Щиглев Николай Романович
Фатима

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Ботаническая повесть).

   

ФАТИМА.

(БОТАНИЧЕСКАЯ ПОВѢСТЬ.)

ГЛАВА I.

   Въ 18... году, въ нѣсколькихъ миляхъ отъ Триполиса въ Варваріи, между Средиземнымъ-моремъ и маленькимъ городомъ Боднжемомъ, путешественникъ-аптикварій остановился, пораженный удивленіемъ, въ которое онъ былъ приведенъ развалинами Лебеды, древняго капища Римлянъ. Мозаики, заросшія мхомъ, разбитыя статуи, въ которыхъ можно было скорѣе узнать опустошительную руку варваровъ, нежели разрушительное дѣйствіе времени, коринфскія колонны, распиленныя въ мельничные жернова, латинскія и греческія надписи, изрубленныя арабскимъ мечомъ, -- все доказывало, что коранъ проходилъ по этимъ мѣстамъ.
   У преддверія храма, сооруженнаго язычниками, преобразованнаго христіанствомъ и сокрушеннаго исламизмомъ, прекрасныя финиковыя деревья (pliœnix dactyli fera) замѣняли гранитныя колонны перестиля, и длинные ихъ корни, похожіе на канаты, углублялись подъ мраморными стѣнами портика. Букетъ этихъ питомцевъ пустыни, какъ говорятъ Арабы, покачивалъ въ воздухѣ своею граціозною головою, образовавшеюся изъ огромныхъ кокардъ ихъ жесткихъ, перистыхъ листьевъ, состоящихъ изъ листочковъ, похожихъ на клинокъ кинжала; длинныя кисти финиковъ висѣли на вершинѣ шишковатаго ихъ ствола. На пняхъ нѣкоторыхъ изъ этихъ деревьевъ можно было замѣтить рубцы отъ насѣчекъ, которыя дѣлали на нихъ Мавры, чтобы достать себѣ сокъ, при помощи трубочекъ, втыкаемыхъ въ стволъ ихъ; изъ этого весьма сладкаго сока они приготовляютъ, въ 48 часовъ, весьма вкусное вино, которое называютъ лакби (lakbi), но неумѣренное употребленіе котораго сантонами и марабутами, къ-несчастію, влечетъ за собою дряхлость ихъ прежде достиженія сорокалѣтняго возраста. Вкусные плоды финиковаго дерева составляютъ главную пищу обитателей пустыни; они ѣдятъ финики сырые, или поджаренные на солнцѣ, иногда истолченные, которымъ даютъ потомъ видъ хлѣба; даже самыя косточки часто составляютъ единственную пищу верблюдовъ впродолженіе ихъ длинныхъ и трудныхъ переходовъ. Надъ разбитымъ жертвенникомъ малорослая пальма (chamaerops humilis) простирала, въ видѣ опахала, свои широкіе листья, сидящіе на черешкахъ, усѣянныхъ колючками. Можно бы подумать, что эта пальма не любитъ ни свободы, ни своего отечества и растетъ принужденно въ Африкѣ, мѣстѣ своего рожденія, ибо стволъ ея рѣдко достигаетъ болѣе двухъ или трехъ футовъ высоты, между-тѣмъ, какъ въ оранжереяхъ на сѣверѣ она бываетъ отъ 15 до 20 футовъ вышиною.
   Каперсовое дерево (capparis spinosa) пускаетъ свои сильные корни въ щели разрушенныхъ стѣнъ, и его длинные и разкидистые стебли украшены большими отдѣльно-сидящими цвѣтками о четырехъ лепесткахъ, бѣлѣйшихъ снѣга, среди которыхъ поднимается длинная и прелестная кисть пурпуровыхъ тычинокъ, оканчивающихся золотистыми пыльниками. Между этими-то развалинами Мавры собираютъ его почки и его плоды, варятъ ихъ въ уксусѣ и посылаютъ въ Европу. Сквозь его круглые, темно-зеленые листья, пахучая резеда съ нѣжными копьеобразными листьями просовываетъ свои тонкіе стебли, украшенные желтоватыми, едва замѣтными цвѣточками, разливая пріятный ароматъ. Въ Европѣ это есть низенькое растеніе, разстилающее по землѣ свои слабыя вѣтви, но тамъ -- это красивый кустарникъ, котораго стволъ живетъ многіе годы, и прелестно возвышается среди густыхъ и ароматическихъ кустовъ базилики, украшенной большими цвѣтками (ocyrnum grandiflorum).
