Шиповник-Альманахи
Койранский Александр. Холод

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

[]

[]

Александр Койранский.
Холод

   Ha rue des Urselines заиграла шарманка. Она заиграла совершению внезапно. Женщина, грязная, закутанная в лохмотья, везла на маленькой тележке черную шарманку и остановилась с ней против дома No 8. Было холодно и темно от холодного, пропитанного дымом тумана. Улица была пуста.
   Женщина поглядела на верхние этажи п стала вертеть ручку шарманки. Тогда-то, внезапно, подпрыгивая по неровной мостовой, дребезжа, покатились обломки "матчиш" .
   Маленькая девочка тоже закинула голову вверх и невпопад запела циничные слова. Она не слышала того, что играла шарманка, не понимала того, что пела сама. Она старалась об одном: кричать громче.
   Было что-то странно-бесцельное в этих детских криках и неровном, тряском гуденье шарманки на пустой улице, между двух рядов высоких, мрачных домов.
   Холод, темнота и туман угнетали в эти дни город, загоняли всех внутрь домов, закрывали плотно окна и двери. Тротуары и мостовые были пустынны, сухи и звонки.
   Стуча деревянными башмаками по камню безлюдной улицы, бежит белокурая девочка с жестянкой из-под керосина в красной, озябшей руке.
   В дверь дома No 8 входит русский в широкополой черной шляпе и плаще. Девочка шарманщицы кричит, закинув голову, глядя в черные окна верхнего этажа:
   
   "sous votre jupe blanche
   jaillit la hanche".,
   
   Тупое, безнадежное отчаяние в этом детском крике.
   Подымаясь по узкой деревянной лестнице, которая идет непрерывно до пятого этажа, русский дрожит от холодной сырости и напевает, стуча зубами:
   
   Sous votre jupe blanche
   Jaillit la hanche...
   
