Щебальский Петр Карлович
Литератор старого времени

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

ЛИТЕРАТОРЪ СТАРАГО ВРЕМЕНИ

   Седьмаго числа минувшаго іюля скончался въ Москвѣ одинъ изъ ветерановъ нашей литературы, одинъ изъ членовъ той литературной фаланги которая, двинувшись вслѣдъ за Карамзинымъ, видѣла въ рядахъ своихъ Пушкина и представителями которой остаются въ настоящее время едва ли не одни только князь П. А. Вяземскій и Ѳ. Н. Глинка. Тотъ "литераторъ стараго времени" о которомъ я говорю есть Николай Васильевичъ Сушковъ. Онъ родился въ 1796 году.... въ тысяча семьсотъ девяносто шестомъ году! Легко сказать! За предѣлами настоящаго вѣка, въ годъ смерти Екатерины II, въ эпоху которую мы можемъ разсматривать лишь сквозь призму историческаго отдаленія, которую мы принуждены изучать теперь по оставшимся отъ нея памятникамъ, какъ нѣчто совершенно внѣ насъ находящееся и имѣющее съ нашимъ временемъ уже весьма немного общаго! А "литераторъ стараго времени" зналъ лично весьма многихъ игравшихъ роль при Екатеринѣ, былъ современникомъ людей Отечественной Войны, видѣлъ Москву послѣ выхода изъ нея Французовъ. Такой человѣкъ, будучи живою связью настоящаго съ минувшимъ, составляетъ для нашего любознательнаго времени предметъ изученія по крайней мѣрѣ столько же любопытный какъ собранія писемъ и записочекъ людей сошедшихъ въ могилу, обнародованію коихъ посвящаются нынѣ спеціальныя изданія.
   Но не легко говорить о такомъ человѣкѣ. Идеалы, какъ литературные такъ и политическіе, которые онъ усвоилъ въ пору своей молодости, уже не наши идеалы; намъ, съ своей стороны, затруднительно усвоить его точку зрѣнія въ оцѣнкѣ художественныхъ вопросовъ, политическихъ событій и общественныхъ потребностей. У насъ есть съ нимъ одна только точка соприкосновенія, одинъ общій критерій -- начала нравственныя. Этотъ критерій твердъ и выдерживаетъ пробу времени. Мы въ правѣ требовать отъ человѣка XVIII вѣка, какъ и отъ нашего современника, чтобъ онъ удовлетворялъ нашему нравственному идеалу, ибо этотъ идеалъ древнѣе и нашего и минувшаго вѣка. Въ этомъ отношеніи Сушковъ выдерживаетъ даже и строгую критику; что же. касается до оцѣнки его какъ публичнаго дѣятеля, то прежде чѣмъ приступить къ ней, необходимо внимательно и съ полнымъ спокойствіемъ изучить ту эпоху къ которой онъ принадлежитъ по своему развитію, а мы только-что начинаемъ изучать ее и,-- судя по первымъ опытамъ,-- не съ тѣмъ спокойствіемъ и вниманіемъ какія для этого необходимы. Въ этомъ, кажется, заключается причина нежеланія наслѣдниковъ Сушкова напечатать оставшіяся послѣ него бумаги.... Но онѣ были благосклонно сообщены мнѣ, и мнѣ показалось что нѣсколько біографическихъ и библіографическихъ свѣдѣній о покойномъ Сушковѣ будутъ и въ настоящее время прочтены не безъ интереса.
   Сушковъ родился, какъ сказано, въ 1796 году, именно 15 ноября, слѣдовательно черезъ недѣлю послѣ смерти Екатерины II. Отецъ его былъ при императорѣ Павлѣ губернаторомъ въ Симбирскѣ и имѣлъ по своему служебному положенію хорошія связи въ высшей администраціи; онъ былъ между прочимъ друженъ съ графомъ Васильевымъ; что касается до матери Сушкова, то она была довольно извѣстною въ свое время писательницей, равно какъ и ея братья А. В. и М. В. Храповицкіе. Оба они были пріятелями Державина и Капниста, а первый,-- оставившій послѣ себя извѣстный "Дневникъ", состоялъ при Екатеринѣ статсъ-секретаремъ по литературной части, то-есть, выправлялъ орѳографію въ драматическихъ сочиненіяхъ государыни, писалъ для нихъ куплеты, докладывалъ ей о содержаніи выходящихъ книгъ, дѣлалъ изъ нихъ извлеченія и т. п. Такимъ образомъ семейство Сушковыхъ примыкало къ литературному міру, и вліяніе этого міра отразилось на немъ: изъ числа трехъ братьевъ H. В. Сушкова два,-- Михаилъ и Петръ (отецъ графини А. П. Ростопчиной) посвящали, какъ говорилось въ то время, свои досуги музамъ.
