Шиповник-Альманахи
Анатоль Франс. Рассказы Жака Турнеброш

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

[]

[]

[]

Анатоль Франс.
Рассказы Жака Турнеброш

Единственный разрешенный автором перевод Николая Минского

[]
Николай Минский

Чудесное сказание о сороке

I.

   Великий пост 1429 года представлял собою календарное диво, странное сочетание, удивлявшее не только толпу верующих, но и церковнослужителей, обученных арифметике. Астрономия, мать календаря, была в то время христианской. В 1429 году страстная пятница совпала с праздником Благовещения, так что один и тот же день совмещал в себе память о двух таинственных событиях, из которых одно начало собою, а другое завершило искупление рода человеческого, чудесным образом противополагая Христа, зачатого во чреве Девы, Христу, распятому на кресте. Эта пятница, в которой радостное таинство с точностью совпало с таинством горестным, была названа Великой Пятницей, и по поводу ее были устроены торжественные празднества в Монт-Анисе, в церкви Благовещения. Папы с давних пор предоставили анисскому храму право даровать полное отпущение грехов по случаю великих юбилеев, и епископ пюиский, Эли де-Лестранж, добился от папы Мартина восстановления этого праздника прощения. То была милость, в которой папы никогда не отказывали, если их просили об этом надлежащим образом.
   Прощение Великой Пятницы привлекло в Пюи-ан-Велэ толпу богомольцев и торговцев. Начиная с середины февраля, жители отдаленных местностей пустились в путь, невзирая на холод, дождь и ветер. Большая часть богомольцев совершала путешествие пешком, с посохом в руке. Они по возможности шли толпами, чтобы не слишком грабили их и разоряли выкупами разбойники на больших дорогах и заставными податями владельцы земель. Особенно опасными считались дороги в горах; поэтому, богомольцы задерживались в ближайших городах -- Клермоне, Иссуаре, Бриуде, Лионе, Иссенжо, Аллэ -- и там ждали, пока их соберется побольше, прежде чем продолжать путь по снегу. Всю страстную неделю на гористых улицах Пюи теснилась самая разношерстная толпа: ярмарочные торговцы из Лангедока, Прованса и Каталонии, погонявшие мулов, нагруженных кожами, маслом, холстами, тканями или же испанскими винами в козьих мехах; кавалеры верхом и дамы в колясках; ремесленники и мещане на мулах, каждый с женой или дочерью за спиной; наконец, бедные богомольцы с посохом в руке и котомкой за плечами, которые, пыхтя, хромая и ковыляя, с трудом взбирались на крутой подъем; следом за ними брели стада быков и баранов, которых гнали на убой.
   На все это глядел, прислонясь к стене епископского дома, Флоран Гильом, мужчина длинный, сухой и черный, как виноградная лоза в шпалернике зимою, и пожирал глазами богомольцев и скот.
   -- Посмотри, -- сказал он кружевнице Маргарите, -- какой крупный рогатый скот.
   Маргарита, склоненная над своими катушками, ответила ему:
   -- Известное дело. Скот отборный и жирный.
   Оба они были обделены благами земными и в настоящую минуту испытывали сильный голод. Люди утверждали, что они страдали по собственной вине. Это и говорил, указывая на них пальцем, Пьер Гранманш, продавец требухи, стоя на пороге своей кишечной лавки:
   -- Было бы грешно, -- кричал он, -- подать милостыню таким бездельникам.
   Продавец требухи был, в сущности, нищелюбив, но он боялся погубить свою душу, давая милостыню грешникам; такою же боязнью страдали и все другие обитатели Пюи. Из любви к истине мы должны прибавить, что в годы своей светлой юности--давно, впрочем, померкшей -- кружевница Маргарита не уподоблялась святой Лючии по чистоте нравов, святой Агате по постоянству и святой Катерине по целомудрию. Что же касается Флорана Гильома, то в свое время он был лучшим писцом в городе. С давних пор у него не было равных в искусстве переписывать часослов Пюиской Мадонны. Но он слишком любил пирушки и кутежи. Теперь рука его стала не столь верна, как прежде, и жизнь потекла не столь правильно; он не в состоянии был выводить на пергаменте буквы с прежней твердостью. Правда, он мог бы зарабатывать средства к жизни, занимаясь с учениками в своей лавочке, примыкавшей к церкви Благовещения и имевшей вывеской изображение мадонны, так как он был в своем деле искусен и способен помочь добрым советом. Но на беду он в свое время взял в ссуду шесть ливров и десять су у почтенного Жака Кокдуля, и хотя в разные сроки выплатил ему десять ливров и два су, тем не менее, в конце расчета остался должен своему кредитору шесть ливров и десять су, каковой расчет был признан правильным на суде, ибо Жак Кокдуль был тверд в арифметике. Вот почему писцовая лавочка Флорана Гильома, примыкавшая к храму Благовещенья, была продана с публичного торгу в субботу 5-го марта, в день святого Феофила и поступила в собственность Жака Кокдуля. С тех пор бедный писец остался без угла. Но с согласия звонаря Жана Маня и под защитой Божьей Матери, часослов которой он так часто переписывал, Флоран Гильом ютился на колокольне соборной церкви.
   Писец и кружевница перебивались с большим трудом. Маргарите лишь случайно удавалось раздобыться деньгами, ибо красота ее прошла, и она без большой охоты плела свои кружева. Они друг другу помогали чем могли. Об этом говорили в их осуждение: справедливее было бы указывать на такое обстоятельство в их похвалу. Флоран Гильом обладал большой ученостью. Зная в подробностях историю прекрасной пюиской Черной Мадонны и весь обряд праздника Великого Прощения, он вздумал было предложить себя богомольцам в проводники, надеясь, что найдутся жалостливые люди, которые в благодарность за его занимательные рассказы угостят его ужином. Но первые же паломники, которым он предложил свои услуги, прогнали его, так как дырявое платье на нем не свидетельствовало ни об учености, ни о близости к церкви, и он, обескураженный и печальный, вернулся к стене епископского дома, где несколько грело солнце и где обреталась его подруга Маргарита...
   -- Они полагают, -- сказал он с горечью, -- что я недостаточно учен для того, чтобы перечислить им все реликвии и рассказать все чудеса нашей мадонны. Не думают ли они, что через дырья моего камзола испарился мой разум?
   -- Через дырья платья, -- ответила Маргарита, -- испаряется не разум человека, а благодетельная естественная теплота тела. Я сильно озябла. Правда то, что всех нас, мужчин и женщин равно, судят по платью. Наряжайся я теперь, как графиня де-Клермон, и кавалеры находили бы меня еще достаточно красивой.
   Тем временем перед ними, во всю длину улицы, двигались богомольцы, протискиваясь к храму, где они должны были получить отпущение грехов.
   -- Они задохнутся вскоре, -- сказала Маргарита. -- Двадцать два года тому назад, в Великую Пятницу, двести человек умерло в давке на паперти Благовещения. Да успокоит Бог их душу. То было славное время: я была молода.
   -- Совершенная правда. В том году, о котором ты упомянула, двести паломников среди взаимной давки отошли в лучший мир. А на следующий день о них и думать перестали.
   Говоря таким образом, Флоран Гильом заметил толстого паломника, который не торопился получить отпущение грехов, как другие, а медленно подвигался вперед, растерянно вращая широко раскрытыми глазами направо и налево. Флоран Гильом устремился к паломнику и отвесил ему низкий поклон.
   -- Мессир, -- сказал он, -- сразу видно, что вы человек опытный и предусмотрительный и не желаете идти в церковь, как скот на убой. Остальные теснятся, как бараны, уткнувшиеся каждый головой в хвост другого. Вы благоразумнее их. Позвольте же мне служить вам проводником: вы в этом не раскаетесь.
   Богомолец, оказавшийся дворянином из Лиможа, ответил па лимузинском диалекте, что он не нуждается в услугах нищего и без посторонней помощи проберется в храм Благовещения, где получит отпущение грехов. Сказав это, он с решительным видом двинулся вперед. Но Флоран Гильом бросился ему в ноги и стал рвать на себе волосы, крича:
   -- Остановитесь, остановитесь, мессир! Во имя Бога и всех его святых, ни шага дальше! Вас ожидает смерть. А вы не таковы, чтобы можно было без сожаления и скорби глядеть на вашу раннюю кончину. Еще несколько шагов вверх, и вы погибли. Они там задыхаются в давке. Уже шестьсот человек испустили дух, а это только начало. Вы разве не слыхали, мессир, что двадцать два года назад, в год от искупления мира 1407, в тот же день и час, вот на этой паперти были раздавлены и погибли девять тысяч шестьсот тридцать восемь человек, не считая женщин и детей. Если и вас постигнет такая же участь, я никогда не утешусь. Вы внушаете любовь к себе с первого взгляда, и невольно загораешься страстным желанием служить вам.
   Дворянин из Лиможа, изумленный, остановился и, бледнея от страха, слушал речи человека, рвущего на себе обеими руками волосы. В испуге он хотел было повернуть назад, но Флоран Гильом, не поднимаясь с колен, удержал его за полы кафтана.
   -- Не ходите туда, мессир! Вы можете наткнуться на Жака Кокдуля и превратиться в камень. Лучше повстречаться с василиском, нежели с Жаком Кокдулем. Знаете ли, что нам нужно сделать, если, будучи осторожным и мудрым, как об этом свидетельствует ваша наружность, вы желаете прожить долгий век и вместе с тем спасти свою душу? Слушайте меня. Я бакалавр. Сегодня пронесут священные реликвии через все улицы и переулки в крестном ходе. Вы почувствуете большое душевное облегчение, коснувшись рак, заключающих в себе сердоликовую чашу, из которой пил Младенец Иисус, одну из амфор Канны Галилейской и скатерть Тайной Вечери... Если доверяете мне, мы можем ожидать крестный ход, сидя в тепле в знакомой мне харчевне, мимо которой он непременно проследует.
   И тоном, не допускающим возражения, не выпуская из рук кафтана богомольца, он сказал, указывая на кружевницу:
   -- Мессир, дайте шесть су этой женщине, -- пусть купит нам вина. Она знает хорошее место.
   Дворянин из Лиможа, будучи простодушного нрава, дал себя увести, и в этот день Флоран Гильом по ужинал четвертью гуся, кости которого унес с собою для госпожи Изабо, ютившейся вместе с ним на верху колокольни. Так называлась сорока, принадлежавшая звонарю, Жану Маню.
   Вернувшись ночью, он застал ее сидящей на шесте, на котором она обыкновенно спала, перед щелью в стене, где она устроила кладовую и прятала запасы мелких и крупных орехов и миндалю. Услышав его приход, она проснулась и захлопала крыльями. Он ласково поздоровался с птицей, обращаясь к ней с такою учтивою речью:
   -- Сорока без порока, строгая затворница, монастырская домоседка, монашка стрекотуха, игуменья скопидомка, птичка черничка, мир вам!
   И положив перед нею кости, аккуратно завернутые в капустный лист, он прибавил:
   -- Сударыня, предлагаю вам остатки вкусного ужина, которым угостил меня дворянин из Лиможа. Лимузинцы питаются репой, но этого я убедил предпочесть лимузинской репе анисского гуся.
   На следующий день и в остальные дни недели Флоран Гильом, не встречая больше ни своего любимца, ии другого сердобольного богомольца с туго набитым для путевых издержек кошельком, вынужден был поститься а solis ortu usque ad occasum [от восхода до заката -- лат.]. Кружевница Маргарита поступала точно так же. И это было, кстати, так как стояла страстная неделя.

