# О Романе les Intimes

Александр Семенович Шишков

соч. Г. Раймонда.

## СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ и ПЕРЕВОДОВЪ АДМИРАЛА ШИШКОВА,


Россійской Императорской Академіи Президента и разныхъ ученыхъ обществъ Члена.


ЧАСТЬ XVII.


С. ПЕТЕРБУРГЪ.

Въ Типографіи Императорской Россійской Академіи.

1859.


## О Романѣ les Intimes.


соч. Г. Раймонда.


(Изъ Journal de St. Petersbourg Politique et Littéraire 1831 N. 89).


Журналъ Французскій l'Avenir въ листкѣ своемъ 17 Іюля даетъ отчетъ о новомъ Романѣ, изданномъ Михайломъ Раймондомъ подъ названіемъ les Intimes (Искренніе). Вонъ какимъ образомъ журналъ сей говоритъ о родѣ, къ какому романъ этотъ принадлежитъ, о томъ родѣ, какой, по несчастію, кажется принятъ нынѣшними писателями.

"Съ нѣкотораго времени люди, почитающіе себя учеными и благоразумными, негодуютъ, видя наклонность Словесности нашей къ ужасному роду сочиненій. Другіе, называющіе себя новыми преобразователями, поздравляютъ сами себя, и громко тѣмъ величаются. Какъ я не вхожу-въ разсматриваніе сего, то и не скажу ничего о достоинствѣ сего новаго, придаваемаго къ искуствамъ нашимъ качества. Правда, нынѣ мы весьма далеки отъ той холодной, не воспламеняющей насъ Словесности, послѣ степеннаго которой хода и блѣдныхъ красокъ, заступили мѣсто пылкія, и можетъ быть, смрадныя сочиненія. Въ три года писатели наши извлекли наружу всѣ находящіяся въ душѣ человѣческой чувствованія. Я не знаю ни одной. естественной или нравственной скорби, ни одной язвы, ни одной раны, которая бы не представлена была глазамъ на театрѣ или въ книгахъ. Одни рылись вездѣ, во всѣхъ тюрьмахъ, больницахъ, между колодниками, подъ висѣлицами, и даже въ мѣстахъ еще болѣе гнусныхъ, между тѣмъ какъ другіе, которымъ разумъ ихъ не позволялъ долго черпать изъ столь смрадныхъ источниковъ, старались въ среднихъ вѣкахъ искать тѣхъ пылкихъ страстей, кои находили они способъ дѣлать еще болѣе дикими и лютыми. Я долженъ это сказать, не смотря на удивленіе и уваженіе мое къ ихъ сочиненіямъ.

"Признаюсь, что я не могъ понять, какимъ образомъ сія любовь ко всему ужасному могла съ такою живостію появиться въ вашей Словесности, тогда какъ мы привыкли къ веселой и пріятной жизни, къ учтивымъ и привѣтливымъ поступкамъ въ роскошныхъ и лакомыхъ обществахъ, которыя съ перваго взгляда кажутся быть чужды всякихъ страстей. Но при ближайшемъ разсмотрѣніи, Загадка сія объясняется. Правда, мы въ семъ вѣкѣ дошли до совершеннаго безчувствія и равнодушія. Кто въ законѣ, въ гражданскихъ дѣлахъ, въ любви, въ дружбѣ управляетъ нынѣшняго времени людьми? Корысть, навыкъ, подличанье, жеманство, самолюбіе, подъ тысячами личинъ. Мы называемъ это просвѣщеніемъ; но скоро можно примѣтить, что подъ сею корою льда кипятъ зловреднѣйшія страсти, подобію нѣкоторымъ, какъ сказываютъ, покрытымъ снѣгомъ горамъ, внутри которыхъ дышетъ свирѣпый пламень. Таинству обществъ измѣняютъ иногда бывающіе въ нихъ признаки, кои недальновидящій примѣчатель пріемлетъ за изключенія. Изъ нѣдръ общей безчувственности. возстаютъ нѣкія пламенныя души съ громкимъ противъ того крикомъ: у нихъ есть страсти, и страсти тѣмъ сильнѣйшія, что все вокругъ ихъ находится въ оледенѣлости. Теперь посмотримъ, какимъ образомъ публика разумѣетъ сіи страсти, какое пріемлетъ въ нихъ участіе, какъ жадно слушаетъ объ нихъ расказы и хочетъ знать, что изъ того откроется. Это въ сущемъ дѣлѣ потому, что она чувствуетъ себя способною къ симъ страстямъ. Судороги сна довольно предвѣщаютъ, каково будетъ пробужденіе. И такъ Словесность наша удовлетворявъ только ея требованіямъ: мы всячески хотимъ сильныхъ потрясеній; она даетъ намъ то, чего мы хотимъ, и можетъ быть, какъ то часто случается, больше, нежели желаемъ.