   Что касается до Николая Васильевича, то любовь къ литературнымъ занятіямъ не оставляла его до самой смерти, чему, безъ сомнѣнія, кромѣ семейныхъ преданіи, способствовало и воспитаніе которое онъ получилъ по выходѣ изъ родной семьи. Московскій Благородный Пансіонъ, въ которомъ Сушковъ воспитывался и исторію котораго онъ написалъ въ послѣдствіи, было особаго рода учебное заведеніе, даже высшее учебное заведеніе, устроенное въ параллель университету, учебная программа котораго обнимала если не всѣ, то очень многія отрасли человѣческаго знанія... "Воспитаніе наше, говоритъ историкъ Благороднаго Пансіона, было почти энциклопедическое; "но", продолжаетъ онъ, "все знать совершенно -- выше умственныхъ силъ человѣчества; имѣя, можно сказать, ключи ко всѣмъ наукамъ, воспитанникъ, смотря по обстоятельствамъ, роду службы и нуждамъ, въ теченіе своей жизни самъ довершалъ свое образованіе, да и во время пребыванія своего въ Пансіонѣ каждому изъ нихъ предоставлялась свобода заниматься предпочтительно нѣкоторыми предметами предъ другими. Иные сосредоточивали свои силы на математическихъ наукахъ, и будучи еще воспитанниками, вступали въ Математическое Общество, изъ котораго образовалась Муравьевская Школа Колоновожатыхъ; другіе, увлекаясь талантомъ и познаніями профессора Сандунова, отдавались юриспруденціи; иные наконецъ,-- и такихъ было больше всего,-- спеціально занимались словесными науками и особенно русскою словесностью. Какую, казалось бы, прелесть представляли занятія языкомъ который едва устанавливался, словесностью которая и насъ, небольшихъ богачей въ этомъ отношеніи, поражаетъ своею бѣдностью? Фактъ тѣмъ не менѣе несомнѣненъ. Толчокъ данный Карамзинымъ, Дмитріевымъ и Жуковскимъ въ дѣлѣ очищенія русской рѣчи былъ подхваченъ всѣмъ обществомъ; изъ-за грамматическихъ формъ, изъ-за относительнаго достоинства словъ происходили жаркія препирательства; критика считала въ числѣ первыхъ своихъ обязанностей "стоять на стражѣ россійскаго языка", и небольшое число сочиненій и переводовъ, тщательно отдѣланныхъ въ стилистическомъ отношеніи, читались съ жадностью о которой нынѣ трудно составить себѣ понятіе; отрывки изъ нихъ вписывались въ завѣтныя тетрадка и затверживались наизусть.... Таковъ былъ вкусъ времени.
   Что сдѣлали въ литературѣ Карамзинъ, Дмитріевъ и Жуковскій, то повторялъ въ педагогической сферѣ Мерзляковъ. Полный любви и уваженія къ народному слову, исключительно поглощенный литературными интересами, онъ умѣлъ сообщать свои воззрѣнія и многочисленнымъ питомцамъ своимъ. Онъ былъ любимымъ профессоромъ въ Благородномъ Пансіонѣ, директоръ котораго Прокоповичъ-Антонскій дѣлалъ все что отъ него зависѣло дабы развить въ своихъ воспитанникахъ литературныя наклонности. Независимо отъ классныхъ занятій по части русской словесности, пансіонское начальство придумало разныя для того средства; оно ввело между воспитанниками игру въ омонимы, причемъ штрафы въ ней взимались стихами; на публичныхъ экзаменахъ или актахъ, всегда сопровождавшихся большою торжественностью, громко читаемы были лучшія изъ ученическихъ сочиненій въ стихахъ и прозѣ, а потомъ предаваемы были печати въ особыхъ сборникахъ; {Сушковъ называетъ эти изданія: Калліопа, Утренняя Заря, Пріятное преправожденіе времени и Избранныя сочиненія и переводы въ прозѣ и стихахъ.} наконецъ изъ воспитанниковъ учреждено было литературное общество, первымъ предсѣдателемъ коего былъ Жуковскій и на засѣданія котораго иногда пріѣзжали тогдашнія литературныя знаменитости,-- Карамзинъ, Дмитріевъ, Нелединскій-Мелецкій, Кокошкинъ и др. Не удивительно, говоритъ Сушковъ, что Московскій Благородный Пансіонъ, въ короткое время своего существованія, далъ Россіи многихъ и замѣчательныхъ литераторовъ, напримѣръ Жуковскаго, князя Шаховского, Граматина, Петина, Милонова, двухъ Родзянковъ, Жихарева, М. Н. Макарова, Воейкова, Свиньина, А. И. Писарева, М. А. Дмитріева, Норова, князя Одоевскаго, Баратынскаго, Грибоѣдова, Вельтмана, Калайдовича, Шевырева, не считая живыхъ еще и другихъ, менѣе извѣстныхъ. Не удивительно также что и тѣ изъ воспитанниковъ Пансіона которые не посвятили себя спеціально литературѣ оставались близки ей и въ другихъ сферахъ дѣятельности, и что многіе изъ нихъ, достигнувъ высокаго служебнаго положенія, были въ правительственныхъ сферахъ представителями умственныхъ и духовныхъ интересовъ, какъ напримѣръ Дашковъ, Норовъ, А. Тургеневъ, или извѣстный покровитель Пушкина генералъ Низовъ.
   Въ это-то вполнѣ литературное учебное заведеніе поступилъ Сушковъ, какъ сказано, изъ своей литературной семьи, и принялся, подобно другимъ, упражняться въ словесности по указанію Мерзлякова. На торжественномъ актѣ 1810 года было прочитано его стихотвореніе Дружба, которое потомъ попало въ Калліопу, въ слѣдующемъ году, предъ собравшеюся публикой юный поэтъ прочелъ другое свое стихотвореніе Ключъ, напечатанное затѣмъ, вмѣстѣ съ кантатой его подъ заглавіемъ Музыка, въ Избранныхъ сочиненіяхъ.
   Въ 1814 году онъ поступилъ на дѣйствительную службу по министерству юстиціи, хотя, благодаря связямъ своего отца съ графомъ Васильевымъ, числился гораздо ранѣе на службѣ по министерству финансовъ, и съ 1809 года состоялъ въ званіи коллегіи юнкера. Новая служба Сушкова призывала его въ Петербургъ, но онъ находился еще въ Москвѣ когда получено было извѣстіе о вступленіи русскихъ войскъ въ Парижъ. По этому поводу въ Москвѣ, едва освобождавшейся отъ развалинъ, открылся рядъ празднествъ; главнокомандующій графъ Ростопчинъ далъ большой праздникъ въ своемъ историческомъ домѣ на Лубянкѣ; А. М. Полторацкая дала другой праздникъ, въ обширныхъ^палатахъ своихъ у Калужскихъ воротъ. Оба эти праздника имѣли характеръ народный; независимо отъ особъ пировавшихъ въ палатахъ хозяевъ, на обширныхъ дворахъ ихъ домовъ и въ живописномъ саду Полторацкой, играла музыка, горѣла иллюминація, пѣли пѣсенники, и между прочимъ они пѣли стихи Сушкова:

Ой вы дѣти каменной Москвы,

   нарочно сочиненные для этого случая.
   Благодаря наслѣдственнымъ связямъ своимъ, Сушковъ вступилъ по прибытіи въ Петербургъ въ высшее общество. Живой, сообщительный, одаренный весьма привлекательною наружностью, онъ былъ засылаемъ приглашеніями, и только недостатокъ средствъ мѣшалъ ему сдѣлаться однимъ изъ свѣтскихъ молодыхъ людей les plus courus. Дядя его М. В. Храповицкій, весьма дружный съ Аракчеевымъ, вызывался выхлопотать ему званіе камеръ-юнкера, но Сушковъ отказался, говоря что придворная служба ему не по карману, да и не по нраву; онъ жилъ въ маленькой квартиркѣ, не держалъ экипажа, и всю его прислугу составлялъ одинъ старый лакей. Такимъ образомъ онъ могъ не выходить изъ довольно ограниченнаго бюджета; часто бывалъ на большихъ балахъ, показывался въ самыхъ чопорныхъ гостиныхъ, былъ знакомъ со всѣми тогдашними великосвѣтскими львами и львицами, но большую часть времени проводилъ въ нѣсколькихъ семейныхъ домахъ, гдѣ опять-таки на него вѣяло литературными интересами.
   Однимъ изъ такихъ домовъ былъ домъ его новаго начальника, министра юстиціи Трощинскаго, о которомъ Сушковъ сохранилъ до конца жизни самое теплое и почтительное воспоминаніе. Трощинскій какъ государственный человѣкъ достаточно извѣстенъ читающей публикѣ, благодаря многимъ напечатаннымъ его мнѣніямъ и запискамъ по разнымъ государственнымъ вопросамъ; но его индивидуальность едва ли изображена съ такою живостью гдѣ-либо какъ въ воспоминаніяхъ Сушкова. Трощинскій жилъ въ Петербургѣ довольно уединенно, рѣдко показывался во дворцѣ и еще рѣже въ домахъ придворной знати; у себя принималъ онъ лишь небольшое число близкихъ пріятелей, которые принадлежали притомъ большею частію къ числу его земляковъ по Малороссіи. Таковъ былъ меж ду прочимъ графъ Милорадовичъ, отъ времени до времени находившій свободную минуту чтобы завернуть къ своему земляку и пріятелю. Каразинъ тоже бывалъ у Трощинскаго, когда пріѣзжалъ въ Петербургъ изъ своихъ харьковскихъ помѣстій. Изрѣдка выходилъ изъ своего кабинета и самъ хозяинъ, и въ этихъ случаяхъ обыкновенно серіозное лицо его одушевлялось, и чисто малороссійскій его юморъ, говоритъ Сушковъ, заставлялъ Схмѣяться до слезъ молодыхъ и старыхъ. Впрочемъ старые составляли лишь случайность въ гостиной Трощинскаго, хозяйкой и душой которой была его замужняя дочь княгиня Хилкова. Она очень любила танцы и часто ихъ устраивала; но
   
                     .... слѣдуя свято
   Далекой отчизны примѣру,
   
   она перемѣшивала экоссезы и котильйоны съ горлицей, манимаской и казачкомъ. Княгиня Хилкова очень интересовалась также и русскою литературой. Все что печаталось за подписью Жуковскаго, Батюшкова, князя Шаховскаго немедленно прочитывалось въ ея ежедневномъ кружкѣ и становилось предметомъ самыхъ оживленныхъ толковъ; Капнистъ и Гнѣдичъ, земляки Трощинскаго, обыкновенно являлись съ только-что вышедшими книжками или журналами въ рукахъ; Аркадій Родзянко ничего не печаталъ не прочтя предварительно въ гостиной Трощинскаго.
   Другой не менѣе литературный домъ въ которомъ Сушковъ бывалъ почти ежедневно былъ домъ Полторацкихъ, гдѣ онъ встрѣчалъ иногда Державина и Карамзина и очень часто Оленина, Крылова, а также Гнѣдича и Капниста и многихъ художниковъ и ученыхъ. Вотъ слѣдовательно среда въ которой главнымъ образомъ обращался нашъ "литераторъ прежняго времени", гдѣ установились его литературныя связи и гдѣ образовались его литературныя воззрѣнія. Въ 1815 году онъ едва впрочемъ не разстался съ нимъ надолго, можетъ-быть навсегда. Приказаніе отданное гвардіи готовиться къ походу по случаю возвращенія Наполеона во Францію возбудило въ Сушковѣ воинственное одушевленіе; какіе-то пламенно-патріотическіе написанные имъ стихи попались на глаза Милорадовичу, который сталъ подбивать его взяться за саблю и обѣщалъ выхлопотать переводъ въ военную службу офицеромъ, но вскорѣ пришедшее затѣмъ извѣстіе о битвѣ при Ватерлоо положило конецъ и сборамъ русской гвардіи, и воинственному настроенію Сушкова.
   Въ 1815 и даже еще 1814 году, говоритъ онъ, стихи мои и проза стали появляться въ различныхъ повременныхъ изданіяхъ,-- въ Сынѣ Отечества, Вѣстникѣ Европы, Амфіонѣ, Благонамѣренномъ, Русскомъ Пустынникѣ, Соревнователѣ просвѣщенія и благотвореній, въ Музѣ новыхъ россійскихъ стихотворцевъ и Радугѣ. Какъ проза такъ и стихи Сушкова, помѣщавшіеся въ этихъ изданіяхъ, принадлежатъ къ тѣмъ которые быстро задумываются и быстро исполняются. Нѣкоторыя изъ его прозаическихъ статей принадлежать къ области критики, но разумѣется не слѣдуетъ искать въ нихъ тѣхъ качествъ какими отличается критика позднѣйшаго времени. Подъ именемъ критики разумѣлись въ 1815--20 годахъ и даже позднѣе, бѣглыя замѣтки, вызванныя въ лучшемъ случаѣ формой появившейся книги или статьи, а нерѣдко и личными отношеніями рецензента къ автору. Причины пустыя, скажутъ? Правда. За немногими исключеніями,-- напримѣръ критики Каченовскаго на исторію Карамзина,-- критика и антикритика были не что иное какъ состязаніе въ остроуміи, и побѣдителемъ считался тотъ qui mettait les rieurs de son coté.