II.

   В светлое воскресенье почтенный Жак Кокдуль, один из именитых граждан города, сидел у себя дома и сквозь отверстие в ставне глядел на бесчисленных богомольцев, поднимавшихся по крутой улице. Они шли, довольные тем, что получили отпущение грехов, и при виде такой толпы в душе Кокдуля росло благоговение к Черной Мадонне. Он решил, что Богоматерь, посещаемая таким множеством народа, должна быть могущественной Богоматерью. Он был стар и все свои надежды полагал только на Бога, но в то же время питал некоторое сомнение насчет спасения своей души, ибо помнил, что не раз безжалостно обирал вдову и сироту. Еще недавно он отнял у Флорана Гильома его писцовую лавочку под вывеской мадонны. Он ссужал деньгами под верные заклады за большие проценты. Конечно, это еще не давало права называть его ростовщиком, так как он был христианин, а ростовщичеством занимались одни жиды да еще, пожалуй, ломбардцы и кагорцы. Жак Кокдуль давал деньги в рост не так, как дают жиды. Он не говорил, подобно Якову, Ефраиму и Манассе: "Я ссужаю вам деньги". Нет, он говорил: "Я помещаю свои деньги в вашу торговлю или лавку", -- а это далеко не одно и то же. Ростовщичество и ссуда под проценты запрещены церковью, а участие в чужой торговле всем разрешено. И тем не менее, при мысли о том, что он довел многих христиан до нищеты и горя, Жак Кокдуль испытывал нечто вроде раскаяния и задумывался о божественном возмездии, висящем над его головой. В этот день святой пасхи ему пришло в голову обеспечить себе заступничество Богоматери на страшном суде. Он надеялся, что она будет предстательствовать за него перед судилищем своего божественного сына, если он теперь поднесет ей какой-нибудь дар. С этой мыслью он направился к большому сундуку, где прятал свое золото, и, убедившись, что дверь крепко заперта, открыл сундук, полный ангелотов, флоринов, эстерлинов, моблей, золотых крон, золотых салютов, экю с изображением солнца, и других монет, христианских и сарацинских. Вздыхая, он отобрал двенадцать денье из чистого золота и положил их на стол, на котором находились весы, напилки, ножницы, вески помельче и счетоводные книги. Заперев сундук тремя ключами, он сосчитал монеты, снова пересчитал их, долго глядел на них любовным взглядом и, наконец, обратился к ним со следующими словами, ласковыми, учтивыми, кроткими, нежными, походившими более на небесную музыку, чем на человеческую речь:
   -- О, мои ягнята, -- вздыхал добрый старик, -- дорогие мои ягнёночки. О. мои прекрасные, драгоценные золотые барашки с густою шерстью!
   И, взяв между пальцев монеты с таким благоговением, как если бы это было святое причастие, он клал их на весы, чтобы удостовериться, что они содержат полный вес или почти полный, так как они уже были слегка обрезаны итальянцами и жидами, через руки которых прошли. После этого он обратился к ним со словами, еще более нежными, чем прежде:
   -- О, мои милые барашки, мои кроткие овечки. Дайте постричь себя немного, вы от этого нисколько не пострадаете.
   И, взяв в руки большие ножницы, он стал обрезывать золотые монеты с разных концов, как обыкновенно проделывал это с каждою монетой, прежде чем с нею расстаться. Он тщательно собрал обрезки в деревянную чашку, уже наполовину наполненную крупицами золота. Правда, он решил поднести в дар пресвятой деве двенадцать золотых ягнят, но все-таки считал невозможным отступить от раз навсегда принятого обычая. Обрезав монеты, он направился к шкапу с заложенными вещами и отобрал маленький голубой кошелек, шитый серебром, который в минуту нужды оставила у него одна бедная торговка. Он знал, что цвета Богоматери-- голубой и белый.
   В этот день и в следующий за ним он не предпринял больше ничего. Но в ночь с понедельника на вторник его схватили судороги, и ему приснилось, что дьявол тащит его за ноги. Этот сон показался ему напоминанием, ниспосланным свыше Богом и Божьей матерью. Весь день, не выходя из комнаты, он думал о сне, а вечером пошел и отнес свой дар прекрасной Черной Мадонне.

III.

