Дизендорф Виктор
Жизнь Франца Шиллера и его письма

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Предисловие к книге: Шиллер Ф. П. Письма из мертвого дома, 2002.

Виктор Дизендорф

Жизнь Франца Шиллера и его письма

   Перед тобой, читатель, весьма необычная книга. В наше телефонно-интернетовское время эпистолярный жанр может показаться далеким анахронизмом. А ведь еще в XIX веке образованные люди день ото дня доверяли почте свои обстоятельные послания. Изданы целые тома писем тогдашних литераторов и других деятелей культуры. Уходящий XX век с его бурным ритмом и многочисленными социальными катаклизмами благоприятствовал этому занятию гораздо меньше, однако наши отцы и деды тоже не были чужды ему. Правда, письма стали суше, короче, стандартней и, в отличие от прошлого, чаще всего уничтожались адресатами сразу же после прочтения. Хранение сокровенных мыслей, запечатленных на бумаге, оказалось слишком рискованным делом.
   И вот один из наших старших современников оставил после себя сотни писем, посланных полвека и более тому назад. Чудом можно считать уже само их появление: они были написаны в очень трудных условиях -- узником сталинских лагерей, а затем тяжело больным человеком, постоянно находившимся на грани смерти. Еще более удивительно, что его письма уцелели. Этим мы обязаны их адресатам, в первую очередь близким автора и необыкновенной женщине, долгие десятилетия свято хранившей память о безвременно ушедшем друге. Другой человек, посвятивший свою жизнь восстановлению правды об авторе этих писем, сберег большинство из них после смерти адресатов.
   Сегодня почти никого из участников этой истории уже нет в живых: ни неутомимого автора писем -- Франца Петровича Шиллера, ни его "ангела-хранителя" -- Нины Федоровны Депутатовой, ни жены Ф.П. Шиллера -- Инны Васильевны Шиллер, ни ее приемной матери -- Полины Андреевны Нагорновой, ни брата автора -- Якова Петровича Шиллера, ни крупных советских литературоведов -- Александра Абрамовича Аникста и Николая Каллиниковича Гудзия, ни биографа Ф.П. Шиллера -- Виктора Давыдовича Шмунка. Их нет, а письма по-прежнему существуют, хотя все еще практически недоступны широкому читателю.
   В этих письмах много личного, подчас глубоко интимного. Правомерно ли с этой точки зрения их обнародование? Издатели данной книги полагают, что сегодня это уже вполне допустимо: давно улеглись страсти полувековой давности, ушли из жизни автор и его адресаты, за исключением дочери Ф.П. Шиллера -- Флоры Францевны (судьба еще одного адресата, товарища Шиллера по дому инвалидов Андрея Васильевича Валевского, издателям книги, к сожалению, неизвестна). Письма литературных классиков тоже содержали многие подробности их личной жизни, но, тем не менее, через какое-то время обычно выносились на широкий читательский суд. Другой биограф Ф.П. Шиллера -- В.К. Эккерт -- утверждал, что Н.Ф. Депутатова в свое время отказалась даже показывать ему письма своего покойного друга, поскольку сам Шиллер, как она считала, был бы категорически против их передачи в другие руки. Если это и так, то впоследствии ее мнение на этот счет, очевидно, изменилось -- иначе бы она, конечно, не отдала дорогих писем, в сущности, посторонним ей людям: сначала литературоведу A. A. Аниксту, а после его смерти -- В. Д. Шмунку. Для издателей особенно важно, что наше мнение о возможности появления этой книги разделяет единственная, горячо любимая дочь автора -- Флора Францевна Шиллер, которая помогла уточнить многие моменты из жизни ее семьи и предоставила для публикации более полутора сотен писем и документов своего отца, хранящихся у нее и совершенно неизвестных почитателям его таланта.