   Весело жилось въ Москвѣ и Петербургѣ по окончаніи Наполеоновскихъ войнъ, когда гвардія возвратилась изъ-за границы; каждый гвардейскій офицеръ спѣшилъ вознаградить себя за годы бивачныхъ трудовъ, и каждый обыватель Петербурга и Москвы не жалѣлъ ничего чтобъ угостить его и похвастать имъ предъ своими знакомыми. Та темная эпоха которой присвоено названіе реакціи только-что начиналась, да и въ послѣдствіи, когда она развернулась во всей своей мрачной суровости, сіяющая молодежь не очень обращала на нее вниманіе.... Въ это время, говоритъ Сушковъ въ предисловіи къ своему Теніеру {См. Драматическій Альбомъ.}, очень любили домашніе спектакли; всевозможныя драматическія пьесы, живыя картины, даже балеты ставились у Мятлевыхъ, Грибоѣдовыхъ, у графини Васильевой, у князей И. А. Гагарина и Дундукова, у графа Комаровскаго, у Резановыхъ, Авдулиныхъ, у И. А. Кокошкина, у княгини Долгоруковой, у Всеволодскаго, Храповицкаго, Загоскина, Титова, Бакуниныхъ, Комаровыхъ и др. Домашніе спектакли съ ихъ веселыми репетиціями и веселыми хлопотами представляли не только много прелести для молодежи, "но становились предметомъ серіозныхъ попеченій и для пожилыхъ людей, какъ засвидѣтельствовалъ Загоскинъ въ своемъ Благородномъ Театрѣ. Крыловъ, Шаховской, Загоскинъ, Хмѣльницкій, Грибоѣдовъ, Жандръ, Араповъ, Писаревъ, Ѳедоровъ -- вотъ корифеи тогдашняго репертуара, вотъ авторы и весьма часто актеры тогдашнихъ домашнихъ спектаклей.
   Случилось, разказываетъ Сушковъ, что въ семействѣ сенатора Резанова, гдѣ домашніе спектакли были очень часты, перебравъ всѣ извѣстныя піесы модныхъ тогдашнихъ драматурговъ, потребовали чего-нибудь новаго. Обратились къ П. А.Корсакову,-- въ послѣдствіи переводчику Робинзона и сотруднику Маяка,-- и Сушкову; послѣдній изъ нихъ, уже заявившій свой драматическій талантъ какимъ-то водевилемъ, разыграннымъ у Резановыхъ, никакъ не могъ отказаться. Онъ написалъ съ участіемъ Корсакова "анекдотъ въ лицахъ", подъ заглавіемъ Теніеръ, который и былъ первою изъ извѣстныхъ намъ драматическихъ піесъ Сушкова. Эта піеса была разыграна зимой 1815--16 года. Между тѣмъ прибыла въ Петербургъ принцесса Оранская (въ послѣдствіи королева Нидерландская) Анна Павловна съ супругомъ своимъ. Желая до ставить принцу спектакль, содержаніе котораго особенно заинтересовало бы его, императрица Марія Ѳеодоровна приказала поставить піесу Сушкова на эрмитажной сценѣ. Постановку предполагалось сдѣлать великолѣпную; костюмы и декораціи заимствовались съ Теніеровыхъ картинъ; но представленіе не состоялось за болѣзнію кого-то изъ актеровъ, а вскорѣ потомъ принцъ и принцесса уѣхали. Піеса была впрочемъ куплена у Сушкова театральною дирекціей, но не была играна; уже гораздо позднѣе, именно въ 1832 {Въ Драматическомъ Альбомѣ названъ 1845 годъ; но въ автобіографическихъ извѣстіяхъ Сушкова въ двухъ мѣстахъ названъ 1832 годъ. "Я былъ тогда на службѣ въ Самогитіи", говоритъ авторъ и въ предисловіи къ Теніеру,-- а въ Самогитіи онъ служилъ именно въ 1832 году, а не въ 1845 году.} году, ее поставилъ для своего бенефиса покойный Щепкинъ. а Араповъ напечаталъ въ своемъ Драматическомъ Альбомѣ (1850 года). Изъ записокъ Сушкова видно что Теніеръ былъ поставленъ и на нѣкоторыхъ провинціальныхъ сценахъ.
   Послѣ этой піесы онъ принялся за переводъ Пироновой Métromanie и перевелъ ее александрійскими стихами (шестистопными ямбмами): размѣръ тяжелый и принуждающій лучшихъ декламаторовъ къ монотонной дикціи, но единственно приличествующій, по понятіямъ того времени, для серіозной комедіи. Метроманія Сушкова представлена была въ Петербургѣ 11 февраля 1819 года, а въ слѣдующемъ году напечатана. Затѣмъ мы находимъ въ автобіографическихъ замѣткахъ Сушкова извѣстіе о небольшой его піескѣ подъ заглавіемъ Сюрпризы, игранной нѣсколько разъ въ домѣ Резанова, а позднѣе на Петербургскомъ театрѣ и на нѣкоторыхъ провинціальныхъ. Что это за піеса и въ чемъ состояло ея содержаніе -- мы не знаемъ, потому что она едва ли была напечатана, но Сушковъ разказываетъ что она надѣлала было ему хлопотъ. Эта піеса была играна въ первый разъ на публичной сценѣ въ бенефисъ извѣстной Сандуновой въ 1821 году; къ удивленію, ее запретили на слѣдующій же день, а авторъ получилъ приглашеніе явиться къ генералъ-губернатору.-- "Что за піесу вы написали? Съ какою цѣлію?" спрашиваетъ у него графъ Милорадовичъ, и объясняетъ что въ именахъ дѣйствующихъ лицъ Петра и Романа, усмотрѣны намеки на Петра Великаго и домъ Романовыхъ.... Сушковъ безъ труда увѣрилъ его что каламбуры по поводу помянутыхъ именъ, хороши ли худы ли они, политическихъ намековъ не заключаютъ въ себѣ, да едва ли подаютъ и поводъ къ какимъ-либо толкованіямъ. Сушковъ думаетъ что при этомъ не обошлось безъ интриги со стороны Хмѣльницкаго (автора Воздушныхъ Замковъ и пр.). Но люди, а особенно авторы прежняго времени были большіе охотники объяснять какъ удачи такъ и неудачи свои личными отношеніями.
   Между тѣмъ Сушковъ, оставивъ министерство юстиціи, перешелъ на службу въ департаментъ горныхъ и соляныхъ дѣлъ, которымъ управлялъ Мечниковъ, человѣкъ,-- по извѣстіямъ современниковъ,-- строгій и серіозный. Сушкову пришлось отдать службѣ гораздо болѣе времени чѣмъ прежде и разстаться съ музой. Но онъ не разрывалъ сношеній съ литераторами и отдалъ П. П. Свиньину дневникъ Храповицкаго, хранившійся у него какъ семейная драгоцѣнность. Свиньинъ напечаталъ его въ своихъ Отечественныхъ Запискахъ (1821--23), но не возвратилъ рукописи, которая повидимому погибла вмѣстѣ со многими другими манускриптами Свиньина; по крайней мѣрѣ Сушковъ никогда не могъ найти ея слѣдовъ. Что касается до него самого, то, онъ, читаемъ мы въ его формулярѣ, въ это время "занимался сочиненіемъ историческаго и статистическаго описанія соляныхъ источниковъ, соловаренныхъ заводовъ и каменной соли въ государствѣ." Часть этого описанія,-- описаніе Старорусскаго солянаго промысла,-- напечатана въ Отечественныхъ Запискахъ 1821 года, а въ Сибирскомъ Вѣстникѣ того же года напечатанъ другой отрывокъ изъ этого изслѣдованія подъ заглавіемъ Сибирскіе соляные промыслы. Наконецъ въ 1827 году въ Горномъ журналѣ напечатаны были изслѣдованія Сушкова объ Элтонскомъ озерѣ и о крымскихъ соленыхъ озерахъ.