"Любители вѣка, въ которомъ мы живемъ, вопіяли много противъ среднихъ вѣковъ, временъ, по словамъ ихъ, звѣрскихъ и жестокихъ. Сравните же, прошу, страсти тѣхъ вѣковъ съ страстями нынѣшняго просвѣщеннаго времени, и скажите, на которой сторонѣ преимущество. Такъ, въ страстяхъ среднихъ вѣковъ много было ярости и насилія, но въ то же время много привязанности и огня. Что касается до насъ, наши страсти -- самолюбіе; мы только къ самимъ себѣ пристрастны, а къ другимъ равнодушны, какъ охладѣвшіе чувствами старики, или какъ люди опустившіеся, развратные, ничему невѣрующіе. Вы говорите о неистовствахъ суевѣрія; правда, оно, къ сожалѣнію, проливало кровь; однакожъ проливалъ ее мечь, и убивали только тѣхъ, которыхъ почитали врагами Божіими. Но лучше ли, милосерднѣе ли сего гражданское неистовство, воздвигающее лобныя мѣста для казни тѣхъ, кои не могутъ защищаться, и приносящее жизнь человѣческую въ жертву -- кому? себѣ и народу! Въ среднихъ вѣкахъ, когда кто любилъ женщину, онъ преданъ ей былъ тѣломъ и душою: для ней, для своей любезной, услужливый рыцарь не отрекся бы сходить босикомъ въ Іерусалимъ; за нее, за честь ея, чтобъ получить отъ ней одинъ взглядъ, одну слезинку, готовъ былъ биться до смерти Нынѣ, пожалуйте, не опасайтесь; никто милой своей не пожертвуетъ собою, а скорѣе ее принесетъ себѣ въ жертву. Стараться угожденіями и усердіемъ нищенски пріобрѣсть любовь женскую,-- это очень приторно; увезть дѣвку, обезчестить, или поступить еще хуже,-- вотъ это наше дѣло!

"Впрочемъ я, не касаясь ничего другаго, говорю здѣсь только о томъ, какія мысли произвели во мнѣ два новыя сочиненія: Antony и les intimes. По несчастію, не льзя пренебрегать ни романомъ Г. Раймонда, ни драмою Г. Дюмаса. Въ отношеніи къ Словесности, успѣхи нынѣшней книги или театральной піэсы ничего не значатъ, но по другимъ обстоятельствамъ значатъ много. Ежели въ сочиненіи, пріемлемомъ съ похвалою, разсуждать о восторгахъ и рукоплесканіяхъ публики, то примѣчатель не потеряетъ труда; а книга les intimes принята съ великою похвалою."

Здѣсь издатель журнала даетъ выписками знать о лицахъ и содержаніи сей книги; мы не хотимъ послѣдовать ему въ сихъ подробностяхъ, изъ коихъ большая часть безнравственностію своею омерзительны; мы удовольствуемся тѣмъ, что представимъ читателю справедливыя сужденія, къ какимъ подала она ему поводъ.

"Естьли (говоритъ онъ) стану я разсматривать книгу сію со стороны искуства, то долженъ сказать, что она писана съ дарованіемъ, отличнымъ слогомъ, особливо же способнымъ выражать страсти; что составъ ея хорошо связанъ, хорошо выдержанъ,.и я могъ бы показа ь въ ней поразительныя явленія; но какъ я предположилъ себѣ разсматривать ее единственно со стороны нравственности, то могу сказать только, что книга сія есть самый ужаснѣйшій признакъ зла, заражающаго нынѣшнія общества, и что навѣрное послужитъ она къ умноженію и распространенію онаго. Болѣзни сего рода прилипчивы по одному только тому, что выказываются ихъ примѣты.