   Другой вопрос: в какой мере письма Ф.П. Шиллера представляют интерес для современного читателя? Для ответа на него необходимо иметь в виду, что эти письма отражают жизнь широкого круга граждан бывшего СССР в первой половине XX века. Российские немцы и другие обездоленные члены общества, творческая интеллигенция и обитатели домов инвалидов, москвичи и алтайские колхозники -- судьбы всех этих групп людей так или иначе затронуты в письмах Шиллера. Каждодневные бесхитростные свидетельства автора и его адресатов способны дать, быть может, более полное и точное представление об абсурдных бесчеловечных реалиях советского общества, чем пухлые романы или научные трактаты.
   Не менее значимо, конечно, и то обстоятельство, что в письмах нашла широкое отражение личность их выдающегося автора -- одного из ведущих специалистов страны по истории западноевропейской литературы, профессора Франца Петровича Шиллера. Научные заслуги Шиллера, имя которого долгие десятилетия практически нигде не упоминалось, сегодня уже во многом известны, в первую очередь благодаря авторам книг о нем -- Вольдемару Корнеевичу Эккерту (1910-1991) и Виктору Давыдовичу Шмунку (1941-1997). В крупнейших библиотеках сохранились книги и статьи самого автора. Гораздо меньше читатель знает о Шиллере-человеке. Этот пробел не могут восполнить ни немногие оставшиеся документы о нем, ни скудные свидетельства людей, лично знавших его Письма Ф.П. Шиллера в этом отношении воистину неоценимы. С их страниц через толщу лет к читателю пробивается живой голос автора; только из них мы и можем узнать, как и чем жил этот замечательный человек в свои последние, самые тяжкие годы. Кстати, такого же мнения на этот счет был и В.К. Эккерт, который, однако, считал, что в 80-х годах время для публикации писем еще не настало.
   Письма Ф.П. Шиллера Н.Ф. Депутатовой и Я.П. Шиллеру уже легли в основу книги о нем, принадлежащей В.Д. Шмунку. И все-таки в ней, наряду с творчеством Шиллера, в первую очередь отражена трагичная судьба главного героя. Личность Шиллера, как и условия его жизни, стали объектом внимания автора в гораздо меньшей мере. К тому же следует учитывать, что, несмотря на обильное цитирование сбереженных им писем Шиллера, автор обнародовал не более четверти всего их текста, а значительная часть эпистолярного наследия героя книги -- письма членам своей семьи, A.A. Аниксту, Н.К. Гудзию -- В.Д. Шмунку вообще не была известна. Поэтому, на наш взгляд, намеченная публикация книги Шмунка отнюдь не снижает значимости появления настоящего издания.
   Автором данной книги, в отличие от вышеупомянутой, является сам Франц Петрович Шиллер и никто более, хотя он писал свои письма вовсе не в расчете на их обнародование. Этот человек был настолько яркой личностью, что его общение с читателем напрямую представляется более чем оправданным. Составителю, не считая этих строк и примечаний к письмам и документам, принадлежит только название книги. Точнее говоря, оно навеяно, конечно же, "Записками из Мертвого дома" Ф.М. Достоевского.
   Сталинские концлагеря, как известно, во многом напоминали царскую каторгу, отличаясь, правда, куда более жестоким и гибельным режимом. Обстановка в советских домах инвалидов тоже вызывает ассоциации с каторжными застенками, описанными Достоевским. Но основной смысл избранного нами названия не в этом. Условия существования в "мертвом доме" XX века были рассчитаны главным образом на постепенное умерщвление тех, кто имел несчастье там оказаться, а Франц Шиллер не просто доживал в домах инвалидов свою непоправимо искалеченную жизнь, но и плодотворно продолжал то дело, которому он посвятил всего себя.
   В невообразимо тяжелых условиях, напрягая последние силы, он за неполные 5 лет, отведенные ему судьбой, создал три крупные монографии о творчестве классиков зарубежной литературы -- Джорджа Байрона, Фридриха Шиллера и Генриха Гейне, достойно увенчав свою блистательную научную карьеру. Трудно привести другой пример, когда бы ученые в схожей ситуации продолжали заниматься полноценным научным творчеством. Это позволяет нам с полным основанием говорить о творческом и человеческом подвиге Франца Шиллера.
   Российские немцы вписали в историю отечественной и мировой науки множество славных имен. В основном эти люди являлись специалистами в области точных, естественных и технических наук -- в таких предпочтениях отразились, видимо, особенности национального характера. Но были среди российских ученых с немецкими корнями и крупные литературоведы -- Е.Э. Бертельс, Ю.Б. Виппер, Н.И. Конрад, В.Ф. Миллер, Ф.А. Розенберг, В.М. Фриче. Последний из них даже числился научным руководителем кандидатской диссертации Ф.П. Шиллера о творчестве немецкого поэта-революционера Георга Веерта. Правда, его руководство было скорее формальным в силу непомерной загруженности Фриче общественными и научными делами, а также слабого здоровья (он умер вскоре после защиты диссертации Шиллером).
   Ф. П. Шиллер, в отличие от своих перечисленных коллег, не состоял в Академии наук. В 1937 г. он (наряду с В. М. Жирмунским и В. А. Десницким) был представлен к званию члена-корреспондента АН СССР, однако в этом и последующем году Академия не пополнялась: в то время перед ней стояла куда более "актуальная" задача -- очистить свои ряды от многочисленных "врагов народа". А в 1939 г., когда рекомендация в отношении Виктора Максимовича Жирмунского (внесшего, между прочим, большой вклад в изучение диалектов российских немцев), наконец, возымела действие, Шиллер уже числился одним из этих "врагов".
   Несмотря на отсутствие академического звания, Франц Шиллер безусловно принадлежит к крупнейшим отечественным авторитетам в области литературоведения. По его 3-томному труду "История западноевропейской литературы нового времени", вышедшему двумя изданиями в 1935-1938 гг., многие годы обучались все студенты филологических факультетов и институтов иностранных языков в нашей стране. Автор находился в лагерях ГУЛАГа, затем был лишен возможности преподавания даже в сельской школе, а его учебник так и остался в обращении. "Странно как-то, чтобы не сказать большее", -- заметил по этому поводу Ф.П. Шиллер в одном из писем Н.Ф. Депутатовой. Очевидно, этот "казус", странноватый даже для того безумного времени, в первую очередь объясняется тем, что заменить книги Шиллера в учебном процессе было попросту нечем. Примечательно, что незадолго до смерти автора, как видно из его писем A.A. Аниксту, даже обсуждался вопрос о переиздании двух томов пшллеровского трехтомника Можно ли привести более убедительные примеры значимости ученого в той или иной сфере?
   В большинстве своем немцы, оставившие яркий след в российской науке, были выходцами из Германии, Прибалтики или крупных городов России. В отличие от них Франц Шиллер происходил из немцев-колонистов, являвшихся в основном крестьянами. В силу целого ряда причин (национальная, конфессиональная и сословная замкнутость, слабое владение русским языком, недостаточная развитость системы национального образования, малая престижность научной деятельности среди колонистов и др.) научные светила появлялись в этой среде очень редко. А уж люди, прошедшие, подобно Ф.П. Шиллеру, путь от сельского учителя до крупного ученого менее чем за десяток лет, были среди немецких (и не только немецких) крестьян России и вовсе уникальным явлением.
   Какой же яростный огонь горел в груди этого человека, если страсть к науке, без остатка поглотив его уже в зрелом возрасте, не угасла в нем даже в сталинских лагерях, на спецпоселении и в мрачных советских "богадельнях"!
