# Альманахи изд-ва "Шиповник". Книги 20 и 21. СПБ. Ц. по 1 р. 25 к

Аноним Шиповник-Альманахи

Альманахи изд-ва "Шиповникъ". Книги 20 и 21. СПБ. Ц. по 1 р. 25 к.

Значительную (большую) часть обоихъ сборниковъ занимаетъ романъ Бориса Зайцева "Дальній Край", фрагменты котораго появлялись въ печати втеченіе 1912 г. Цѣлое оказалось менѣе удачнымъ, чѣмъ отдѣльныя части, ибо все оно состоитъ изъ ряда такихъ частей, соединенныхъ то искусственно и внѣшне (напр., хронологически), то слабо, то, наконецъ, совсѣмъ не соединенныхъ, или соединенныхъ типографскимъ методомъ...

"Дальній Край" -- это исторія жизни Пети Лапина, молодого человѣка неопредѣленнаго типа и характера, и романъ сводится къ процессу самоопредѣленія Пети. Авторъ проводитъ своего героя сквозь два горнила: любви и революціи. Оба испытанія кончаются для Пети благополучно, попечальнѣе обстоитъ дѣло съ самими "горнилами": любовь отъ Пети не видитъ худого, но революція жестоко отъ него потерпѣла, несравненно больше, чѣмъ онъ отъ революціи...

Любовь Пети (и другихъ персонажей романа) изображена авторомъ тепло, убѣдительно, порой тонко и глубоко. Правда, и эта любовь, и самая возлюбленная Пети, живая и яркая Лизавета, не слишкомъ новы для читателей прежнихъ вещей Зайцева, но все-таки здѣсь есть много новыхъ деталей и черточекъ, вполнѣ узаконивающихъ возвращеніе автора къ прежнимъ мотивамъ. Во всякомъ случаѣ чувствуется, что въ картинахъ любви Зайцевъ, какъ говорится, точно у себя дома: его кисть свободна, увѣренна и самобытна. И потому испытанія любви, которымъ подвергается герой, становятся интересны и сами по себѣ, безотносительно къ тому, что въ нихъ вырисовывается образъ Пети Лапина.

Совсѣмъ иное случилось съ изображеніемъ революціи. Служебное значеніе революціонныхъ событій въ романѣ такъ очевидно, написаны соотвѣтственныя страницы такъ неудачно, что у читателя невольно возникаетъ вопросъ: неужто ради маленькаго Пети Лапина стоило пускать въ ходъ сложную и громоздкую машину русской революціи?..

Запутавшійся молодой человѣкъ, съ разсужденіями наивными, сбивчивыми, порой смѣшными и въ то же время претенціозными,-- таковъ этотъ Петя, мало пригодныц для роли центральнаго лица въ романѣ. Вотъ два-три его разсужденія, бросающихъ свѣтъ на эту безпомощную фигурку. "Онъ занимался политикой и философіей. Въ то лѣто онъ много читалъ, но и тутъ, и тамъ его смущало многое. Камнемъ преткновенія въ политикѣ была такая мысль: самые честные, добрые и нужные люди -- это демократы. Все, что отзываетъ буржуазіей,-- ничтожно. Но тогда выходило что ничтожны Пушкинъ, Толстой, Тургеневъ, не говоря уже о Тютчевѣ и Фетѣ. Далѣе: не нужна буржуазная живопись, музыка, философія".

Не надо быть героемъ большого романа, чтобы стать выше такихъ благоглупостей! Какъ-то совѣстно опровергать эту ерунду, доказывать, что и Пушкинъ, и Тургеневъ, и Толстой были враждебны родившей ихъ средѣ (спросилъ бы Петя у самихъ буржуа, своимъ ли человѣкомъ они считаютъ Толстого или "демократомъ"), и среда была враждебна имъ. И почему онъ философію, музыку, живопись называетъ буржуазными: потому ли, что этимъ пользуются буржуа? Но тогда, напримѣръ, природа буржуазна, математика буржуазна. Потому ли, что авторы происходятъ изъ буржуазнаго класса? Но развѣ они ему служатъ? Можно ли въ центрѣ грандіозныхъ событій поставить юношу съ вялымъ чувствомъ и безпомощной мыслью и пріурочивать революцію къ его сбивчивому лепету?

Повидимому, можно. Даже болѣе того: можно его сдѣлать судьей этихъ событій, можно ему позволить относиться къ нимъ то снисходительно, то свысока, иронически. Пренія при защитѣ диссертаціи между марксистами и народниками онъ относитъ къ спорамъ terre a terre, къ чему-то низшему. "Прислушиваясь къ ихъ книжнымъ выраженіямъ, Петя лишь сильнѣе ощущалъ, что правда -- та, безъ которой человѣкъ не можетъ жить,-- не у нихъ и не у Бемъ-Баверковъ".

Въ другомъ мѣстѣ Петя оказывается милостивѣе и даже пріемлетъ какъ будто дѣло и правду "ихъ" и "Бемъ-Баверковъ": "Силы революціонныхъ кружковъ росли. Готовился электрическій ударъ, молніей освѣтившій Россію, показавшій все величіе братскихъ чувствъ и всю бездну незрѣлости, въ которой находилась страна -- и, что бы потомъ ни говорили, начавшій въ исторіи родины новую эпоху".

Правда, эти слова принадлежатъ не Петѣ, а самому автору, но вѣдь въ своемъ отношеніи къ "нимъ", къ "Бемъ-Боверкамъ" и вообще "ко всему этому" -- они солидарны: не прочь поиронизировать, но не прочь и похвалить; не это ихъ стихія, ихъ правда. Авторъ постоянно противопоставляетъ правду природы -- спокойной и торжественной,-- правдѣ людской, неразлучной съ напряженной и столь часто кровавой борьбой, и эта людская правдаборьба всегда представляется ему, какъ и его герою, чѣмъ-то докучнымъ, суетнымъ, порой оскорбительнымъ или смѣшнымъ. Выше было указано отношеніе Пети къ "Бемъ-Баверкамъ", а вотъ въ какомъ видѣ "все это" рисуется самому автору. На защиту марксистской диссертаціи явились народники: "Въ первыхъ рядахъ, среди дамъ, посѣщающихъ премьеры, громкіе процессы и диссертаціи, виднѣлось нѣсколько бородачей. Казалось, волосы росли у нихъ изъ глазъ. Большинство было въ провинціальныхъ сюртукахъ, у нѣкоторыхъ изъ-подъ брюкъ рыжѣли голенища сапогъ. Это и были народники". Въ другомъ мѣстѣ описываются предреволюціонные споры: "Публика раздѣлялась на лагери. Благородные зубные врачи и статистики призывали къ завѣтамъ, Некрасову, шестидесятыхъ годамъ. Юноши въ красныхъ галстукахъ -- къ Уайльду".

Эти групповые портреты въ высшей степени характерны для автора, для его воспріятія, для его интересовъ. Эти народники въ бородахъ и рыжихъ сапогахъ живо напоминаютъ стилъ иностранныхъ писателей, знакомящихъ (точнѣе, знакомившихъ раньше: теперь это мѣняется) зарубежную публику съ Россіей... Это -- хорошо извѣстное: Moujik, pourquoi ti укралъ samovar? Козакъ, бей его avec Ie knoute. Вотъ, когда Борисъ Зайцевъ описываетъ перипетіи любви Пети къ Лизаветѣ, то онъ на детали не скупится: тутъ и цвѣтъ волосъ Лизаветы, и какъ она цѣловала ("острымъ, слегка кусающимъ поцѣлуемъ"), и какъ она у себя за ухомъ ногой чесала и много другого: это его занимаетъ само по себѣ, здѣсь онъ мастеръ. А эти народники, революція, рыжія голенища и прочее -- все это вѣдь Бемъ-Баверки и если можно отъ нихъ отдѣлаться вумя-тремя ироническими словечками, то и ладно. Конечно, всего бы лучше и вовсе ихъ не касаться, но тогда фигура Пети останется безъ фона. А фонъ ему нуженъ и именно демократическій фонъ, потому хоть Петя и тихонькій, но демократъ: "Лизавета подарила ему даже Карла Маркса "Капиталъ"; на книгѣ была сдѣлана ея небрежнымъ почеркомъ надпись, блиставшая любовью, зажигавшая безпросвѣтную книгу. Петя началъ читать, но скоро отложилъ. Мысли же демократическаго характера скорѣе даже укрѣплялись въ немъ. Онѣ не были рѣзки и страстны, какъ у Лизаветы, но нерѣдко теперь, размышляя о будущемъ, Петя рисовалъ себѣ его такъ, что, запасшись знаніями въ университетѣ, онъ войдетъ въ жизнь борцомъ за слабыхъ и притѣсняемыхъ. Ему казалось, что онъ можетъ быть полезнымъ, какъ адвокатъ въ рабочихъ процессахъ. И иногда, въ соотвѣтствіи этому настроенію, онъ ходилъ на лекціи въ косовороткѣ и тужуркѣ нараспашку". По-истинѣ -- то кровь кипитъ, то силъ избытокъ!.. Того и гляди, что у Пети начнутъ изъ глазъ волосы рости и голенища порыжѣютъ...

Ради чего, въ концѣ концовъ, остановился Зайцевъ на этомъ чуждомъ ему мірѣ -- невозможно понять. Революцію онъ видитъ то внѣшне, съ точки зрѣніяголенищъикосоворотокъ, точужимиглазами (не то Ропшина, не то Толстого: помѣсью Андрея Болотова и Нехлюдова является въ романѣ сдѣлавшійся уже банальнымъ образъ раскаявшагося революціонера Степана, перешагнувшаго изъ террористовъ въ толстовцы). И въ главномъ, и въ деталяхъ онъ здѣсь неинтересенъ, тусклъ и баналенъ, и порой эта отужденность автора отъ темы проглядываетъ въ мелочахъ еще ярче, чѣмъ въ крупномъ. Вотъ одна изъ нихъ -- описаніе событій, происшедшихъ 17 октября 1905 года: "Въ одно октябрьское утро Петя проснулся часовъ въ десять, потянулся и подумалъ, что хорошо бы посмотрѣть въ газетѣ, какъ дѣла забастовщиковъ. Вдругъ въ комнату влетѣла Лизавета, размахивая газетнымъ листомъ.-- Петя,-- закричала она,-- ну это что-то удивительное! Ты слышишь, конституцію дали! Нѣтъ, ты вставай, ты понимаешь, забастовка кончена, правительство уступило.-- Она откинула портьеру, чтобы было свѣтлѣй, и, пока Петя одѣвался, смущенный, обрадованный, возбужденный, она читала вслухъ извѣстныя слова манифеста. Петя былъ пораженъ. Парламентъ, свобода печати, амнистія! Странныя для русскаго слова".

И даже очень странныя, ибо тутъ -- сколько словъ, столько недоразумѣній. Во-первыхъ, Лизавета не могла размахивать газетнымъ листомъ, потому что 17-го октября въ 10 часовъ въ Москвѣ (гдѣ это "происходило") газеты не вышли. Далѣе: ни одного изъ "странныхъ для русскаго" словъ Петя не могъ услышать, потому что ни одно изъ приведенныхъ: "парламентъ, свобода печати, амнистія" въ манифестѣ не значится. Наконецъ, если, съ грѣхомъ пополамъ, замѣнить нѣкоторыя части манифеста равнозначущими словами, то о парламентѣ и свободѣ печати можно еще говорить, что же касается амнистіи, то она въ манифестѣ не упомянута и пришла она, какъ извѣстно, нѣсколькими днями позднѣе, въ формѣ отдѣльнаго указа сенату, и этому предшествовала недолгая, но страстная, яркая и всѣмъ памятная борьба общества съ властью именно за амнистію... Однако Петѣ достаточно было въ 10 часовъ утра "потянуться и подумать", что дескать "хорошо бы посмотрѣть въ газетѣ", которая не выходитъ, "какъ дѣла забастовщиковъ", какъ уже тутъ, словно въ сказкѣ, и Лизавета съ газетнымъ листомъ, и парламентъ, и амнистія, и все, что угодно. Но важно ли сіе?Недѣлей раньше илипозже амнистировалиБемъ-Баверковъ,-- вѣдь правда, безъ которой жить нельзя,-- не у нихъ, такъ необходимо ли входить во все "это"? А въ душѣ-то оно и не запечатлѣлось: оно чуждо автору, изображено имъ по недоразумѣнію и представляетъ изъ себя тоже недоразумѣніе...

Въ 20-мъ же альманахѣ напечатанъ разсказъ Пьера Милля, читая который (непосредственно послѣ романа Зайцева) невольно изумляешься: какое безукоризненное знаніе изображаемой среды, какая точность рисунка, какая увѣренность въ выборѣ красокъ, въ тонкой нюансировкѣ....


"Русское Богатство", No 9, 1913