   В тот же вечер, когда сгустились сумерки, Флоран Гильом печально собирался на покой в свой воздушный приют. Весь день он постился, но не по охоте, ибо полагал, что доброму христианину не подобает поститься на святой неделе. Однако, прежде чем подняться на колокольню, он пошел набожно помолиться прекрасной пюиской Богоматери. Она все еще стояла посреди церкви на том самом месте, где в день Великой Пятницы явилась народу и принимала поклонение верующих. Небольшая, вся черная, венчанная драгоценными каменьями, в мантии, сверкающей золотом, алмазами и жемчугом, она держала на коленях Младенца, черного как она сама, высовывавшего голову из-под складок ее мантии. То была чудотворная статуя, которую Людовик Святой получил в дар от египетского султана и сам привез в анисскую церковь. Богомольцы в этот час уже удалились, и храм был пустынен и темен. Последние подношения верующих красовались у ног прекрасной Черной Мадонны на столе, освещенном свечами. То были серебряные изображения голов, сердец, рук и ног, грудей, челнок из золота, яйца, хлебы, сыры из Орильяка, деревянная чашка, полная денье, су, полушек, среди которых сверкал маленький голубой кошелек, шитый серебром. Подле стола в просторном кресле дремал причетник, приставленный сторожить подношения.
   Флоран Гильом опустился на колени пред Мадонной и мысленно произнес такую горячую молитву:
   -- Если правда то, что святой пророк Иеремия, увидев твои черты духовными очами до твоего зачатия, собственными руками вырезал из кедрового дерева по твоему подобию эту священную статую, перед которою я теперь простерт во прахе; если правда то, что позже царь Птолемей, узнав о чудесах, творимых ею, похитил статую у еврейских священников, унес в Египет и там, украсив драгоценными каменьями, поместил в храме среди идолов; если правда то, что Навуходоносор, победив египтян, в свою очередь овладел статуей и поместил среди сокровищ в своем дворце, где сарацины нашли ее, когда покорили Вавилон; если правда то, что султан египетский любил ее больше всего в мире и поклонялся ей каждодневно; если правда и то, что этот султан никогда бы не уступил ее нашему святому королю Людовику, если бы его жена, хотя и сарацинка, но почитавшая все рыцарское и доблестное, не убедила его поднести статую в дар доблестнейшему рыцарю всего христианского мира; если, наконец, -- во что я твердо верую, -- эта статуя творит чудеса и поныне,--то вели ей, Богоматерь, сотворить чудо в пользу бедного скриба, который не раз писал тебе славословия на пергаменте требников. Он освятил свои грешные руки, выводя прекрасным почерком, с большими красными буквами в начале глав, Пресвятую Деву Пятнадцати Радостей на языке разговорном и в стихах, для утешения страждущих. То дело благочестивое. Воззри на это, Дева, и забудь о его прегрешениях. Пошли ему пропитание. То будет мне на пользу, и тебе во славу, ибо чудо это сочтется не из самых легких всяким, знающим порядки мира сего. Сегодня ты получила в дар золото, яйца, сыры и маленький голубой кошелек, шитый серебром. Я не завидую тебе. Ты заслужила все эти дары и достойна еще лучших. Я даже не прошу тебя вернуть мне то, что похитил у меня вор по имени Жак Кокдуль, один из именитейших граждан в твоем городе Пюи. Нет, я молю только, не дай мне умереть с голода... Если ты окажешь мне эту милость, я сочиню обширную и прекрасную повесть о твоем священном изображении, здесь обретающемся.
   Так молился Флоран Гильом. Тихому шепоту его молитвы вторило только мирное и глубокое дыхание уснувшего сторожа. Бедный писец поднялся с колен, бесшумно прошел через церковь, -- он сделался так легок, что не слышно было его поступи, и голодный стал подниматься по лестнице, в которой насчитывалось столько ступенек, сколько дней в году.
   Тем временем госпожа Изабо, проникнув через монастырскую решетку, вернулась в свою церковь. Присутствие богомольцев прогнало ее, ибо она любила тишину и уединение. Она осторожно подвигалась вперед, медленно переставляя одну ногу за другой, потом остановилась, вытянула шею, бросила недоверчивый взор направо и налево, затем, грациозно припрыгивая и вертя хвостом, приблизилась к Черной Мадонне, несколько мгновений постояла неподвижно, наблюдая за спящим сторожем, взором и слухом пронзая сумрак и молчание церкви, и, наконец, с усилием взмахнув крыльями, вскочила на стол с приношениями.

IV.

   Флоран Гильом расположился на ночлег в своей колокольне. Было холодно. Ветер свободно влетал в пролеты для колоколов и будил в них звуки флейты и органа, на радость кошкам и совам. То было не единственное неудобство этого жилища. Начиная с землетрясения 1427 года, пошатнувшего всю церковь, главный шпиц стал осыпаться камень за камнем, грозя рухнуть под напором сильного ветра. Богоматерь допустила это несчастие за грехи населения. Однако, Флорану Гильому удалось заснуть, что свидетельствует о его чистой совести... О сновидениях его в ту ночь не сохранилась память. Кажется, ему примерещилось, что прекрасная дама целует его в губы. Но, желая ответить на поцелуй, он проглотил двух-трех мокриц, ползавших по его лицу и своим движением введших в обман его усыпленное сознание. Он проснулся, услышав над головою шум крыльев, и приписал его дьяволу, что было вполне правдоподобно, ибо дьяволы несметными полчищами слетаются, чтобы мучить людей, в особенности по ночам. Но в эту минуту луна прорвала облака, и он узнал госпожу Изабо и увидел, что она клювом просовывает в щель стены, где находилась ее кладовая, голубой, шитый серебром кошелек. Он не потревожил ее, подождал, пока она покинула свой тайник, потом взобрался на балку, достал кошелек и, открыв его, увидел, что он содержит двенадцать золотых монет, которые тут же спрятал в свой пояс, возблагодарив пюискую Черную Богоматерь. Будучи, как причетник, знаком с Писанием, он вспомнил, что Господь накормил своего пророка Илию при посредстве ворона, и оттуда заключил, что Матерь Божие послала при посредстве сороки двенадцать золотых денье своему писцу Флорану Гильому.
   На следующий день Флоран и кружевница Маргарита съели по целой миске потрохов, о чем они страстно мечтали уже много лет.
   Так кончается чудо о сороке. Да протечет жизнь того, кто рассказал о нем, в мире и благоденствии, и да снизойдут все радости на тех, кто прочтет эту повесть.

