Шелгунов Николай Васильевич
Бессилие творческой мысли

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

БЕЗСИЛІЕ ТВОРЧЕСКОЙ МЫСЛИ.

(Собраніе сочиненіи А. П. Островскаго. Спб., 1874. 8 томовъ.)

(Статья первая.)

I.

   Ровно пятнадцать лѣтъ назадъ было высказано объ Островскомъ послѣднее слово критики и затѣмъ о немъ не говорилось ни слова. Добролюбовъ "Темнымъ царствомъ" создалъ Островскому ореолъ, подвелъ итогъ всему тому, что говорилось раньше о немъ, но сообщилъ итогу свой собственный цвѣтъ.
   И, дѣйствительно, все, что говорилось объ Островскомъ раньше, отзывалось какой-то шаткостью и неопредѣленностью; критика шла ощупью, не умѣя найти мѣсто въ природѣ ни себѣ, ни Островскому. Партія народниковъ и славянофиловъ приходила въ шумный восторгъ и неописанное ликованіе; она провозгласила Островскаго творцомъ "новаго слова", закидала грязью гнилой Западъ, а Любима Торцова возвела въ самоцвѣтный бриліантъ русскаго героя.
   
   Съ растрепанною бородой,
   Несчастный, пьяный, исхудалый,
   Но съ русской чистою душой,--
   
   Любимъ Торцовъ представлялся народникамъ источникомъ русской правды и истины, натуральной, чистой, неподкрашенной. Въ Торцовѣ открыли такую душевную мощь, точно въ немъ сидитъ вся Россія съ ея прошедшимъ, настоящимъ и будущимъ; въ Любимѣ Торцовѣ видѣли тотъ производительный черноземъ, который долженъ осуществить всѣ идеалы Россіи, всѣ ея благородные стремленія, порывы, надежды и упованія. Соединивъ, такимъ образомъ, въ Торцовѣ всю высшую правду, критика бросила вызовъ всему не русскому:
   
   Пусть будетъ фальшь мила Европѣ старой
   Или Америкѣ беззубо-молодой,
   Собачьей старостью больной...
   Но наша Русь крѣпка, въ ней много силы, жара;
   И правду любитъ Русь, и правду понимать
   Дана ей Господомъ святая благодать;
   И въ ней одной теперь пріютъ находитъ
   Все то, что человѣка благородитъ!..
   
   Противники недоумѣвали, какимъ образомъ пьяная фигура Торцова могла выроста до того идеала, что ею хотятъ гордиться, какъ самымъ чистымъ воспроизведеніемъ народности въ поэзіи, что Торцовымъ мѣряютъ успѣхи литературы и навязываютъ его всѣмъ въ любовь подъ тѣмъ предлогомъ, что онъ-де намъ "свой", что онъ у насъ "ко двору". "За что мы будемъ срамить себя, называя Торцова "своимъ" и возводя его въ наши поэтическіе идеалы?" Тогда восторженные хвалители отвѣчали, что Островскій необыкновенно самобытный талантъ, что если исключить нѣкоторые очерки Вельтмана и Луганскаго,то онъ первый воспроизвелъ полную картину изображаемаго имъ быта, что у него къ воспроизводимымъ имъ лицамъ совершенно новое отношеніе, что у него новая манера, новый языкъ -- и только. Противники, не желая оставаться въ долгу, стали обвинять Островскаго въ недодуманности и фальши, въ идеализаціи купеческаго быта, въ приторномъ подкрашиваніи пошлой и безцвѣтной дѣйствительности, въ излишнемъ, дагеротипическомъ изображеніи житейской грязи. Защитники опять возражали, что Островскій замѣчательный талантъ, что онъ съ необыкновеннымъ искуствомь изображаетъ русскій бытъ, что онъ, въ пику тлетворнону Западу, далъ картины благодушной русской старины и что единственный недостатокъ, который можно найти въ немъ,-- недостатокъ рѣшительности и "смѣлости въ исполненіи задуманнаго, чему мѣшаетъ вліяніе натуральнаго направленія; отъ этого нерѣдко Островскій затѣетъ что-нибудь возвышенное или широкое, а кончитъ чѣмъ-нибудь узкимъ и ограниченнымъ, потому что тѣсныя мѣрки натуральной школы подрѣзываютъ его мысль; ему бы слѣдовало дать волю счастливому внушенію, а онъ какъ-будто пугается высоты полета -- и образъ выходитъ какой-то недодѣланный. Такимъ образомъ, критики западнаго и восточнаго направленій качали Островскаго между собою, какъ маятникъ, а въ то-же время публика толпами ломилась въ театръ на его пьесы, восхищалась ими; но какую философскую и соціальную идею она изъ нихъ извлекала -- о томъ публика нигдѣ не заявила.
   Въ этотъ-то моментъ и выступилъ съ своей оцѣнкой Добролюбовъ. Сводя къ единству всѣ высказанныя объ Островскомъ критическія мнѣнія, Добролюбовъ указываетъ на то, въ чемъ всѣ сошлись, и на то, чего никто изъ критиковъ не понялъ. Общее, всѣми признанное, заключается въ томъ, что у Островскаго есть даръ наблюдательности, что онъ умѣетъ представить вѣрную картину быта, который онъ рисуетъ, что языкъ его комедій отличается мѣткостью и вѣрностью народнаго языка, что характеры его пьесъ совершенно обыденны и не возвышаются ничѣмъ надъ пошлою средою, въ которой они дѣйствуютъ; несмотря, однако, на свою будничность, герои Островскаго отличаются яркими типическими чертами; что у него недостаетъ экономіи въ планѣ и постройкѣ пьесы и интрига драмы не всегда сливается органически съ идеей ея; что развязка комедій Островскаго слишкомъ крута и случайна -- "какъ-будто смерчъ какой проносится по комнатѣ и разомъ перевертываетъ всѣ головы дѣйствующихъ лицъ". Но за то критики проглядѣли отношеніе комедій Островскаго къ самой жизни, ихъ руководящее, жизненное значеніе, ихъ, такъ-сказать, отрицающую силу,-- и вотъ это-то просмотрѣнное взялся показать Добролюбовъ.
   Критика Добролюбова совершенно отвѣчаетъ тому моменту русскаго сознанія, которому онъ служилъ.. Придавая комедіямъ Островскаго жизненное значеніе, онъ смотритъ на нихъ какъ на художественное воспроизведеніе дѣйствительности и правды. Но что такое правда и развѣ возможна художественная неправда? Различіе правды и неправды^ заключается не въ томъ, что въ одномъ случаѣ дается дѣйствительная жизнь, а въ другомъ жизнь небывалая: различіе въ томъ, на-сколько факты жизни, возпроизводимые въ художественномъ произведеніи, первѣе по своей важности и насколько они даютъ возможность болѣе безошибочнаго вывода. Въ этомъ случаѣ главную роль играетъ, конечно, тотъ общій строй души автора, который обыкновенно называется міросозерцаніемъ. Художникъ можетъ и не обладать сознательнымъ, систематическимъ философскимъ развитіемъ, онъ можетъ не быть мыслителемъ и не знать средствъ противъ тѣхъ или другихъ частныхъ и общественныхъ недуговъ; но сила и значеніе и его жизненная правдивость будутъ зависѣть отъ того, на-бколько онъ воспринимаетъ глубоко, сильно и всесторонне явленія окружающей его жизни и на-сколько онъ умѣетъ различить частное, мелкое и случайное отъ частнаго, идущаго въ широкое обобщеніе. Эта способность, кромѣ внутреннихъ, прирожденныхъ средствъ авторской души, зависитъ еще отъ того, на-сколько художникъ воспиталъ свое чувство на ощущеніяхъ высшаго нравственнаго порядка. Воспитаніе-же это дается ислючительно чтеніемъ великихъ писателей и большимъ или меньшимъ общеніемъ съ міровою жизнью. Писатель, невоспитанный въ чувствахъ и идеяхъ высшаго порядка, никогда не съумѣетъ отличить важное отъ неважнаго, первое отъ второго, общее отъ частнаго, случайное отъ постояннаго; онъ даже можетъ смѣшать слѣдствія съ причинами и, отъ узкости и низменности своего общаго душевнаго строя, восприметъ, пожалуй, такія частныя, ничтожныя явленія, которыя приведутъ читателя не только къ ошибочному, но даже, можетъ быть, къ положительно вредному выводу. Такъ-какъ художникъ не мыслитель и живетъ по-преимуществу въ мірѣ чувствъ и образовъ, такъ-какъ воспитаніе полнаго, гармоническаго строя души составляетъ во многихъ случаяхъ рѣдкую случайность, такъ-какъ обыденныя идеи и понятія и вся окружающая среда имѣютъ на насъ все-таки сильное вліяніе,-- то понятно, почему рѣдки писатели съ общечеловѣческимъ, широкимъ міровоззрѣніемъ. При подобной скудости весьма понятно, почему, критика, хватающаяся за всякій случай и за всякое небольшое исключеніе, поль* зуется имъ для того, чтобы выставить свои болѣе широкія требованія и идеалы, и почему она, увлеченная своимъ собственнымъ, болѣе широкимъ міросозерцаніемъ, дѣлаетъ иногда такія обобщенія, которымъ авторское творчество писателя, можетъ быть, и не даетъ твердаго основанія.
   Подобнымъ образомъ поступилъ и Добролюбовъ въ отношеніи къ Островскому. Выискавъ общечеловѣческіе моменты въ драматическихъ положеніяхъ героевъ и героинь Островскаго, Добролюбовъ обобщилъ ихъ въ болѣе широкой картинѣ "темнаго царства". Но вѣдь это "темное царство" принадлежитъ не Островскому, а Добролюбову. Онъ потратилъ на него много благороднаго пыла и негодованія, высказалъ цѣлую массу свѣтлыхъ, гуманныхъ мыслей, къ которымъ только въ видѣ илюстраціи и только для того, чтобы исходить изъ факта, подстегнулъ героевъ и героинь Островскаго, пользуясь ими не какъ матеріаломъ, а скорѣе какъ поводомъ, чтобы высказать то, что у него наболѣло и что ему хотѣлось высказать. Собственно Островскій остался тутъ не причемъ; всѣ общія разсужденія Добролюбова указываютъ скорѣе на противорѣчія между тою мысленною ширью, въ которую уходило добролюбовское обобщеніе, съ тѣснотой односторонняго міра, изображаемаго Островскимъ. Добролюбовъ, взобравшись на гору, тащилъ къ себѣ Островскаго, и многимъ показалось, что самъ Островскій стоятъ на добролюбовской высотѣ. Тутъ читатель смѣшалъ обобщающую критику съ болѣе тѣснымъ замысломъ и содержаніемъ художника, и, приписавъ ему, можетъ быть, и свои собственные отвѣты на вопросы, почувствовалъ душу Островскаго гораздо шире и общѣе, чѣмъ какой она выражается въ его произведеніяхъ. У каждаго читателя есть свои вопросы времени и свои мучительныя душевныя состоянія, на которыя онъ повсюду ищетъ отвѣтовъ. Хотя Островскій не разрѣшаетъ нигдѣ и ни разу ни одного вопроса, но отражая собою семейный бытъ, его темныя стороны, рисуя вѣчно страдающихъ, слабыхъ, угнетенныхъ и противопоставляя страданію безтолковое, давящее самодурство, онъ даже и при спеціально-бытовомъ изображеніи семьи не лишаетъ ее того общаго момента, въ которомъ каждый зритель или выищетъ что-нибудь общее съ собой, или увидитъ и прочувствуетъ чужое горе. Не въ искусномъ изображеніи купеческаго быта секретъ интереса комедій Островскаго, а только въ томъ, что онъ выставилъ на сцену безобразіе домостроевской заскорузлой семьи, никѣмъ до сихъ поръ еще невыставленной такъ рельефно и типично. Но въ этой-же типичности причина и того, что Островскій, наконецъ, теряетъ свое обаяніе и что за царившимъ нѣкогда энтузіазмомъ наступаетъ не только замѣтное охлажденіе, но подчасъ слышится, что Островскій надоѣлъ, что онъ однообразенъ, что вѣчно одна и та-же нотка, на одномъ и томъ-же инструментѣ, ужь слишкомъ утомляетъ. Потребность перемѣны почувствовалась и время Островскаго кончилось.
   

II.

   Добролюбовъ замѣчаетъ, что совершенно несправедливо требовать отъ Островскаго такого изображенія характеровъ, какъ у Шекспира; нельзя требовать отъ него, чтобы онъ былъ комикомъ страстей, чтобы онъ давалъ мольеровскихъ Тартюфовъ и Гарпагоновъ, чтобы онъ уподобился Аристофану и придалъ комедіи политическое значеніе, чтобы онъ развивалъ комическое дѣйствіе, какъ Гоголь. Конечно, говоритъ онъ,-- мы не отвергаемъ того, что было-бы лучше, если-бы Островскій соединилъ въ себѣ Аристофана, Мольера и Шекспира, "но мы знаемъ, что этого нѣтъ, что это невозможно, и все-таки признаемъ Островскаго замѣчательнымъ писателемъ въ нашей литературѣ, находя, что онъ и самъ по себѣ, какъ есть, очень не дуренъ и заслуживаетъ нашего вниманія и изученія..." Мы тоже не отрицаемъ таланта г. Островскаго и не видимъ никакого права требовать отъ него того, чего онъ не даетъ. Но если Добролюбовъ считаетъ совершенно законнымъ и логическимъ становиться на общую точку по поводу типовъ Островскаго, то и мы не лишаемъ себя права и считаемъ также законнымъ встать на общую точку по поводу самого г. Островскаго.
   Въ ноябрьской книжкѣ "Вѣстника Европы" вы, вѣроятно, читали комедію Лесажа "Тюркаре". Комедія эта написана въ 1708 году, а между тѣмъ и въ нынѣшнемъ, мирно текущемъ 1875 году вы ее прочитаете съ живымъ удовольствіемъ, прочитали-бы ее съ такимъ-же удовольствіемъ двадцать лѣтъ тому назадъ и, можетъ быть, прочитаете черезъ двадцать лѣтъ впередъ. Конечно, Шекспиръ, а пожалуй и классическіе драматурги еще живучѣе, но и двѣсти лѣтъ существованія въ области мысли, среди постоянно мѣняющихся поколѣній, тоже срокъ весьма солидный. Почему-же Лесажъ, Мольеръ, Шекспиръ создали себѣ право на такое продолжительное существованіе? Въ этомъ и вопросъ,-- вопросъ, почему русская художественная мысль никогда не имѣла продолжительнаго литературнаго вліянія? Кто наши вѣчные авторы?
   Добролюбовъ говоритъ о мелкости руководящихъ идей того міра, который рисуетъ Островскій. И въ самомъ дѣлѣ, мышленіе героевъ и героинь Островскаго вращается въ такой узенькой сферѣ, вся мораль Самсоновъ Силычей и Кичъ Китычей основана на такихъ микроскопическихъ правилахъ, что даже изумляешься, откуда можетъ явиться интересъ драматическихъ положеній. % Возьмемъ хоть Большова., развѣ, задумавъ свое злостное банкротство, онъ обнаруживаетъ какую-нибудь ширь замысла, грандіозность. цѣли,-- грандіозную страсть, злодѣяніе, развѣ въ его душѣ происходитъ какая-нибудь борьба? Ничего этого нѣтъ. Большовъ ни о чемъ не думаетъ. Онъ, точно машина, дѣйствуетъ какъ-бы по инерціи, по примѣрамъ, которые видывалъ, и ему совершенно непонятна и неизвѣстна внутренняя сторона его поведенія, связь его поступковъ съ судьбою другихъ людей. Большовъ рѣшительно не знаетъ своего мѣста въ природѣ и отношенія этого мѣста къ общему пространству, онъ не знаетъ, что дурно, что хорошо, что мерзко и что не мерзко; онъ знаетъ только одно, что въ мірѣ существуютъ извѣстные факты, представляющіе извѣстную лично-матеріяльную выгоду, что зажиливаніемъ, чужихъ денегъ можно разбогатѣть и жить себѣ припѣваючи, что отъ честности нѣтъ никакой пользы, что, наконецъ, рѣшительно все равно, поступитъ-ли онъ такъ или иначе, и что если не надуетъ онъ, то надуетъ кто-нибудь другой. Положимъ, разсуждаетъ Большовъ, мы не нѣмцы, обирающіе баръ въ магазинахъ, а христіане православные, да тоже пироги-то съ начинкой ѣдимъ. И вотъ, чтобы добыть себѣ эту начинку, Большовъ съ спокойной совѣстью залѣзаетъ въ чужіе пироги и, придерживаясь правила: "не я, такъ другой", высказываетъ свой руководящій принципъ: "все единственно, вѣдь портной украдетъ-же". Подхалюзинъ ползаетъ еще ниже; въ немъ еще меньше нравственнаго и головного содержанія; онъ совершаетъ самыя возмутительныя мерзости съ видомъ такого благодушнаго смиренномудрія и съ такой фаталистической покорностью, точно идетъ въ жизни путемъ высшаго предначертанія. Когда, на предостереженіе Подхалюзина, что отъ банкротства можетъ случиться грѣхъ, Большовъ спокойно отвѣчаетъ: "Что-жь дѣлать-то, братцы: ужь, знать, такая воля Божія -- противъ нея не пойдешь", Подхалюзинъ съ покорностію.року говоритъ: "Это точно-съ, Самсонъ Силычъ". Что можетъ быть ниже уровня мышленія и чувствъ этихъ маленькихъ и пошлыхъ людей, въ которыхъ все очень мелко, ограниченно, тупо? Передъ вами не злодѣи, не изверги, а измельчавшія понятія, затупѣвшія чувства и непробудный нравственный сонъ. Что-же поэтому можетъ сдѣлать комедія съ такимъ, повидимому, не драматическимъ матеріяломъ? Если для драмы требуется сознательная борьба противоположностей и страстей, то такого момента, повидимому, ни въ положеніи Большова, ни въ положеніи Подхалюзина нѣтъ. Передъ вами крошечный мірокъ человѣческой ограниченности, лишенной всякаго внутренняго, нравственнаго содержанія, міръ какихъ-то маріонетокъ, которыми управляютъ внѣшнія пружины и ниточки. Поэтому критика едва-ли оказала услугу Островскому, сравнивъ Большова съ королемъ Лиромъ. Лиръ, дѣйствующій подъ давленіемъ внѣшнихъ обстоятельствъ, въ то-же время обладаетъ необыкновенной внутренней силой. И онъ, подобно Большову, впадаетъ въ самообожаніе, и онъ, преувеличивая свои личныя качества, принимаетъ то, что дѣлается для него ради его сана, за уваженіе къ его личнымъ достоинствамъ. Но вотъ когда онъ становится обыкновеннымъ человѣкомъ, передъ вами раскрывается вся его мощная человѣческая натура, вся его нравственная сила; а развѣ въ Подхалюзинѣ и въ Большовѣ есть что-нибудь подобное? Развѣ ихъ мизерность и въ счастіи, и въ несчастій не остается тою-же. мизерностью, развѣ въ нихъ хоть разъ возбуждается благородное чувство, развѣ хоть въ одномъ изъ нихъ есть на волосокъ гордости и человѣческаго достоинства? Жестокіе, безжалостные просто потому, что они тупы и мелки, они, какъ дѣти, не понимаютъ, что дѣлаютъ; во всемъ ихъ поведеніи вы не усмотрите никогда ни одной искры сознанія, ничего такого, что сообщаетъ грандіозность даже злодѣйству. Заносчивые въ счастіи, они падаютъ духомъ въ несчастій и даже въ ихъ мошенническомъ міровоззрѣніи недостаетъ того сознательнаго плутовства, которое простому мазурничеству можетъ придавать интелектуальный характеръ и извѣстную нравственную силу.
   Въ "Тюркаре* Лесажа проводится та-же мысль, какъ и въ "Своихъ людяхъ", но какая разница въ содержаніи героевъ! Не о томъ рѣчь, что они ходятъ въ бархатныхъ, шитыхъ камзолахъ, въ кружевахъ, и внѣшнимъ своимъ видомъ напоминаютъ вѣкъ Людовика XIV. Людовикъ тутъ на-столько не причемъ, что комедію Лесажа вы читаете, какъ драму современной жизни. Общеевропейскій моментъ пьесы заключается именно въ томъ, что передъ вами фигурируетъ цѣлый міръ сознательныхъ плутовъ и мошенниковъ, плутовъ тонкихъ, систематическихъ и на-столько неглупыхъ, что они являются какъ-бы сознательными эксплуататорами взаимной оплошности и олицетвореніемъ народнаго предостерегающаго афоризма: "на то и щука въ морѣ, чтобы карась не дремалъ". Изъ всѣхъ дѣйствующихъ лицъ самый слабый самъ Тюркаре, и, можетъ быть, потому, что онъ портретъ живого человѣка. Тюркаре -- глупый и тщеславный пошлякъ, но въ его глупости и пошлости нѣтъ ничего существенно необходимаго какъ для хода всей пьесы, такъ и для ясности идеи Лесажа; остальные герои --всѣ плутъ на плутѣ, постоянно занятые одною мыслью: какъ-бы надуть ближняго и выудить что-нибудь изъ его кармана. Уровень нравственныхъ понятій этого міра низокъ, но вы не скажете, что онъ узокъ. Онъ легкомысленъ, не отличается глубиной, но въ то-же время въ немъ есть какая-то игривость и если не добродушіе, то все-таки что-то человѣческое, теплое, непришибленное, неподавленное и неподчиняющееся механически какому-то внѣшнему фатализму. Фронтенъ, этотъ Подхалюзинъ комедіи,-- продувная бестія, для которой нѣтъ ничего святого, кромѣ денегъ, необыкновенно ловкій и умный плутъ, устроивающій свои дѣла сознательно и непренебрегающій никакими средствами, чтобы набить себѣ карманъ; но въ то-же время Фронтенъ далеко не Подхалюзинъ. Мошенникъ въ денежномъ отношеніи, онъ молится не одному золотому тельцу, а носитъ въ своей груди еще кой-какія и другія чувства. Онъ даже мошенничаетъ потому, что любитъ Лизету, и въ послѣдней сценѣ восклицаетъ съ торжествомъ: "да здравствуютъ великіе умы!", предполагая подъ ними свою плутовскую изворотливость и ловкость въ надуваньи. Обобравъ своихъ господъ, Фронтенъ говоритъ Лизетѣ: "у меня теперь сорокъ тысячъ франковъ; если на первыхъ порахъ съ тебя довольно, то мы можемъ народить и воспитать цѣлое поколѣніе честныхъ людей". Лизета, такая-же плутовка, какъ Фронтенъ, конечно принимаетъ его предложеніе, и Фронтенъ восклицаетъ: "Царство г. Тюркаре кончилось -- теперь начинается мое!" Какая тонкая и злая иронія! Передъ вами не Подхалюзинъ, невидящій другихъ людей, кромѣ себя; Фронтенъ знаетъ, что такихъ людей, какъ онъ, легіонъ, что каждый изъ этого легіона наплодитъ цѣлое поколѣніе подобныхъ-же честныхъ людей. Спихнувъ Тюркаре и занявъ его мѣсто, Фронтенъ, конечно, предвидитъ, что и его въ свою очередь... впрочемъ, Фронтенъ этого не говоритъ, но это говоритъ весь смыслъ пьесы и ея необыкновенно эластическая идея, уже сама по себѣ идущая въ обобщеніе. Въ этомъ отношеніи "Тюркаре" составляетъ противоположный полюсъ "Своимъ людямъ".
   Островскому ставятъ въ заслугу его народный, мѣткій языкъ. Этой заслуги никто отъ него не отнимаетъ и противъ нея мы ничего говорить не станемъ. Но развѣ и комедія Лесажа не народна, развѣ, прочитавъ ее, вы не чувствуете Франціи? А въ то-же время вы чувствуете что-то и дальше Франціи; вы, русскій, читая "Тюркаре", понимаете его, понимаете и Фронтена, и баронесу, и кавалера, и маркизу, несмотря на ихъ бархатные кафтаны и кружевныя манжеты. Но попробуйте перевести "Своихъ людей" на французскій языкъ и спросите самаго умнаго и самаго грамотнаго француза, понимаетъ-ли онъ Большова и Подхалюзина? Онъ будетъ читать "Своихъ людей", какъ-бы онъ читалъ японскую или китайскую комедію. "Свои люди", можетъ быть, возбудятъ въ немъ этнографическій или антропологическій интересъ, но то не будетъ интересъ непосредственно переживаемой жизни. И нашъ Гоголь, великій Гоголь, оказавшій неоспоримыя услуги русской мысли, понятенъ только намъ, и, при всей своей кажущейся шири, все-таки узокъ. Гоголь широкъ потому, что охватываетъ все русское пространство, и узокъ тоже потому, что обнимаетъ только русское пространство. Тургеневъ спеціальнѣе Гоголя. Міръ, въ который онъ васъ вводитъ, меньше численностью и пространствомъ, не допускаетъ такого обобщенія, это міръ менѣе органическій; но въ этомъ мірѣ больше простора для общечеловѣческой идеи. Отъ этого Тургеневъ понятенъ и французамъ, и нѣмцамъ, и англичанамъ, тогда какъ Гоголь понятенъ только русскимъ. Попробуйте перевести Островскаго или, точнѣе, его исключительно бытовыя пьесы на французскій или нѣмецкій языкъ и посмотрите, что отъ нихъ останется. Прежде всего вамъ станетъ поперегъ дороги именно тотъ народный языкъ, который составляетъ ихъ достоинство и соотвѣтственныхъ словъ которому вы не найдете ни въ одномъ лексиконѣ, потому-что не найдете у западныхъ народовъ понятій того-же цвѣта и вида. Но откинувъ форму и переведя языкъ героевъ Островскаго на обще-человѣческій языкъ, выразите-ли вы такимъ переложеніемъ своего на чужое общепонятную, идею? Мысль, освобожденная отъ окраски, которую ей даетъ тонъ и строй русской души, останется-ли тою на французскомъ языкѣ, какою она представляется намъ, русскимъ? Конечно, нѣтъ. Высказанная общечеловѣческимъ языкомъ, она поразитъ васъ именно своимъ ничтожествомъ; передъ вами разоблачится скудость и бѣдность мышленія и вся немногосложность и ничтожность необыкновенно бѣднаго и немногосложнаго діалектическаго процеса. Я знаю ваше возраженіе. Вы скажете, что мѣткость языка не одна только форма, что подъ этимъ языкомъ кроются извѣстные, можетъ быть, довольно полные и сильные процесы и душевныя силы; въ чемъ заключаются подробности этихъ силъ -- того не опредѣлила еще русская психологія, и, чувствуя въ нихъ что-то родное, близкое, шевелящее, мы все-таки не въ состояніи возвести ихъ въ сознаніе и обнять логическимъ процесомъ. Если это такъ, то въ чемъ-же выигрышъ мысли и какое пріобрѣтаетъ она новое содержаніе? Мы не отрицаемъ ни мощи, ни силы въ черноземности, но не видимъ въ ней также и того культурнаго элемента, по поводу котораго Дрэперъ въ одномъ мѣстѣ высказываетъ совершенно правильную мысль. Человѣческій организмъ воспринимаетъ внѣшнія впечатлѣнія путемъ внѣшнихъ чувствъ и затѣмъ уже отъ внутреннихъ условій и совершенства рефлектирующихъ и вырабатывающихъ органовъ зависитъ совершенство душевнаго вывода. Лессингъ высказывалъ не парадоксъ, когда утверждалъ, что моральныя правила, служащія внѣшней дисциплиной человѣческаго поведенія, имѣютъ только временное значеніе, а со временемъ люди будутъ обладать на-столько совершенными органами внутреннихъ чувствъ и мыслей, что во внѣшней дисциплинѣ не будетъ уже необходимости. Не ограничиваясь однимъ умозрительнымъ выводомъ и обращаясь къ фактамъ, Дрэперъ замѣчаетъ, что простымъ убѣжденіямъ и даже примѣрамъ не слѣдуетъ придавать особеннаго значенія. Въ Америкѣ лицомъ къ лицу съ краснокожими стоитъ бѣлая раса. Но что до сихъ поръ сдѣлали ея примѣры и ея мисіонеры? Почему индѣйцы и до сихъ поръ остались такими-же, какими они были во время Монтезумы; почему ни мисіонерская проповѣдь, ни цивилизованная жизнь большихъ городовъ, очень хорошо извѣстная краснокожимъ, не подвинули ихъ ни на шагъ впередъ и задача мисіонеровъ осталась невыполненной? А только потому, что, кромѣ внѣшняго вліянія путемъ входящей мысли, требуется еще физическая перемѣна организма, воспринимающаго впечатлѣнія. И вотъ гдѣ, мы думаемъ, заключается ключъ для объясненія недоразумѣній, разъединявшихъ нашихъ народниковъ отъ западниковъ.
   Въ томъ видѣ, какъ понималась у насъ народность до сихъ поръ, она всегда сводилась къ чему-то очень своеобразно-безсознательному, къ чему-то шевелящему смутное чувство, но никогда невосходящему къ ясному сознанію и неформулированному разсудочнымъ процесомъ. Относясь-же къ тому, что насъ шевелило въ такъ-называемомъ народномъ языкѣ Островскаго чисто-объективно, и пользуясь фактомъ, указываемымъ Дрэперомъ, мы позволили-бы себѣ нѣкоторое сравненіе. Сравненіе это, конечно, не безапеляціонное, но нельзя лишить его и доли правды. Случалось-ли вамъ читать рѣчи краснокожихъ дикарей Америки? Что за сила, что за энергія, какая красота, соединенная съ краткостью и выразительностью! Предводитель любого американскаго ддкаго племени заткнетъ за поясъ лучшаго оратора Европы. Отъ рѣчей краснокожихъ Демосфеновъ вѣетъ такою своеобразностью и народнымъ колоритомъ, что если вамъ прочесть подобную рѣчь, то вы, не зная, кто ее сказалъ, почему и для чего, скажете, что это рѣчь краснокожаго. Предположите, что краснокожій ораторъ написалъ комедію. Развѣ это но будетъ комедія, отличающаяся необыкновенно мѣткимъ языкомъ, языкомъ спеціальнымъ, подъ которымъ могутъ скрываться очень сильныя чувства, но чувства въ то-же время черноземныя, а мысли будутъ, конечно, мыслями краснокожаго міровоззрѣнія. Въ чемъ-же тутъ собственно народность? Конечно, въ духѣ и складѣ мышленія, въ своеобразности чувствъ и ихъ большей или меньшей сырой страстности, наконецъ -- и это самое главное -- въ извѣстномъ, именно извѣстномъ, уровнѣ всего міровоззрѣнія. Своеобразный языкъ вовсе не существенный признакъ народности; онъ только мѣрило высоты умственной культуры народа. Чѣмъ человѣкъ развитѣе, тѣмъ въ общихъ оттѣнкахъ своихъ мыслей, своихъ чувствъ, своего поведенія и всей жизни онъ ближе къ извѣстному интелектуальному, среднему человѣку, тѣмъ ему понятнѣе общее, міровое. Болѣе развитому русскому понятенъ и французъ, и нѣмецъ, и англичанинъ, и американецъ, и чѣмъ онъ выше и богаче умственнымъ содержаніемъ, тѣмъ у него больше точекъ интелектуальнаго соприкосновенія.
   Подобное развитіе вовсе не исключаетъ въ человѣкѣ его народнаго содержанія, т.-е. тѣхъ неуловимыхъ, мелкихъ подробностей бытового и физіологическаго характера, которыя устанавливаются родной природой, климатомъ, языкомъ и извѣстной бытовой традиціей. На этой народности, профильтрованной и культурной, очищенной отъ всего задерживающаго и прогресивной, лежитъ всегда печать общечеловѣческихъ культурныхъ идей, а не исключительно внѣшняя своеобразность костюма, головныхъ украшеній и извѣстной татуировки. Народность, выражающаяся въ извѣстныхъ застывшихъ наружныхъ формахъ, не только не признакъ культированной народности, а скорѣе признакъ народности некультированной. Общеніе съ прогресивнымъ міромъ дѣйствуетъ прежде всего на уничтоженіе наружныхъ признаковъ народности и въ отрѣшеніи отъ внѣшнихъ формъ выражаются всегда первые шаги всякой цивилизаціи. Японцы, вступившіе нынче въ общеніе съ европейскимъ міромъ, начали тѣмъ, что измѣнили свои моды и стали одѣваться по-европейски. Мы, прорубивъ окно въ Европу, точно также заимствовали прежде всего ея формы жизни, ея камзолы, асамблеи. Если-бы во главѣ цивилизаціи стояли мы, русскіе, и заимствователями ея отъ насъ явилась Европа, и она, конечно, начала-бы съ подражанія нашимъ формамъ. Такимъ образомъ, если перемѣны внѣшнихъ и органическихъ условій служатъ первымъ основаніемъ для перемѣны понятій, то, конечно, только этимъ, а не другимъ способомъ возможно культурное развитіе, создаваемое не внутренними силами народа, а внѣшнимъ воспитательнымъ путемъ. Этотъ путь развитія вноситъ въ то-же время извѣстный разладъ и какъ-бы разбиваетъ народное чувство самосохраненія на двѣ, повидимому, враждебныя половины. То, что обыкновенно называютъ народнымъ, т. е. устойчиво традиціонное, стремящееся къ органическому развитію изъ самого себя, необыкновенно туго держится за большую или меньшую неподвижность формъ; а то, что желаетъ прогресировать путемъ усвоенныхъ идей, относится, напротивъ, съ особаго рода высокомѣріемъ и даже неуваженіемъ къ традиціоннымъ формамъ, видя въ нихъ главную задержку умственнаго движенія. Тутъ совершается двойной культурный процесъ -- одинъ сверху, другой снизу; одинъ, называемый обыкновенно органическимъ, какъ результатъ внутренняго движенія; другой, внѣшній, путемъ входящихъ понятій. Но почему-же только первый процесъ органическій и почему входящее мышленіе путемъ воспринимаемыхъ идей будетъ процесъ не органическій? Если-бы это было такъ, то зачѣмъ-же существуютъ печать, книги, школы, образованіе? Развитіе народовъ совершается и внутрен