   Франц Петрович Шиллер родился на рубеже веков, 29 октября (10 ноября) 1898 г., в католическом селе Мариенталь (Тонкошуровка), заложенном в степях саратовского Заволжья в 1766 г. Мариенталь был одним из крупнейших немецких сел на Волге: к моменту рождения Шиллера здесь проживало более 5 тыс. человек. Шиллер, хорошо знавший историю российских немцев и, в частности, прошлое своих предков, утверждал в "Краткой автобиографии", которая была написана им в начале 50-х годов для дочери Флоры, что его прапрадед, Губерт Шиллер, прибыл в Поволжье молодым человеком в 1760-х гг. из Южного Пфальца (неподалеку от нынешней границы Германии с Францией). Женившись на Анне-Марии Пинк, обосновавшейся в Мариентале, Губерт поселился там, став родоначальником шести поколений мариентальских Шиллеров, включая племянников Франца Петровича, выселенных из родного села вместе с родителями в 1941 г.
   Фамилия Шиллер является весьма распространенной как среди российских немцев, так и в Германии. Поэтому проследить генеалогию германских предков Франца Шиллера очень непросто, и, насколько известно, это не удалось ни ему самому, ни его биографам. Так, мимолетное упоминание Ф.П. Шиллера в одном из писем Н.Ф. Депутатовой о своем родстве с Фридрихом Шиллером побудило В.Д. Шмунка к исследованию этой версии, но ничего определенного на сей счет ему выяснить не удалось, хотя родовое древо великого поэта изучено досконально. Автору этих строк такое родство представляется сомнительным -- уже потому, что поэт являлся лютеранином, а все известные предки Франца Петровича -- католиками, между тем как в те далекие времена изменение традиционного вероисповедания, унаследованного от отцов и дедов, было столь же большой редкостью, как и межконфессиональные браки.
   В немецких селах дореволюционной России никогда не было таких социальных контрастов, как у русских и прочих соседей. Но и у немцев ситуация была далека от той идиллии, которую сегодня пытаются живописать новомодные апологеты "России, которую мы потеряли". Немецкие села с их бурным ростом населения чем дальше, тем сильнее страдали от катастрофического малоземелья. В первую очередь это касается Поволжья, где немецким колониям, в отличие от других регионов страны, в свое время была навязана архаичная система общинного землепользования. Среди колонистов появлялось все больше малоземельных, которые влачили на своих клочках убогое существование, вынуждены были обрабатывать за часть урожая латифундии зажиточных односельчан, безнадежно увязали в долгах и, в конечном итоге, оказывались вовсе без земли.
   К таким малоимущим селянам принадлежала и семья Франца Шиллера. Причин на то было немало: его отец, Петр Николаевич, рано остался вдовцом с малолетним сыном на руках, во втором браке с Марианной Михайловной Кельблер (матерью Франца) имел множество детей, оказался обделенным при разделе отцовского наследства. От своих родных, как и от зажиточных родственников но линии второй жены, он поддержки не получал. Но в первую очередь сказались, видимо, личные качества отца: он был мягким, мечтательным, болезненным и не очень-то с клони им к крестьянскому ремеслу человеком.
   Франц Шиллер выразительно описал бедственное положение своих близких и им подобных немецких семей накануне 1917 г. в повести "Kampfesbilder aus der Steppe" ("Эпизоды борьбы из степного края"). Ее действие в основном происходит в вымышленном селе Мариенгейм (в Поволжье не было сел с таким названием), но за ним без труда угадываются родные места автора. Кстати говоря, это яркое живое повествование, на наш взгляд, свидетельствует о том, что Франц Шиллер вполне бы мог себе сделать имя и как прозаик.