Женщины из Пикардии, Пуату, Тура, Лиона и Парижа

   Брат Жан Шаварэ, капуцин, повстречавшись однажды с моим добрым наставником, аббатом Куаньяром в монастыре, построенном в память избиенных Иродом младенцев, завел с ним разговор об отце Оливье Мальяре, которого поучительные и остроумные проповеди только что прочел.
   -- Попадаются великолепные места в этих проповедях, -- сказал капуцин, -- взять хотя бы слова о пяти дамах и сводне. Вы, конечно, догадываетесь, что брат Оливье, живший при Людовике XI и писавший языком, в котором отразилась грубость той эпохи, употребляет другое слово. Но наш век требует вежливости и приличия даже в стиле. Вот почему я употребляю выражение "сводня".
   -- Этим словом, -- ответил мой добрый наставник, -- вы обозначаете услужливую женщину, которая сводит между собою влюбленных. По-латыни мы говорим lena, conciliatrix, internuntiata libidinum, -- дипломатка сладострастия. Эти ловкие женщины оказывают величайшие услуги, но так как они делают это из-за денег, то люди не очень верят в их доброе сердце. Назовем, отец, вашу женщину, посредницей; слово обиходное, но не лишенное изящества.
   -- Хорошо, господин аббат, -- возразил брат Жан Шаварэ. -- Но эта женщина не моя, а брата Оливье. Итак, к посреднице, жившей на Башенном мосту, явился однажды кавалер, вручивший ей кольцо. "Оно из чистого золота, сказал он, и в него вправлен бледный рубин. Если вы знаете женщин из общества, отправьтесь к самой красивой и скажите, что кольцо будет принадлежать ей, -- пусть только согласится прийти ко мне и уступить моему желанию.
   Посредница знала пять женщин большой красоты, которых встречала в церкви, -- одну, родом из Пикардии, другую -- из Пуату, третью -- из Тура, четвертую -- из Лиона, и пятую -- парижанку.
   Все они жили на Острове или неподалеку от него. Прежде всего она постучалась к пикардке. Служанка открыла ей дверь, но госпожа отказалась принять посетительницу. То была женщина безукоризненной честности.
   Посредница оттуда пошла к даме из Пуату и стала убеждать ее исполнить просьбу прекрасного кавалера. Дама ответила ей так: "сообщите пославшему вас, что он ошибся адресом, и что я не такова, за какую он меня принимает".
   Эта уроженка Пуату, конечно, была честной женщиной, но не в такой степени, как первая, потому что хотела казаться честнее других.
   От нее посредница отправилась к уроженке Тура, к которой обратилась с такою же речью, как и к прежней, показав ей кольцо. "Поистине, сказала турянка, кольцо прелестное". -- "Оно ваше, стоит вам только захотеть". -- "Я не хочу приобрести его тою ценою, какую вы требуете. Мой муж может узнать, и я причиню ему страдания, которых он не заслужил".
   Эта уроженка Тура была прелюбодейка в глубине своей души.
   Посредница отправилась к даме из Лиона, которая воскликнула: "Увы! добрая старушка, муж мой ужасный ревнивец; он способен отрубить мне нос, чтобы я больше не могла играть в эту милую игру колец".
   Эта уроженка Лиона -- совсем нестоящая женщина.
   От нее посредница побежала к парижанке. То была негодница. Она с бесстыдством ответила: "муж мой в среду отправляется в свои виноградники; скажите пославшему вас, что в этот день я приду к нему".
   Вот, по мнению брата Оливье, от Пикардии до Парижа, ступени, ведущие в женской душе от добра ко злу. Что вы думаете об этом, господин Куаньяр?" На это мой добрый наставник ответил:
   -- Нелегкое дело рассудить душевные движения этих слабых созданий в их отношениях к вечной справедливости. У меня нет мерила для этого. Но мне кажется, что уроженка Лиона, боявшаяся, что муж отрубит ей нос, стояла ниже парижанки, которая ничего не боялась.
   -- Я далеко с вами несогласен, -- возразил брат Жан Шаварэ. -- Женщина, боящаяся своего мужа, страшится ада. Ее духовнику, быть может, удастся наставить ее на верный путь и привести к покаянию. В конце концов это -- единственная цель, к которой следует стремиться. Но чего ждать капуцину от женщины, которая ничего не боится?

Паштет из языков

   Сатана лежал на своем ложе за пологом огненного цвета. Врачи и аптекари преисподней, убедившись, что язык у него побелел, заключили, что он страдает несварением желудка и посоветовали ему принимать пищу укрепляющую и вместе с тем легкую.
   Сатана объявил, что его разбирает охота отведать одно земное блюдо, которое отлично готовят женщины, собравшись вместе, именно, паштет из языков.
   Медики признали, что нет блюда, более подходящего теперь для желудка владыки.
   Через час желание сатаны было исполнено. Но блюдо показалось ему пресным и безвкусным.
   Он призвал главного повара и спросил, откуда этот паштет.
   -- Из Парижа, государь. Он совершенно свежий. Сегодня утром его испекли в Марэ двенадцать кумушек у кровати роженицы.
   -- Понимаю теперь, почему он такой безвкусный, -- сказал князь преисподней. -- Вы приобрели его не у настоящих мастериц. Женщины среднего сословия охотно готовят этого рода блюда, но у них не хватает таланта и вдохновения. Женщины из народа отличаются еще большей неумелостью. Чтобы отыскать хороший паштет из языков, нужно отправиться в женский монастырь. Только старые монахини умеют класть в это блюдо все надлежащие специи, -- корицу мстительности, тмин злословия, укроп злобных намеков, лавровый лист клеветы.
   Притча эта извлечена из поучения отца Гилльотена Ландулля, смиренного капуцина.