   Зима 1821--22 года была послѣднею проведенною Сушковымъ въ Петербургѣ. Въ концѣ этой зимы онъ былъ назначенъ совѣтникомъ солянаго отдѣленія Таврической казенной экспедиціи, и отъѣздомъ его на Югъ оканчивается первая его литературная эпоха. Правда, въ 1823 году онъ напечаталъ "лирическую трагедію" въ 3хъ дѣйствіяхъ и стихахъ подъ заглавіемъ Сафо, но, какъ увидимъ вслѣдъ за симъ, она была написана еще въ Петербургѣ. Эта піеса, говоритъ Сушковъ, заслужила лестные отзывы отъ И. И. Дмитріева и Мерзлякова (который, какъ старый учитель автора, сдѣлалъ на нее нѣсколько замѣчаній), а капельмейстеръ Давосъ вызывался написать къ ней музыку; но она не была поставлена на сцену, а Сушковъ, отдавшись другимъ заботамъ, скоро пересталъ и хлопотать о ней. Вообще съ отъѣздомъ въ Крымъ онъ сталъ посвящать литературѣ лишь краткіе досуги и могъ развѣ издали слѣдить за ея движеніемъ; литературныя связи его обрывались одна за другою, а 20 лѣтъ спустя, снова принявшись за перо, онъ не нашелъ уже ни прежнихъ легкихъ успѣховъ, ни прежнихъ благосклонныхъ пріятелей усердно рукоплескавшихъ его піесамъ. Это огорчало его и вызвало однажды слѣдующій сохранившійся въ его запискахъ ретроспективный взглядъ на первую часть его литературнаго поприща: "Литературное поприще мое разломилось на двое, говоритъ онъ; средину между двумя половинами наполняетъ служебная дѣятельность. Съ одного конца -- молодость и успѣхи, на другомъ концѣ -- старость и помѣхи. Первые мои стихотворные опыты встрѣтили сочувствіе: верховные того времени цѣнители юныхъ поэтовъ,-- И. И. Дмитріевъ, князь И. М. Долгорукій, А. С. Шишковъ, Ю. А. Нелединскій-Мелецкій, А. Е. Хвостовъ и издатели немногихъ тогда журналовъ знакомились со мною, встрѣчая меня въ обществѣ. Гнѣдичъ, Крыловъ, Батюшковъ не скучали просмотромъ или прослушиваніемъ моихъ рукописей (Метроманіи и Сафо), Кокошкинъ усердно заботился о постановкѣ Метроманіи, а Гречъ даромъ напечаталъ ее въ своей типографіи и вмѣсто денегъ взялъ съ меня по разчету оттиски этой комедіи. H. М. Карамзинъ принималъ меня привѣтливо за вечернимъ чаемъ.... Я не упоминаю, говоритъ далѣе Сушковъ, о моихъ литературныхъ сверстникахъ -- о князѣ П. А. Вяземскомъ, С. Т. Аксаковѣ, П. Н. Араловѣ, М. Н. Загоскинѣ, А. С. Грибоѣдовѣ, П. А. Корсаковѣ, А. А. Бестужевѣ, Н. Ф. Павловѣ и другихъ. Всѣ они были со мною въ ладу.... Горячо и искренно любили меня Алтонскій и Мерзляковъ,-- одинъ какъ воспитатель мой, другой -- какъ пбселившій въ моей душѣ страсть къ стихотворству. Такъ прошелъ я первую половину моего писательскаго поприща".... Изъ другихъ мѣстъ записокъ Сушкова и изъ его Обоза къ потомству мы узнаемъ что онъ былъ въ сношеніяхъ и со многими другими литераторами того времени; что съ Грибоѣдовымъ и Батюшковымъ онъ видѣлся находясь уже на службѣ въ Крыму, что Пушкина онъ зналъ еще до поступленія въ Благородный Пансіонъ и навѣщалъ его въ Лицеѣ, и что Пушкинъ, въ свою очередь, бывалъ у него еще прежде чѣмъ напечаталъ Руслана и Людмилу, но и Грибоѣдовъ, и Батюшковъ, и Пушкинъ, не говоря уже о другихъ старшихъ по возрасту его литературныхъ пріятеляхъ, сходили въ могилу одинъ за другимъ; Сушковъ видѣлъ какъ рѣдѣла фаланга въ рядахъ которой онъ выступилъ на публичную арену, а вкусъ публики, духъ времени, литературные нравы глубоко измѣнялись между тѣмъ.... Ко всему этому мы впрочемъ возвратимся далѣе, а теперь послѣдуемъ за Сушковымъ въ Симферополь.