   Тамъ-и-сямъ среди этого мусора встрѣчались натуральныя бесѣдки, образовавшіяся изъ миртовъ (myrtus communis), посвященныхъ нѣкогда богинѣ, которой поклонялись въ этихъ мѣстахъ, изъ гранатовыхъ деревьевъ (punica granatum), которыхъ плоды напоминаютъ о несчастіяхъ Прозерпины, и изъ тамарисковъ (tamaris gallica) съ гибкими, висящими вѣтвями и мелкими листьями, похожими на листья кипариса.
   Въ этихъ кучахъ мусора, природа хотѣла, казалось, скрыть подъ богатымъ покровомъ зелени и цвѣтовъ нѣмые остатки древней, забытой цивилизаціи. Африканская луна, эта луна, разливающая какой-то живой свѣтъ, это блистательное, серебристое свѣтило, котораго блескъ не имѣетъ ничего общаго съ нашею туманною Луною Европы, африканская луна возвышала чело свое надъ горами Гуріяны; ея желтовато-бѣлые лучи играли на развалинахъ Лебеды и окружали ихъ какимъ-то парообразнымъ свѣтомъ, вовсе несвойственнымъ мрачнымъ ночамъ нашимъ. Съ высотъ минаретовъ иманы пропѣли шестой часъ послѣ вечерней молитвы; была уже полночь, и тишина природы была нарушаема только дыханіемъ морскаго вѣтра, распространяющаго животворную прохладу по листьямъ рощицъ, или, по временамъ, визгомъ шакаловъ, преслѣдующихъ газелей въ отдаленныхъ скалахъ синѣющихся горъ.
   Нѣсколько любопытныхъ европейскихъ путешественниковъ и десятковъ пять пастуховъ Бедуиновъ, живущихъ въ окрестности -- это единственные люди, осмѣливающіеся иногда приближаться къ печальнымъ развалинамъ Лебеды; да и то съ трепетомъ, даже среди бѣлаго дня. Европеецъ боится встрѣтиться съ кочующимъ Арабомъ, нерѣдко скрывающимся за древнею, обросшею мхомъ колонною, или съ барсомъ, притаившимся подъ кустарникомъ; Бедуинъ еще болѣе боится явленія одного изъ тѣхъ чорныхъ духовъ, которыхъ сатана, по суевѣрію страны, поставилъ тамъ для охраненія сокровищъ, сокрытыхъ, какъ полагаютъ, въ этихъ развалинахъ. Это вѣрованіе въ скрытыя тамъ сокровища немало поддерживается тѣмъ, что наши учоные безпрестанно роются въ этихъ развалинахъ, въ глазахъ Арабовъ, которые не могутъ приписать этого никакой другой причинѣ, кромѣ желанія отыскать эти сокровища.
   Итакъ въ развалинахъ древняго капища царствовала тишина и пустота, какъ я сказалъ выше; въ эту пору, казалось, никто не осмѣлился бы къ нимъ приблизиться; и однакоже человѣкъ, окутанный длинною тканью, одинъ изъ четырехъ концовъ которой былъ наброшенъ на голову, приближался къ нимъ скорыми шагами. По временамъ онъ робко и внимательно оглядывался вокругъ себя, останавливался и прислушивался,-- потомъ, увѣрившись, что причиною легкаго шума листьевъ былъ тушканчикъ, прыгающій на длинныхъ своихъ заднихъ лапкахъ, подобію кангуру, онъ удвоивалъ свою скорость, чтобъ доити до развалинъ прежде, нежели луна покажется изъ-за высокой пальмы, раскинувшейся на самомъ возвышенномъ пикѣ Гуріаны. Войдя въ развалины, онъ пробирался по извилистымъ ихъ тропинкамъ, какъ человѣкъ, неоднократно ихъ посѣщавшій, и вскорѣ очутился передъ другими двумя особами, которымъ онъ, безъ сомнѣнія, назначилъ свиданіе въ этомъ ужасномъ мѣстѣ.
   Одинъ стоялъ, опершись стволъ пальмы, и казалось, былъ погруженъ въ мрачныя мысли; по кашемировой шали, обвивавшей его чалму, по шитому золотомъ кафтану, по вышитому шелками камзолу и особенно по рѣзьбѣ, усыпанной драгоцѣнными камнями, украшавшей рукоятіе его кинжала и ложа пистолетовъ, легко можно было угадать, что это былъ человѣкъ богатый. По его овальному лицу, по изящно-образованнымъ губамъ и орлиному его носу, по округлости щекъ, столько же легко можно было заключить, что онъ происходилъ отъ чистаго арабскаго племени, и что кровь его предковъ никогда не смѣшивалась съ маврскою кровью.