Роксана

   Мой дорогой наставник, аббат Жером Куаньяр, отправился со мной поужинать к одному из своих школьных товарищей, обитавшему на чердаке в улице Жи-ле-Кер. Наш хозяин, кремонтронский монах, обладавший большими познаниями в теологии, повздорил с приором своего монастыря из-за книжки, написанной им "о страданиях мамзель Фаншон"; в результате ему пришлось уехать в Гаагу, где он сделался трактирщиком. По возвращении во Францию, он стал добывать скудные средства к жизни проповедями, которые сочинял, и великой ученостью и красноречием. После ужина он прочел нам книжку о страданиях мамзель Фаншон, послужившую источником его собственных страданий. Чтение продлилось довольно долго, и я со своим добрым наставником очутились на улице уже в поздний час летней удивительно мягкой ночи, одной из тех ночей, которые раскрывают нам правду древних мифов об увлечениях Дианы и дают нам чувствовать, что эти серебристые, безмолвные часы созданы самою природой для наслаждений любви. Я высказал эту мысль аббату Куаньяру, но он возразил, что любовь -- источник великих страданий.
   -- Дорогой мой Турнеброш, -- сказал он, -- разве вы не слышали только что из уст этого доброго кремонтронца повесть о бедной мамзель Фаншон, которую положили в больницу за то, что она любила одного за другим вербовщика, сержанта, приказчика купца Голо, торгующего под вывеской супоросой свиньи и младшего сына уголовного судьи? Неужели вы хотели бы быть на месте сержанта, приказчика или сына судьи?
   Я ответил, что хотел бы. Мой добрый наставник не рассердился на меня за откровенность ответа, но продекламировал несколько стихов из Лукреция, в доказательство того, что любовь противна спокойствию души истинно философической.
   Рассуждая таким образом, мы достигли площадки у Нового моста. Опершись на перила, мы глядели на широкую башню Шателэ, черневшую при лунном свете.
   -- Многое можно бы сказать, -- промолвил со вздохом мой добрый наставник, -- по поводу правосудия культурных народов, у которых возмездия более жестоки, чем само преступление. Я не верю, чтобы эти пытки и муки, которым человек подвергает человека, были необходимы для безопасности государства, так как от времени до времени находят возможным отменить одну из этих жестокостей без урона для общественного порядка. И я полагаю, что остающиеся в силе суровые кары не полезнее тех, от которых уже отказались. Но люди жестоки. Уйдем отсюда, друг мой Турнеброш. Мне грустно думать, что за этими стенами томятся страдальцы, которым отчаяние не дает уснуть. Мысль об их заблуждениях не заглушает моей к ним жалости. Кто из нас праведен?
   Мы продолжали свой путь. На мосту не было ни души, кроме нищего и нищенки, которые сошлись в этот час, прячась в одной из полукруглых ниш, у порога лавчонки. Они, должно быть, были счастливы, сливая вместе свои жалкие существования, и когда мы проходили мимо, они были заняты иным делом, чем прошение милостыни. Тем не менее мой добрый наставник, самый жалостливый из людей, бросил им последний лиар, остававшийся у него в кармане.
   --- Они подберут нашу лепту, когда вернутся к сознанию своего убожества. Пусть, по крайней мере, они тогда не подерутся из-за этой монеты.
   Мы пошли дальше, никого не встречая по пути, как вдруг на Птичьей набережной заметили молодую девушку, походка которой обличала необычайную решимость. Мы ускорили шаг, чтобы поближе взглянуть на нее, и убедились, что она обладает стройной фигурой и белокурыми волосами, на которых играли блики лунного света. Одета была она, как женщины среднего сословия.
   -- Вот красивая девушка, -- промолвил аббат. -- Каким образом она очутилась одна на улице в такой поздний час?
   -- В самом деле, -- подтвердил я, -- после звона о тушении огня не часто встретишь на мостах нечто подобное.
   Наше удивление заменилось живым беспокойством, когда мы увидели, что она спустилась на берег по узким ступенькам, которыми пользуются матросы. Мы побежали за ней, но она, казалось, не слышала наших шагов. Она подошла к самой воде, довольно в то время высокой, разбивавшейся о берег с глухим шумом, далеко слышным. Минуту она простояла неподвижно, держа высоко голову и опустив руки, в позе, выражающей отчаяние. Потом, наклонив свою стройную шею, она поднесла руки к лицу, которое несколько мгновений оставалось скрытым под ее пальцами. И вслед за тем, с необычайной быстротой, она подобрала платье, обычным жестом женщины, собирающейся броситься вперед. Мой добрый наставник и я подбежали к ней в ту самую минуту, когда она готова была сделать роковое движение, и с силой оттащили ее назад. Она стала отбиваться от нас. Берег под нами был скользкий от речного ила-- Сена в то время шла на убыль--и аббат Куаньяр чуть не был увлечен в воду. Я также стал скользить. К счастию, ноги мои встретили обнаженный корень, который послужил мне точкой опоры, в то время, когда я держал в объятиях лучшего из наставников и эту отчаявшуюся девушку. Вскоре, выбившись из сил и упав духом, она покорно склонилась на грудь аббата Куаньяра, и мы смогли втроем выбраться на берег. Он нежно поддерживал ее, с врожденной мягкостью движений, которая никогда не покидала его. Он довел ее до большого бука, под которым находилась деревянная скамейка, куда он усадил ее, и сам поместился рядом с нею.
   -- Не бойтесь ничего, -- сказал он ей. -- Не произносите пока ни слова, но знайте, что подле вас находится друг.
   И, обратившись ко мне, мой наставник прибавил:
   -- Турнеброш, друг мой, мы должны быть довольны, что довели это странное приключение до благополучного конца. Но там, на берегу, я оставил свою шляпу, правда давно лишенную галуна и потертую от долгого употребления, но все же еще способную защищать от солнца и дождя мою старую голову, опустошенную годами и работой. Посмотри, там ли еще она, где упала. И если найдешь, принеси ее сюда, равно как и пряжку от башмаков, которую я, как вижу, также потерял. Я же останусь подле этой барышни и буду оберегать ее покой.
   Я побежал на место, откуда мы только что пришли, и мне удалось тотчас отыскать шляпу своего наставника. Пряжки же я не нашел. Впрочем, я и не искал ее особенно старательно, так как с тех пор, как помню своего наставника, я видел его всегда с пряжкой только на одном башмаке. Вернувшись к буку, я застал девушку в том же положении, в каком оставил ее -- неподвижно сидящей, с головой, прислоненной к дереву. Тут я мог убедиться, что она была безупречно прекрасна. На ней было надето длинное платье, обшитое кружевом; на ногах виднелись легкие башмачки с пряжками, сверкавшими в лучах луны.
   Я не сводил с нее взора. Вдруг ее померкшие глаза стали оживляться, и, устремив на аббата Куаньяра и на меня взгляд, еще несколько тусклый, она произнесла бессвязным голосом и тоном, обличавшим в ней хорошее воспитание:
   -- Я оцениваю, господа, то, что вы сделали для меня во имя человеколюбия. Но я не могу быть вам признательной, так как жизнь, к которой вы меня вернули, ненавистное зло и жестокая пытка.
   При этих словах мой добрый наставник, лицо которого выражало сочувствие, кротко улыбнулся, ибо он не верил, что жизнь может быть ненавистной для такого юного и красивого существа.
   -- Дитя мое, -- сказал он, -- предметы производят на нас различное впечатление, смотря по тому, рассматриваем ли мы их вблизи или издали. Для вас еще не пришла пора предаваться отчаянию. Видите, каков я, каким сделало меня несправедливое время, и, однако, я еще без горечи переношу жизнь, хотя единственные мои наслаждения заключаются в том, что я перевожу с греческого и изредка обедаю в компании хороших людей. Взгляните на меня и скажите, согласились ли бы вы жить в таких же условиях, как я?
   Она взглянула на него. В глазах ее сверкнула искра веселости, и она отрицательно покачала головой. Но вскоре, вернувшись к своему отчаянию, она сказала:
   -- В мире нет существа более злополучного, чем я.
   Он взял ее руку и, выражая ей сочувствие каждым движением и словом, продолжал так:
   -- Я в этот час сожалею лишь о том, что не в состоянии предложить вам приют, где вы могли бы провести остаток ночи. Я живу довольно далеко отсюда, в старинном замке, где перевожу греческую книгу вместе с моим молодым другом Турнеброшем, которого вы видите перед собою.
   В самом деле, мы жили тогда у Астарэкэ, в замке Саблон, в деревне Нельи, работая по заказу великого алхимика, который впоследствии погиб трагическою смертью.
   -- Но если, прибавил мой добрый наставник, -- вы знаете место, куда могли бы отправиться в этот час, я охотно провожу вас.
   На это девушка ответила, что она тронута его добротой, что она живет у родственницы, к которой может прийти в любой час, но что она не хотела бы вернуться раньше наступления дня, из опасения нарушить чужой сон, а главным образом, из страха слишком живо почувствовать свое горе при виде знакомой обстановки.
   Произнеся эти слова, девушка залилась слезами.
   Мой добрый наставник сказал ей:
   -- Дайте мне свой платок, и я осушу ваши глаза. А потом, в ожидании утра, я поведу вас под колонны рынка, где мы можем удобно усесться, защищенные от ночного ветра.
   Девушка улыбнулась сквозь слезы.
   -- Я не хочу, -- сказала она, -- причинять вам столько хлопот. Ступайте домой и верьте, что уносите с собою мою глубокую признательность.
   Тем не менее ома продела свою руку под руку, протянутую ей моим добрым наставником, и мы втроем двинулись по направлению к рынку. Ночь посвежела. Небо приняло молочный оттенок, и звезды становились бледными и легкими. Мы слышали, как первые повозки огородников, громыхая, проехали на рынок, влекомые полусонными лошадьми. Достигнув колонн, мы поместились втроем на паперти часовни св. Николая, в нише, на каменной ступеньке, которую аббат Куаньяр заботливо прикрыл своим плащом, прежде чем усадить молодую девушку.
   Мой добрый наставник стал нарочно говорить о разных приятных и веселых предметах, чтобы прогнать мрачные образы, которые, без сомнения, обступали душу нашей спутницы. Он прибавил, что считает эту встречу самой ценной в своей жизни и что сохранит о столь трогательном существе самую глубокую память, но пе желает узнать ни ее истории, ни имени.
   Мой добрый наставник ожидал, быть может, что незнакомка сама расскажет ему то, о чем он ее не спрашивал. Она снова залилась слезами, испустила глубокий вздох и сказала:
   -- Я поступила бы нехорошо, если бы ответила молчанием на вашу доброту. Я не боюсь довериться вам. Зовут меня Софией Т. Вы угадали: меня довела до отчаяния измена любимого человека. Если мое горе кажется вам чрезмерным, то лишь потому, что вы не знаете, как безпредельно было мое доверие и ослепление, и от какого очаровательного сновидения меня вырвала жестокая правда.
   И, подняв свои прекрасные глаза на аббата Куаньяра и меня, она продолжала в таких словах:
   -- Я не такова, господа, за какую вы могли бы меня принять, благодаря этой ночной встрече. Отец мой был купцом. Он поехал по делам в Америку, а на обратном пути потерпел кораблекрушение и погиб вместе с своими товарами. Мать моя так была поражена этой потерей, что умерла от горя, оставив меня ребенком на руках тетки, которая стала меня воспитывать. Я была честной девушкой до встречи с тем, чья любовь сделалась для меня источником невыразимого блаженства, но также и отчаяния, в котором вы теперь меня видите.
   При этих словах София поднесла к глазам платок. Потом она продолжала, вздыхая:
   -- По своему положению в свете он стоял настолько выше меня, что я могла принадлежать ему только втайне. Я обольщала себя надеждой, что он останется мне верен. Он говорил, что любит меня, и ему не стоило труда убедить меня в этом. Моя тетя знала о наших чувствах, но не противилась, потому что любовь ко мне делала ее уступчивой; кроме того, высокое положение моего друга внушало ей уважение. Целый год провела я среди блаженства, которое по силе может быть сравнено лишь с моим теперешним отчаянием. Сегодня утром он пришел ко мне в квартиру тети, где живу. Черные предчувствия осаждали меня. Причесываясь, я разбила зеркало, которое он мне подарил. Мое беспокойство еще более усилилось от смущенного выражения, которое я тотчас же заметила на его лице... О, господа, есть ли на свете несчастная, подобная мне!..
   Глаза ее были полны слез; она с трудом удерживала их под ресницами, и едва смогла окончить свой рассказ, который показался моему доброму наставнику весьма трогательным, но не столь необыкновенным, как это казалось ей самой.
   -- Холодно, хотя не без некоторого замешательства, он сообщил мне, что отец его купил ему командование ротой, и он должен уехать в полк. Но его родители требуют, чтобы раньше он обручился с дочерью богатого интенданта, так как этот брак доставит ему необходимые средства для того, чтобы с достоинством носить свой сан и занимать подобающее место в обществе. И, не соизволив заметить моей внезапной бледности, изменник прибавил нежным голосом, -- тем же голосом, которым он прежде клялся в любви, -- что его новые обязательства не позволят ему видеть меня, по крайней мере, на некоторое время. Еще он сказал, что сохраняет ко мне чувство дружбы, и попросил меня принять сумму денег, в память о том времени, которое мы провели вместе.
   И он протянул мне кошелек с деньгами.
   Я не солгу, господа, если скажу вам, что не раз отклоняла его предложение купить мебель, посуду, платье, чтобы я могла покинуть тетку, у которой жила скромно, и поселиться в его маленьком, весьма приличном особняке, в квартале Руль. Я полагала, что мы должны быть связаны только узами чувства, и гордилась тем, что ничего не брала от него, кроме нескольких ювелирных безделушек, дорогих только тем, что были получены от него. При виде протянутого кошелька во мне закипело негодование, и я нашла в себе достаточно силы для того, чтобы прогнать с своих глаз обманщика, которого одна минута научила меня понимать и презирать. Он, не смущаясь, выдержал мой негодующий взор и спокойнейшим тоном стал уверять меня, что я ничего не понимаю в обязанностях, которые наполняют существование светского человека, и выразил надежду, что впоследствии, успокоившись, я лучше оценю его поведение. Положив кошелек в карман, он с уверенностью сказал, что найдет средство доставить мне его содержимое так, что я не смогу от него отказаться. И, успокоившись на презренной мысли, что таким образом все счеты со мною покончены, он вышел в дверь, на которую я молча ему указывала. Оставшись одна, я чувствовала спокойствие, которое меня самое удивляло. Объяснялось оно тем, что я решила умереть. Я надела лучшее платье, написала тете письмо, прося простить меня за горе, которое причинит ей моя смерть, и вышла из дома. Весь день и часть ночи я бродила по городу, проходила вдоль улиц, оживленных или пустынных, не чувствуя никакой усталости и откладывая исполнение своего намерения, чтобы сделать его более верным под прикрытием темноты и безлюдной тишины. Быть может, я медлила еще потому, что мне приятно было, по особой слабости, ласкать мысль о своей смерти и упиваться печальной радостью своего освобождения. В два часа ночи я спустилась на берег реки. Остальное вы знаете сами, так как насильно спасли меня от смерти. Благодарю вас за вашу доброту, но не радуюсь ее последствиям. Покинутые любовницы кончают плохо. Я хотела, чтобы одной из них стало меньше на свете.
   Сказав все это, София замолкла и снова залилась слезами. Мой добрый наставник с необыкновенною добротою взял ее руку.
   -- Дитя мое, -- сказал он ей, -- я выслушал с большим участием рассказ о вашей судьбе и должен сознаться, что он печален. Но вместе с тем мне приятно видеть, что ваше горе излечимо. Не говоря о том, что друг ваш не заслуживал такой любви и при первом испытании оказался легкомысленным и грубым эгоистом, я еще убежден в том, что ваша любовь к нему была не чем иным, как влечением страсти и следствием вашей собственной чувствительности, и что предмет вашей любви играл в ней гораздо меньшую роль, чем вам казалось. Все, что в этой любви было изысканного и редкого, таилось в вас самих. Ничто не потеряно, так как источник остался цел. Ваши глаза окрашивали в нежные тона существо ничтожное, и нет сомнения, что они еще прольют на кого-нибудь другого лучи обольстительного обмана.