   Изслѣдованія о соляномъ промыслѣ, которыми Сушковъ занимался еще въ Петербургѣ, хорошо приготовили его къ исполненію той должности которую онъ долженъ былъ занимать въ Крыму. Вотъ почему онъ былъ въ состояніи охранять тамъ ввѣренные его попеченію интересы; мы находимъ между оставшимися послѣ него бумагами копію съ представленія о немъ министру финансовъ, въ которомъ говорится между прочимъ что въ продолженіи трехъ лѣтъ со времени открытія Таврической казенной экспедиціи, по 1822 годъ, казна получила по соляной части чистаго дохода лишь 6.056.000 р., а въ три послѣдующіе года "со вступленія его въ должность совѣтника", чистый доходъ отъ крымской соли возросъ до 15.437.879 рублей. Въ прежнее время, читаемъ мы въ помянутомъ представленіи, евпаторійская соль шла за границу лишь въ незначительномъ количествѣ, а въ 1822 году "онъ изобрѣлъ средство выпускать всю сію соль частію въ Россію, а главнѣйше за границу, и подучать чистаго дохода съ нея милліонъ рублей." Кромѣ того "многія мнѣнія по дѣламъ гдѣ большинство голосовъ судило ошибочно или несогласно съ законами, нѣкоторыя предположенія имѣющіяся въ министерствѣ финансовъ по части соляной, рекрутской и народнаго продовольствія показываютъ постоянное попеченіе его о пользѣ службы." Такова была аттестація сдѣланная о Сушковѣ кажется графомъ Воронцовымъ, аттестація доставившая ему правда ничтожную награду (1.000 рублей единовременно), но за то спасшая его отъ слѣдующей довольно серіозной непріятности.
   Въ апрѣлѣ 1824 года полученъ былъ въ Симферополѣ указъ объ отсрочкѣ соляныхъ недоимокъ. Сушковъ, пылкій до самой старости и иногда невоздержный на языкъ, объявилъ въ полномъ присутствіи экспедиціи что не понимаетъ этого указа и находитъ его "безтолковымъ"; а такъ какъ сочлены его были очень недовольны своимъ товарищемъ, черезчуръ ревностнымъ къ пользамъ казны, то вице-губернаторъ, предсѣдавшій въ экспедиціи, приказалъ записать слова Сушкова въ журналъ и довелъ о нихъ до свѣдѣнія генералъ-губернатора. Графъ Воронцовъ, весьма цѣнившій безкорыстную службу Сушкова, тотчасъ же послалъ на мѣсто довѣреннаго чиновника для изслѣдованія дѣла и убѣдился "что вице-губернаторъ и прокуроръ умышленно привели Сушкова къ произнесенію неприличныхъ словъ насчетъ указа". Происшествіе это, писалъ графъ Воронцовъ сенату, слѣдуетъ считать очевиднымъ послѣдствіемъ личной непріязни, причина которой "есть то что Сушковъ человѣкъ отличной честности, ревностный къ пользамъ службы и благонамѣренный, но молодой, неопытный и опрометчивый." Поэтому Воронцовъ настаивалъ и настоялъ чтобы сенатъ ограничился выговоромъ виноватому.
   Вскорѣ послѣ этого Сушковъ оставилъ Крымъ и переведенъ былъ въ Кишеневъ членомъ Бессарабскаго верховнаго совѣта (1825). О пребываніи его въ Бессарабіи сохранилось очень мало извѣстій въ его бумагахъ и запискахъ, а между тѣмъ здѣсь случилось одно происшествіе имѣвшее рѣшительное вліяніе на всю дальнѣйшую внутреннюю его жизнь. Въ концѣ 1827 или въ началѣ 1828 года Сушковъ имѣлъ дуэль, которая кончилась смертію его противника. Воспоминаніе объ этомъ несчастномъ происшествіи было всегда тяжело для Сушкова, и онъ старался избѣгать его какъ въ разказахъ своихъ о былыхъ временахъ, такъ и въ біографическихъ своихъ замѣткахъ. Только въ одномъ мѣстѣ, именно въ Обозѣ къ потомству, говоря о дуэли Лермонтова и предразсудкѣ на которомъ основана дуэль, онъ говорить, очевидно обращаясь къ самому себѣ: "Я знаю человѣка,-- не скажу кроткаго, но по крайней мѣрѣ миролюбиваго, никогда не служившаго въ военной службѣ, а посвятившаго себ