   У ногъ его спалъ, растянувшись на мхѣ, молодой человѣкъ, котораго происхожденіе отгадать было труднѣе; онъ былъ одѣтъ также по-арабски; но нѣсколько локоновъ волосъ кашталоваго цвѣта, упавшихъ на его чело, показывали, что онъ былъ мусульманинъ только по костюму; однакоже по смѣшеннымъ чертамъ лица его, можно было догадываться, что это былъ европеецъ.
   При приближеніи новаго лица, оба они подняли головы; но, между-тѣмъ, какъ одинъ изъ нихъ обнаруживалъ величайшее усердіе къ новопришедшему, другой спокойно принялъ прежнее свое положеніе на мхѣ, и казалось, опять заснулъ.
   -- Мегеметъ! сказалъ богатый Арабъ, мы уже давно здѣсь тебя ожидаемъ!
   -- Ассанъ! Богъ сотворилъ человѣка для желаній и ожиданія; благословенъ изъ десяти тысячъ тотъ, кто рано или поздно видятъ желанія свои исполнившимися!... На что ты жалуешься? Не одинъ ли ты изъ любимыхъ сыновъ пророка?.. Не одарилъ ли онъ тебя вѣрою, храбростію, богатствомъ и уваженіемъ?...
   -- Зачѣмъ же онъ забылъ о счастіи?
   -- Надѣйся и молись!
   -- Увы! казалось, радость готова была навѣки поселиться въ моихъ чертогахъ, какъ вдругъ, дѣйствіемъ ужаснаго чародѣйства, сердце мое, упоенное сладостнѣйшимъ удовольствіемъ, было поражено острымъ мечемъ горести. Уже назначенъ былъ день, въ который пманъ долженъ былъ призвать на меня и на Фатиму благословеніе пророка; съ нетерпѣніемъ мы уже считали медленно протекавшіе часы. Мы уже были близки къ той счастливой минутѣ, которая долженствовала соединить насъ на всю жизнь, какъ вдругъ розы, покрывавшія ланиты Фатимы, замѣнились ужасною блѣдностію, и сильнѣйшая горячка разлилась по ея жиламъ и уничтожила красоту ея. Искуснѣйшіе еврейскіе и арабскіе врачи напрасно истощали все свое искусство; лекарства ихъ не принесли никакой пользы, и болѣзнь усиливалась все болѣе и болѣе. Въ отчаяніи я обратился къ бонзамъ, сантонамъ и факирамъ; молитвы и амулеты имѣли небольше успѣха. Подобно гуріи, которая во-время пріятнѣйшаго сновидѣнія услаждаетъ чувства -- сыновъ пророка, а по пробужденіи оставляетъ только воспоминаніе и сожалѣнія, Фатима скоро, кажется, должна исчезнуть изъ среды насъ смертныхъ, чтобъ жить только въ сердцѣ несчастнаго Ассана.
   Наконецъ; встрѣтилъ тебя, марабутъ, и ты безъ труда увѣрилъ меня, что молитвы бонзъ, сантоновъ и факировъ тѣмъ безполезнѣе, что слухъ Аллаха открытъ только молитвамъ марабутовъ, и особенно молитвамъ марабутовъ твоего монастыря.
   -- Я правду тебѣ сказалъ, Ассапъ, и усиливающіяся страданія Фатимы служатъ тому доказательствомъ.
   -- Я вѣрю тебѣ, отецъ мой!
   -- А я пичему не вѣрю, сказалъ съ негодованіемъ спавшій, лежа все у ногъ ихъ.
   Монахъ бросилъ на него разъяренный взоръ.
   -- Зачѣмъ, сказалъ онъ Ассану, водишь ты съ собой эту собаку?
   -- Кого ты называешь собакою, спросилъ молодой человѣкъ вскочивъ на ноги?
   -- Тебя, руми, вскричалъ монахъ, взявшись за рукоять своего длиннаго искривленнаго кинжала.
   -- Обманщикъ!
   Ассанъ бросился между ссорящихся и не безъ труда могъ успокоить ихъ раздражительность.
   -- Отецъ мой, сказалъ онъ марабуту: прости ему; это несчастный человѣкъ, котораго глаза закрыты еще для нашей святой вѣры.
   -- Магометъ заповѣдалъ обращать въ его вѣру мечемъ.
   -- Правда, но не кинжаломъ. Впрочемъ Али хотя и руми, но не собака; онъ славно сражался со мною подъ стѣнами Орана, и еслибы лошадь подъ нимъ пенала, то^'вѣроятно, я былъ бы, его плѣнникомъ. Мегеметъ, мы должны уважать несчастіе, и подавать руку побѣжденнымъ врагамъ нашимъ.
   -- Будь по твоему, отвѣчалъ марабутъ, вкладывая въ ножны клипокъ своего кинжала, и бросивъ на своего противника ненавистный взоръ, на который молодой человѣкъ отвѣтилъ съ такою же енергіею, но съ меньшимъ притворствомъ.
   -- Все ли готово? спросилъ Ассанъ.
   -- Я совѣтовался со мужемъ вашего монастыря, и вотъ что онъ отвѣчалъ мнѣ: Богъ милосердъ. Поди къ правовѣрному молодому человѣку, и скажи ему, что Магометъ, пророкъ его, сжалился надъ нимъ, что онъ показалъ мнѣ единственное средство, могущее отвратить его несчастія. Иди въ его чертоги, приготовь все, что нужно для продолжительнаго путешествія, и поѣзжай съ нимъ, его рабами и его верблюдами. Впродолженіе мѣсяца направляйте шествіе свое на востокъ Великой-пустыни (Сахары), чрезъ горы Гуріавы, гдѣ люди живутъ подъ землею, какъ лисицы, чрезъ Буджемъ, гдѣ останавливаются караваны, и чрезъ Сохну. Достигши до этого города, гдѣ оканчиваются триполійскія владѣнія и начинается королевство Фезанъ, вы своротите съ морзукской дороги и углубитесь въ неизмѣримый лѣсъ Вадана, отдѣляющій долину финиковъ отъ страны буйволовъ; ступайте прямо на югъ, и когда солнце скроетъ лучезарное чело свое, то чтобъ вы не сбились съ дороги, Аллахъ для пользы вашей открылъ мнѣ слѣдующій знакъ: старыя деревья, растущія въ этихъ мрачныхъ лѣсахъ, покрыты мхомъ только съ одной стороны, и вы должны держаться стороны противуположвов....
   -- Клянусь, вспыльчиво сказалъ Али, прерывая марабута, что это чудо повторяется ежедневно въ моемъ отечествѣ, въ пользу охотниковъ, заблуждающихся въ Фонтенблосскомъ-лѣсу. Стволы деревьевъ всегда бываютъ покрыты мхомъ и лишаями только съ сѣверной стороны, по той весьма простой причинѣ, что эти чужеядныя растенія, питаясь сыростію, любятъ тѣнистыя мѣста, и что солнечные лучи, равно какъ и южный вѣтеръ истребляютъ ихъ чрезъ высушиваніе. Это весьма простое замѣчаніе есть единственное средство, употребляемое мною для того, чтобъ не заблудиться въ мрачныхъ лѣсахъ.
   Марабутъ, не отвѣчая на это замѣчаніе, продолжалъ такъ:
   -- Пророкъ сказалъ мнѣ: "пройдя долину страусовъ, вы очутитесь въ пустынѣ. Тутъ вы не останавливайтесь, чтобъ посмотрѣть на Феанскаго охотника, который, сидя верхомъ на гери, (порола небольшихъ верблюдовъ, весьма быстрыхъ на ходу), быстрѣйшемъ вѣтра, съ копьемъ въ рукѣ, преслѣдуетъ страуса, оставляющаго въ горячемъ пескѣ свои яйца на сорокъ дней, и знающаго довольно хорошо счетъ, чтобъ возвратиться къ инмъ именно въ то время, когда дѣтеныши его выйдутъ на свѣтъ, отъ дѣйствія солнечной теплоты. Не останавливайтесь также, движимые состраданіемъ, когда увидите распростертую на землѣ жертву ярости пустыннаго вѣтра; не развлекайтесь разсматриваніемъ ея чорной и сухой кожи, этой натуральной муміи, болѣе вѣка, можетъ-быть, лежащей въ этой пустынѣ, и если даже верблюдъ вашъ будетъ голоденъ, не давайте ему останавливаться, чтобъ отгрызть у нея концы пальцевъ. Дайте ему нѣсколько финиковыхъ косточекъ и погоняйте его далѣе; ибо ужасная смерть, скрывающаяся въ облакахъ песку, носимаго вѣтромъ въ воздухѣ, всегда готова поразить неблагоразумнаго путешественника, неразсчитывающаго времени своего путешествія. Пройдя по пустынѣ три дня, вы увидите прелестный оазисъ. Аллахъ, по благости своей, разсѣялъ въ сухихъ пескахъ пустыни острова зелени, безъ которыхъ невозможно бы было правовѣрнымъ его поклонникамъ путешествовать по этимъ обширнымъ песчанымъ степямъ. Пальмы, мимозы, кактусы и многія другія растенія растутъ тамъ сами-собою и доставляютъ путешественникамъ, лишеннымъ воды, спасительную тѣнь и вкусные плоды. На этомъ оазисѣ вы найдете мудраго Медюль-аль-Бекира; Ассанъ вручитъ ему этотъ фирманъ, и будетъ обязанъ ему своимъ счастіемъ. Пророкъ сохранитъ Фатиму во-время его отсутствія. Ступай.
   -- Ѣдемъ,-- ѣдемъ, отецъ мой, вскричалъ Ассанъ.
   

ГЛАВА II.

   Они всѣ трое вышли изъ развалинъ Лебеды. Скоро встрѣтили они многочисленную свиту, состоявшую изъ рабовъ, и множество верблюдовъ, навьюченныхъ съѣстными припасами и дорогими подарками. Ассанъ, сидя на сильномъ бѣгунѣ, равно какъ и Али, ѣхалъ впереди своихъ людей, а за ними слѣдовалъ марабутъ, сидя на крѣпкомъ ослѣ, который могъ выдержать всѣ караванные труды надежнѣе, нежели самая лучшая варварійская лошадь.
   Они путешествовали цѣлый мѣсяцъ безъ особеннаго приключенія. Али, бывшій Алфредъ Фремонъ, родившійся въ окрестностяхъ Парижа, подпоручикъ одного изъ алжирскихъ полкомъ, утѣшалъ себя въ томъ, что попался въ плѣнъ къ Арабамъ, тѣмъ, что предводитель, взявшій его въ плѣнъ, восхищаясь веселостію его характера, храбростію, оказанною имъ въ сраженіи, а еще болѣе учоностію, весьма рѣдкою въ Африкѣ, считалъ его болѣе своимъ другомъ, нежели рабомъ. Молодой человѣкъ, въ ожиданіи размѣна, долженствовавшаго соединить его съ товарищами по оружію, восхищался тѣмъ, что имѣлъ случай посѣтить внутренность страны, столь богатой для естественныхъ наукъ, и слѣдовалъ за Ассаномъ, своимъ побѣдителемъ и другомъ, съ преданностію и удовольствіемъ, ибо онъ былъ обязанъ ему жизнію. Чтобъ разсѣять грусть воинственнаго араба, онъ то разсказывалъ ему о нравахъ своего отечества, то объяснялъ ему предметы его собственной страны.
   Посмотри, говорилъ онъ ему, на эти померанцовыя деревья, постоянно покрытыя благовонными цвѣтами и плодами; онѣ такъ освоились въ твоемъ отечествѣ, что ихъ встрѣчаешь даже въ лѣсахъ; однакоже это чужестранцы, пришедшіе изъ Индіи въ Европу, а изъ Европы въ Африку. Первое изъ этихъ деревьевъ, привезенное изъ Азіи, существуетъ еще и доселѣ, или, по-крайней-мѣрѣ, существовало назадъ тому нѣсколько лѣтъ въ саду лиссабонскомъ, въ Португаліи. Въ моемъ отечествѣ, во Франціи, въ 1500 году существовали только едва одни зачатки померанцоваго дерева; оно было посѣяно въ Пампелунѣ, въ Наваррѣ, въ 1421 году; потомъ привезено въ Шантильи, потомъ въ Фонтебло, и наконецъ въ Версаль, гдѣ оно и теперь находится. Это напоминаетъ мнѣ о проказахъ нашихъ европейскихъ учоныхъ, которые, чтобы объяснить баснь о гесперидскомъ саду въ Испаніи, безъ всякаго основанія думаютъ, что онъ былъ наполненъ померанцовыми деревьями, не заботясь о томъ, что они впадаютъ въ анахронизмъ почти въ двѣ тысячи лѣтъ. Вотъ это дерево, которое не уступаетъ померанцовому ни въ красотѣ своего наружнаго вида, ни въ величинѣ свѣтлозеленыхъ своихъ листьевъ, ни въ прелести своихъ пурпуровыхъ и сидячихъ цвѣтковъ, ни, наконецъ, своими красными плодами, величиною съ вишню, это дерево есть курма ледвенёцъ (dyospiros lotus), которое для нашихъ учоныхъ было предметомъ другой проказы; они дали ему имя лотуса, потому-что считали его за тотъ лотусъ древнихъ, котораго плоды были столь пріятны, что тѣ, которые вкушали ихъ, забывали даже о своемъ отечествѣ. Будучи предубѣжденъ этчмъ мнѣніемъ, первымъ моимъ дѣломъ было, когда я пріѣхалъ въ Африку, покушать этого лотуса.... Фи! зубы у меня начинаютъ скрежетать, когда я только вспомню объ этомъ! Я бы повѣсился, еслибы вино сюровское было горче, кислѣе и отвратительнѣе; мнѣ кажется, что у меня еще до сихъ поръ десны съежились, и ротъ наполненъ ядомъ. Вотъ здѣсь, подъ этимъ кустарникомъ, я вижу деревцо, которое, по моему мнѣнію, болѣе похоже на настоящій лотусъ, какъ думаютъ о немъ и другіе учонью; это тунисская крушина (zizyphus lotus, jujubier des lotophages) лотусъ лотофэговъ, такъ назвалъ ее почтенный г. Дефонтенъ, который вѣрилъ въ поэтовъ и въ лотофоговъ. Впрочемъ такого же мнѣнія былъ и Полибій, и вотъ что говоритъ этотъ древній историкъ: "лотусъ лотофаговъ есть крѣпкое, усѣянное колючками деревцо; листья его малы, зелены, похожи на листья крушины (rhamiius). Несозрѣвшіе еще его плоды походятъ вкусомъ на миртовыя ягоды; созрѣвшіе же бываютъ темножелтаго цвѣта; но величинѣ своей они равняются оливкамъ и заключаютъ внутри себя крѣпкую косточку".
   Итакъ вы видите, Ассанъ, что и новѣйшій ботаникъ не лучше бы описалъ это деревцо, которое такъ часто зацѣпляетъ насъ своими колючками во-время нашего пути.... такъ его здѣсь много, и такъ оно усѣяно колючками! Этотъ же самый историкъ разсказываетъ, что обитатели древней Сирты раздавливали эти плоды и оставляли ихъ въ сосудахъ до-тѣхъ-поръ, пока они придутъ въ броженіе, и потомъ уже употребляли ихъ, какъ сами, такъ и ихъ рабы. Они дѣлали также изъ нихъ вино, намочивъ ихъ въ водѣ.
   -- И въ нынѣшнее время, сказалъ марабутъ, прибрежные жители малой Сирты и окрестностей пустыни собираютъ плоды тунисской крушины (zizyphus lotus), продаютъ ихъ на ярмаркахъ, ѣдятъ ихъ, какъ прежде, и даже кормятъ ими свои стада; дѣлаютъ также изъ нихъ напитокъ, раздавивъ и смѣшавъ ихъ съ водою.... Итакъ Руми, ты намъ новаго ничего не сказалъ!
   Али бросилъ на монаха презрительный взглядъ, и продолжалъ?
   -- Я, по-крайней-мѣрѣ, разскажу Ассану о томъ, что говоритъ Щиренгель, въ своихъ Anliqiiitales botanicae.
   -- Что! ты говоришь о Фатимѣ? сказалъ Ассанъ, какъ-бы пробуждаясь и выправляясь на своей лошади; мнѣ казалось, что я ее увидѣлъ, когда имя ея дошло до моего слуха.
   -- Да благословитъ Богъ ангела Мукира, черезъ котораго посылаются намъ счастливыя видѣнія! Ты снова увидишь эту розу красоты, и еще прекраснѣе и свѣжѣе, когда роковое дѣйствіе дурнаго глаза будетъ уничтожено мудрымъ Медюлъ-аль-Бекиромъ.
   Путешественники наши были уже очень далеко отъ послѣднихъ деревень, лежащихъ во владѣніяхъ Триполиса, какъ вдругъ они увидали вдали (такъ около 4-хъ часовъ пополудни) стѣны города Сохны. Вскорѣ всѣ они подъѣхали къ вратамъ города, по увидѣвъ, что онѣ заперты, принуждены были расположиться на полѣ, какъ имъ это уже не первую ночь приходилось дѣлать! Монахъ разсказалъ имъ про эту странность. Сохна, сказалъ онъ имъ, лежитъ одной половиной на границѣ Триполиса, а другой на границѣ Фезана, отчего и происходитъ, что одна часть города платитъ подать наслѣднику великаго Юсуфа, а другая похитителю Морзука. На другой день рано утромъ они снова отправились въ путь; молодой офицеръ, видя Ассана вставшимъ въ хорошемъ расположеніи духа, началъ снова свои ботаническіе разсказы:
   -- Взгляните, сказалъ онъ, на эти чудесные стволы деревьевъ, которые возвышаются отъ 6 до 7 футовъ надъ растеніями этого болота; это стебли пахучаго ситника (суреrus papyrus). Каждый изъ нихъ оканчивается прекраснымъ маленькимъ зонтичкомъ отличнаго зеленаго цвѣта. Растеніе это, на которомъ обыкновенно не бываетъ листьевъ, долгое время составляло богатство древняго Египта, потому-что изъ его топкой и гладкой коры приготовляли бумагу, на которой мудрецы впервые писали основныя начала паукъ и правила нравственности. Бумага эта гораздо прочнѣе нашей, ибо еще до-сихъ-поръ во многихъ библіотекахъ Европы хранятся манускрипты, писанные на этой бумагѣ, отлично сохранившіеся, и прожившіе около 30 вѣковъ. На болотныхъ водахъ плаваютъ широкіе и блестящіе листья синяго кувшинчика (nympbaea coerniea), прелестные цвѣты котораго, похожіе на роскошныя розы небесно голубаго цвѣта, изображались на многихъ древнихъ памятникахъ вмѣстѣ съ цвѣтами нелумбы, (nympbaea nelumba), которая растетъ теперь только въ Индіи, и цвѣтами египетскаго кувшинчика (nympbaea lotus), похожими на большіе розовые цвѣты мака. Корни и зерна этихъ трехъ прекрасныхъ растеній, говорятъ многіе учоные, доставляли древнимъ Египтянамъ пріятнѣйшую пищу. Но не приведи насъ Боже хоть одни сутки питаться такою нищею. Я пробовалъ ее, и помню, прибавилъ Али, плюнувъ на песокъ. Мнѣ кажется, что вкусъ древнихъ обитателей страны, въ которой мы теперь находимся, совершенно не походилъ на вкусъ Грековъ, которые жили въ ту же самую эпоху на сѣверныхъ берегахъ Средиземнаго-моря. Мнѣ часто случалось видѣть высѣченныхъ на камняхъ, этими послѣдними, прекрасныхъ купидончиковъ съ крыльями бабочки, представленныхъ спрятавшимися вовнутрь розана; а Египтяне представляли анубиса съ собачьею головою спрятавшимся во внутрь цвѣтка нелумбы.... Но вотъ взгляните на это каркасовое дерево (celtis australis); вѣроятно мы не встрѣтимъ его болѣе; потому-что дерево это, какъ и маслина, только и любитъ расти по берегамъ Средиземнаго-моря. Оно напоминаетъ мнѣ о Провансѣ, объ этой прекрасной области моего отечества, и о безконечномъ толкованіи объ лотусѣ. Плиній полагалъ, что его малый, кислосладкій плодъ, употребляемый въ пищу только дѣтьми и птицами, есть настоящій лотусь.
   Но вотъ другія растенія, продолжалъ Али, которыя даютъ уже намъ знать, что мы находимся въ области пустыни, потому-что онѣ растутъ только на сухихъ почвахъ, лишенныхъ почти завсегда влажности. Организація ихъ совершенно различна отъ организаціи тѣхъ растеній, о которыхъ я вамъ прежде говорилъ. Это уже породы алоя, съ толстыми, сочными листьями, способными выносить сильные и долговременные жары; длинные, цилиндрическіе корни ихъ, похожіе на канаты, мало способны передавать своимъ стволамъ питательные соки, но за то они крѣпко держатъ ихъ на землѣ, и всасывающія скважины ихъ достаточны для поддержанія жизни растенія; онѣ всасываютъ во-время дня изъ воздуха газы, а ночью влажность спадшей росы. Вотъ это растеніе, котораго длинные и широкіе листья, съ трубчатыми желтоватокраснаго цвѣта цвѣтками, сидящими на безлистномъ стволѣ вышиною отъ 3 до 4 футовъ, есть обыкновеный алой (aloe vulgaris); а это другое, съ яркокрасными цвѣтками, котораго листья, загнутые на вершинѣ, походятъ немного на рога, называется алой бараній рогъ (aloe fruticosa); вотъ еще алой, который называютъ бородавчатымъ (aloe verrucosa); потому-что пластинковатые его листья покрыты большими наростами, похожими на бородавки.
   Такимъ-то образомъ ѣхали наши путешественники въ пустынѣ, развлекаясь въ столь скучномъ пути ботаническими наблюденіями. Однажды они всѣ трое шли пѣшкомъ впереди своего небольшаго каравана; вдругъ услышали они ужасный крикъ рабовъ своихъ. Оборотясь назадъ, съ ужасомъ увидѣли они, что многочисленная толпа кочующихъ Арабовъ, которые лютостію своею превосходятъ даже и пантеръ, съ которыми они живутъ, напала на ихъ рабовъ, побѣдила ихъ, перевязала ихъ веревками -- и все это было сдѣлано въ одинъ моментъ. Что было дѣлать въ такомъ случаѣ? Храбрость безсильна передъ такою толпою, и въ этомъ случаѣ нападеніе со стороны путешественниковъ вашихъ было бы величайшею глупостію. Къ-счастію еще ихъ Арабы, отъ которыхъ они были отдѣлены кустарникомъ, состоявшимъ изъ мимозъ и миндальныхъ деревьевъ, не замѣтили ихъ; путешественники наши воспользовались этимъ случаемъ, и поспѣшно скрылись въ сосѣднемъ лѣсу. Тутъ они были въ безопасности, но не имѣли съ собою ни воды, ни съѣстныхъ припасовъ.
   Мужество поддерживало ихъ среди этихъ неизмѣримыхъ пустынь, гдѣ, казалось, царствовала одна только смерть. Они шли нѣсколько времени, и очутились снова въ пустынѣ. Сухая и песчаная земля представлялась утомленнымъ путешественникамъ неизмѣримымъ пространствомъ, покрытымъ удушающими песками; зелени они уже болѣе не встрѣчали, не было ни одного клочка дерну, на которомъ бы они могли остановить свои глаза, покраснѣвшіе и ослабѣвшіе отъ палящихъ солнечныхъ лучей, отвѣсно падающихъ на ихъ головы. Страшная жажда мучила ихъ; отчаяніе начало уже овладѣвать ими, какъ вдругъ нечаянно замѣтили они синѣющуюся вдали гору, столь вожделѣнный предѣлъ труднаго ихъ путешествія. Горе сближаетъ людей между-собою: Али начинаетъ ободрять Мегемета, того самаго Мегемета, который за день до этого былъ для него какимъ-то фанатикомъ, или даже низкимъ шарлатаномъ. Онъ смотритъ на него не какъ на монаха, но какъ на почтеннаго старца; онъ утѣшаетъ, ободряетъ его, помогаетъ ему идти въ дорогѣ, и вотъ наконецъ всѣ трое, послѣ неслыханныхъ трудовъ, подходятъ къ подошвѣ горы. Но силы ихъ истощились; томимые жаждою и совершенно потерявъ силы, они повалились на песокъ, испуская тяжелые вздохи.
   Марабутъ съ отчаяніемъ въ глазахъ начинаетъ осматриваться кругомъ себя, и вдругъ замѣчаетъ дерево, покрытое огромными листьями. Отъ радости онъ вскакиваетъ и бѣжитъ къ нему.... но лицемѣріе вмѣстѣ съ надеждою на жизнь, снова вселяется въ его сердце; онъ останавливается, и обращаясь къ Ассану,
   Цвѣтъ правовѣрныхъ, говоритъ онъ ему, чтобы избавить своихъ чадъ отъ бѣдствіи. Богъ иногда открывается избраннымъ своимъ; на этотъ разъ онъ избралъ меня, и по благости своей низпосылаетъ мнѣ даръ совершить чудо. Смотри же и благословляй пророка.
   Онъ важно подходитъ къ чудовищному дереву, котораго продолговатые, длиною болѣе 20 футовъ листья были прикрѣплены къ коротенькому ихъ стволу двойнымъ чешуйчатымъ черешкомъ, толщиною съ добрую лядвею. Монахъ вынулъ свой кинжалъ, вонзилъ его въ одинъ изъ этихъ черешковъ, и изъ него тотчасъ же потекла свѣжая, прозрачная пода, которая возвратила жизнь утомленнымъ нашимъ путешественникамъ.
   -- Мегеметъ, сказалъ Али, я такъ же какъ и ты, благодарю Всевышняго за то, что онъ насадилъ въ сихъ горячихъ степяхъ мадагаскарскую бродатую трапу, (ravenala madagascariensis) которой благодѣтельный сокъ утоляетъ жажду путешественника; но чудо, которое ты только-что совершилъ, ничуть не удивляетъ меня. Я тоже его могу сдѣлать, его, сдѣлаетъ и всякій, вездѣ, гдѣ только растетъ это растеніе. Провидѣніе повсюду заботится о способахъ существованія чадъ своихъ, всѣ живыя созданія суть чада его. Пастухи и птицы во-время долговременныхъ лѣтнихъ жаровъ находятъ въ скалахъ моего отечества, для утоленія своей жажды, спасительную воду въ натуральной чашѣ, образу