   Лестница удивительно однообразная. на каждом этаже -- площадка, переходящая, налево и направо, в темный коридор. Площадки так похожи друг на друга, что жильцы дома, возвращаясь ночью, часто ошибаются этажом и дверью.
   Поднявшись на четвертый этаж, русский глядит в окно, перерезанное по диагонали лестницей. Он глядит на черный крест окопной рамы и на трубы соседнего дома. Да, так: красная жестяная труба приходится как раз под перекладиной рамы; значит, верно: четвертый этаж.
   Он идет направо по томному коридору и стучится в дверь.
   "Qui est la?"
   "C'est moi".
   "Entrez!".
   Девушка расположилась перед маленькой железной печкой. Она полулежит на соломенном коврике, опираясь на одну руку п подкладывая маленькие кусочки дерева в печку. В комнате темно, пахнет дымом и холодно, как на улице. Перед самым окном подымается слепая стена и уходит вверх, и только в верхние стекла глядит незрячими бельмами холодный туман. У окна стоит стол; на нем книги, давно завядшие цветы в синей банке и бутылка из-под молока.
   Девушка садится, неловко, отвернутой ладонью, запачканной углем, откидывает волосы со лба и усталыми, пристальными глазами глядит в лицо вошедшему. Молчат.
   "Холодно, Шогэ!" -- говорит девушка.
   Шогэ -- это давнишнее прозвище вошедшего. Оно из тех солнечных времен, когда все "пингвины" ездили в Стокгольм. Что значит это слово, никто не знает. Старый швед повторил его несколько раз, хлопая Евтеева по плечу. И с тех пор "пингвины" стали называть Евтеева -- Шогэ. У "пингвинов" все имели прозвища.
   Где они теперь, "пингвины"? Трое здесь в Париже... Лохматый Войлок где-то в Нарыве, Волк Малый женился и отстал от компании, Газоль тоже -- мать семейства и пишет жалобные письма, Волк Большой стал врачом и тщетно старается обзавестись практикой, переезжая с Мещанской на Бронную и оттуда к Триумфальным воротам.
   Нет больше "пингвинов", живших тесно и дружно, видавшихся каждый день в маленьком, добром домике на Поварской. Жизнь пришла в их хоровод и разорвала цепь крепко державшихся рук и разметала звенья.
   "Холодно, Шогэ!" -- говорит девушка, и плечи ее дрожат.
   "Да, холодно", -- говорит Шогэ, выдыхая густую струю пара. -- "Дай ка, Гага, я попытаюсь".
   Он садится на пол рядом с Гагой и начинает выгребать золу из маленькой печки. Долго и неловко возится. Труба от печки проведена в закрытый камин, и там, в камине, порой громко и жутко взвывает ветер.
   Б комнате холодно, как на улице, стынут руки, щеки и нос. От окна тянется холод и шевелит волосы на голове.
   Гага ложится на низкую железную кровать, и пружины звонят долго, как натянутые струны. Сумерки. Синеет за окном, в комнате стало темно. Шогэ в плаще и шляпе неясно возится около светлого пятна, отверстия печки. Печка затопилась, но в комнате все еще холодно. Шогэ подымается и идет в угол мыть руки. Пальцы болят и стынут от ледяной воды. Кожа на руках от воды и угля стала жесткой и трескается.
   Потом они идет к постели. Гага лежит закрытая шубой и тихо дрожит.
   Он закутывает ее ноги, садится рядом с ней п гладит ее волосы. Потом берет ее холодную руку и прижимает к лицу. Сидит неподвижно. Молчат.
   "Гага, где May?"
   "Она пошла к Сергею", -- говорит Гага. И потом, оправдывающим тоном: "У него так тепло. Камин топится день и ночь".
   "Да, у него тепло", -- говорит Шогэ. Он опустился на колени перед постелью п уткнулся лицом в шубу. "Да, у него тепло", -- думает он. "О, этот проклятый холод! На родине теперь трещат морозы, и ветер, срываясь с краев крыш, бросает в лицо холодную, колкую снежную пыль. Но в домах, за двойными рамами, тепло и уютно. Млеет в жарко натопленной комнате мирный свет лампы под зеленым колпаком. Сидят вокруг чайного стола, читают газеты, которые придут сюда только через четыре дня. От входящих крепко пахнет морозом, бодрящим, веселым морозом, в их волосах тает снег. Пусть злится ветер, в домах тепло. Люди выгнали ветер за черту города, туда, где тянутся черные заборы пустырей. Там он носится по полю, перелетает через реку, через занесенное полотно железной дороги и льнет к заборам, наметая извилистые сугробы, и без конца гремит каким-то оторванным железный листом.
   А здесь... Улица, холодная, сырая, входит через щели оконной рамы. Стены домов напитались холодом и сыростью. Маленькая печка, которую так трудно растопить, только наполняет комнату холодным угаром, мысли зябнут и застывают в голове, п нельзя работать. Ах, плохо, плохо!
   May ушла к Сергею. Да, у него, в дорогом отеле тепло, день и ночь топится камин, и на полу мягкий и теплый ковер. Хорошо сидеть в тепле...
   May ушла. Днем она занята в Сорбонне и в библиотеке. Днем у ней всегда болит голова, днем она всегда усталая и иззябшая. А по вечерам уходит к Сергею п возвращается поздно ночью.
   Шогэ живет этажом выше и ночью выходит на площадку темной лестницы п, перегнувшись через перила, слушает. Стекло в окне на лестнице разбито, и у него мерзнут руки и ноги, и холодеют щеки. В темном колодце лестницы стучат иногда тяжелые шаги, вспыхивают спички. На лестницу вылетают обрывки разговора из мгновенно открытой двери и так же мгновенно захлопываются.
