Шеллер-Михайлов Александр Константинович
Лес дремучий

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ
СОЧИНЕНІЙ
А. К. ШЕЛЛЕРА-МИХАЙЛОВА

ИЗДАНІЕ ВТОРОЕ
подъ редакціею и съ критико-біографическимъ очеркомъ А. М. Скабичевскаго и съ приложеніемъ портрета Шеллера.

ТОМЪ ПЯТНАДЦАТЫЙ.

Приложенія къ журналу "Нива" на 1905 г.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Изданіе А. Ф. МАРКСА
1905.

   

ЛѢСЪ ДРЕМУЧІЙ.

ПОВѢСТЬ.

I.

   -- Ну, ужъ и пуделялъ же ты вчера и сегодня, Алексаша! Что ни выстрѣлъ, то промахъ!-- говорилъ веселымъ, слегка насмѣшливымъ голосомъ коренастый и здоровый господинъ лѣтъ сорока пяти, стоя въ просторномъ охотничьемъ нарядѣ со сдвинутой на затылокъ шапкой въ деревенскихъ саняхъ, подъѣхавшихъ къ надворному крыльцу большого господскаго дома, и помогая старому охотнику-слугѣ выгружать изъ нихъ охотничьи принадлежности, погребцы и трофеи охоты.
   -- Да, нечего сказать, отличился нонича у насъ Александра Ивановичъ,-- подтвердилъ старикъ-слуга съ тою фамильярностью, съ какою онъ вообще привыкъ обращаться на охотѣ со своими господами.-- Ужъ на что нашъ Трезоръ, песъ простой, а и тотъ съ досады облаялъ Александра Ивановича.
   Краснощекій баринъ прыснулъ отъ смѣха, вспомнивъ, какъ одинъ изъ ихъ охотничьихъ псовъ, дѣйствительно, сталъ досадливо лаять, видя, что послѣ выстрѣловъ злополучнаго охотника нѣтъ ровно никакой добычи. Самъ виновникъ этихъ шутокъ -- молодой и красивый бѣлокурый юноша лѣтъ двадцати двухъ, хлопотавшій тутъ же у саней, доставая вещи, молчалъ, стискивая отъ досады бѣлые зубы, и только краснѣлъ, какъ вареный ракъ, за свои промахи на охотѣ. Съ нимъ это было въ первый разъ въ жизни, а охотиться его пріучили чуть не съ дѣтства.
   -- Во всемъ Зинаида Николаевна виновата!-- раздался добродушно-ворчливый басовитый голосъ съ крыльца барскаго дома, около котораго стояли разгружаемыя сани.
   -- Зинаида-то Николаевна при чемъ тутъ, дядя Дроня?-- отозвался молодой человѣкъ, обернувшись къ присѣвшему на ступени крыльца среди собакъ и слѣдившему, какъ выгружаготъ вещи, серьезному, немного хмурому или, вѣрнѣе сказать, но привычкѣ хмурившемуся худощавому, сѣдобородому старику.
   -- Да какъ же, пріѣхала третьяго дня изъ своего поганаго Питера, гдѣ охотиться развѣ только на воробьевъ да на лягушекъ можно,-- отвѣтилъ старикъ:-- и давай толковать, что охота жестокая забава, что это варварство -- убивать невинныя созданія... Ну, какъ же тутъ не дрожать рукамъ у какого-нибудь мальчишки, цѣлясь въ эти самыя невинныя созданія! Охъ, ужъ эти жалостливыя да чувствительныя петербургскія барышни!
   -- А вотъ мы, братъ, посмотримъ, будетъ ли она завтра нашу дичь ѣсть,-- засмѣялся краснощекій весельчакъ.
   -- Съ чего же ей не ѣсть? Третьяго дня ѣла же цыплятъ, а они не грѣшнѣе дичи, такія же невинныя созданія,-- отвѣтилъ ворчливый старикъ, поднимаясь со ступеней крыльца.-- И шляпки съ разными перышками носитъ, не разбирая, что и перышки-то эти отъ невинныхъ созданій... Въ ихъ гниломъ Питерѣ-то люди колоть да рѣзать полудохлаго цыпленка сами, пожалуй, не станутъ, а сожрать весь птичникъ сожрутъ. На это они первые мастера...
   Юноша воспользовался случаемъ, что вниманіе отъ его промаховъ отвлечено, и добродушно пошутилъ надъ старикомъ:
   -- Дядя Дроня сѣлъ на своего конька и теперь начнетъ бичевать Петербургъ!
   -- Шути-шути, щенокъ, сошлю вотъ когда-нибудь туда, тогда и узнаешь, что Сибирь значить!-- шутливо погрозилъ старикъ, вставая съ крыльца.
   -- Ну, я-то туда не ѣздокъ, мнѣ и здѣсь хорошо,-- весело сказалъ юноша:-- какъ рыбѣ въ водѣ.
   -- Да и въ Сибирь-то ѣдутъ люди не по доброй волѣ,-- замѣтилъ старикъ.
   И, приласкавъ собакъ, потрепавъ по шеямъ лошадей, онъ сталъ дѣловито отдавать хозяйственныя распоряженія слугѣ-охотнику, пожилому кучеру и вертѣвшемуся тутъ же мальчишкѣ-лакею... И постройки, окружавшія господскій дворъ, и просторныя сани, покрытыя коврами, и животныя, и люди, все здѣсь говорило о томъ, что эта усадьба -- чаша полная, что все здѣсь прочно и толково прилажено, что всѣ здѣсь сыты по горло и не забиты ни страхомъ, ни трудомъ.
   -- А на саняхъ ужъ теперь, видно, шабашъ ѣздить!-- проговорилъ старый охотнивъ-слуга, обращаясь къ кучеру, когда ушли господа.
   -- Да, ужъ и то не знаю я, какъ мы нонича вытянули,-- отозвался кучеръ, выпрягая лошадей.-- Вчера еще снѣгъ почитай-что вездѣ былъ, а сегодня -- въ грязи потонешь....
   -- Извѣстно, весна... чуть гдѣ пригорокъ -- снѣгъ, глядишь, и сбѣжалъ...
   -- И благодать тоже это на солнцѣ... вотъ поди, кой часъ, а все еще грѣётъ...
   Они еще довольно долго возились на дворѣ, перекидываясь разными замѣчаніями и неторопливо, съ прохладцей, степенно дѣлая свое дѣло, зная, что никто на нихъ не нукнегь, не крикнетъ.
   Въ барской усадьбѣ господъ Рыкачовыхъ и все такъ дѣлалось: всѣ знали, что дѣло не волкъ, въ лѣсъ не убѣжитъ, что надъ ними не каплетъ, что нигдѣ не горитъ, чтобы спѣшить. Тише ѣдешь -- дальше будешь, а поспѣшишь -- людей насмѣшишь.
   -- Это только въ Питерѣ всѣ, высуня языкъ, бѣгаютъ да рѣшетомъ воду до поту въ лицѣ спѣшатъ вычерпать!-- говаривалъ ворчливо самъ сѣдобородый дядя Дроня, то-есть Андрей Петровичъ Рыкачовъ, заклятый врагъ Петербурга и образцовый сельскій хозяинъ. А имъ-то и велось почти все въ этой усадьбѣ.
   

II.

   Господъ въ рыкачовской усадьбѣ проживало обыкновенно не много, всего пятеро: вдова генерала Евлампія Григорьевна Рыкачова, старушка лѣтъ семидесяти, ея сорокатрехлѣтняя дочь-дѣвица Августа Петровна, два сына-холостяка, пятидесятилѣтній Андрей Петровичъ и сорока пятилѣтній Василій Петровичъ, да еще двадцати-двухлѣтній Александръ Ивановичъ Богдановъ, звавшій старуху бабушкою, ея дочь теткою, а сыновей дядями, но приходившійся имъ такою же роднею, какъ и первому встрѣчному на улицѣ; его далъ Рыкачовымъ Богъ, то-есть нашелъ его гдѣ-то на проѣзжей дорогѣ дядя Дроня, принесъ домой, окрестили его, дали ему фамилію Богданова, то-есть Богомъ даннаго, и выросъ онъ у нихъ, на лѣсъ глядя...
   А лѣсу въ ихъ сторонѣ было не занимать стать. Господа имъ дорожили. Не даромъ же люди и прозвали въ шутку самихъ немного нелюдимыхъ Рыкачовыхъ "лѣсными обитателями", а хуторъ ихъ "медвѣжьей берлогой".
   Клички оказались удачными, такъ какъ усадьба дѣйствительно стояла почти въ лѣсу, а Рыкачовы жили какъ-то сами по себѣ, особнякомъ, сторонясь по возможности отъ людей. Давно ли усадьба Рыкачовыхъ превратилась въ медвѣжью берлогу и давно ли Рыкачовы стали лѣсными обитателями -- сказать трудно. Но уже съ тѣхъ поръ, какъ вышелъ за ранами въ отставку старый боевой генералъ Петръ Степановичъ Рыкачовъ и поселился въ своемъ имѣніи,-- бывшіе здѣсь садъ и паркъ понемногу стали превращаться въ настоящій лѣсъ, такъ какъ цвѣтовъ здѣсь не садили, дорожекъ почти не чистили и клумбъ не разбивали. Больному и старому инвалиду, ворчливо относившемуся къ своему невольному бездѣйствію, энергичному по натурѣ, было не до цвѣтовъ, не до затѣйливыхъ клумбъ и дорожекъ. Ему нужно было вести хозяйство, порядочно запущенное имъ ранѣе, во время походной и боевой жизни, и дать хорошее образованіе своимъ сорванцамъ и головорѣзамъ, какъ онъ съ ласкою въ голосѣ называлъ своихъ любимыхъ сыновей, хвалясь тѣмъ, что они пошли въ рыкачовскую породу -- сильныхъ, здоровыхъ, съ самостоятельными характерами. О дѣвчонкѣ, то-есть о дочери, онъ не особенно заботился, хотя и любилъ ее: "изъ нихъ тамъ въ институтахъ лѣпятъ барышень на одну колодку". Съ сорванцами же и головорѣзами возни предстояло не мало, такъ какъ они не только кряжистостью и силой пошли въ рыкачовскій родъ, но унаслѣдовали и рыкачовскія упрямство и настойчивость. Отцу пришлось, стуча костылемъ, грызться зубъ-за-зубъ съ сыномъ Николашкой и съ сыномъ Васькой, когда они объявили, что одинъ изъ нихъ пойдетъ во флотъ, а другой въ доктора.
   -- Акуламъ жрать, что ли, нечего стало, что ты хочешь идти имъ на съѣденье!-- добродушно бушевалъ сѣдой, остриженный подъ гребенку генералъ.-- Всѣ Рыкачовы бравые кавалеристы были, а ты морской крысой хочешь быть, селедкой воевать хочешь?..
   Но Николашка отстаивалъ свое желаніе посмотрѣть на несь Божій міръ, открыть невѣдомыя земли, и поступилъ во флотъ. Васька поразилъ отца еще болѣе своимъ желаніемъ.
   -- Да какой порядочный человѣкъ тебѣ руку протянетъ послѣ того, какъ твои пальцы чортъ знаетъ въ какой дряни копаться будутъ!-- кричалъ генералъ, грозно стуча костылемъ.
   -- А ты, небось, въ полку лазилъ пальцами въ дула солдатскихъ ружей, чтобы узнать, нѣтъ ли тамъ копоти?-- возражалъ шустрый Васька.-- Ну, вотъ и я буду думать; что передо мной солдатскія ружья!
   -- Тьфу, дуракъ!-- могъ только выговорить генералъ, бывшій когда-то отличнымъ рубакой и умѣвшій очень плохо аргументировать.
   Пошелъ по желанію отца въ кавалеристы только сынъ Дроня. Но какъ только началась эмансипація крестьянъ, онъ тотчасъ же снялъ военный мундиръ и явился въ деревню въ качествѣ дѣятельнаго мирового посредника. Старый генералъ, впрочемъ, не дожилъ до этого скандала и не видалъ своего сына въ одеждѣ "штафирки" и "рябчика", какъ онъ презрительно называлъ статскихъ... Вообще отъ многихъ пріятныхъ и непріятныхъ неожиданностей избавила генерала смерть. Онъ не видалъ когда-то лихого и безпечнаго кавалериста Дроню не только штафиркой, но и сумрачнымъ, брюзжащимъ на Петербургъ человѣкомъ, затаившимъ въ сердце какое-то скрытое отъ всѣхъ горе. Не видалъ онъ весельчака и балагура Ваську вернувшимся на родину съ страннымъ зарокомъ никогда болѣе не заниматься когда-то такъ увлекавшей его медициной. Не видалъ онъ и скорбнаго извѣстія въ траурной каймѣ въ газетахъ, сообщавшаго, что его Николка, до тошноты и омерзѣнія насмотрѣвшись на Божій міръ, но не открывъ еще никакихъ невѣдомыхъ земель, былъ схороненъ гдѣ-то далеко-далеко отъ родины среди безбрежнаго океана... Онъ видѣлъ только, какъ его дѣти, для которыхъ онъ занимался хозяйствомъ и ради заботъ о которыхъ онъ мало-по-малу замкнулся почти отъ всѣхъ людей въ своей медвѣжьей берлогѣ, стали на дорогу, не измѣнивъ ни въ чемъ рыкачовскому роду, сильные, здоровые, дѣятельные и честные...
   Когда вернулся домой Андрей Рыкачовъ и сталъ разспрашивать мать, кто у нихъ сосѣди, кто чаще всего бываетъ, мать отвѣтила:
   -- Мы здѣсь, Дроня, въ нашемъ лѣсу, какъ на необитаемомъ островѣ!.. Самъ знаешь, не любилъ мой покойничекъ Петръ Степановичъ въ кабакъ свой домъ превращать, да и къ другимъ на попойки не ѣздилъ,-- ну, люди и поотстали...
   -- Что-жъ, оно и хорошо... для меня, по крайней мѣрѣ, послѣ проклятой сутолоки Петербурга,-- сказалъ онъ, хмуря большой лобъ.
   И онъ, дѣлая усердно сное дѣло, всѣми силами началъ стараться, чтобы ихъ домъ не сдѣлался похожимъ на петербургскіе гостиныя и салоны.
   Вернувшійся почти слѣдомъ за нимъ изъ Петербурга Василій вполнѣ сочувствовалъ желаніямъ брата и шутливо говорилъ:
   -- Тутъ такая благодатная трущоба, что даже и неупраздненный докторъ можетъ жить спокойно, не боясь уморить какого-нибудь честнаго труженика или вылѣчить по правиламъ науки какого-нибудь людоѣда.
   -- Ну, этого ты не говори!-- замѣтилъ Андрей.-- Густя вотъ только и дѣлаетъ здѣсь, что кого-то исцѣляетъ.
   -- Ты тоже докторъ?-- съ комическимъ испугомъ воскликнулъ Василіи.
   -- Не бойся ея. У нея лѣкарства все больше собственнаго изобрѣтенія: чай съ сахаромъ, какіе-то чистые свивальники да теплые набрюшники,-- пояснилъ Андрей.
   -- Я, братецъ, чѣмъ могу, тѣмъ и помогаю!-- конфузливо оправдывалась Августа Петровна, маленькая и старообразная дѣвушка съ ясными, какъ у ребенка, сѣрыми глазами и жиденькими, тоже какъ у малаго ребенка, свѣтлыми,-- уже слегка тронутыми преждевременной сѣдиной, волосами.
   -- Такъ ты, значитъ, не докторъ, а гигіенистъ!-- рѣшилъ Василій, смѣясь.
   -- Да полноте вы мою Густю вышучивать,-- немного тревожно вступилась за свою любимицу-дочь старуха Рыкачова.-- Просто добрый она у меня человѣкъ, вотъ и все...
   Братъ Андрей нахмурилъ лобъ и, когда сестра и мать вышли, сказалъ Василію:
   -- Мать забыла прибавить, что Густя не просто добрый, а и глубоко несчастный человѣкъ!.. Какъ еще съ ума не сошла!.. Только характеръ и спасъ... рыкачовская натура...
   -- Да кто же изъ насъ счастливъ?-- спросилъ Василій.-- Это только моя натура такая подлая, что я и тогда гаерничаю, когда кошки рвутъ сердце на части.
   

III.

   -- Густя, Густя, Богъ мальчика намъ далъ!-- кричалъ однажды Андрей Петровичъ, появившись съ какой-то ношей на балконъ.
   -- Какого мальчика?-- спросила Августа Петровна, недоумѣвая.
   -- А вотъ взгляни, такъ увидишь!-- отвѣтилъ Андрей Петровичъ и сложилъ свою ношу на балконный диванъ.
   Ноша тотчасъ же подняла неистовый крикъ.
   -- Ахъ, Боже мой, да онъ умретъ съ голода!-- вскричала Августа Петровна, бросаясь къ ребенку.-- Вася, Вася,-- крикнула она по направленію въ залъ:-- иди сюда, взгляни и скажи, чѣмъ можно его кормить.
   Василій Петровичъ всталъ изъ-за фортепіано, вышелъ изъ валы на балконъ и взглянулъ на ребенка.
   -- Мамку надо найти... Совсѣмъ недавно родился!-- рѣшилъ онъ, осмотрѣвъ дитя.
   Бросились въ село искать мамку, и уже къ вечеру Августа Петровна успокоилась, что несчастной мальчикъ не умретъ съ голоду.
   Этотъ мальчикъ и былъ Александръ Ивановичъ Богдановъ.
   -- Жертва какого-нибудь петербургскаго негодяя!-- говорилъ про найденнаго ребенка Андрей Петровичъ, когда въ домѣ всѣ поуспокоились.
   -- Ужъ непремѣнно и петербургскаго!-- возразилъ Василій Петровичъ.
   -- Ну да, если не настоящаго петербуржца, то побывавшаго въ Питерѣ, хлебнувшаго цивилизаціи трактировъ, ресторановъ, фабрикъ, кафе-кабаковъ, театровъ,-- загорячился Андрей Петровичъ.
   -- Театры-то зачѣмъ приплетаешь? Брось! Ихъ насаждать надо, а не изгонять...
   -- Театры-то?-- загорячился еще болѣе Андрей.-- Театры-то? Съ пьесами подлаго, растлѣвающаго направленія, съ сладострастными балетами, съ слащавыми итальянскими операми, убаюкивающими человѣка, съ притягательною силою безсмысленныхъ эффектныхъ зрѣлищъ...
   Василій замахалъ рукою:
   -- Довольно! довольно!
   И тотчасъ же сообразилъ:
   -- Да, да, я вѣдь и забылъ, что, обжегшись на молокѣ, люди дуютъ и на воду!
   -- Ну, что же, я обжегся, обжегся и потому знаю, чѣмъ пахнетъ вся эта ваша цивилизація съ такими образовательными средствами, какъ театръ, гдѣ ложно все, начиная съ наштукатуренныхъ актерскихъ лицъ и кончая моралью пьесъ, гдѣ наказывается порокъ и торжествуетъ добродѣтель...
   Когда Андрей Петровичъ начиналъ говорить о Петербургѣ, о городской цивилизаціи, о городской жизни съ ея трактирами, ноющими кабаками, публично и безнаказанно исгязующими дѣтей цирками, безцеремонно развращающими балетами и отупляющими до идіотизма фееріями, его трудно было остановить.
   -- У тебя есть зубъ противъ Петербурга и всего петербургскаго!-- шутилъ Василій Петровичъ, смутно знавшій, что въ Петербургѣ у брата Андрея былъ какой-то несчастный романъ съ одной артисткой и что онъ потомъ попалъ въ кутящую компанію свѣтскихъ шуллеровъ и едва спасся, во-время остановившись на томъ мѣстѣ, далѣе котораго начинаются долги, векселя, проматыванія родовыхъ имѣній, а иногда и потеря чести на скамьѣ подсудимыхъ.
   Когда рѣчь Василія касалась этого "зуба противъ Петербурга", Андрей Петровичъ хмуро замѣчалъ:
   -- А у тебя нѣгь зуба противъ медицины?
   И этимъ коротко оканчивались споры.
   Конечно, при такомъ отношеніи къ Петербургу, оба брата рѣшились воспитывать общаго любимца всей семьи, Александра Ивановича, дома. Это нужно было и для того, чтобы дать лишнее занятіе Августѣ Петровнѣ, не довольствовавшейся помощью разнымъ бабамъ и дѣтямъ въ деревнѣ и занятіями въ сельской школѣ. Такимъ образомъ юноша росъ дома и получилъ настолько порядочное образованіе, что могъ легко сдать въ концѣ концовъ офиціальные экзамены реальнаго училища и кромѣ того хорошо зналъ сельское хозяйство. Застѣнчивый и скромный, краснѣвшій, какъ дѣвушка, при малѣйшей неловкости или шуткѣ, этотъ замѣчательно развившійся физически красавецъ производилъ съ перваго взгляда на него впечатлѣніе не совсѣмъ выгодное для себя. Про него часто говорили за глаза сосѣди:
   -- Что это за недоросля готовятъ изъ Александра Ивановича Рыкачовы? Институтку какую-то краснощекую изъ него сдѣлали? Какъ это они еще позволяютъ ему безъ мамки и няньки верхомъ ѣздить и охотиться?
   А между тѣмъ Александръ Ивановичъ былъ отличный наѣздникъ, хорошій охотникъ, ловкій пловецъ, прекрасно игралъ на фортепіано и едва ли уступилъ бы кому-нибудь изъ дѣтей сосѣднихъ помѣщиковъ въ области всякихъ научныхъ познаній. У него не было только той бойкости и развязности, которая развивается въ городскомъ юношествѣ, готовомъ съ плеча судить и рядить обо всемъ, начиная съ высшей астрономіи и кончая тончайшей гастрономіей. Сами
   Рыкачовы были имъ очень довольны и съ надеждой смотрѣли на его будущее, часто задумываясь, какъ удобнѣе сдѣлать его своимъ единственнымъ наслѣдникомъ. Послѣдняя мысль начала все сильнѣе и сильнѣе озабочивать ихъ особенно съ той поры, когда все чаще и чаще стали получаться письма изъ Петербурга отъ вдовы ихъ брата Николая. Она хлопотала о томъ, чтобы Рыкачовы на лѣто пріютили ея "дѣвочку" въ своемъ имѣніи, такъ какъ дѣвочка, то-есть ея двадцатичетырехлѣтняя дочь, истомилась на проклятой службѣ, и ей нужно провести, по крайней мѣрѣ, пять-шесть мѣсяцевъ на отдыхѣ...
   -- Ахъ, ужъ этотъ Петербургъ проклятый,-- ворчалъ Андрей Петровичъ, читая эти письма.-- Живешь тутъ спокойно въ своемъ дремучемъ лѣсу, никого не трогая, такъ нѣтъ, онъ самъ сюда лѣзетъ: "я, молъ, отдохнуть хочу, а вы обо мнѣ заботьтесь!" Слава Богу, ужъ и такъ заботимся! Кто же и кормитъ его, если не мы...
   -- Ахъ, Дроня, надо же пожалѣть Зинушу!-- вступилась Августа Петровна за племянницу, которую видѣла только тогда, когда та была груднымъ младенцемъ.-- Дѣвушка молодая, а приходится сидѣть весь вѣкъ въ какомъ-то желѣзнодорожномъ правленіи и вертѣться въ бѣличьемъ колесѣ безплодной ремесленной работы... Я, со своей стороны, этого просто совсѣмъ вынесла бы...
   -- Да я же и жалѣю ее,-- отрывисто и хмуро объяснилъ Андрей Петровичъ.-- Денегъ, если надо, вышлю ей на дачу... у нихъ тамъ въ Питерѣ Черныя рѣчки какія-то есть... пусть отдыхаетъ тамъ... Только бы насъ оставила въ покоѣ...
   Однако, желаніе его не исполнилось...
   И вотъ въ одинъ прекрасный день Петербургъ, въ лицѣ блѣднолицей, черноокой и чернобровой Зинаиды Николаевны Рыкачовой, пріѣхалъ въ медвѣжью берлогу. Евлампія Григорьевна всплакнула, впервые увидавъ свою уже взрослую внучку и невольно вспомнивъ о своемъ рано погибшемъ сынѣ. Августа Петровна тоже тихонько заплакала, увидавъ, какъ похудѣла и поблѣднѣла отъ работы Зинуша, которую ина не могла представить въ своемъ воображеніи иначе, какъ прежнимъ пухленькимъ крошечнымъ существомъ, какимъ была Зина двадцать три года тому назадъ. Андрей Петровичъ нахмурился болѣе обыкновеннаго и сразу всталъ въ холодныя отношенія къ "Зинаидѣ Николаевнѣ", ворча себѣ подъ носъ, что это не то цыганка, не то жидовка.
   Александръ Ивановичъ раскраснѣлся, болѣе чѣмъ слѣдовало, отъ смущенія при видѣ пріѣхавшей къ нимъ гостить красавицы-барышни и, раза два сказавъ ей въ забывчивости: "у насъ, братъ, не то въ деревнѣ", рѣшилъ, что онъ вовсе не умѣетъ говорить ни съ кѣмъ, кромѣ мужиковъ. Одинъ Василій Петровичъ шутилъ попрежнему и, кажется, не придавалъ никакого значенія этому пріѣзду племянницы.
   -- Поживетъ и уѣдетъ, вотъ и все,-- разсуждалъ онъ, пожимая плечами въ отвѣть на тревоги другихъ.
   

IV.

   -- Ахъ, наконецъ-то вы вернулись!-- воскликнула сидящая передъ роялемъ молодая дѣвушка цыганскаго типа, увидавъ входящаго въ залу Александра Ивановича, уже снявшаго свой охотничій костюмъ и замѣнившаго его домашней черной суконной блузой съ ременнымъ кушакомъ вокругъ стройной тальи.-- А я ужъ отчаивалась, думала, что вы совсѣмъ пропали, отъ меня сбѣжали...
   -- Отъ васъ?-- сказалъ онъ, краснѣя отъ смущенія.
   -- Ну, да, третьяго дня, съ той самой минуты, какъ я пріѣхала, дядя, Андрей Петровичъ, только и дѣлалъ, что ворчалъ на Петербургъ и все петербургское, и такъ убѣдительно доказывалъ мнѣ, что я никакъ не уживусь здѣсь, какъ будто только и желалъ, чтобы это случилось...
   Она засмѣялась немного насильственнымъ смѣхомъ и уже съ ироніей закончила:
   -- Кажется, онъ бы дѣйствительно ничему такъ не обрздовался, какъ тому, чтобы я повернулась спиной къ нему и уѣхала тотчасъ же обратно въ Петербургъ къ мамѣ Алѣ...
   -- Дядя Дроня ненавидитъ Петербургъ... то-есть не Петербургъ собственно, а вообще городскую черезчуръ сложную и загроможденную ненужностями жизнь... если же онъ доказывалъ вамъ, что вы не уживетесь здѣсь, то это потому, что онъ знаетъ, какъ трудно здѣсь ужиться привыкшимъ къ городу... къ городской жизни...
   -- И онъ воображаетъ,-- сорвалось съ ея языка страстное восклицаніе:-- что онъ одинъ имѣетъ право ненавидѣть эту жизнь и что другіе не могутъ ее такъ же ненавидѣть... Да иной радъ хоть въ воду, только бы вырваться оттуда!
   Юноша взглянулъ съ выраженіемъ удивленія на ея стиснувшіеся зубы, на ея сверкавшіе черные глаза.
   -- Однако, въ первый же день, оставшись здѣсь съ бабушкой и тетей, вы уже, какъ кажется, соскучились,-- нерѣшительно замѣтилъ онъ.
   Она пожала плечами съ пренебрежительной гримасой.
   -- Бабушка слишкомъ стара для меня, а тетя Густя... Я старыхъ дѣвъ съ напускной экзальтаціей и чувствительностью не выношу...
   -- Тетя Густя очень искренній человѣкъ и ничего напускного у нея нѣтъ,-- горячо вступился юноша за старую дѣву, на которую чуть не молился.
   -- Можетъ-быть... я всѣхъ здѣсь такъ мало знаю...-- замѣтила она небрежно.-- Но, во всякомъ случаѣ, она, кажется, очень не далека...
   -- Въ этомъ я не судья,-- началъ онъ, желая объяснить, что для него въ тетѣ Густѣ все -- совершенство.
   -- Какая скромность!-- насмѣшливо перебила она его, не дослушавъ конца фразы.
   И, вдругъ оборвавъ этотъ разговоръ, она спросила:
   -- Скажите, здѣсь выписываютъ хоть какія-нибудь ноты?
   -- Да... Дядя Вася хорошій музыкантъ... у него очень серьезная музыкальная библіотека...
   -- Шутитъ въ жизни и серьезничаетъ въ музыкѣ,-- насмѣшливо сказала она.
   -- Я васъ не совсѣмъ понимаю!-- въ недоумѣніи проговорилъ онъ.-- Дядя Вася, правда, любитъ пошутить, посмѣяться... но и слава Богу! Иначе его испорченная жизнь при его воззрѣніяхъ оставила бы на немъ слишкомъ глубокіе слѣды...
   -- Ахъ, да! помню!-- со смѣхомъ проговорила она.-- Папа мнѣ что-то разсказывала про его чудачества, про какого-то вылѣченнаго имъ ребенка и затѣмъ про отказъ отъ занятій медициной...
   -- Позвольте, позвольте Зинаида Николаевна!-- горячо перебилъ ее Александръ Ивановичъ.-- Вы, вѣрно, очень плохо освѣдомлены объ этомъ фактѣ, что можете его называть чудачествомъ... дѣло гораздо глубже...
   И онъ съ жаромъ началъ говорить объ этой исторіи, до мельчайшихъ подробностей извѣстной всей семьѣ. Дядя Василій по убѣжденію пошелъ въ медицинскую академію, противъ воли своего отца.
   -- Это здѣсь, должно-быть, въ крови,-- перебила она:-- такъ какъ и мой отецъ, говорятъ, тоже противъ воли своего етца пошелъ въ морскую службу...
   -- У Рыкачовыхъ вообще сильные характеры,-- вставилъ Александръ Ивановичъ и сталъ продолжать прерванный разсказъ.
   Кончивъ академію однимъ изъ первыхъ, дядя Вася занялся практикой. Какъ на зло, въ первые же годы случаи привелъ его въ одну семью, гдѣ заболѣло двое дѣтей скарлатиной. Одна малютка, прежде чѣмъ дядя успѣлъ принялъ нужныя мѣры, умерла, другая же -- миленькая, не по лѣтамъ развитая дѣвочка, надежда всей семьи -- пережила болѣзнь со всѣми ея страшными осложненіями: дифтеритомъ, болѣзнью почекъ, водянкой, и въ концѣ концовъ, послѣ долгихъ мученій и тяжкихъ операцій, благодаря серьезнымъ знаніямъ и энергіи молодого доктора, сдѣлавшаго чуть не чудо, чтобы спасти ее, больная выздоровѣла...
   -- Слѣпая на одинъ глазъ, съ парализованной навсегда правой рукой, съ хромою ногой, и это въ той семьѣ, въ которой едва хватало хлѣба,-- закончилъ Александръ Ивановичъ.-- Это такъ страшно повліяло на дядю Васю, отличавшагося всегда сильной впечатлительностью, что онъ навсегда бросилъ медицинскую практику.
   Зинаида Николаевна съ пренебреженіемъ пожала плечами.
   -- Отъ первой неудачи опустились руки!
   -- Ну, положимъ, тутъ была не неудача, а полная удача, но она навела его, какъ впечатлительнаго человѣка, на массу самыхъ тяжелыхъ противорѣчій...
   Она засмѣялась.
   -- Ахъ да, это вѣдь, кажется, онъ же разсказывалъ, какъ онъ въ тюрьмѣ вылѣчилъ одного вора-арестанта, а тотъ потомъ былъ пойманъ за звѣрское убійство пятерыхъ человѣкъ...
   -- Да, дядя Вася любитъ иногда парадоксы,-- съ серьезнымъ выраженіемъ въ лицѣ согласился Александръ Ивановичъ.-- Вы еще, можетъ-быть, услышите, какъ онъ будетъ разсказывать, что разъ его позвали къ нервно-больному писателю, спасеніе котораго состояло только въ полнѣйшемъ отдыхѣ. "Такъ я съ голоду умру",-- отвѣтилъ больной на совѣтъ доктора перестать работать.-- "Ну, разсказываетъ дядя, и пришлось свести съ ума и уморить его другимъ способомъ -- не голодомъ, а работой".
   И, вздохнувъ, Александръ Ивановичъ закончилъ:
   -- Но вѣрьте, что за этими шутками много серьезной скорби и болѣзненной работы мысли!..
   -- Ну, я этого не понимаю. Я десять разъ споткнусь и все же добьюсь того, чтобы не спотыкаться,-- рѣшительно и вызывающе сказала она.
   Вошедшій въ залъ мальчуганъ-слуга доложилъ, что чай и ужинъ поданы, и молодые люди направились въ столовую.
   

V.

   -- Въ рыкачовскомъ домѣ, Зинаида Николаевна, люди ложатся спать въ одно время съ курами!-- заявилъ своимъ басомъ Андрей Петровичъ въ первый же день пріѣзда Зинаиды Николаевны въ медвѣжью берлогу, потягиваясь и вставая изъ-за чайнаго стола.
   -- Потому что всѣ должны вставать съ пѣтухами,-- пошутилъ брать Василій.
   -- Не слушай его, Зинуша, и спи, сколько тебѣ вздувается,-- сказала ласково тетя Густя.
   И вотъ уже третью ночь Зинаида Николаевна сердится на эти куриные нравы, на этотъ курятникъ, гдѣ всюду раздается храпъ въ то время, когда въ Петербургѣ еще съѣзжаются въ порядочныхъ домахъ и въ кружкахъ разной молодежи гости... "Еще бы, въ вашемъ развращенномъ Петербургѣ все идетъ шиворотъ на в