# Холодный душ

Вячеслав Яковлевич Шишков

## Вячеслав Шишков. Холодный душ


К бане шумно подкатил в автомобиле толстый. У него плохо бритые одутловатые щеки, рыжая бородка клинышком, брюшко. Весь он измученный, будто двадцать верст гнали его с этим туго набитым бумагами портфелем.

Он быстро разделся, погладил ладонями жирные желтые бока, сказал -- фууу! -- потребовал банщика и пошел мыться. Банщик попался высокий и тощий, как факир; нос у него кривой, на глазу бельмо.

Тощий ловко парил толстого: веник жжихал и посвистывал, все тело толстого стало как кумач.

-- Спасибо, товарищ, -- передохнул толстый, -- даже в середке загорелось... Фууу!..

-- Мы распа-а-рим... то есть страсть до чего люблю купеческого званья граждан мыть. Будьте столь любезны головку, ваше степенство.

И голова толстого оделась душистой белой пеной, как в чепчик.

-- Вы что же, товарищ, за купца меня признаете?

-- А как же? Нешто мы не видим. Господи!.. Пожалте ручку, оттопырьте... Ах, чикотки боитесь? Извиняюсь.

-- А вы кто же, товарищ, сами-то? Ваш цех?

-- Я-то? Да как вам сказать, не соврать. Я, признаться, бывший партейный... Как говорится, об выходе попросили... Извиняюсь, ножку-с.

-- Это почему же?

-- Об выходе-то? То есть в диологию никак утрафить не могу. Ну, прямо не могу и не могу. Например, в светлое христово воскресенье заприметили наши, как я из церкви, конешно, выходил. А как в церковь не пойдешь, раз мы сызмальства к этому приучены? Отвыкнуть трудновато-с.

-- Напрасно, напрасно, милый человек. Раз партийный, бога долой.

-- Ах, ваше степенство. Даже не ожидал я от вас такое обличенье получить, -- вздохнул тощий и, раскорячившись, стал со всех сил тереть широкую, как комод, спину толстого.

-- Напрасно, напрасно, -- сказал толстый. -- Я тоже партийный.

-- Ха-ха! -- заиграл бельмом тощий. -- До чего веселый вы, ваше степенство. Окромя того, еще кой-какие партейные уклоны были. Например, в пьяном положении я в морду одному гражданину дал. Правда, удар был обоюдный: он тоже мне в ухо съездил. Одним словом, диологический подход вышел -- тьфу!

-- Плохо, плохо! Это дело даже совсем нехорошо, товарищ. Партию мараешь.

-- Дозвольте головку вторично окатить. Что, глазки щиплет? Сейчас, сейчас. Эх, ваше степенство... Многие партию марают, ежели взглянуть в общем и целом. Вы возьмите, сколько казнокрадов. Или такую мораль. Например, допустим, мастеровой, рабочий; возьмем рабочего очень делового, умного и, для примеру, самого тощего, вроде-ка, извиняюсь, я. Хорошо-с. И вот волна революции выпятивает его в передние ряды. Значит, раз он партейный да дело разумеет, пожалуйте в ответственные члены. Дале-боле, пожалуйте в члены правления фабкома. Дале-боле, пожалуйте в директора. Тут уж начинает у него брюхо расти, обзаводится он обстановочкой, да не какой-нибудь, а чтоб с фасоном, на которой графья сидели. Это я, конешно, к примеру говорю. И баба евоная, ваше степенство, к примеру, в самое несчастное положенье попадает: ему уже стыдно с ней и в люди показаться -- непропёка, деревенщина. И у него уж, извиняюсь, мамзель на стороне, а то и три. По европейским крышам ["Европейская гостиница" в Ленинграде с рестораном на крыше. (Прим, автора.)] лазиют, по ресторациям, туда-сюда. Тут уж не до партии. То есть он, конешно, дисциплину держит: скажем, ежели в Казанский собор, его палкой не загнать, а на партзаседаниях сидит старательно, а душа-то евоная уж покачнулась, от него паршивый душок пошел, это уж не партейный человек, а прямо, между нами, сущее дерьмо, потому -- в общем и целом -- дрянь. Чего ему: пиво жрет, коньяки шустовские жрет, чего увидит, то и жрет, с бабенками безобразничает. И становится он, как боров, гладкий. Даже в баню норовит в казенном автомобиле, даже банщика берет. Вот какая пакость получается.

Толстый гневно пробубнил:

-- Три, три крепче! Критик, тоже.

-- Чего-с? -- не расслышал тощий. -- Правда, таких совсем даже мало, а все же есть. И это заразительно, нехорошо, не по-божецки. А, например, я. Я тоже партейный был, у меня четверо детей, супруга, конешно, больная, а зарабатывал я, дай бог, полсотни в месяц. Смотришь, смотришь на таких толстозадых партейных, да и подумаешь: нет на свете справедливости. А как подумаешь это -- сейчас в кабак. Пожалуйте, ваше степенство, под душ. Как, посвежей прикажете водичку пропустить?

Толстый свирепо крутился под дождем, ему противно было глядеть на тощего и слушать его раздражающую болтовню.

-- А почему, ваше степенство, так выходит? -- прищурил тощий глаз с бельмом. -- По тому самому, что сверху надзор плохой. Вот они и разъезжают по баням на автомобилях да банщика берут. Его вымоешь начисто, веником отхвощешь как Сидорову козу, а он в порядке партейной дисциплины -- гривенник. Вот вы совсем даже дело другое, вы к нежному обхождению с детства, конешно, приобыкли, и подоплека у вас самая купецкая. Пожалте! С легким паром вас, много лет здравствовать!

И там, в раздевальной:

-- Ах, какое белье у вас антиресное... Заграница-с? А куда же вы крестик свой изволили положить, господин купец, разыскать не могу?

-- Уйди ты с крестиком. Я сам оденусь.

Толстый, пыхтя, встряхнул пиджак, из кармана выпал партбилет.

Тощий разинул рот, завертел бельмастым глазом и, нагнувшись, поднял обомлевшей рукой партбилет:

-- Извиняюсь. Пожалте, товарищ, вот, -- он с сокрушением тряхнул головой. -- Ну-ну! -- дернул за кривой свой нос и на цыпочках -- голову вниз -- быстро-быстро в парное отделение.

Толстый голову вверх -- гордо, осанисто вышел вон и сел в автомобиль. Шофер сказал:

-- Извиняюсь... Но почему ж, товарищ, вас не побрили?

-- Нет, меня отбрили очень хорошо... Ха-ха. Что? Дуйте скорей на заседание.