   При описании происхождения, детства и юности Ф.П. Шиллера его биографы старательно воспроизводили целые страницы вышеупомянутой "Краткой автобиографии", зачастую забывая при этом сослаться на первоисточник. "Эпизоды борьбы..." такого внимания почему-то не удостоились, хотя их автобиографическая основа вполне очевидна. Более того, В.К. Эккерт (в статье о советской немецкой литературе в "Краткой литературной энциклопедии"), а также Г.К. Бельгер, автор биобиблиографического справочника "Российские немецкие писатели", перевели название повести как "Боевые эпизоды...", что едва ли свидетельствует о знакомстве с ее текстом. Никаких "боевых эпизодов" в предреволюционной степной жизни немцев-колонистов Поволжья, конечно, не было и быть не могло. Было другое -- напряженная борьба быстро растущей крестьянской массы за право хозяйствовать на ограниченных и не особо плодородных земельных угодьях. Для беднейших колонистов, подобных близким Франца Шиллера, это означало борьбу за выживание в самом прямом смысле слова.
   Не добившись успехов на крестьянском поприще, его отец, Петр Шиллер, стал в то же время довольно образованным по тем условиям человеком, хотя слабое зрение помешало ему учиться. В зимнее время он даже содержал домашнюю школу, прививая соседским детям азы грамоты и арифметики. Помимо того, что это занятие доставляло его семье столь необходимые дополнительные доходы, оно способствовало и приобщению к знаниям Франца Шиллера, который рос пытливым, любознательным мальчиком, рано выучился читать по-немецки и по-русски и еще в детстве пристрастился к книгам. Однако из-за необходимости помогать родителям по дому и зарабатывать на жизнь подпаском Франца отдали в местную земскую школу лишь в 12 лет.
   Он был значительно старше своих одноклассников и тем самым оказался среди них "белой вороной". Налаживанию его отношений с соучениками не могло способствовать и то обстоятельство, что учительница, убедившись в основательности знаний Франца, нередко прибегала к его помощи в учебном процессе. Ситуация обособленности повторится в жизни Франца Шиллера неоднократно, всякий раз усугубляя присущую ему от природы замкнутость.
   Придя в школу переростком, но зато хорошо подготовленным учеником, он с блеском ее закончил и почти в 15 лет поступил в четырехклассное приготовительное училище при Саратовской католической семинарии. Выбор этого учебного заведения объяснялся не тем, что семья готовила Франца к поприщу священника (в своих письмах Н.Ф. Депутатовой он вспоминал, что родители видели в нем будущего врача или инженера), а сугубо материальными соображениями: обучение здесь обходилось значительно дешевле, чем, например, в гимназии К тому ж" из училища вышло немало народных учителей для немецких католических сел -- занятие, по тогдашним представлениям, вполне респектабельное.
   Наряду с богословскими дисциплинами, основное внимание н училище уделялось языкам (немецкому, латинскому, французскому) и всеобщей истории. На серьезном уровне преподавалась также немецкая и русская литература. При католической семинарии, в одном здании с которой размещалось училище, имелась прекрасная библиотека с книгами на множестве европейских языков. В училище поддерживалась строжайшая дисциплина, свойственная духовным учебным заведениям. Воспитанники были практически изолированы от внешнего мира, и наставники стремились, чтобы их подопечные уделяли все свое внеурочное время только подготовке к занятиям и нравственному самовоспитанию. В этих специфичных условиях у Франца Шиллера, видимо, и созрело стремление посвятить свою жизнь изучению литературы и иностранных языков.
   Будучи инородным телом в земской школе, он оказался таковым и здесь: большинство воспитанников приготовительного училища составляли выходцы из зажиточных семей, относившиеся к бедным соученикам с явным пренебрежением. Позднее Шиллер вспоминал лишь о трех своих товарищах по училищу, с которыми он близко сошелся. Но и эта дружба не получила продолжения -- все трое очень рано ушли из жизни.
   Интерес к западноевропейской литературе пробудил у Шиллера преподаватель приготовительного училища Иоганн Кульдкеп. Он тоже был в училище в известном смысле чужаком -- эстонец по национальности, лютеранин по вероисповеданию. Тем не менее, проработав в семинарии 40 лет, Кульдкеп удостоился гражданского чина 12-го класса -- стал губернским секретарем, что в подобной ситуации случалось нечасто. Шиллер был бы не прочь сблизиться с ним, но при всем сходстве их интересов это оказалось невозможным: помешали возраст Кульдкепа (около 65 лет) и его нелюдимость (будучи старым холостяком, он так и умер в полном одиночестве).
   В училище Франц Шиллер выделялся красивым почерком и безупречной грамотностью, что особенно ценил Кульдкеп. Четкий почерк сохранился у Шиллера на всю жизнь: даже последние его письма, за исключением двух предсмертных, читаются без труда. Он прекрасно писал и готическими буквами, как видно из его единственного письма брату, где используется этот замысловатый шрифт. С грамотностью дело обстояло несколько сложнее.
   Во-первых, нужно учитывать, что Шиллер, как и многие люди творческого труда, писал, будучи целиком поглощенным содержанием, а не формой написанного. В этой ситуации не всегда удается соблюсти все тонкости грамматики, что вполне откровенно признавал сам Шиллер в письмах Н.Ф. Депутатовой, говоря о необходимости тщательной правки своих рукописей. Н.И. Непомнящая вспоминала в этой связи, что Шиллер не любил заниматься их шлифовкой с точки зрения грамматики и стилистики и поэтому обычно передоверял эту работу ей. Не следует забывать и о том, что русский язык не был для Шиллера родным. Он вплотную занялся им только в училище, уже находясь, в сущности, в зрелом возрасте, и это обстоятельство не могло не проявиться в текстах на русском языке, написанных им даже много лет спустя. Кроме того, как заметит читатель, Шиллер до конца своих дней придерживался некоторых дореволюционных норм русской грамматики и зачастую вместо "ее" писал "ея", вместо "нее" -- "нея".
   Немецкий язык, в отличие от русского, Шиллер знал с раннего детства, однако его близкие, как и все поволжские немцы, говорили не на литературном языке, а на диалекте, к тому же изрядно сдобренном русицизмами. Эту бесподобную языковую смесь он замечательно воспроизвел в упомянутых "Эпизодах борьбы из степного края". Со временем Шиллер в совершенстве овладел немецким языком, но его брат Яков, будучи простым крестьянином, знал, конечно, только родной диалект. Видимо, именно поэтому Франц Шиллер в письмах к брату далек от канонов литературного немецкого языка и часто использует русские выражения, немецкие эквиваленты которых были ему, без сомнения, известны.
   Поступление Шиллера в училище при духовной семинарии было делом случая, но 3-летнее обучение здесь наложило на него заметный отпечаток, закрепив те начала религиозного воспитания, которые он получил в семье. Уже через четыре дня после рождения, 2(14) ноября 1898 г., Франца крестил в Мариентале местный католический священник Михаэль Брунгардт. Восприемниками при крещении были Франц Кельблер, дядя младенца по матери (Шиллер упоминает о нем в письмах брату Якову), и Анна-Мария Шиллер (по словам Ф.П. Шиллера, двоюродная сестра его отца). В честь крестного, как было принято тогда, Франц и получил свое имя. Даже через много лет, пройдя сквозь горнило официального атеизма, Шиллер, как видно из его писем, не перестал отмечать церковные праздники и нередко изъяснялся библейскими изречениями.
   По письмам, а тем более книгам Шиллера трудно судить о том, был ли он глубоко религиозным человеком. Но то, что Вера жила в его душе до последних дней, на наш взгляд, не подлежит сомнению. Неверующий не мог бы, подобно Ф.П. Шиллеру, написать брату, что "приходится мириться со своей судьбой, как того хочет Бог". И уж тем более человек без веры в Бога не скажет на пороге смерти: "Блаженны мертвые, умирающие в Господе", как это сделал Шиллер в одном из писем Н.Ф. Депутатовой. Богобоязненность Шиллера проявилась, видимо, и в таком его высказывании: "Другой человек па моем месте давно-давно прервал бы эту бесконечную тяжелую цепь страданий добровольной смертью. Но мне этого делать нельзя".
   В своих официальных автобиографиях Франц Шиллер писал, что начал работать учителем в родном селе в октябре 1918 г. В "Краткой автобиографии", не рассчитанной на посторонних, он приводит иную версию -- окончив училище в мае 1916 г., работал частным учителем на одном из поволжских хуторов, сдал экстерном экзамен на звание учителя земской школы и уже осенью 1917 г. стал учительствовать в Мариентале. Таким образом, в биографии Шиллера появляется первое (по не последнее) "белое пятно".
   Некоторый свет на этот загадочный период его жизни, возможно, проливает неожиданная информация, сообщенная нам Флорой Францевной Шиллер: она слышала от родственников по отцу, что он одно время работал в Мариентале ... при местной церкви. Католическим патером Шиллер, конечно, быть не мог, т.к. окончил не духовную семинарию, а лишь приготовительное училище при ней. Но в школах немецких сел на Волге часто преподавали педагоги, одновременно служившие помощниками священников. Если Шиллер выполнял в 1917-1918 гг. данную функцию, то вполне естественно, что он стремился скрыть этот факт от безбожных большевистских властей.
   Как бы там ни было, Франц Шиллер, по всей видимости, отнесся к установлению советской власти достаточно лояльно. Любопытно, что официальное начало его учительской деятельности совпадает по времени с образованием Немецкой автономии на Волге. Не это ли событие определило, в конечном счете, его отношение к новым властям? К тому же нужно учитывать, что Шиллер был выходцем из беднейшего крестьянства, весьма немногочисленного среди российских немцев. Это обстоятельство, видимо, также обусловило его лояльность. Не столько потому, что революция дала крестьянам землю (в этом отношении, как признавали впоследствии даже руководители Поволжской автономии, немецкое крестьянство выиграло очень мало), сколько из-за возможностей социального роста, приоткрывшихся с революцией перед низшими слоями населения России.
   Шиллер, как и многие рядовые российские интеллигенты, с головой окунулся в новую жизнь: он не только учительствовал, но и заведовал библиотекой-читальней и краеведческим музеем, занимался профсоюзной работой (эта деятельность нашла продолжение в Москве), был председателем районной комиссии по ликвидации безграмотности, читал лекции в уездной совпартшколе, являлся режиссером в мариентальском Народном доме, где ставил немецкие и русские пьесы. Две из них он написал сам, и они шли на сцене даже после его отъезда из родного села. Нельзя, однако, не отметить, что бурная трудовая активность Шиллера в Поволжье, как и впоследствии в Москве, была вызвана не только естественной для молодого человека неутомимостью, но и прозаичной потребностью зарабатывать себе на хлеб.
   В.К. Эккерт писал, что в бытность учителем советской школы в Мариентале Шиллер соперничал в борьбе за души односельчан с местным католическим патером Прахтом. Сама по себе эта ситуация весьма правдоподобна: молодому педагогу, очевидно, были ближе всего нужды таких же, как он, беднейших крестьян, а священник не мог не защищать отвергнутую властями святость частной собственности, кому бы последняя ни принадлежала А вот фамилия патера указана, по всей видимости, неверно: в то время эту должность в Мариентале занимал Николаус Крафт, вскоре казненный за пособничество участникам антибольшевистского крестьянского восстания 1921 года.
   Парадоксально, но факт: Шиллер выступил с речью при захоронении жертв повстанцев в братской могиле, а много лет спустя, после ареста, ему инкриминировали, помимо всего прочего, участие в Мариентальском восстании. Сочинители из НКВД не обошли вниманием и Крафта -- одного из мнимых "подельников" Шиллера обвинили ... в преступной связи с давно умерщвленным патером.
   Примечательно, что при всей своей общественной активности Франц Шиллер так и не вступил ни в комсомол, ни в партию: столь далеко лояльность Шиллера к властям, очевидно, не заходила, да и политическая карьера, в отличие от научной, его явно не интересовала. Более того, читая письма Шиллера, трудно не прийти к выводу, что он был глубоко аполитичным человеком. Всем доступным общественно-политическим изданиям Шиллер предпочитал "Литературную газету", которую выписывали в домах инвалидов или присылала из Москвы Н.Ф. Депутатова. Наряду с классической музыкой Шиллер, по его словам, любил слушать по радио последние известия, но из содержания этих передач он упоминает лишь сообщения о погоде. Политические события того времени, включая даже смерть Сталина, не нашли в его письмах пи малейшего отражения. Исключением явилась, пожалуй, только пресловутая "дискуссия о языкознании" 1950 года, затеянная Сталиным в качестве очередной политической кампании. Но эта сторона дела была безразлична Шиллеру: из его писем видно, что он отнесся к дискуссии как к явлению в близкой ему науке, а не в высокой и чуждой политике.
   Живя в Мариентале полнокровной жизнью, занимаясь любимым делом (в письмах явственно прослеживается его глубокая привязанность к преподавательской работе), Шиллер, тем не менее, не мог забыть о продолжении образования. Правда, хаос первых послереволюционных лет, а также личные проблемы Шиллера (после смерти отца он остался единственным кормильцем в семье) явно не способствовали реализации этого намерения. В этот период (1919 г.) ему удалось окончить лишь летние педагогические курсы в Марксштадте, областном центре Автономии немцев Поволжья -- бывшем Екатериненштадте, куда в свое время прибыли из Пфальца далекие предки Шиллера.
   Если бы не очередной политический катаклизм (а в голоде 1921- 1922 гг., о котором идет речь, повинна в первую очередь политика советских властей, а не капризы природы), Шиллеру, видимо, пришлось бы ограничиться учебой в Саратовском университете: Мариенталь находился всего в нескольких десятках километров от Саратова. Тогда его научная жизнь могла сложиться совершенно иначе -- в Саратове в то время не было крупных специалистов в области литературоведения, но зато работали такие известные языковеды, как вышеупомянутый В.М. Жирмунский (впоследствии Шиллер поддерживал с ним научные контакты и в одном из писем жене интересовался его судьбой) и Георгий Генрихович Дингес (он фигурировал в "шпионском" деле Шиллера в качестве агента германской разведки, хотя его уже не было в живых). Однако в Поволжье разразился катастрофический голод, и осенью 1921 г. Шиллер был назначен воспитателем в первый эшелон с голодающими детьми, отправленными из родных краев в другие регионы, в данном случае -- в немецкие села Приднестровья.
   Из Марксштадта, где формировался эшелон, Шиллера с подопечными доставили на пароходе в Саратов, а оттуда специальным поездом Красного Креста отправили в Тирасполь. По данным Шиллера, которые подтверждаются саратовским историком A.A. Германом, туда было эвакуировано из Области немцев Поволжья 500 детей. По дороге Шиллер и его близкие, которых он не мог оставить в Мариентале одних без средств к существованию, заразились тифом, и вскоре после прибытия на место Франц потерял мать, двух младших братьев и сестру, а сам чудом остался жив.
   Эта попытка властей помочь жертвам спровоцированного ими голода (как, впрочем, и большинство других подобных мер) была из рук вон плохо организована, так что трагичная участь близких Шиллера и многих его подопечных отнюдь не стала исключением. Много лет спустя Ф.П. Шиллер заметил в письме брату Якову, что именно 1921-й, голодный год положил начало всем их бедам и страданиям. Но пока что приднестровская эпопея увенчалась для него тем, что осенью 1922 г. он получил в Тирасполе направление на учебу в Москву.
   Шиллер писал брату и о том, что несчастья настигали их семью больше всех. В общем и целом это едва ли справедливо -- чем изме