   Дом No 8 -- беспокойный, населенный русскими студентами и французскими проститутками. Всю ночь по лестнице ходят. Женские фигуры уже знакомы; но мужские часто меняются. По ночам слышен далекий и близкий хохот и часто плач. Иногда за дверью длится долгий, монотонный разговор. Из глубины коридора доносятся русские песни. Беспокойный дом. "Sale maison de passe". Поздно. Часы на Val de Grâce пробили двенадцать. Гага пригрелась под шубой и заснула. Шогэ тихо встает, шатаясь от холодных игл, дробящихся в ногах. Нежно, осторожно целует лоб уснувшей и выходит на цыпочках, стараясь не стукнуть дверью.
   Он подымается к себе. В его нетопленной комнате еще холодней. Он ищет спички на камине, а под ногами хрустят маленькие осколки кокса. Зажигает лампу на столе у окна. Лампа без колпака светит мрачным светом, как фонарь, зажженный в холодном сарае, и тускло отражается в черном зеркале окна. Кажется, что оттуда, из тьмы двора, заглядывает в комнату еще такая же мрачная, недовольная ее пустотой и зябнущая лампа.
   Что делать? В этом холоде нельзя читать, да и нечего. Шогэ ходит по комнате и прислушивается. Вот в коридоре слышно шуршание юбок и стук шагов. Потом шаги и разговор слышны уже за тонкой стеной слева. Там долго возятся. Слышно: "Allons, mon vieux!" Tiens--Voyons--N'est ce pas?" Потом замолкает.
   Тишина. Внизу кто-то начинает свистать громко и тоскливо.
   Шогэ выходит в коридор и идет на площадку. Стал и облокотился на перила. Глядит туда вниз. В верх окна прямо против площадки глядит незрячее небо ночи. Тянет острым холодом в разбитое стекло.
   Часы на Val de Grâce отбивают какие-то четверти.
   Глубоко внизу слышен звонок. Потом еще звонок и еще. Сердитая консьержка спит крепко. Потом кто-то осторожно подымается по лестнице. Это May. Осторожные шаги все ближе и ближе. Тихо начинают дрожать перила, на которые облокотился Шогэ. Громко стучит его сердце. Сойти вниз? Нет, нет. Шогэ стыдно, что он стоит здесь и подслушивает возвращение May.
   Сильно бьется сердце. Ах, какая тоска! May, милая May, отчего ты стала вдруг такой далекой?
   Часы бьют два. Да, да, пришло время быть одиноким. Пришло холодное время, настала власть сырой мглы. Холод пришел. Горе тому, кто не может затопить камина, кто не может плотно завесить окна и закрыть двери! Холод войдет и отымет самое дорогое. Он пришел свершить по слову: "Имущему дастся, у неимущего отымется".
   Опять звонок внизу. Хлопает входная дверь. Неровные тяжелые шаги по деревянной лестнице. Слышно, как подымающийся останавливается, чтобы перевести дух, и опять шумно шагает. Вот дрожат перила. Ближе все. Подымающийся тяжело дышит, и по дрожанию перил чувствуется, что он опирается всей тяжестью тела. Вот он уж совсем близко, и рука его, подымаясь по перилам, касается руки Шогэ. Подымающийся вскрикивает; в крике его -- ужас. "Тише, тише!" говорит Шогэ, "это -- я, ваш сосед". В подымающемся он узнает маленького француза-поэта, живущего против него. Поэт крепко держит Шогэ за руку и тяжело дышит. "А, мой друг! -- говорит он слабым голосом -- я вас принял за другого. Понимаете, когда чувствуешь вокруг себя ненависть, не так ли? которая должна проявиться... Есть человек, очень похожий на вас, и притом отблеск вашего пенсне при этом слабом свете... А! Я всегда могу ожидать удара ножом или выстрела, не правда ли? Притом у меня порок сердца... Помните, месяц тому назад, ночью, этот крик, переполошивший весь дом?.. Тогда не узнали, кто... Это был я... Только, ради Бога, не говорите никому, monsieur, я не хочу прослыть за сумасшедшего, не так ли?".
   Он говорит все это очень быстро, слабым голосом, сбиваясь и задыхаясь от подъема и сразу утомленный от пережитого ужаса. И все время он не выпускает руки Шогэ, а другой опирается на его плечо. От слабости и одышки он шатается, как пьяный.
   "А вы, -- говорит он дружески, -- вы, кажется, очень грустны. Ждать и не дождаться, но так ли? Покойной ночи, monsieur!"
   Он исчезает в темноте.
   Слышно, как он возится с ключом, потом чирканье спички. Шогэ все еще стоит на площадке. Через несколько времени поэт выходит с маленькой лампой в руках и идет по коридору. Он очень бледен, без воротничка и в войлочных туфлях. Проходя мимо Шогэ, он улыбается ому, а возвращаясь, кладет ему руку на плечо и говорит: "Если вы не имеете желанья спать, пойдемте ко мне!"
   "Благодарю вас", -- говорит Шогэ и идет за ним.
   Комната поэта очень мала. Огромная постель с балдахином занимает ровно половину. Маленький столик, полочка книг и цветы, отражающиеся в темном зеркале. На маленькой почке стоит глиняный кувшин. "Это, чтобы делать чай", -- поясняет поэт, -- "я люблю чай, как русский, и тепло, как кот". В комнате, действительно, тепло.
   "Она не пришла, mon vieux?" -- продолжает он дружелюбно. "Пусть думает так, но все ли мне равно", -- Шогэ кивает головой. "Да, да, это заставляет нас страдать", -- говорит поэт.
   "Где вы печатаете ваши стихи?" -- спрашивает Шогэ. "Ах, меня не хотят печатать. Два раза я появлялся в маленьких журналах молодых, но никто не хотел нас читать. Я подписывался там Ноэль Вассор, но мое настоящее имя -- Леон Руссо. Я не слишком известен, не правда ли?"
   "Прочтите мне что-нибудь из ваших стихотворений".
   "Охотно".
   Поэт выдвигает ящик стола и вынимает несколько листов, красиво унизанных строчками мелкого письма.
   "Что бы прочесть?" -- говорит он. -- "Ну вот:"
   
   Когда я вечером сижу в моей комнате,
   При свете лампы, и слушаю, как растет одиночество,
   Я чувствую, как во мне встает прошлое моей юности,
   Одинокой, как эта комната, и, как она, затерянной в мире.
   II мой родной городок с зелеными ставнями окон,
   С этими ставнями, ревнивыми к свету полудня,
   Шлет мне свой привет, ласковый и грустный,
   Как мать, тоскующая по далеком сыне.
   II я протягиваю руки к этому родному призраку
   II снова хочу дышать этим воздухом полей,
   Благоухающих тмином и дикой гвоздикой...
   По Париж вокруг меня, это море крыш и равнодушие,
   II ветер зимы плачет и стонет в каминной трубе...
   
   "Это хорошо", --говорит Шогэ. -- "Прочтите еще что-нибудь".
   Поэт долго читает ему разные стихотворения, длинные и короткие. В них тоска по маленькому, беленькому городку, затерянному в полях Манса, жалобы на одиночество и холод, и равнодушие людей. "Что вы делаете здесь в Париже?" -- спрашивает Шогэ, когда он кончил.
   "Я пишу у нашего депутата. Этого достаточно, чтобы не умереть с голоду, не больше..."
   Потом поэт долго говорит о Париже и о своих обманутых надеждах, и о разочарованиях. Они расстаются, когда часы на Val de Grâce и еще где-то бьют, четыре. Шогэ идет по холодному, темному коридору в свою комнату. Дом спит. Только внизу кто-то все еще свистит громко и тоскливо. Шогэ представляет себе одинокого человека, бледного, уродливо вытянувшего губы для свиста, и ему становится жутко. Он не зажигает лампы, чтобы не видать своей унылой комнаты, чтобы, случайно, не увидеть в зеркале своего лица, одичавшего от одинокой тоски и холода...
   May, милая May! Отчего ты стала такой далекой?..
   
   Зима 1906--07 г.

-----------------------------------------------------------------------------------------------

   Источник текста: Литературно-художественные альманахи издательства "Шиповник". Кн. 2. -- Санкт-Петербург : Шиповник, 1907, стр. 65--74.
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru