   Мо-ря чер-мную пу-чин-нуууу...
   
   Он поет, а песик подвывает.
   -- Песик, песик, на! -- огладил его, а он сухохонек, как печка, будто и в воде сроду не бывал.
   -- Ах, анафема, -- сквозь зубы пробурчал Касьян, ужал его меж коленок и трижды "Да воскреснет бог" прочел. А песик ничего, кряхтит. Осмотрел собачью башку -- даже намека нет, чтобы рога торчали, осмотрел природу -- кобелек.
   -- Нет, настоящий, дьявол, -- разочарованно сказал Касьян. -- А то я б те вспарил. В Ерусалим бы мог слетать по обещанью...
   Глядит Касьян -- огонек мигнул. Ба! Деревня, Польша! И прямо на огни. А над леском луна обозначалась, где-то баран блеял, кусточки, травка.
   -- Все, как и у нас, -- пробубнил Касьян. -- Вот она, Польша-то какая обнаковенная. А ну-ка, нет ли баньки где?
   Ввалился Касьян в пустую баню, что под черемухой духмяной, пожевал всухомятку хлеба, песику корку дал и покарабкался на полок спать: лен в головы.
   -- С благополучным прибытием вас в Польшу, Касьян Иваныч, -- сам себя поздравил он, улыбнулся, зажмурился и захрапел.
   Видел Касьян во сне двадцать пять миллионов титек.
   Долго ли, коротко ли проспал, только слышит: кто-то твердой поступью идет. И песик взлаял.
   "Не иначе, как польский фабрикант резиновый".
   И кто-то за скобку, дверь скрип-скрип:
   -- Эй! Кто тут есть живой?
   -- Мы, -- поспешно, с готовностью ответил из темной темени Касьян.
   -- Сколько вас?
   -- Нас-то? Один я. Больше никого не предвидится. Касьян, хрестьянин. Из Рассей в вашу Польшу прибыл по случаю контрабанды. Резиновых титек нам желательно малых ребят выкармливать, которые младенцы. А у нас в обмен заграничный русский лен. Документы верные, в порядке.
   -- Как ты, паршивый дурак, попал сюда?
   -- Это в Польшу-то? А я поперек границы переплыл, господин пан, через речку. А нет ли у вас спичечек? Темно. Мы к ликтричеству привышные...
   -- Вот я те, жулик, дам леща! Ах ты, анафема! Ах ты, дьявол кожаный!..
   Касьян вытаращил глаза, свесил во тьму ноги, руки и все, что полагается.
   -- Да ты, хлоп твою в лоб, не больно-то ругайся! -- закричал он. -- У нас, хлоп твою в лоб, в Ересеесе, в Рассеи, хлоп твою в лоб, и то не разрешают ругать. Мы к этому не привышны. А то я, хлоп твою в лоб, и сам умею ругаться-то, польская твоя морда, хлоп твою в лоб. Извиняюсь... Карра-у-ул!
   И Касьян кувырнулся вниз головой на пол: кто-то ловко приурезал его по шее.
   "Експорт"... -- вспомнилось Касьяну слово. И как блеснул фонарь -- Касьян сразу догадался: чертов песик сгинул, и замест песика не фабрикант, а заграничный польский солдат. И пистолет торчит.
   -- Эй, Ванька! -- крикнул солдат. -- Свети сюда. Мне надо рожу его заприметить. Дак ты контрабандист?
   -- Так точно, из контрабандистов мы... Вольная профессия, -- поднялся Касьян и вторично слетел от хлесткого удара в бок.
   Касьяна повели. Ванька передом с фонариком, Касьян с солдатом сзади. И пустился Касьян на хитрость:
   -- Меня в Москве все начальство знает. Я на выставку патишествовал. У меня в избе сам Троцкий три ночи ночевал. Очень примечательная у нас армия красная. Пушки -- страсть, ядра с избу. Царь-колокол имеется. Вот так же в третьем годе пообидели в вашей Польше нашего хрестьянина -- Ленин вступился, войной пошел, семь польских деревень спалил за мужика.
   -- Иди, иди! Я те спалю. Сгниешь в тюрьме, -- тоже и солдат постращал Касьяна.
   Глядь -- корчма, та самая, и огонек блестит. Что за наваждение -- корчма! Глядь -- песик возле ног Касьяна вьется. Касьян как в землю врос, и тюк льна с загорбка на землю съехал.
   -- А позвольте вас спросить, -- весь дрожа и заикаясь, проговорил Касьян. -- Позвольте вашу милость удостоверить: теперича здесь Польша или Ересеесе, Рассея?
   -- Ты дурака-то не валяй! -- освирепел солдат, да как двинет Касьяну в брюхо.
   "Бьет хлестко, как в деревне", и Касьян кувырнулся в третий раз, закорючив лапти к небесам.
   -- Где документы? Ванька, свети!
   Солдат сел на лен и стал от фонарика прикуривать. Батюшки-отцы родные! На солдатской шапке красная звезда.
   -- Это тебя речка обманула, -- загоготал Ванька. -- Опять к нашему же берегу теченьем тебя прибило, дурака.
   И схватило у Касьяна от ужаса живот.
   Ветерок как дунет. Фонарик миг, и -- сразу тьма.
   Касьян стрелой в кусты. Да как пошел, да как пошел чесать. Бах, бах, бах! -- мимо, свистки, крики, брань, бах, бах! И все красное-красное: либо жизнь из Касьяновых глаз выкатывалась вон, либо шинкарка кумачами машет.
   "Врешь, хлоп твою в лоб, не словишь. От ведмедя убегивал", -- кувыркался Касьян из ямы в яму, через голову, как заяц. А на рассвете поплелся к железной дороге, к станции.
   -- Оказия, -- крутил он головой. -- Из Ересеесе поплыл, да в Ересеесе и опять попал. Ах, ах, что я своей бабе-то скажу. Вздуть прийдется.
   Залез Касьян в товарный вагон:
   -- Прощай, ленок-кормилец, -- и от горькой обиды засморкался.

Московская столица

   Забился Касьян в уголок вагона и не успел как следует осмотреться, что за люди с ним -- вдруг обход: свистки, трещотки, ясны пуговки... И стадо стрюцких, будто мыши от кота, в толкотне и гвалте мигом из вагона марш. Погоня следом. Пуст вагон, только чей-то узелок возле Касьяна.
   -- Руки вверх! Это чей узелок?
   -- Мой, надо быть, -- не задумываясь, сказал Касьян и почтительно воздел, как поп, руки к потолку.
   -- Билет!
   -- Какой билет? Это для проезда? -- спросил Касьян. -- А его у меня взял сосед, пучеглазый такой, гнусавый... Он, окаянная душа, первый из вагона сиганул.
   И как остался Касьян во всем благополучии один, цоп за узелок. Бабаба! Деньги. Вот те Христос -- деньги! Касьяна аж пот прошиб.
   Развязал узелок -- червонцы. Перекрестил червонцы -- целехоньки, как лежали, так и есть, даже ни один не сшевельнулся. Касьян пал брюхом на находку и в хохот, в крик, в радостные слезы Под брюхом у Касьяна деньги, а в уголке по-собачьи кобелек сидит, головкой со стороны на сторону поводит, умильно на Касьяна смотрит.
   Сгреб его Касьян аккуратно за шиворот, давай целовать в уста:
   -- Ты андель, а не пес! Ей-богу, право. Какое счастье завсегда от тебя валит.
   Запхал Касьян в пазуху червонцы, подбоченился и пошел гоголем на станцию:
   -- Кондуктор! Кондуктор! Нам в товарном не желательно, при деньгах мы. Где тут самый скорый? Где билеты выправляют?
   А кондуктор сердито ему:
   -- В скорый в лаптях не пустят: дух от тебя. А на почтовые все билеты разобраны по записи. Другие которые неделю ждут. Жди и ты.
   Касьян на пустые речи плюнул и к окошечку, где касса. А возле окошечка и по всему полу вповалочку народ лежит. В окошечке кассир, у кассира в руках список.
   -- Иван Карасиков! -- выкрикнул кассир.
   -- Здесь! Я самый! -- залихватски подбоченился Касьян и бороду в оконце.
   -- Деньги платил?
   -- Еще третьего дня уплочены вполне, -- сказал Касьян. -- Нам в Москву желательно.
   -- В Москву, верно, -- подал кассир билет.
   -- Да я соврать, извиняюсь, званья не возьму, -- схватил билет Касьян.

* * *

   Мчится Касьян в Москву. Завидит церковь, шапку долой, за здоровье Ивана Карасикова бога молит. То есть такой стыд душу охватил, аж затошнило.
   -- Ужо, в Москве, Иверской свечку поставлю за тебя, за дурака: не зевай, раз выкликают. Ох, грехи, грехи!
   Насупротив Касьяна китаец -- узкие глаза -- лежит, без передыху зловредную трубку курит, луком закусывает. А поганый дымище прямо Касьяну в нос. Нет, не табак это. Что-то замутило, замутило в голове:
   -- Брось трубку, китайская твоя душа!

* * *

   А вот и Московская столица. Ну, Москва -- дело знакомое. Прямым трактом в самый первейший магазин. Купил галифе, френч, кожаную фуражку, сапоги с длинными голяшками, а лапти повесил на церковную ограду, авось, кто-либо из неимущих и возьмет, -- все-таки хоть один паршивый грешишко с Касьяновой души долой.
   -- Сделай, гражданин, мне физиномордию под комиссара, -- сказал он цирюльнику на Сухаревке.
   Тот: чик, брик, -- пожалте. Всмотрелся Касьян в зеркальце, пощупал острую бородку, колупнул две щепочки под ноздрями замест усов, сказал:
   -- Прилично. И сморкнуться ежели, сподручней.
   Проходил часика полтора туда-сюда, надоело без дела комиссаром быть.
   "Нет, -- думает Касьян, -- лучше оборочусь я богатым мужиком, кулаки которые".
   И за три червонца в придачу к френчу и галифе стал в аккурат деревенский торгаш о пасхе. И как обрядился торгашом...
   -- Оказия, -- сказал он самому себе. -- Скажи на милость, какая сразу вдарила блажь в башку.
   Улыбнулся Касьян и прямо к милицейскому.
   -- Здрасьте! -- вежливо сказал Касьян. -- Мы приехатчи из провинции, по части смычки. И нам желательно от живой бабы новую супругу завести советским способом. Обернитесь, пожалуйста, лицом к деревне...
   -- А развод имеется?
   -- Так что развелся я, -- подмигнул Касьян. -- Мне, понимаешь, старая баба ни к чему: корявая очень и в животе урчит. А я трудящий класс, и мне женщина требуется -- ой люли. Ты сам должен понимать, не маленький...
   -- Это можно, -- сказал милицейский. -- А невеста имеется?
   -- Невеста? -- переспросил Касьян и крякнул. -- Нет, надо полагать, невесты не предвидится. А нельзя ли стребовать ее по телефону? Звать меня Касьян. Через три года в четвертый именины правлю. Я человек ядреный, не битый, не стреляный, пятьдесят два года, третий. А прочие которые приметы желательно невесте, извиняюсь, самолично в мягкое ушко шепнуть. Ай, ай! Что ты, дьявол, стопчешь!!
   Едва Касьян от автомобиля отскочил, до того перетрусил, аж волос торчком пошел. Автомобиль профыркал дальше, а Касьян очутился в -- как это? -- ну, вот деревья рядами насажены, скамеечки, и какой-то чугунный человек неизвестно для чего на тесаных камнях стоит, надо полагать, статуй, -- из благородных. В руках шляпа, а сабли никакой.
   Подбоченился Касьян, пошел. Женщин -- страсть. Так глазенками в Касьяна и стреляют А сами лицом белые, глазом черные, ну, губки -- так бы вот и укусил. Одна беда -- жидковаты очень.
   "Жидковаты, -- думает Касьян, -- нам не по карахтеру. Поди, один гольный сахар жрут, а у нас на деревне каша. Вдаришь, душу вышибешь".
   -- Здравствуйте, пан мужик!
   Бабаба! Шинкарка! Касьян обеими руками за картуз:
   -- Ах, ах, дамочка приятная. Здрасте! Будемте здоровы. Вот телеса, так телеса.
   Она этак ручкой манит, а сама все дальше, дальше. Касьян за ней, она бегом, Касьян тоже приналег, шинкарка бежит, Касьян бежит, и песик сзади мчится, тяф-тяф-тяф. И с разбега прямо на милицию.
   -- Так что же вам требуется, товарищ? -- спросил милицейский.
   Касьян дернул себя за нос, нет, не спит, и автомобиль проехал.
   -- Даже я забыл, о чем речь была, -- сказал Касьян, -- вот как он, дьявол, напугал меня, автомобиль этот...
   -- Я так полагаю, вам по сельскому хозяйству требуется что-нибудь.
   -- Правильно, товарищ! -- вскричал Касьян. -- Ах, до чего приятны ваши речи.
   Выбрал Касьян самолучшую молотилку, косилку, жатку, торговался так, что едва в участок не попал, однако расплатился и велел все упаковать и чтоб экстренно в деревню Коробейники, спешной почтой.
   -- Желательно мне еще резиновых титек, понимаешь. А то баба у меня корявая и полудурок. Заест. Придется вздуть, пожалуй.
   -- А сколько же вам, папаша, этого добра?
   -- Видимо-невидимо, -- сказал Касьян и выпятил живот. -- Вот как мы действуем. Ах, что же это я, -- и скорей к Иверской.
   Купил в часовне толстую свечку в два рубля -- самые рваные полтинники монаху отдал, -- поставил пред иконой, опустился на колени и давай грехи отмаливать.
   -- Царица небесная, прости ты меня, христопродавца, что я Ивана Карасикова, дурака, надул. Ох, Иван, Иван! Ты, несчастненький, поди, и по сей день на станции торчишь.
   А сзади:
   -- Ах, волчья сыть! Вот кто меня нагрел-то... Ну, погоди же, я те морду-то набью...
   В страхе наклонился Касьян, будто в землю, а сам из-под руки назад глазом этак. Батюшки, здоровецкий Карасиков-то какой: убьет.
   Касьян легонько встал, тихонько протискался к подсвечнику, снял свою толстую свечку (монах акафист читал, только пальцем погрозил ему), сунул свечку в карман, да по-за народу, пригибаясь, вон.
   Торопится по площади -- слава богу, пронесло -- и видит: опять два статуя рядком поставлены, один сидячий. А тот, что стоит -- перстом вперед тычет. Посмотрел Касьян, куда перст гласит и -- этакие, этакие буквищи: ЛЕНИН.
   У Касьяна вдруг взыграла вся душа. Взглянул к могиле, что у Кремлевских стен, бросил картуз оземь и всхлипнул:
   -- Ленин, батюшка! Владимир Ильич, товарищ. Ах, до чего вы о мужике-дураке заботились. Мы много вами довольны. Вы огнем неестественным попалили всю мужичью Русь. Благодарим. При вашей жизни я на выставке у вас в Москве был, после вашей жизни я в контрабант, сукин сын, пошел. Я Касьян, мужик, через три в четвертый именины правлю. Я самый бедняк, а нарядная видимость -- нарочно. Спите, почивайте, царство вам небесное. Ах, как прискорбно нам, что вы в господа не верите... Иван-Великий-батюшка, Успленьё-матушка, двенадцатиапостольские соборы. И колокола наши не гудут... Ну, это ничего, приемлемо, мы в согласьи. А все ж таки я душеньку вашу святую хоть чайком, да помяну, сердитесь не сердитесь. Привечный покой твоей головушке... Эй, Ильич! Слышишь ли меня?
   -- Вот он, вот! Хватай его, держи!
   Народу-уу -- черно, как грязи. Впереди Иван Карасиков, рядом с ним -- монах.
   Ахнул Касьян, побежал -- слава те Христу -- пробился к чайной.
   -- Здравствуйте, пан мужичок! Пожалуйте чайку, -- весело сказала шинкарка в кумачах, а у самой так все и трепыхает.
   -- Опять прежняя чертовщина. Тьфу! -- сказал Касьян. И песик сплюнул.
   "Это, надо быть, от китайского курева округовел я в вагоне, вот и мерещится. Ох, и боюсь чего-то я этого Китая. Боюсь", -- подумал Касьян, а вслух сказал:
   -- Давай, гражданка, того-сего, всякого нарпиту.
   Стал Касьян жидкие чаи гонять, пищу во благовремении кушать, а насупротив -- летчик, в очках по блюдцу.
   -- Я отродясь не летывал, -- сказал летчику Касьян. -- Желательно бы нам домой по ветерку прибыть.
   -- Это можно, -- ответил летчик.
   -- Только в тверезом виде страшно, -- заявил Касьян. -- Во мне круженье головы образуется, с души потянет.

По ветерку

   Захватил Касьян двадцать две бутылки "русской горькой", огладил летучие крылья аэроплана, с гордостью сказал:
   -- Я тебе хозяин. Из моих думок заповедных ковер-то самолет вспорхнул. Сказки на деревне слыхивал?
   И вот летят.
   Чем больше Касьян "русской горькой" потребляет, тем трезвей становится, чем больше -- тем трезвей.
   -- Скажи на милость, -- сплюнул он, -- даже ни на эстолько не забирает. Опучило всего, а толку нет.
   -- Градус мал, -- сплюнул и летчик.
   Летит все по предельности, земелька чуть видна, а поверху облаки небесные плывут, и солнце очи щурит.
   Касьяна замутило. Вцепился руками в струны, закричал:
   -- Товарищ летчик! Страшно. Нельзя ли мертвую петлю сделать по части самогону. Внизу видимость села и дымок идет.
   Купили они ведро на и лучшего самогону и мятных пряников. Опять полетели. Хлебнул Касьян стакана три-четыре, чихнул, скосоротился и заорал во всю мочь:
   -- И эх-да разнесчастная наша сто-о-ронка-а-а!..
   А летчик:
   -- Не ори!.. Заграница может услыхать.
   -- То есть как? -- поперхнулся Касьян.
   -- По безвоздушной проволоке. Беспроволочный телеграф та