"Я бы желалъ не вѣрить, что романъ сей есть вѣрное изображеніе нашихъ нравовъ, точный бытъ нашихъ обществъ; но ежели это правда, горе намъ! Были времена, когда набожные люди затворялись въ монастыряхъ благоговѣть и умолять Бога о прощеніи грѣховъ сего міра. Никто не думаетъ нынѣ удалиться въ пещеру или пустыню плакать объ насъ. Между тѣмъ однакожъ любящіе вѣкъ сей признаются, что книга сія говоритъ правду. Впрочемъ, ежели сочинитель списалъ картину эту вѣрно, то ему первому должно трепетать. Вотъ прекрасное мѣсто, которое выписываю я изъ послѣдней главы сего сочиненія.

"Общество нынѣшнее истощило всѣ свои сѣмена, подобно пустопорожнимъ полямъ, которыя въ первыя времена были весьма плодоносны, а теперь не производятъ ничего, кромѣ худой травы и безсочныхъ плодовъ: такъ и родъ человѣческій, обработавъ всѣ тучныя и плодовитыя нивы ума, приближается теперь къ растущему на глинѣ просвѣщенію: приходится ему худощавѣть въ сей засухѣ до тѣхъ поръ, пока, лжеумствуя объ усовершенствованіи своихъ законовъ, и разрушая ученымъ образомъ порядокъ естественныхъ вещей, не наткнется на одно изъ тѣхъ коловращеній, въ которыхъ никто, кромѣ Бога, помочь не можетъ, то есть, кои состоятъ въ посланіи всеобщаго бича, долженствующаго, по истребленіи всѣхъ народовъ, возобновить лице земли."

Я не удивляюсь, что мысли сіи могли придти въ голову человѣка, написавшаго такую книгу, какъ les Intimes, и благодарю его за сіе мрачное заключеніе; однакожъ не соглашаюсь съ его пророчествомъ.

Я также думаю, что ничто, кромѣ премудрости Божіей, не можетъ избавить отъ золъ, въ какихъ общество людей погрязаетъ; но не потопъ, не огненный дождь, не смертоносная язва, надѣюсь по крайней мѣрѣ, потребны будутъ для возобновленія лица земли Свѣтъ еще больше, чѣмъ нынѣ, одержимъ былъ недугомъ, когда Христіанская Вѣра появилась въ немъ, и спасла его. Та же и нынѣ Вѣра спасетъ его и обновить лице земли.

Богъ людямъ далъ страсти Не должно жаловаться на то; ибо естьли онѣ часто бываютъ началомъ зла, то онѣ же суть и причиною блага: вся тайна состоитъ въ направленіи оныхъ къ добру. Но нѣтъ сомнѣнія, что одна токмо Вѣра, одно только помышленіе о Богѣ и любовь къ Нему, могутъ управлять страстями человѣка. Въ сердцахъ нашихъ обитаютъ огромныя, безпредѣльныя желанія. Не уже ли разумъ будетъ управлять ими, разумъ, толь легко вдающійся въ соблазны? Одна Вѣра имѣетъ достаточную силу, потому что повелѣваетъ, а не умствуетъ; даже и Она не всегда укрощаетъ ихъ; но по крайней мѣрѣ Она изливаетъ на порочную страсть, которую обуздать не можетъ, нѣкое благоуханное муро, и когда увидитъ ее умягченну, тотчасъ простираетъ къ ней руки, пріемлетъ ее въ свои объятія, и смываетъ нечистоту ея слезами. Безъ Вѣры напротивъ дѣлается то, что мы нынѣ видимъ. Страсть возникаетъ въ сердцѣ человѣка, растетъ, усиливается, и ничто не можетъ ее воздерживать. Это сильная, долговременная горячка, снѣдающая душу; лютое бѣшенство, никому даже не жалкое. И чтожъ по утишеніи его остается человѣку? Ничего; не остается даже раскаянія. Человѣкъ безъ Вѣры есть корабль безъ компаса. Страсть кидаетъ его какъ буря; и когда буря пройдетъ, онъ не можетъ войти въ пристанище: остается погибать.

Отчужденіе отъ Вѣры есть единственная причина золъ человѣчества, равно какъ возвращеніе къ ней -- единственное средство къ спасенію отъ бѣдствій. Мы возлагаемъ упованіе наше на Бога, въ твердой увѣренности, что свѣтъ напослѣдокъ устанетъ самъ себя мучить, и преклонится предъ Христіанскою Вѣрою съ сокрушеннымъ сердцемъ и моленіемъ: да заживитъ раны его цѣлебнымъ своимъ мѵропомазаніемъ. Скоро ли это будетъ,-- того мы не знаемъ: это тайна Провидѣнія.