   Мой добрый наставник, еще долго говорил в этом духе, и из уст его исходили самые красноречивые слова, по какие лишь возможно придумать о заблуждениях страсти и изменах любовников. Но пока он говорил таким образом, София, опустив свою прелестную головку на плечо лучшего из людей, мирно заснула. Заметив, что его молодая собеседница погружена в сон, аббат Куаньяр обрадовался, что ему удалось найти слова, способные доставить страждущей душе спокойствие и мир.
   -- Нужно сознаться, -- промолвил он, -- что мои рассуждения оказались благотворными.
   Оп принял тысячу мер предосторожности, чтобы не разбудить Софию, и продолжал быстро говорить, справедливо опасаясь, что внезапная тишина может прогнать ее сон.
   -- Друг мой Турнеброш, -- сказал он мне, -- все ее страдания покинули ее вместе с сознанием. Согласитесь, что они были призрачны и существовали только в ее мыслях. Согласитесь также, что они были созданы особым видом гордости и тщеславия, которые неразлучны с любовью и делают ее столь нетерпимой. Если бы мы любили с смирением и забвением себя самих или только в простоте сердечной, мы довольствовались бы тем, что нам дают, и не считали бы изменою оказываемое нам пренебрежение. А если бы мы сохранили любовь после того, как любимый человек нас покинул, мы терпеливо ждали бы, как Бог внушит нам поступить с этим чувством.
   Между тем, уже рассветало, и пение птиц усилилось до того, что стало заглушать голос моего доброго наставника. Он с кротостью отнесся к этому.
   -- Послушаем, -- сказал он, -- пташек. Они проявляют свою любовь мудрее, чем люди.
   София проснулась в белом свете утра, и я с восхищением глядел на ее прекрасные глаза, обведенные кольцом нежного перламутра, вследствие усталости и страданий. Она, казалось, уже начала мириться с жизнью. Она не отказалась от чашки шоколада, которую мой добрый наставник предложил ей перед лавкой Матурины, прекрасной шоколадницы рынка.
   Но по мере того, как наша бедная спутница возвращалась к сознанию, ее стали беспокоить затруднительные стороны ее положения, о которых она раньше не думала.
   -- Что скажет моя тетя? И что я ей скажу? -- воскликнула она.
   Тетя эта жила против церкви святого Евстафия, шагах в ста от колонны, где находилась лавка Матурины. Мы направились туда с племянницей. И аббат Куаньяр, который, несмотря на отсутствие пряжки на одном из башмаков, обладал весьма представительной наружностью, проводил прекрасную Софию в дом ее тетки, которой рассказал следующую вымышленную историю:
   -- Я имел счастие встретить вашу племянницу как раз в ту минуту, когда на нее напали четверо негодяев, вооруженных пистолетами. Я стал звать на помощь патруль так громко, что испуганные воры бросились бежать со всех ног, однако, недостаточно быстро для того, чтобы спастись от преследования сержантов, которые, по счастливой случайности, прибежали на мой крик. После отчаянной борьбы нам удалось задержать разбойников. Я принял участие в этой борьбе и в суете, чуть не потеряв свою шляпу. Оттуда мы все, ваша племянница, Четверо воров и я, были отведены к уголовному судье, который обошелся с нами весьма любезно и задержал нас до утра в своем кабинете для того, чтобы снять с нас свидетельские показания.
   На это тетя Софии сухо ответила:
   -- Благодарю вас за то, что вы спасли мою племянницу от беды, хотя есть другие опасности, которых девушка ее лет должна еще больше бояться, оставаясь одна ночью на улицах Парижа.
   Мой добрый наставник ничего не возразил, но София произнесла с большим чувством:
   -- Уверяю вас, тетя, господин аббат спас мне жизнь.
   Несколько лет спустя после этого странного приключения мой добрый наставник предпринял роковое путешествие в Лион, из которого уже не вернулся. Он был преступно убит, и на мою долю выпала безпредельная скорбь принять его последнее дыхание. Обстоятельства этой смерти не имеют ничего общего с предметом настоящего рассказа. Я сообщил о них в другом месте; они достопамятны, и я уверен, что о них никогда не забудут. Могу сказать, что путешествие это было и для меня злополучным во всех отношениях, ибо, потеряв лучшего из наставников, я в то же время был покинут своей любовницей, которая любила меня, но не меня одного; ее измена была для меня особенно чувствительной после смерти моего доброго наставника. Ошибочно полагают, будто сердце, пораженное жестоким горем, становится нечувствительным к новым ударам судьбы. Наоборот, оно живее воспринимает легчайшую невзгоду. Итак, я вернулся в Париж в угнетенном настроении души, которое трудно себе представить.
   Однажды вечером, ища развлечения в своей печали, я отправился во Французскую Комедию, где давали Бая- зета, недурное произведение Расина. Особенное удовольствие доставили мне чарующая красота и своеобразное дарование актрисы, исполнявшей роль Роксаны. Она с необычайной правдивостью выражала страсть, которой обуреваема героиня, и я весь дрожал, когда она произнесла голосом ровным и в то же время зловещим:
   "Узнайте, Баязет: я страстно вас люблю".
   Все время, пока она находилась на сцене, я не сводил с нее взора, восхищаясь ее прекрасными глазами под беломраморным лбом, увенчанным волосами, которые были осыпаны пудрой и перевиты жемчугом. Ее стройный стан, столь благородно обрисованный фижмами, также произвел сильное впечатление на мое сердце. Мне тем удобнее было любоваться этой прелестной особой, что в самых важных местах своей роли она стояла, обращенная ко мне лицом. И чем долее я глядел на нее, тем более убеждался, что уже видел ее когда-то, хотя не в силах был припомнить обстоятельства нашей первой встречи. Сосед мой, завсегдатай Комедии, сообщил мне, что эта прекрасная актриса, -- г-жа Б***, -- была кумиром партера. Он прибавил, что она так же очаровательна в жизни, как и на сцене, что репутацию в свете создал ей герцог де-Ля***, и что в скором времени она затмит собою Лекуврер.
   После спектакля я поднялся с места, собираясь уходить, как вдруг одна из прислужниц вручила мне листок бумаги, на котором были начертаны карандашом следующие слова:
   "Роксана ждет вас в своей карете у театрального подъезда".
   Я не поверил, что эта записка предназначалась мне, и спросил дуэнью, не ошиблась ли она адресом.
   -- Я ошиблась лишь в том случае, -- ответила она, -- если вы не господин де-Турнеброш.
   Я поспешил к карете, стоявшей у подъезда, и узнал актрису Б*** под капюшоном из черного атласа.
   Она знаком пригласила меня войти в карету, и когда я сел рядом с нею, сказала:
   -- Неужели вы не узнаете Софию, которую спасли от смерти на берегу Сены?
   -- Как! Вы София? Роксана... Актриса Б***! Возможно ли?
   Моему изумлению не было пределов, и она, кажется, не без удовольствия наблюдала за мною.
   -- Я заметила вас, -- сказала она, -- в углу партера, немедленно узнала и играла только для вас. И, кажется, хорошо играла. Я так рада встрече с вами.
   Она стала расспрашивать про аббата Куаньяра, и когда я сообщил ей о его трагической смерти, она залилась слезами.
   Затем она любезно рассказала мне о главных происшествиях своей жизни.
   -- Тетя моя, -- сказала она, -- чинила кружева у Сен-Реми, которая, как вы знаете, считается одной из лучших актрис. Вскоре после той ночи, когда вы спасли меня от смерти, я отправилась к ней за кружевами. Она сказала, что у меня интересное лицо, предложила мне прочесть несколько стихов и нашла, что я не глупа. Потом она стала мне давать уроки. В прошлом году я была принята в Комедию. Я выражаю страсти, которые сама испытала, и публика находит, что я не без таланта. Герцог де-Ля*** питает ко мне большую дружбу, и я уверена, что он никогда не причинит мне страданий, потому что я научилась требовать от людей лишь то, что они в силах давать. В эту минуту он ожидает меня с ужином. Я должна ехать к нему.
   И, прочитав в моих глазах разочарование, она прибавила:
   -- Но я велела кучеру сделать большой крюк и ехать шагом.

Урок, не пропавший даром

   Во времена Людовика XI проживала в Париже, в богатой обстановке, дама среднего сословия, по имени Виоланта, прекрасной наружности и стройного сложения. Цвет ее лица был столь ослепителен, что адвокат Жак Трибульяр, доктор прав и известный космограф, посещавший ее дом, часто говаривал:
   -- Глядя на вас, сударыня, я считаю правдоподобным, и даже несомненным то, что Кукурбит Пигер сообщает в одной из схолий к Страбону, -- именно, что славный город Париж и его университет некогда носили название Лютеции, или Левтеции, или же другое подобное наименование, происходящее от слова Leukè, что означает "белая", по причине того, что женщины означенного города отличались белоснежным цветом кожи, -- впрочем не столь чистым, блестящим и прекрасным, как у вас, сударыня.
   На то Виоланта обычно отвечала:
   -- С меня довольно и того, что я видом своей открытой шеи никого не пугаю, как многие другие. А хожу я с открытой шеей, потому что следую за модой. Поступая не так, как все, рискуешь прослыть нескромной.
   Означенная Виоланта в нежном возрасте вышла замуж за прокурора парламента, человека мрачного нрава, находившего удовольствие в обвинении и преследовании преступников, впрочем, весьма невзрачного вида и слабого сложения, так что при одном взгляде на него можно было сказать, что он создан скорее на горе чужим, чем на радость своим домашним. Этот законник предпочитал своей супруге папки с документами, нисколько на нее не похожие -- огромные, пузатые и уродливые. За ними он просиживал ночи напролет, а Виоланта была дама слишком благоразумная для того, чтобы любить мужа, столь мало к ней внимательного. Адвокат Трибульяр утверждал, что она была примерного поведения и столь же твердой и непреклонной супружеской верности, как римская Лукреция. А в доказательство он ссылался на то, что ему, Трибульяру, до сих пор не удалось отвратить ее от супружеского долга. Но рассудительные люди ее круга питали на этот счет сомнение, справедливо полагая, что все тайное станет явным только в день страшного суда. Они указывали на то, что эта дама слишком любила ювелирные украшения и кружева, и в гостях, и в церкви появлялась, нося одежды из бархата и шелка, шитые золотом, отороченные мехом. Но вместе с тем они были слишком честны для того, чтобы утверждать, что Виоланта, вводя в соблазн многих христиан видом своей красоты и своих нарядов, сама соблазнилась кем-нибудь из них. Дошло до того, что о ее добродетели готовы были гадать в чет и нечет, что уже одно служит к великой чести этой дамы. Впрочем, духовник ее, брат Жан Тюрлюр, беспрестанно усовещивал ее.
   -- Полагаете ли вы, сударыня, -- говорил он ей, -- что блаженная Катерина вошла бы в царствие небесное, если бы вела такой образ жизни как вы, выставляя напоказ свою шею и выписывая из Генуи кружевные нарукавники?
   Но то был известный проповедник, строгий к человеческим слабостям, ничего никому не прощавший и полагавший свое призвание в том, чтобы внушать людям чувство страха. Он угрожал Виоланте муками ада за то, что она мыла лицо ослиным молоком. В конце концов никто в точности не знал, украсила ли она, как подобает, лоб своего старого мужа, и мессир Филипп де-Секи говаривал в шутку, обращаясь к этой добродетельной даме:
   -- Смотрите. Ваш муж лыс. Как бы, оставаясь без украшения, он не простудился.
   Мессир Филипп де Секи был кавалер веселого нрава, прекрасный, как валет в благородной карточной игре. Он познакомился с Виолантой вечером на балу и протанцевав с нею до поздней ночи, доставил ее домой, посадив сзади себя на лошадь, между тем как прокурор шлепал по воде и грязи, среди пляшущих факелов четырех пьяных лакеев. На этом балу и на обратном пути верхом, мессир Филипп де-Секи мог убедиться, что у Виоланты круглая талия и полное, упругое тело. Он тотчас влюбился в нее и, обладая бесхитростным нравом, стал открыто высказывать ей свое желание, заключавшееся в том, чтобы держать ее нагую в своих объятиях.
   На что дама отвечала:
   -- Мессир Филипп, вы не знаете, с кем говорите. Я добродетельная жена.
   Или же:
   -- Мессир Филипп, приходите завтра.
   Когда же он возвращался на следующий день, она говорила ему:
   -- Вам, однако, не терпится.
   Эти отговорки и отсрочки причиняли кавалеру много беспокойства и досады. Он так же, как адвокат Трибульяр, склонялся к мысли, что Виоланта была второй Лукрецией. Известно, что в смысле самоуверенности все мужчины похожи друг на друга, а нужно прибавить, что Виоланта не позволила ему даже поцеловать себя в губы, хотя эта ласка относится к удовольствиям наиболее невинным и легким.
   Так обстояли дела, когда брат Жан Тюрлюр был отозван генералом ордена в Венецию, где он должен был наставлять своим словом турок, недавно обратившихся в истинную веру.
   Перед отъездом добрый монах зашел попрощаться со своей духовной дочерью и, пользуясь случаем, стал попрекать ее резче обыкновенного за ее вольный образ жизни. Он горячо призывал ее к покаянию и настоятельно убеждал надеть на тело власяницу, несравненное средство против грешных помыслов и испытанное лекарство для всех, обуреваемых плотской похотью.
   На это она ответила:
   -- Милый отец, не требуйте от меня слишком многого.
   Но монах не слушал ее и продолжал угрожать гее- ной, если она не покается. На прощание он спросил, нет ли у нее какого-либо поручения, и прибавил, что охотно исполнит его. Он надеялся, что она попросит достать ей освященную ладонку или землицы с гроба Господня, которую турки привозят из Иерусалима вместе с засушенными розами, и которою торгуют итальянские монахи. Но Виоланта обратилась к нему с такою просьбой:
   -- Милый отец, так как вы едете в Венецию, где живут искусные мастера зеркал, то я буду вам очень благодарна, если вы привезете мне зеркало, -- самое чистое, какое найдете.
   Брат Жан Тюрлюр обещал исполнить ее просьбу.
   В отсутствие своего духовника Виоланта продолжала вести себя по-прежнему. Когда мессир Филипп спрашивал ее: "Не хорошо ли было бы заняться нам теперь любовью?" -- она отвечала: -- "Сегодня слишком жарко. Взгляните на флюгер, не меняется ли направление ветра?" И рассудительные люди ее круга, наблюдая за ней, стали опасаться, что она никогда не украсит рогами своего негодного мужа. -- "Это было бы грешно", -- говорили они.
   Вернувшись из Италии, монах Жан Тюрлюр предстал перед Виолантой и сказал, что исполнил ее поручение.
   -- Взгляните, сударыня.
   И он вынул из-под полы своей рясы череп.
   -- Вот вам зеркало, сударыня. Это, как мне говорили, череп одной из самых красивых женщин в Венеции. Она была тем, что вы теперь, и вы со временем уподобитесь ей.
   Преодолев свое изумление и отвращение, Виоланта с твердостью ответила монаху, что уразумела его урок и не преминет им воспользоваться.
   -- Я всегда буду мысленно глядеться в ваше венецианское зеркало, милый отец, хотя нет сомнения, что я вижу в нем себя не такою, какова теперь, а какою сделаюсь в скором времени. Обещаю вам сообразовать отныне свое поведение с этою мыслью.
   Брат Тюрлюр не ожидал таких благоразумных слов. Оп объявил себя почти удовлетворенным.
   -- Итак, сударыня, вы сами понимаете, что вам следует изменить свой образ жизни. Вы обещаете мне отныне сообразовать свое поведение с теми мыслями, которые вам внушает голый череп. Обещаете ли вы это так же Богу, как и мне?
   -- Разве это необходимо? -- спросила она.
   Он ответил, что необходимо.
   -- Я так и сделаю, -- сказала она.
   -- Вот отлично, -- подтвердил монах. -- От этого слова вам уже нельзя отступиться.
   -- Я и не отступлюсь.
   Услышав такое обещание, брат Жан Тюрлюр радостно покинул ее дом. Он шел по улице и говорил во всеуслышание:
   -- Радостное событие! С помощью Господней мне удалось обратить и привести к вратам рая одну даму, которая доныне хотя и не прелюбодействовала, в строгом значении этого слова, как разумеет пророк (гл. XIV, ст. i8), но все же употребляла на соблазн мужчин ту персть, из которой Господь создал ее, дабы служить Ему и славить Его имя. Теперь она откажется от прежнего образа жизни и изберет новый, лучший путь. Я причина такой перемены -- хвала Создателю!
   Едва добрый монах сошел с лестницы, как на нее взобрался Филипп де Секи и постучался в дверь Виоланты. Она приняла его с радостной улыбкой и повела в уютный покой, убранный коврами и пружинными подушками, в который он до сих пор еще не проникал. Это показалось ему добрым предзнаменованием. Он предложил ей леденцов, которые принес в коробочке.
   -- Сосите их, сударыня. Они нежны и сладки, хотя не в такой мере, как ваши губы...
   На это Виоланта возразила, что легкомысленно и даже не совсем умно хвалить плод, которого еще не вкусил.
   Он находчиво ответил ей, тут же целуя ее в губы.
   Дама не очень рассердилась и лишь промолвила, что она честная женщина. Он похвалил ее, но посоветовал не прятать свою честь в такое место, откуда ее легко похитить. Ибо ее несомненно оттуда возьмут, и даже в самом скором времени.
   -- Попробуйте, -- сказала она, -- слегка ударяя его своей розовой ладонью. -- Но он уже оказался властным взять все, что ни пожелает.
   -- Не хочу... Фи... Фи... Вы этого не сделаете!.. Милый, дорогой... я умираю!
   Перестав вздыхать и успокоившись, она с улыбкой промолвила:
   -- Мессир Филипп, не гордитесь, думая, что взяли меня силою, застав врасплох. Если вы получили от меня все, что хотели, то это произошло по моей доброй воле, и я защищалась лишь настолько, сколько нужно было, чтобы приличнее пасть. Милый друг, теперь я ваша. Если, несмотря на вашу красоту, прельстившую меня с первого взгляда, и на нежность вашего обхождения, я до сих пор отказывала вам в том, что теперь вы взяли с моего согласия, то виною этому была моя нерассудительность. Мне казалось, что время терпит и, погруженная в сладкую беспечность, я не извлекала никакой пользы из своей молодости и красоты. Но монах Жан Тюрлюр преподал мне полезный урок. Он открыл мне цену бегущих часов. Незадолго до вашего прихода, показывая мне череп, он сказал: -- Вскоре и вы станете такою же. Отсюда я заключила, что следует торопиться занятиями любви, чтобы как можно лучше использовать краткий промежуток времени, уделенный нам для этой цели.
   Эти слова и ласки, которыми Виоланта сопровождала их, побудили мессира Филиппа употребить с пользою время, в честь и прок себе самому, в удовольствие и во славу своей возлюбленной, и умножить число доказательств, которые в подобном случае обязан представить каждый добросовестный и преданный любовник.
   После этого дама, удовлетворенная, отпустила его. Она проводила его до дверей, нежно поцеловала в глаза и сказала:
   -- Сознайся, милый Филипп, что ничего нет приятнее как следовать наставлениям монаха Жана Тюрлюра.

---------------------------------------------------------------------------------

   Источник текста: Литературно-художественные альманахи издательства "Шиповник". Книга 7. -- СПб.: Шиповник, 1908 г. -- Стр. 73--107.
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru