# Литератор старого времени

Петр Карлович Щебальский

## ЛИТЕРАТОРЪ СТАРАГО ВРЕМЕНИ


Седьмаго числа минувшаго іюля скончался въ Москвѣ одинъ изъ ветерановъ нашей литературы, одинъ изъ членовъ той литературной фаланги которая, двинувшись вслѣдъ за Карамзинымъ, видѣла въ рядахъ своихъ Пушкина и представителями которой остаются въ настоящее время едва ли не одни только князь П. А. Вяземскій и Ѳ. Н. Глинка. Тотъ "литераторъ стараго времени" о которомъ я говорю есть Николай Васильевичъ Сушковъ. Онъ родился въ 1796 году.... въ тысяча семьсотъ девяносто шестомъ году! Легко сказать! За предѣлами настоящаго вѣка, въ годъ смерти Екатерины II, въ эпоху которую мы можемъ разсматривать лишь сквозь призму историческаго отдаленія, которую мы принуждены изучать теперь по оставшимся отъ нея памятникамъ, какъ нѣчто совершенно внѣ насъ находящееся и имѣющее съ нашимъ временемъ уже весьма немного общаго! А "литераторъ стараго времени" зналъ лично весьма многихъ игравшихъ роль при Екатеринѣ, былъ современникомъ людей Отечественной Войны, видѣлъ Москву послѣ выхода изъ нея Французовъ. Такой человѣкъ, будучи живою связью настоящаго съ минувшимъ, составляетъ для нашего любознательнаго времени предметъ изученія по крайней мѣрѣ столько же любопытный какъ собранія писемъ и записочекъ людей сошедшихъ въ могилу, обнародованію коихъ посвящаются нынѣ спеціальныя изданія.

Но не легко говорить о такомъ человѣкѣ. Идеалы, какъ литературные такъ и политическіе, которые онъ усвоилъ въ пору своей молодости, уже не наши идеалы; намъ, съ своей стороны, затруднительно усвоить его точку зрѣнія въ оцѣнкѣ художественныхъ вопросовъ, политическихъ событій и общественныхъ потребностей. У насъ есть съ нимъ одна только точка соприкосновенія, одинъ общій критерій -- начала нравственныя. Этотъ критерій твердъ и выдерживаетъ пробу времени. Мы въ правѣ требовать отъ человѣка XVIII вѣка, какъ и отъ нашего современника, чтобъ онъ удовлетворялъ нашему нравственному идеалу, ибо этотъ идеалъ древнѣе и нашего и минувшаго вѣка. Въ этомъ отношеніи Сушковъ выдерживаетъ даже и строгую критику; что же. касается до оцѣнки его какъ публичнаго дѣятеля, то прежде чѣмъ приступить къ ней, необходимо внимательно и съ полнымъ спокойствіемъ изучить ту эпоху къ которой онъ принадлежитъ по своему развитію, а мы только-что начинаемъ изучать ее и,-- судя по первымъ опытамъ,-- не съ тѣмъ спокойствіемъ и вниманіемъ какія для этого необходимы. Въ этомъ, кажется, заключается причина нежеланія наслѣдниковъ Сушкова напечатать оставшіяся послѣ него бумаги.... Но онѣ были благосклонно сообщены мнѣ, и мнѣ показалось что нѣсколько біографическихъ и библіографическихъ свѣдѣній о покойномъ Сушковѣ будутъ и въ настоящее время прочтены не безъ интереса.

Сушковъ родился, какъ сказано, въ 1796 году, именно 15 ноября, слѣдовательно черезъ недѣлю послѣ смерти Екатерины II. Отецъ его былъ при императорѣ Павлѣ губернаторомъ въ Симбирскѣ и имѣлъ по своему служебному положенію хорошія связи въ высшей администраціи; онъ былъ между прочимъ друженъ съ графомъ Васильевымъ; что касается до матери Сушкова, то она была довольно извѣстною въ свое время писательницей, равно какъ и ея братья А. В. и М. В. Храповицкіе. Оба они были пріятелями Державина и Капниста, а первый,-- оставившій послѣ себя извѣстный "Дневникъ", состоялъ при Екатеринѣ статсъ-секретаремъ по литературной части, то-есть, выправлялъ орѳографію въ драматическихъ сочиненіяхъ государыни, писалъ для нихъ куплеты, докладывалъ ей о содержаніи выходящихъ книгъ, дѣлалъ изъ нихъ извлеченія и т. п. Такимъ образомъ семейство Сушковыхъ примыкало къ литературному міру, и вліяніе этого міра отразилось на немъ: изъ числа трехъ братьевъ H. В. Сушкова два,-- Михаилъ и Петръ (отецъ графини А. П. Ростопчиной) посвящали, какъ говорилось въ то время, свои досуги музамъ.

Что касается до Николая Васильевича, то любовь къ литературнымъ занятіямъ не оставляла его до самой смерти, чему, безъ сомнѣнія, кромѣ семейныхъ преданіи, способствовало и воспитаніе которое онъ получилъ по выходѣ изъ родной семьи. Московскій Благородный Пансіонъ, въ которомъ Сушковъ воспитывался и исторію котораго онъ написалъ въ послѣдствіи, было особаго рода учебное заведеніе, даже высшее учебное заведеніе, устроенное въ параллель университету, учебная программа котораго обнимала если не всѣ, то очень многія отрасли человѣческаго знанія... "Воспитаніе наше, говоритъ историкъ Благороднаго Пансіона, было почти энциклопедическое; "но", продолжаетъ онъ, "все знать совершенно -- выше умственныхъ силъ человѣчества; имѣя, можно сказать, ключи ко всѣмъ наукамъ, воспитанникъ, смотря по обстоятельствамъ, роду службы и нуждамъ, въ теченіе своей жизни самъ довершалъ свое образованіе, да и во время пребыванія своего въ Пансіонѣ каждому изъ нихъ предоставлялась свобода заниматься предпочтительно нѣкоторыми предметами предъ другими. Иные сосредоточивали свои силы на математическихъ наукахъ, и будучи еще воспитанниками, вступали въ Математическое Общество, изъ котораго образовалась Муравьевская Школа Колоновожатыхъ; другіе, увлекаясь талантомъ и познаніями профессора Сандунова, отдавались юриспруденціи; иные наконецъ,-- и такихъ было больше всего,-- спеціально занимались словесными науками и особенно русскою словесностью. Какую, казалось бы, прелесть представляли занятія языкомъ который едва устанавливался, словесностью которая и насъ, небольшихъ богачей въ этомъ отношеніи, поражаетъ своею бѣдностью? Фактъ тѣмъ не менѣе несомнѣненъ. Толчокъ данный Карамзинымъ, Дмитріевымъ и Жуковскимъ въ дѣлѣ очищенія русской рѣчи былъ подхваченъ всѣмъ обществомъ; изъ-за грамматическихъ формъ, изъ-за относительнаго достоинства словъ происходили жаркія препирательства; критика считала въ числѣ первыхъ своихъ обязанностей "стоять на стражѣ россійскаго языка", и небольшое число сочиненій и переводовъ, тщательно отдѣланныхъ въ стилистическомъ отношеніи, читались съ жадностью о которой нынѣ трудно составить себѣ понятіе; отрывки изъ нихъ вписывались въ завѣтныя тетрадка и затверживались наизусть.... Таковъ былъ вкусъ времени.

Что сдѣлали въ литературѣ Карамзинъ, Дмитріевъ и Жуковскій, то повторялъ въ педагогической сферѣ Мерзляковъ. Полный любви и уваженія къ народному слову, исключительно поглощенный литературными интересами, онъ умѣлъ сообщать свои воззрѣнія и многочисленнымъ питомцамъ своимъ. Онъ былъ любимымъ профессоромъ въ Благородномъ Пансіонѣ, директоръ котораго Прокоповичъ-Антонскій дѣлалъ все что отъ него зависѣло дабы развить въ своихъ воспитанникахъ литературныя наклонности. Независимо отъ классныхъ занятій по части русской словесности, пансіонское начальство придумало разныя для того средства; оно ввело между воспитанниками игру въ омонимы, причемъ штрафы въ ней взимались стихами; на публичныхъ экзаменахъ или актахъ, всегда сопровождавшихся большою торжественностью, громко читаемы были лучшія изъ ученическихъ сочиненій въ стихахъ и прозѣ, а потомъ предаваемы были печати въ особыхъ сборникахъ; {Сушковъ называетъ эти изданія: Калліопа, Утренняя Заря, Пріятное преправожденіе времени и Избранныя сочиненія и переводы въ прозѣ и стихахъ.} наконецъ изъ воспитанниковъ учреждено было литературное общество, первымъ предсѣдателемъ коего былъ Жуковскій и на засѣданія котораго иногда пріѣзжали тогдашнія литературныя знаменитости,-- Карамзинъ, Дмитріевъ, Нелединскій-Мелецкій, Кокошкинъ и др. Не удивительно, говоритъ Сушковъ, что Московскій Благородный Пансіонъ, въ короткое время своего существованія, далъ Россіи многихъ и замѣчательныхъ литераторовъ, напримѣръ Жуковскаго, князя Шаховского, Граматина, Петина, Милонова, двухъ Родзянковъ, Жихарева, М. Н. Макарова, Воейкова, Свиньина, А. И. Писарева, М. А. Дмитріева, Норова, князя Одоевскаго, Баратынскаго, Грибоѣдова, Вельтмана, Калайдовича, Шевырева, не считая живыхъ еще и другихъ, менѣе извѣстныхъ. Не удивительно также что и тѣ изъ воспитанниковъ Пансіона которые не посвятили себя спеціально литературѣ оставались близки ей и въ другихъ сферахъ дѣятельности, и что многіе изъ нихъ, достигнувъ высокаго служебнаго положенія, были въ правительственныхъ сферахъ представителями умственныхъ и духовныхъ интересовъ, какъ напримѣръ Дашковъ, Норовъ, А. Тургеневъ, или извѣстный покровитель Пушкина генералъ Низовъ.

Въ это-то вполнѣ литературное учебное заведеніе поступилъ Сушковъ, какъ сказано, изъ своей литературной семьи, и принялся, подобно другимъ, упражняться въ словесности по указанію Мерзлякова. На торжественномъ актѣ 1810 года было прочитано его стихотвореніе Дружба, которое потомъ попало въ Калліопу, въ слѣдующемъ году, предъ собравшеюся публикой юный поэтъ прочелъ другое свое стихотвореніе Ключъ, напечатанное затѣмъ, вмѣстѣ съ кантатой его подъ заглавіемъ Музыка, въ Избранныхъ сочиненіяхъ.

Въ 1814 году онъ поступилъ на дѣйствительную службу по министерству юстиціи, хотя, благодаря связямъ своего отца съ графомъ Васильевымъ, числился гораздо ранѣе на службѣ по министерству финансовъ, и съ 1809 года состоялъ въ званіи коллегіи юнкера. Новая служба Сушкова призывала его въ Петербургъ, но онъ находился еще въ Москвѣ когда получено было извѣстіе о вступленіи русскихъ войскъ въ Парижъ. По этому поводу въ Москвѣ, едва освобождавшейся отъ развалинъ, открылся рядъ празднествъ; главнокомандующій графъ Ростопчинъ далъ большой праздникъ въ своемъ историческомъ домѣ на Лубянкѣ; А. М. Полторацкая дала другой праздникъ, въ обширныхъ^палатахъ своихъ у Калужскихъ воротъ. Оба эти праздника имѣли характеръ народный; независимо отъ особъ пировавшихъ въ палатахъ хозяевъ, на обширныхъ дворахъ ихъ домовъ и въ живописномъ саду Полторацкой, играла музыка, горѣла иллюминація, пѣли пѣсенники, и между прочимъ они пѣли стихи Сушкова:


Ой вы дѣти каменной Москвы,


нарочно сочиненные для этого случая.

Благодаря наслѣдственнымъ связямъ своимъ, Сушковъ вступилъ по прибытіи въ Петербургъ въ высшее общество. Живой, сообщительный, одаренный весьма привлекательною наружностью, онъ былъ засылаемъ приглашеніями, и только недостатокъ средствъ мѣшалъ ему сдѣлаться однимъ изъ свѣтскихъ молодыхъ людей les plus courus. Дядя его М. В. Храповицкій, весьма дружный съ Аракчеевымъ, вызывался выхлопотать ему званіе камеръ-юнкера, но Сушковъ отказался, говоря что придворная служба ему не по карману, да и не по нраву; онъ жилъ въ маленькой квартиркѣ, не держалъ экипажа, и всю его прислугу составлялъ одинъ старый лакей. Такимъ образомъ онъ могъ не выходить изъ довольно ограниченнаго бюджета; часто бывалъ на большихъ балахъ, показывался въ самыхъ чопорныхъ гостиныхъ, былъ знакомъ со всѣми тогдашними великосвѣтскими львами и львицами, но большую часть времени проводилъ въ нѣсколькихъ семейныхъ домахъ, гдѣ опять-таки на него вѣяло литературными интересами.

Однимъ изъ такихъ домовъ былъ домъ его новаго начальника, министра юстиціи Трощинскаго, о которомъ Сушковъ сохранилъ до конца жизни самое теплое и почтительное воспоминаніе. Трощинскій какъ государственный человѣкъ достаточно извѣстенъ читающей публикѣ, благодаря многимъ напечатаннымъ его мнѣніямъ и запискамъ по разнымъ государственнымъ вопросамъ; но его индивидуальность едва ли изображена съ такою живостью гдѣ-либо какъ въ воспоминаніяхъ Сушкова. Трощинскій жилъ въ Петербургѣ довольно уединенно, рѣдко показывался во дворцѣ и еще рѣже въ домахъ придворной знати; у себя принималъ онъ лишь небольшое число близкихъ пріятелей, которые принадлежали притомъ большею частію къ числу его земляковъ по Малороссіи. Таковъ былъ меж ду прочимъ графъ Милорадовичъ, отъ времени до времени находившій свободную минуту чтобы завернуть къ своему земляку и пріятелю. Каразинъ тоже бывалъ у Трощинскаго, когда пріѣзжалъ въ Петербургъ изъ своихъ харьковскихъ помѣстій. Изрѣдка выходилъ изъ своего кабинета и самъ хозяинъ, и въ этихъ случаяхъ обыкновенно серіозное лицо его одушевлялось, и чисто малороссійскій его юморъ, говоритъ Сушковъ, заставлялъ Схмѣяться до слезъ молодыхъ и старыхъ. Впрочемъ старые составляли лишь случайность въ гостиной Трощинскаго, хозяйкой и душой которой была его замужняя дочь княгиня Хилкова. Она очень любила танцы и часто ихъ устраивала; но

.... слѣдуя свято

Далекой отчизны примѣру,

она перемѣшивала экоссезы и котильйоны съ горлицей, манимаской и казачкомъ. Княгиня Хилкова очень интересовалась также и русскою литературой. Все что печаталось за подписью Жуковскаго, Батюшкова, князя Шаховскаго немедленно прочитывалось въ ея ежедневномъ кружкѣ и становилось предметомъ самыхъ оживленныхъ толковъ; Капнистъ и Гнѣдичъ, земляки Трощинскаго, обыкновенно являлись съ только-что вышедшими книжками или журналами въ рукахъ; Аркадій Родзянко ничего не печаталъ не прочтя предварительно въ гостиной Трощинскаго.

Другой не менѣе литературный домъ въ которомъ Сушковъ бывалъ почти ежедневно былъ домъ Полторацкихъ, гдѣ онъ встрѣчалъ иногда Державина и Карамзина и очень часто Оленина, Крылова, а также Гнѣдича и Капниста и многихъ художниковъ и ученыхъ. Вотъ слѣдовательно среда въ которой главнымъ образомъ обращался нашъ "литераторъ прежняго времени", гдѣ установились его литературныя связи и гдѣ образовались его литературныя воззрѣнія. Въ 1815 году онъ едва впрочемъ не разстался съ нимъ надолго, можетъ-быть навсегда. Приказаніе отданное гвардіи готовиться къ походу по случаю возвращенія Наполеона во Францію возбудило въ Сушковѣ воинственное одушевленіе; какіе-то пламенно-патріотическіе написанные имъ стихи попались на глаза Милорадовичу, который сталъ подбивать его взяться за саблю и обѣщалъ выхлопотать переводъ въ военную службу офицеромъ, но вскорѣ пришедшее затѣмъ извѣстіе о битвѣ при Ватерлоо положило конецъ и сборамъ русской гвардіи, и воинственному настроенію Сушкова.

Въ 1815 и даже еще 1814 году, говоритъ онъ, стихи мои и проза стали появляться въ различныхъ повременныхъ изданіяхъ,-- въ Сынѣ Отечества, Вѣстникѣ Европы, Амфіонѣ, Благонамѣренномъ, Русскомъ Пустынникѣ, Соревнователѣ просвѣщенія и благотвореній, въ Музѣ новыхъ россійскихъ стихотворцевъ и Радугѣ. Какъ проза такъ и стихи Сушкова, помѣщавшіеся въ этихъ изданіяхъ, принадлежатъ къ тѣмъ которые быстро задумываются и быстро исполняются. Нѣкоторыя изъ его прозаическихъ статей принадлежать къ области критики, но разумѣется не слѣдуетъ искать въ нихъ тѣхъ качествъ какими отличается критика позднѣйшаго времени. Подъ именемъ критики разумѣлись въ 1815--20 годахъ и даже позднѣе, бѣглыя замѣтки, вызванныя въ лучшемъ случаѣ формой появившейся книги или статьи, а нерѣдко и личными отношеніями рецензента къ автору. Причины пустыя, скажутъ? Правда. За немногими исключеніями,-- напримѣръ критики Каченовскаго на исторію Карамзина,-- критика и антикритика были не что иное какъ состязаніе въ остроуміи, и побѣдителемъ считался тотъ qui mettait les rieurs de son coté.

Весело жилось въ Москвѣ и Петербургѣ по окончаніи Наполеоновскихъ войнъ, когда гвардія возвратилась изъ-за границы; каждый гвардейскій офицеръ спѣшилъ вознаградить себя за годы бивачныхъ трудовъ, и каждый обыватель Петербурга и Москвы не жалѣлъ ничего чтобъ угостить его и похвастать имъ предъ своими знакомыми. Та темная эпоха которой присвоено названіе реакціи только-что начиналась, да и въ послѣдствіи, когда она развернулась во всей своей мрачной суровости, сіяющая молодежь не очень обращала на нее вниманіе.... Въ это время, говоритъ Сушковъ въ предисловіи къ своему Теніеру {См. Драматическій Альбомъ.}, очень любили домашніе спектакли; всевозможныя драматическія пьесы, живыя картины, даже балеты ставились у Мятлевыхъ, Грибоѣдовыхъ, у графини Васильевой, у князей И. А. Гагарина и Дундукова, у графа Комаровскаго, у Резановыхъ, Авдулиныхъ, у И. А. Кокошкина, у княгини Долгоруковой, у Всеволодскаго, Храповицкаго, Загоскина, Титова, Бакуниныхъ, Комаровыхъ и др. Домашніе спектакли съ ихъ веселыми репетиціями и веселыми хлопотами представляли не только много прелести для молодежи, "но становились предметомъ серіозныхъ попеченій и для пожилыхъ людей, какъ засвидѣтельствовалъ Загоскинъ въ своемъ Благородномъ Театрѣ. Крыловъ, Шаховской, Загоскинъ, Хмѣльницкій, Грибоѣдовъ, Жандръ, Араповъ, Писаревъ, Ѳедоровъ -- вотъ корифеи тогдашняго репертуара, вотъ авторы и весьма часто актеры тогдашнихъ домашнихъ спектаклей.

Случилось, разказываетъ Сушковъ, что въ семействѣ сенатора Резанова, гдѣ домашніе спектакли были очень часты, перебравъ всѣ извѣстныя піесы модныхъ тогдашнихъ драматурговъ, потребовали чего-нибудь новаго. Обратились къ П. А.Корсакову,-- въ послѣдствіи переводчику Робинзона и сотруднику Маяка,-- и Сушкову; послѣдній изъ нихъ, уже заявившій свой драматическій талантъ какимъ-то водевилемъ, разыграннымъ у Резановыхъ, никакъ не могъ отказаться. Онъ написалъ съ участіемъ Корсакова "анекдотъ въ лицахъ", подъ заглавіемъ Теніеръ, который и былъ первою изъ извѣстныхъ намъ драматическихъ піесъ Сушкова. Эта піеса была разыграна зимой 1815--16 года. Между тѣмъ прибыла въ Петербургъ принцесса Оранская (въ послѣдствіи королева Нидерландская) Анна Павловна съ супругомъ своимъ. Желая до ставить принцу спектакль, содержаніе котораго особенно заинтересовало бы его, императрица Марія Ѳеодоровна приказала поставить піесу Сушкова на эрмитажной сценѣ. Постановку предполагалось сдѣлать великолѣпную; костюмы и декораціи заимствовались съ Теніеровыхъ картинъ; но представленіе не состоялось за болѣзнію кого-то изъ актеровъ, а вскорѣ потомъ принцъ и принцесса уѣхали. Піеса была впрочемъ куплена у Сушкова театральною дирекціей, но не была играна; уже гораздо позднѣе, именно въ 1832 {Въ Драматическомъ Альбомѣ названъ 1845 годъ; но въ автобіографическихъ извѣстіяхъ Сушкова въ двухъ мѣстахъ названъ 1832 годъ. "Я былъ тогда на службѣ въ Самогитіи", говоритъ авторъ и въ предисловіи къ Теніеру,-- а въ Самогитіи онъ служилъ именно въ 1832 году, а не въ 1845 году.} году, ее поставилъ для своего бенефиса покойный Щепкинъ. а Араповъ напечаталъ въ своемъ Драматическомъ Альбомѣ (1850 года). Изъ записокъ Сушкова видно что Теніеръ былъ поставленъ и на нѣкоторыхъ провинціальныхъ сценахъ.

Послѣ этой піесы онъ принялся за переводъ Пироновой Métromanie и перевелъ ее александрійскими стихами (шестистопными ямбмами): размѣръ тяжелый и принуждающій лучшихъ декламаторовъ къ монотонной дикціи, но единственно приличествующій, по понятіямъ того времени, для серіозной комедіи. Метроманія Сушкова представлена была въ Петербургѣ 11 февраля 1819 года, а въ слѣдующемъ году напечатана. Затѣмъ мы находимъ въ автобіографическихъ замѣткахъ Сушкова извѣстіе о небольшой его піескѣ подъ заглавіемъ Сюрпризы, игранной нѣсколько разъ въ домѣ Резанова, а позднѣе на Петербургскомъ театрѣ и на нѣкоторыхъ провинціальныхъ. Что это за піеса и въ чемъ состояло ея содержаніе -- мы не знаемъ, потому что она едва ли была напечатана, но Сушковъ разказываетъ что она надѣлала было ему хлопотъ. Эта піеса была играна въ первый разъ на публичной сценѣ въ бенефисъ извѣстной Сандуновой въ 1821 году; къ удивленію, ее запретили на слѣдующій же день, а авторъ получилъ приглашеніе явиться къ генералъ-губернатору.-- "Что за піесу вы написали? Съ какою цѣлію?" спрашиваетъ у него графъ Милорадовичъ, и объясняетъ что въ именахъ дѣйствующихъ лицъ Петра и Романа, усмотрѣны намеки на Петра Великаго и домъ Романовыхъ.... Сушковъ безъ труда увѣрилъ его что каламбуры по поводу помянутыхъ именъ, хороши ли худы ли они, политическихъ намековъ не заключаютъ въ себѣ, да едва ли подаютъ и поводъ къ какимъ-либо толкованіямъ. Сушковъ думаетъ что при этомъ не обошлось безъ интриги со стороны Хмѣльницкаго (автора Воздушныхъ Замковъ и пр.). Но люди, а особенно авторы прежняго времени были большіе охотники объяснять какъ удачи такъ и неудачи свои личными отношеніями.

Между тѣмъ Сушковъ, оставивъ министерство юстиціи, перешелъ на службу въ департаментъ горныхъ и соляныхъ дѣлъ, которымъ управлялъ Мечниковъ, человѣкъ,-- по извѣстіямъ современниковъ,-- строгій и серіозный. Сушкову пришлось отдать службѣ гораздо болѣе времени чѣмъ прежде и разстаться съ музой. Но онъ не разрывалъ сношеній съ литераторами и отдалъ П. П. Свиньину дневникъ Храповицкаго, хранившійся у него какъ семейная драгоцѣнность. Свиньинъ напечаталъ его въ своихъ Отечественныхъ Запискахъ (1821--23), но не возвратилъ рукописи, которая повидимому погибла вмѣстѣ со многими другими манускриптами Свиньина; по крайней мѣрѣ Сушковъ никогда не могъ найти ея слѣдовъ. Что касается до него самого, то, онъ, читаемъ мы въ его формулярѣ, въ это время "занимался сочиненіемъ историческаго и статистическаго описанія соляныхъ источниковъ, соловаренныхъ заводовъ и каменной соли въ государствѣ." Часть этого описанія,-- описаніе Старорусскаго солянаго промысла,-- напечатана въ Отечественныхъ Запискахъ 1821 года, а въ Сибирскомъ Вѣстникѣ того же года напечатанъ другой отрывокъ изъ этого изслѣдованія подъ заглавіемъ Сибирскіе соляные промыслы. Наконецъ въ 1827 году въ Горномъ журналѣ напечатаны были изслѣдованія Сушкова объ Элтонскомъ озерѣ и о крымскихъ соленыхъ озерахъ.

Зима 1821--22 года была послѣднею проведенною Сушковымъ въ Петербургѣ. Въ концѣ этой зимы онъ былъ назначенъ совѣтникомъ солянаго отдѣленія Таврической казенной экспедиціи, и отъѣздомъ его на Югъ оканчивается первая его литературная эпоха. Правда, въ 1823 году онъ напечаталъ "лирическую трагедію" въ 3хъ дѣйствіяхъ и стихахъ подъ заглавіемъ Сафо, но, какъ увидимъ вслѣдъ за симъ, она была написана еще въ Петербургѣ. Эта піеса, говоритъ Сушковъ, заслужила лестные отзывы отъ И. И. Дмитріева и Мерзлякова (который, какъ старый учитель автора, сдѣлалъ на нее нѣсколько замѣчаній), а капельмейстеръ Давосъ вызывался написать къ ней музыку; но она не была поставлена на сцену, а Сушковъ, отдавшись другимъ заботамъ, скоро пересталъ и хлопотать о ней. Вообще съ отъѣздомъ въ Крымъ онъ сталъ посвящать литературѣ лишь краткіе досуги и могъ развѣ издали слѣдить за ея движеніемъ; литературныя связи его обрывались одна за другою, а 20 лѣтъ спустя, снова принявшись за перо, онъ не нашелъ уже ни прежнихъ легкихъ успѣховъ, ни прежнихъ благосклонныхъ пріятелей усердно рукоплескавшихъ его піесамъ. Это огорчало его и вызвало однажды слѣдующій сохранившійся въ его запискахъ ретроспективный взглядъ на первую часть его литературнаго поприща: "Литературное поприще мое разломилось на двое, говоритъ онъ; средину между двумя половинами наполняетъ служебная дѣятельность. Съ одного конца -- молодость и успѣхи, на другомъ концѣ -- старость и помѣхи. Первые мои стихотворные опыты встрѣтили сочувствіе: верховные того времени цѣнители юныхъ поэтовъ,-- И. И. Дмитріевъ, князь И. М. Долгорукій, А. С. Шишковъ, Ю. А. Нелединскій-Мелецкій, А. Е. Хвостовъ и издатели немногихъ тогда журналовъ знакомились со мною, встрѣчая меня въ обществѣ. Гнѣдичъ, Крыловъ, Батюшковъ не скучали просмотромъ или прослушиваніемъ моихъ рукописей (Метроманіи и Сафо), Кокошкинъ усердно заботился о постановкѣ Метроманіи, а Гречъ даромъ напечаталъ ее въ своей типографіи и вмѣсто денегъ взялъ съ меня по разчету оттиски этой комедіи. H. М. Карамзинъ принималъ меня привѣтливо за вечернимъ чаемъ.... Я не упоминаю, говоритъ далѣе Сушковъ, о моихъ литературныхъ сверстникахъ -- о князѣ П. А. Вяземскомъ, С. Т. Аксаковѣ, П. Н. Араловѣ, М. Н. Загоскинѣ, А. С. Грибоѣдовѣ, П. А. Корсаковѣ, А. А. Бестужевѣ, Н. Ф. Павловѣ и другихъ. Всѣ они были со мною въ ладу.... Горячо и искренно любили меня Алтонскій и Мерзляковъ,-- одинъ какъ воспитатель мой, другой -- какъ пбселившій въ моей душѣ страсть къ стихотворству. Такъ прошелъ я первую половину моего писательскаго поприща".... Изъ другихъ мѣстъ записокъ Сушкова и изъ его Обоза къ потомству мы узнаемъ что онъ былъ въ сношеніяхъ и со многими другими литераторами того времени; что съ Грибоѣдовымъ и Батюшковымъ онъ видѣлся находясь уже на службѣ въ Крыму, что Пушкина онъ зналъ еще до поступленія въ Благородный Пансіонъ и навѣщалъ его въ Лицеѣ, и что Пушкинъ, въ свою очередь, бывалъ у него еще прежде чѣмъ напечаталъ Руслана и Людмилу, но и Грибоѣдовъ, и Батюшковъ, и Пушкинъ, не говоря уже о другихъ старшихъ по возрасту его литературныхъ пріятеляхъ, сходили въ могилу одинъ за другимъ; Сушковъ видѣлъ какъ рѣдѣла фаланга въ рядахъ которой онъ выступилъ на публичную арену, а вкусъ публики, духъ времени, литературные нравы глубоко измѣнялись между тѣмъ.... Ко всему этому мы впрочемъ возвратимся далѣе, а теперь послѣдуемъ за Сушковымъ въ Симферополь.

Изслѣдованія о соляномъ промыслѣ, которыми Сушковъ занимался еще въ Петербургѣ, хорошо приготовили его къ исполненію той должности которую онъ долженъ былъ занимать въ Крыму. Вотъ почему онъ былъ въ состояніи охранять тамъ ввѣренные его попеченію интересы; мы находимъ между оставшимися послѣ него бумагами копію съ представленія о немъ министру финансовъ, въ которомъ говорится между прочимъ что въ продолженіи трехъ лѣтъ со времени открытія Таврической казенной экспедиціи, по 1822 годъ, казна получила по соляной части чистаго дохода лишь 6.056.000 р., а въ три послѣдующіе года "со вступленія его въ должность совѣтника", чистый доходъ отъ крымской соли возросъ до 15.437.879 рублей. Въ прежнее время, читаемъ мы въ помянутомъ представленіи, евпаторійская соль шла за границу лишь въ незначительномъ количествѣ, а въ 1822 году "онъ изобрѣлъ средство выпускать всю сію соль частію въ Россію, а главнѣйше за границу, и подучать чистаго дохода съ нея милліонъ рублей." Кромѣ того "многія мнѣнія по дѣламъ гдѣ большинство голосовъ судило ошибочно или несогласно съ законами, нѣкоторыя предположенія имѣющіяся въ министерствѣ финансовъ по части соляной, рекрутской и народнаго продовольствія показываютъ постоянное попеченіе его о пользѣ службы." Такова была аттестація сдѣланная о Сушковѣ кажется графомъ Воронцовымъ, аттестація доставившая ему правда ничтожную награду (1.000 рублей единовременно), но за то спасшая его отъ слѣдующей довольно серіозной непріятности.

Въ апрѣлѣ 1824 года полученъ былъ въ Симферополѣ указъ объ отсрочкѣ соляныхъ недоимокъ. Сушковъ, пылкій до самой старости и иногда невоздержный на языкъ, объявилъ въ полномъ присутствіи экспедиціи что не понимаетъ этого указа и находитъ его "безтолковымъ"; а такъ какъ сочлены его были очень недовольны своимъ товарищемъ, черезчуръ ревностнымъ къ пользамъ казны, то вице-губернаторъ, предсѣдавшій въ экспедиціи, приказалъ записать слова Сушкова въ журналъ и довелъ о нихъ до свѣдѣнія генералъ-губернатора. Графъ Воронцовъ, весьма цѣнившій безкорыстную службу Сушкова, тотчасъ же послалъ на мѣсто довѣреннаго чиновника для изслѣдованія дѣла и убѣдился "что вице-губернаторъ и прокуроръ умышленно привели Сушкова къ произнесенію неприличныхъ словъ насчетъ указа". Происшествіе это, писалъ графъ Воронцовъ сенату, слѣдуетъ считать очевиднымъ послѣдствіемъ личной непріязни, причина которой "есть то что Сушковъ человѣкъ отличной честности, ревностный къ пользамъ службы и благонамѣренный, но молодой, неопытный и опрометчивый." Поэтому Воронцовъ настаивалъ и настоялъ чтобы сенатъ ограничился выговоромъ виноватому.

Вскорѣ послѣ этого Сушковъ оставилъ Крымъ и переведенъ былъ въ Кишеневъ членомъ Бессарабскаго верховнаго совѣта (1825). О пребываніи его въ Бессарабіи сохранилось очень мало извѣстій въ его бумагахъ и запискахъ, а между тѣмъ здѣсь случилось одно происшествіе имѣвшее рѣшительное вліяніе на всю дальнѣйшую внутреннюю его жизнь. Въ концѣ 1827 или въ началѣ 1828 года Сушковъ имѣлъ дуэль, которая кончилась смертію его противника. Воспоминаніе объ этомъ несчастномъ происшествіи было всегда тяжело для Сушкова, и онъ старался избѣгать его какъ въ разказахъ своихъ о былыхъ временахъ, такъ и въ біографическихъ своихъ замѣткахъ. Только въ одномъ мѣстѣ, именно въ Обозѣ къ потомству, говоря о дуэли Лермонтова и предразсудкѣ на которомъ основана дуэль, онъ говорить, очевидно обращаясь къ самому себѣ: "Я знаю человѣка,-- не скажу кроткаго, но по крайней мѣрѣ миролюбиваго, никогда не служившаго въ военной службѣ, а посвятившаго себя гражданской почти до старости и занятіямъ литературнымъ вѣроятно до могилы; человѣка не высоко цѣнящаго личную храбрость, какъ одну изъ добродѣтелей отрицательныхъ, подобно вѣжливости, честности, трезвости и т. д. И этотъ, нѣсколько пылкій, но не мстительный, не злопамятный человѣкъ заплатилъ однакоже печальную дань ненавистному7 въ собственныхъ глазахъ его предразсудку,-- и вотъ ужь болѣе 25 лѣтъ, какъ онъ поминаетъ на ежедневной молитвѣ убитаго -- и тяжело и грустно ему воспоминаніе о поединкѣ!" Подъ вліяніемъ подобныхъ мыслей онъ написалъ комедію въ стихахъ Дуэлисты, которая не была напечатана, но нѣсколько разъ дана была на Московской сценѣ въ 1839 году.

Но подобныя воззрѣнія Сушковъ усвоилъ себѣ гораздо позднѣе. Онъ конечно не могъ не пожалѣть и въ 1828 году что былъ причиной смерти человѣка, но былъ убѣжденъ что всякій на его мѣстѣ сдѣлалъ бы то же что онъ, и что человѣкъ убившій другаго по правиламъ чести не заслуживаетъ порицанія. Онъ съ полною откровенностью разказалъ все дѣло предъ слѣдственною коммиссіей, которая наряжена была по этому случаю, безропотно высидѣлъ нѣсколько мѣсяцевъ въ Тираспольской крѣпости, и затѣмъ почиталъ себя совершенно правымъ. Но судъ приговорилъ его, сверхъ заключенія въ крѣпости, къ духовному покаянію. Пожелавъ отбыть эту обязанность въ Москвѣ, Сушковъ пріѣхалъ туда осенью 1828 года и счелъ какъ бы нѣкотораго рода долгомъ явиться къ митрополиту Филарету. Мы сѣли, разказываетъ Сушковъ въ біографіи этого послѣдняго, и между нами начался слѣдующій разговоръ:

-- Мнѣ жаль васъ. Съ вами случилось великое несчастіе.

-- Да-съ; ни предвидѣть, ни предупредить его было невозможно.

-- Обиду нанесенную вамъ -- такъ; но послѣдствія размолвки или ссоры зависѣли отъ васъ.

-- Какъ! Оставить обиду безъ наказанія! Прослыть за труса! Остаться навсегда обезчещеннымъ!...

Такъ говорилъ человѣкъ двадцатыхъ годовъ, настоящій сынъ своего времени.... Филаретъ поручилъ его попеченіямъ одного стараго священника, нерѣдко самъ бесѣдовалъ съ нимъ, и дѣло кончилось тѣмъ что въ міровоззрѣніи Сушкова совершился, не вдругъ конечно, но маіо-по-маіу, полнѣйшій переворотъ, отразившійся и на его жизни и, какъ увидимъ скоро, на литературной его дѣятельности.

Между тѣмъ отбывъ установленное покаяніе, онъ зачислился по министерству внутреннихъ дѣлъ и поселился въ Петербургѣ. Впрочемъ онъ не долго жилъ и тамъ. Въ 1830 году онъ былъ посланъ въ Митаву предсѣдателемъ коммиссіи для обревизованія земскихъ сборовъ по Курляндіи, и вскорѣ затѣмъ, по случаю волненій въ западномъ краѣ, назначенъ былъ управлять канцеляріей начальника временно образованной изъ Жмудскихъ уѣздовъ области. Здѣсь онъ пробылъ до окончанія польскаго мятежа, а потомъ переведенъ былъ въ Вильну правителемъ канцеляріи тамошняго генералъ-губернатора князя Н. А. Долгорукова. Въ этой должности Сушковъ пробылъ до 1834 года, послѣ чего возвратился въ Петербургъ, предшествуемый репутаціей честнаго чиновника, устоявшаго противъ обольщеній польскихъ красавицъ, такъ же точно какъ нѣсколько лѣтъ ранѣе онъ устоялъ противъ соблазна обращать казенную соль въ собственные рубли. Такая репутація была причиной что графъ Толь пожелалъ привлечь Сушкова въ центральное управленіе вѣдомства путей сообщенія. Онъ былъ назначенъ вицъ-директоромъ единственнаго въ то время департамента этого вѣдомства въ 1835 году, а въ декабрѣ 1838 года, женившись незадолго предъ тѣмъ, онъ получилъ назначеніе губернаторомъ въ Минскъ.

Это было время когда должно было довершиться издавна подготовленное Іосифомъ Сѣмашкомъ дѣло возсоединенія унитовъ. Цѣль къ которой шли и духовное и свѣтское правительства не могла быть разумѣется тайною для католическаго духовенства, и оно все, во всей совокупности, дѣйствуя какъ одинъ человѣкъ отъ папы до послѣдняго пробоща, употребляло всѣ средства агитаціи чтобы помѣшать дѣлу Сѣмашка. Время было слѣдовательно весьма трудное для свѣтской администраціи, весьма щекотливое. Сушковъ пособлялъ преосвященному Іосифу не только въ силу полученныхъ имъ инструкцій, но, безъ сомнѣнія, и изъ желанія торжества православію, такъ какъ со времени своего знакомства съ митрополитомъ Московскимъ онъ сдѣлался горячимъ православнымъ. Поэтому можно думать что онъ въ извѣстной мѣрѣ содѣйствовалъ успѣху дѣла, государственная польза котораго ясно обнаружилась въ 1863 году; но за то онъ возбудилъ и много непріязни противъ себя со стороны католиковъ и Поляковъ западнаго края. Такая непріязнь рѣдко сходитъ съ рукъ русскимъ администраторамъ. Она не осталась безъ послѣдствій и для Сушкова. Не иному чему какъ именно этой причинѣ приписываетъ онъ свое удаленіе изъ Минска, и хоть конечно нельзя придавать безусловной вѣры мнѣнію человѣка произносящаго судъ въ своемъ собственномъ дѣлѣ, но нельзя въ настоящемъ случаѣ и не признать такого мнѣнія весьма вѣроятнымъ.

Въ концѣ 1841 года, оставивъ службу навсегда, Сушковъ поселился въ Москвѣ и съ тѣхъ поръ не покидалъ ея, по крайній мѣрѣ надолго. Въ 1845 году М. Н. Муравьевъ, управлявшій тогда межевымъ корпусомъ, предлагалъ ему снова поступить на службу въ качествѣ его товарища, объясняя какія выгоды онъ могъ получить при этомъ; но Сушковъ отказался; "я не честолюбивъ и не любостяжателенъ, писалъ онъ Муравьеву; стало-быть перевязать современемъ ленту съ одного плеча на другое, или изъ превосходительства возраста въ превосходительство съ четвертью -- не пища моему самолюбію, а хлопотать объ арендѣ, когда я прожилъ 50 лѣтъ безъ богатства, и поздно и не нужно." Средства его попрежнему были не велики, но они позволяли ему однакожь не уклоняться отъ знакомствъ. Раза два въ году онъ принималъ, безъ всякой впрочемъ пышности, всю Москву, а въ остальное за тѣмъ время его скромная гостиная была открыта для всѣхъ его знакомыхъ; каждый вечеръ, въ продолженіи слишкомъ 25 лѣтъ, въ ней могли встрѣтиться и встрѣчались между собою свѣтскіе люди съ литераторами, профессора Московскаго университета съ представительницами нашихъ историческихъ именъ, пріѣзжіе иностранцы съ помѣщиками изъ центральныхъ губерній. Благодаря радушію и неизсякаемому одушевленію хозяина, благодаря качествамъ нѣкоторыхъ близкихъ ему лицъ которыя живы и кого поэтому неудобно называть, благодаря покойной графинѣ Ростопчиной, его племянницы, которая весьма часто являлась въ гостиную Сушковыхъ съ многочисленными своими поклонниками и блестящимъ остроуміемъ своимъ,-- эта гостиная рѣдко бывала пуста. Получитъ ли она такую же историческую извѣстность какъ гостиная Олениныхъ, Полторацкихъ или Трощинскихъ -- это узнаютъ наши потомки. Но если этого не случится, то потому отчасти что гостиныя не могли уже въ сороковыхъ годахъ имѣть того значенія какое онѣ имѣли въ десятыхъ, двадцатыхъ и отчасти даже тридцатыхъ годахъ.

Основавшись въ Москвѣ и не имѣя никакихъ обязательныхъ занятій, Сушковъ вздумалъ снова приняться за литературу. Повидимому онъ находился для этого въ наилучшихъ условіяхъ: досуга много, жизнь обезпеченная, ежедневныя сношенія со всѣмъ интеллигентнымъ цвѣтомъ Москвы.... Но съ начала двадцатыхъ годовъ произошло много перемѣнъ "на русскомъ Геликонѣ"; большія измѣненія произошли и въ литературныхъ воззрѣніяхъ и въ литературныхъ нравахъ. Когда Сушковъ началъ писать, повсюду господствовалъ еще французскій псевдо-классицизмъ; законы установленные Буало, Баттё и Лагарпомъ, пошатнувшіеся въ Германіи и Англіи, были еще во всей силѣ какъ во Франціи, такъ и у насъ; поэты наши обращались съ своими лирическими восторгами къ миѳологическимъ божествамъ, въ трагедіяхъ выступали предъ публикой греческіе цари и герои, комедія -- если она имѣла претензіи на серіозное къ себѣ вниманіе,-- должна была быть написана александрійскими стихами; романъ и повѣсть едва лишь получали право гражданства. Вообще какъ въ прозѣ, такъ и въ поэзіи, на форму обращалось слишкомъ много вниманія, а на содержаніе слишкомъ мало; критика требовала отъ авторовъ главнымъ образомъ правильности и красоты въ слогѣ и занималась преслѣдованіемъ недостаточно богатыхъ риѳмъ, не точныхъ или не свойственныхъ выраженій. Въ сороковыхъ годахъ было уже далеко не то: о формѣ говорили гораздо меньше прежняго, но она такъ усовершенствовалась что лучшихъ версификаторовъ изъ до-Пушкинскаго періода становилось невозможно читать. Такимъ образомъ и самая форма, о которой такъ усердно хлопотали критики двадцатыхъ годовъ, сдѣлала съ тѣхъ поръ большіе успѣхи; что же касается до содержанія, то оно разнилось еще значительнѣе. Благодаря великимъ поэтамъ Германіи и Англіи, сочиненія которыхъ быстро распространялись у насъ, наблюденію открыта была вся глубина человѣческаго сердца, все разнообразіе человѣческихъ страстей; философія внесла свой свѣтильникъ въ исторію минувшихъ вѣковъ и начинала обращаться съ серіозными вопросами къ современности. И все это быстро совершавшееся на Западѣ развитіе находило отзвучіе въ нашей литературѣ и образовало школу такъ-называемыхъ западниковъ. Съ другой стороны, и у насъ, также какъ на Западѣ, возникало сознаніе индивидуальныхъ началъ свойственныхъ каждой націи, дѣлало успѣхи и образовало школу такъ-называемыхъ славянофиловъ.... Разумъ исторіи требовалъ конечно чтобъ обѣ эти литературныя партіи подали другъ другу руку; онъ требовалъ чтобы Россія, сохраняя свою національную индивидуальность, приняла участіе въ культурной жизни цивилизованнаго міра, и наоборотъ, чтобы принимая участіе въ общечеловѣческихъ судьбахъ, мы оставались Русскими,-- это намъ вполнѣ ясно теперь; но тридцать лѣтъ тому назадъ западники и славянофилы считали другъ друга антиподами, полюсами историческихъ судебъ Россіи и предавались междуусобію; бойцы какъ той такъ и другой стороны были полны одушевленія и вѣры въ правоту своего дѣла; въ обоихъ лагеряхъ лозунгомъ было: "кто не съ нами тотъ противъ насъ!"

Сушковъ оставался совершенно чуждымъ движенію которое раздѣляло нашу литературу на помянутые два лагеря, и можно смѣло сказать что занятый двадцать лѣтъ служебными обязанностями, онъ не понималъ совершившагося въ его отсутствіе переворота. Онъ видѣлъ разладъ, видѣлъ два отдѣльно стоящіе лагеря, но недоумѣвалъ изъ за чего они спорятъ,-- и это конечно было преступленіемъ въ глазахъ какъ того такъ и другаго. Сушковъ не отдавалъ можетъ-быть себѣ яснаго отчета и въ нѣкоторыхъ другихъ явленіяхъ русской литературы за послѣднія 20 лѣтъ; привыкнувъ къ безобидному, существованію журналовъ 15--20хъ годовъ и къ неглубоко хватавшей критикѣ этой эпохи, онъ недоумѣвалъ предъ значеніемъ которое приписывали Бѣшискому и изданіямъ въ которыхъ онъ сотрудничалъ. Одно изъ этихъ изданій онъ раздражилъ противъ себя, въ бытность свою губернаторомъ, отказавшись содѣйствовать его распространенію, и только въ послѣдствіи, возвратившись къ литературнымъ занятіямъ, убѣдился что надо имѣть крѣпкую кирасу на груди и доброе копье въ рукахъ ввязываясь въ ссору съ вліятельнымъ изданіемъ. Наконецъ Сушковъ, водворяясь въ Москвѣ и задумывая снова сдѣлаться литераторомъ, не выразумѣлъ глубокой перемѣны происшедшей въ литературныхъ нравахъ и въ литературномъ персоналѣ. Въ царствованіе Александра литераторами были вообще люди свѣтскіе, имѣвшіе или желавшіе имѣть связи въ высшемъ обществѣ; для многихъ литература была отдыхомъ отъ другихъ служебныхъ или общественныхъ занятій; никто изъ нихъ не жилъ литературнымъ трудомъ и всѣ они гораздо болѣе дорожили мнѣніемъ вліятельныхъ салоновъ о своихъ сочиненіяхъ чѣмъ печатною критикой. Въ сороковыхъ годахъ стали появляться въ литературѣ имена которыхъ никто не зналъ въ свѣтѣ и они пріобрѣтали громкую извѣстность помимо свѣта; люди носившіе эти имена требовали платы за свои писанія и утверждали что живутъ литературнымъ трудомъ; литература становилась профессіей и переставала быть "благороднымъ препровожденіемъ времени"; она требовала серіознаго труда и не довольствовалась "досугами". Число литературныхъ сверстниковъ Сушкова въ Москвѣ оказывалось уже невелико: изъ нихъ едвали кого можно назвать кромѣ Загоскина, Вельтмана, Аралова и М. А. Дмитріева. Прочіе московскіе литераторы, если и принадлежали по лѣтамъ къ эпохѣ Сушкова, какъ напримѣръ С. Т. Аксаковъ, то были болѣе его прикосновенны къ повороту совершившемуся въ умахъ въ описываемое время.

Въ 1847 году истекало семьсотъ лѣта со времени основанія Москвы. Москвитянинъ еще за годъ предъ тѣмъ выбывалъ ученыхъ, литераторовъ и художниковъ отпраздновать своими трудами этотъ юбилей. Сушковъ принялъ вызовъ и задумалъ написать, подъ заглавіемъ Москва, драматизог анную поэму въ пяти частяхъ, или связанныхъ внутреннимъ содержаніемъ "пять драмъ, въ которыхъ предположилъ обрисовать Москву отъ колыбели до новѣйшихъ временъ." Эта поэма была напечатана. Авторъ хотѣлъ вмѣстѣ съ тѣмъ поставитъ ее на сцену; но не взирая на всѣ его старанія это не удалось; театральная цензура, находившаяся при III отдѣленіи Собственной канцеляріи, рѣшительно отказала въ томъ, а журнальная критика встрѣтила неблагосклонно это произведеніе поэта стараго времени: Отечественныя Записки, Современникъ и Финскій Вѣстникъ глумились надъ нею; только Библіотека для Чтенія нашла возможнымъ сдѣлать о ней отзывъ сочувственный, который заслуживаетъ тѣмъ большаго вниманія что онъ написанъ былъ Губеромъ. {Это видно изъ словъ которыми начинается рецензія Бѣдности и Благотворительности,-- другой драмы Сушкова (Библ. для Чт. 1848, апрѣль).} Но голосъ одного журнала не могъ покрыть прочихъ, ни замѣнить холоднаго молчанія московской печати. Сушковъ былъ огорченъ. Онъ напечаталъ Нѣсколько словъ на отзывы журналовъ о поэмѣ Москва (1847) и этой брошюрой конечно не улучшилъ своихъ отношеній къ журналистамъ (кромѣ Сенковскаго). Почти одновременно съ Москвой онъ напечаталъ драму въ пяти дѣйствіяхъ Бѣдность и Благотворительность, которая была расхвалена въ Библіотекѣ, но не вызвала никакого отзыва со стороны другихъ журналовъ. Что московская печать угрюмо промолчала о ней -- это было понятно: въ піесѣ Сушкова были выходки противъ славянофиловъ которые господствовали въ московской печати; но молчаніе петербургскихъ журналовъ было Сушкову прискорбно; не менѣе прискорбно было ему и то что Бѣдность и Благотворительность не была пропущена театральною цензурой, и это въ самомъ дѣлѣ непостижимо, потому что никакая въ мірѣ цензура не могла бы по справедливости признать Сушкова врагомъ нравственности и государственнаго порядка.

Замѣчая доброе расположеніе къ себѣ въ одномъ только Сенковскомъ, Сушковъ вступилъ съ нимъ въ письменныя сношенія и послалъ для Библіотеки кое-что изъ своихъ трудовъ, между прочимъ комедію Мизогинъ; но и она не появлялась въ печати, какъ извѣщалъ Сенковскій, по причинѣ свирѣпости тогдашней (1848 года) цензуры. Въ слѣдующемъ году Сушковъ напечаталъ въ Москвитянинѣ маленькую піесу въ стихахъ подъ заглавіемъ Комедія, безъ свадьбы, которая вслѣдъ затѣмъ была разыграна въ нѣсколькихъ частныхъ домахъ, любителями изъ московскаго общества, и разыграна съ замѣчательнымъ совершенствомъ: это слѣдуетъ заключить изъ отзыва который мы встрѣчаемъ въ Московскихъ Вѣдомостяхъ того времени и еще больше изъ мадригаловъ написанныхъ авторомъ послѣ перваго представленія двумъ дамамъ и одному молодому человѣку исполнявшимъ его піесу.


Послала же cудьба мнѣ двухъ Плесси на диво,


написалъ радостный поэтъ. Комедія безъ свадьбы, напечатанная въ 1849 году, была дана въ 1850 году на Московскомъ и на Петербургскомъ публичныхъ театрахъ. Въ томъ же году г. Садовскій далъ въ свой бенефисъ "анекдотъ въ лицахъ" Раканы,-- маленькую піесу, передѣланную или переведенную стихами съ французскаго. Затѣмъ въ 1853 г-жа Семенова поставила въ свой бенефисъ, въ то же время и напечатанный, "пустячокъ" Сушкова, въ стихахъ, подъ заглавіемъ Движущіеся Столы, а въ 1856 Шелкинъ поставилъ въ свой бенефисъ его комическую оперу-водевиль Молдавская Кукона, чѣмъ и исчерпывается списокъ игранныхъ піесъ Сушкова. Сверхъ того онъ напечаталъ (Раутъ 1852) большую комедію въ пяти дѣйствіяхъ Мизогинъ (женоненавистникъ) и Современные Вопросы, комедію въ трехъ дѣйствіяхъ, въ стихахъ же, которая вышла отдѣльною брошюрой въ 1858 году.

Но Сушковъ много писалъ и не для театра. Въ 1855 году онъ напечаталъ собраніе своихъ стихотвореній, подъ заглавіемъ Книга Печалей, а въ 1851, 1852 и 1854 годахъ издалъ три сборника или альманаха подъ заглавіемъ Раутъ. Оба эти изданія были для Сушкова причиной многихъ непріятностей. Въ Книгѣ Печалей заключается нѣчто такое что должно было бы кажется обезоружить если не критику, то насмѣшку,-- а именно, признаки искренняго, глубокаго личнаго горя, но о книгѣ Сушкова отозвалась сочувственно одна Библіотека для чтенія. Что же касается до Раута, первая книга этого сборника была встрѣчена довольно благосклонно журнальною критикой. Библіотека для Чтенія отозвалась съ величайшею похвалой о помѣщенной въ немъ комедіи издателя Мизогинъ; но вторая книжка Раута вызвала много нареканій и осужденія, а третья, которая составлена вообще весьма не дурно и въ которой напечатано было нѣсколько историческихъ матеріаловъ, одно неизданное стихотвореніе Пушкина, нѣсколько стихотвореній г. Тютчева, графини Ростопчиной и Мея, возбудила "ненависть въ оцѣнщикахъ книжнаго товара", какъ говоритъ Сушковъ въ своихъ автобіографическихъ замѣткахъ. Поводомъ къ этой "ненависти" былъ отрывокъ изъ литературныхъ воспоминаній издателя, подъ именемъ Обозъ къ потомству. Что же было въ этомъ Обозѣ такого раздражительнаго, такого задирающаго? Въ немъ заключались личныя воспоминанія Сушкова о литераторахъ прежняго времени, въ которыхъ встрѣчается не мало данныхъ для исторіи нашей литературы и нашего общества, и сверхъ того личныя воззрѣнія Сушкова на литературное значеніе какъ умершихъ, такъ и нѣкоторыхъ живыхъ писателей.... Сужденія о живыхъ писателяхъ!... Между ними было много людей хорошо знавшихъ всѣ выгоды и невыгоды литературнаго ремесла, обстрѣленныхъ и привыкшихъ къ мысли что имя публичнаго человѣка есть достояніе публики; такіе присяжные литераторы, да и вообще печать, не обнаружили ни особаго сочувствія, ни особаго раздраженія по случаю Обоза къ потомству; но между писателями коихъ коснулся Сушковъ въ своемъ Обозѣ были и такіе которые участвовали въ литературѣ какъ любители, какъ волонтеры, которые не хотѣли вступать въ литературный цехъ, которые благосклонно допускали чтобъ о ихъ "литературныхъ шалостяхъ" говорили пожалуй и лечатно, но только съ похвалой, отнюдь не съ порицаніемъ. Вотъ эти-то люди главнымъ образомъ и оскорблялись отзывами о нихъ Сушкова, который не будучи самъ литературнымъ ремесленникомъ (онъ постоянно предоставлялъ выручку за свои сочиненія въ пользу какихъ-либо общественныхъ цѣлей), осмѣливался легко отзываться о ихъ дилеттантизмѣ! По городской, а можетъ-быть и по загородной почтѣ, посыпались на Сушкова четверостишія и другаго объема стишки, грубые, грязные и лишь изрѣдка остроумные. Одно лицо, уже умершее, извѣстное знакомствомъ съ нѣкоторыми писателями Пушкинской эпохи и нѣсколькими остроумными, хотя, и циническими по большей части стихотвореньицами, нашло оскорбительнымъ для себя что говоря о стихотвореніяхъ не попавшихъ въ печать, но извѣстныхъ по рукописнымъ спискамъ, Сушковъ назвалъ и его, а потому оно прислало ему за своею подписью записку, въ которой читаемъ между прочимъ слѣдующія строки: "Статья ваша, любезный извощикъ литературнаго хлама, должна дойти по адресу (къ потомству); она занимательна по содержанію до крайности, въ настоящемъ же замѣчательна и очень замѣчательна тѣмъ что вы осмѣиваетесь высказать свое мнѣніе и показывать (хорошо ли, дурно ли, но все-таки по убѣжденію) пятна на солнцахъ и перлы въ навозѣ,-- вещь необычайная въ Москвѣ, гдѣ не вѣруютъ въ Троицу, а всегда кого-нибудь присоединяютъ къ ней...." Записка вся была написана въ такомъ тонѣ, то-есть заключала странное соединеніе похвалъ въ отношеніи статьи Сушкова съ оскорбительною безцеремонностью въ отношеніи къ нему самому, а въ довершеніе къ ней приложены были нѣсколько стихотвореній, написанныхъ тѣмъ же почеркомъ какъ и письмо и столько же оскорбительныхъ для лица къ которому они адресованы, какъ и грязныхъ.... Въ отвѣтъ на нихъ Сушковъ писалъ между прочимъ: "Намекнувъ о васъ въ моихъ запискахъ, какъ объ одномъ изъ остроумныхъ и принадлежащихъ къ натуральной школѣ стихотворцевъ, я не думалъ васъ поставитъ на позоръ. Поставивъ имя ваше послѣ Неѣлова, а не Баркова, и впереди Майкова, {Автора Разъяреннаго Вакха.} за которымъ идутъ Фонъ-Визинъ, Пушкинъ, князья Долгорукій и Вяземскій, наконецъ Давыдовъ и даже Шишковъ, я не унизилъ ваше личное достоинство; ваши шутки и эпиграммы по сю пору вовсе не обличали родства вашего таланта съ талантомъ Баркова, писавшаго притомъ не однѣ неблагопристойности. Назвать васъ въ статьѣ гдѣ говорится о столькихъ писателяхъ, не есть неуваженіе къ вашей личности; вы сами распускали по свѣту все что импровизировали, стало-быть желали извѣстности, хотя ничего не печатали.... Пасквиля вашего, щадя вашу добрую славу, я еще никому не показывалъ, но если вы желаете чтобы знали объ немъ, то пришлите десятка два съ него списковъ, я ихъ разошлю, вмѣстѣ съ моимъ отзывомъ, по нашимъ знакомымъ." Впрочемъ, писалъ въ заключеніе Сушковъ, "если вы не шутя обижаетесь, то я всегда готовъ объясниться съ вами изустно, безъ брани, благоразумно." Не извѣстно окончилась ли этимъ приведенная переписка; лицо которое прислало и притомъ, повторяю, за своею подписью помянутое письмо, продолжало посѣщать домъ Сушкова и находить въ немъ радушный пріемъ.

Потоку анонимныхъ пасквилей суждено было еще разъ обрушиться на Сушкова. Въ мартѣ 1864 года скончался московскій генералъ-губернаторъ П. А. Тучковъ, старый, близкій пріятель Сушкова и человѣкъ искренно имъ уважаемый. Полный сердечнаго сожалѣнія, послѣдній посвятилъ его памяти нѣсколько теплыхъ строкъ, которыя были напечатаны тогда же отдѣльною брошюрой подъ заглавіемъ Воспоминаніе о П. А. Тучковѣ. И эти нѣсколько теллыхъстрокъ вызвали еще сильнѣйшую бурю чѣмъ Обозъ къ потомству,-- почему? Это необъяснимо. Прежде всего приходитъ въ голову, не показался ли низкопоклонствомъ этотъ панегирикъ надъ свѣжею могилой сановнаго человѣка? Но авторъ панегирика давнымъ-давно ничего не искалъ, ничего не добивался и, главное, ни въ комъ не нуждался: онъ не ѣздилъ въ домъ къ одному изъ бывшихъ въ Москвѣ генералъ-губернаторовъ, котораго многіе не уважали, но къ которому всѣ ѣздили; мало того: Сушковъ отклонилъ нѣкоторые шаги сдѣланные къ нему съ этой стороны, и это очень хорошо знали многіе изъ тѣхъ что горячились по поводу Воспоминаній о Тучковѣ.

Въ бумагахъ Сушкова осталась цѣлая куча прозы и стиховъ полученныхъ имъ по этому поводу, и почти всѣ они составляютъ варіаціи на мотивъ заключающійся въ слѣдующемъ четверостишіи:

Когда бы вѣдать могъ Тучковъ

О будущемъ своемъ Плутархѣ,

Не поддался бъ онъ вѣрно Паркѣ

Пока еще въ живыхъ Сушковъ.

Это четверостишіе, написано было тою же рукой какъ стихи и приведенное письмо по случаю Обоза, то-есть рукой человѣка коего профессіей въ продолженіе сорока лѣтъ было писаніе стишковъ не для печати, и котораго характеризуютъ слѣдующія строки, написанныя Сушковымъ подъ приведеннымъ четверостишіемъ: "Скажите же откровенно, спросилъ я -- го, что не нравится вамъ въ этой "статьѣ?-- Что? отвѣтилъ онъ,-- да я ее и не читалъ." Эта любопытная отмѣтка сохранившаяся между бумагами Сушкова характеризуетъ и его самого. Получивъ пасквиль, онъ кипятился нѣсколько времени, но вскорѣ успокоивался и не сохранялъ злобы противъ людей которые его оскорбляли. Подъ другими, но сходными съ вышеприведенными стихами, онъ подписалъ имя предполагаемаго автора и присовокупилъ: "къ сожалѣнію поздно узналъ что это сочиненіе такого добраго человѣка.... А статься-можетъ и всклепали на него." И подобными отмѣтками, обличающими неистощимую доброту Сушкова, испещрены почти всѣ сыпавшіеся на него пасквили. "Меня закидали виршами за статью о Тучковѣ, писалъ онъ къ пансіонскому своему товарищу и пріятелю М. А. Дмитріеву. Исключая статьи -- го, который и не думалъ таиться, все грязь и ругательство. Въ кабакахъ впрочемъ еще крѣпче бранятся. Одна эпиграмма, правда, остра..... И вирши и прозу покажу тебѣ при свиданіи." При этомъ письмѣ Сушковъ препровождалъ нѣсколько собственныхъ стишковъ въ отвѣтъ на полученные имъ пасквили и просилъ Дмитріева распространять первые, такъ какъ авторъ послѣднихъ, писалъ онъ, безъ сомнѣнія, сообщаетъ ихъ направо и налѣво. "Вотъ то-то и есть, отвѣчалъ ему извѣстный своимъ остроуміемъ Дмитріевъ, что мы съ тобою рѣдко видимся; а еслибы ты давно показалъ мнѣ эти вирши, мы бы придумали вмѣстѣ какой-нибудь отпоръ. Да что же они нашли въ твоей статьѣ? Привези, привези прочитать мнѣ всѣ эти рукописи. Знаешь какъ мнѣ любопытно будетъ прочитать ихъ и видѣть на какомъ градусѣ стоитъ нынѣ московское остроуміе. Я что-то давно о немъ не имѣю свѣдѣнія.

"Нѣтъ крѣпче въ мірѣ дружбы звеньевъ!

Мы станемъ за тебя горой,

А съ нами будетъ и Бартеньевъ *

И самъ владыка Костромской." **

* Его не слѣдуетъ смѣшивать съ издателемъ Русскаго Архива.

** Пр. Платонъ, очень лестно отозвавшійся въ письмѣ къ Ю. Н. Бартеневу о брошюрѣ Сушкова.

Не знаемъ какая проба признана была Дмитріевымъ за "московскимъ остроуміемъ", но видимъ между бумагами Сушкова что по поводу той же самой статьи которая дала толчокъ этому остроумію, Сушковъ получилъ нѣсколько сочувственныхъ отзывовъ отъ людей умственныя и нравственныя качества коихъ не могутъ быть подвергнуты сомнѣнію, какъ напримѣръ отъ академика Грота. Что же касается до дружбы и ея "крѣпкихъ звеньевъ", то перелистывая бумаги Сушкова, не безъ удивленія находишь въ нихъ увѣренія въ дружбѣ писанныя тѣмъ же самымъ почеркомъ какъ пасквили и лукавыя четверостишія которыя могутъ быть удобно объяснены въ смыслѣ и хвалебномъ и насмѣшливомъ въ отношеніи къ Сушкову.

Мнѣ остается сказать еще лишь нѣсколько словъ о жизни и сочиненіяхъ Сушкова. Въ концѣ пятидесятыхъ и въ шестидесятыхъ годахъ онъ напечаталъ въ Русскомъ Вѣстникѣ, Чтеніяхъ въ Московскомъ Обществѣ Исторіи и Древностей, въ Вѣстникѣ Европы и въ нѣкоторыхъ духовныхъ журналахъ много выдержекъ изъ своихъ записокъ, много мыслей своихъ по поводу текущихъ событій. Не считая нужнымъ поименовывать всѣ эти писанія, я укажу только на два наиболѣе крупныя его сочиненія: на исторію Московскаго Благороднаго Пансіона и на біографическія извѣстія о московскомъ митрополитѣ Филаретѣ. Въ 1848 году умеръ въ глубокой старости А. А. Прокоповичъ-Алтонскій, къ которому, равно какъ къ Мерзлякову, Сушковъ хранилъ до самой смерти своей почтительную привязанность. Сушковъ напечаталъ по этому поводу въ Московскихъ Вѣдомостяхъ нѣсколько біографическихъ свѣдѣній объ Антонскомъ; затѣмъ въ Москвитянинѣ появилась о немъ же статья Шевырева. Она показалась весьма неудовлетворительною Сушкову, который тотчасъ же началъ писать на нее возраженіе, но скоро увидѣлъ что онъ располагаетъ количествомъ матеріаловъ достаточнымъ для книги. Таково происхожденіе Воспоминаній о Московскомъ Университетскомъ Благородномъ Пансіонѣ (1848), сочиненія которое будучи дополнено и снабжено приложеніями, напечатано въ 1858 году подъ заглавіемъ Московскій Университетскій Благородный Пансіонъ.

Этою книгой Сушковъ уплачивалъ долгъ благодарности къ заведенію въ которомъ воспитывался. Но у него былъ еще другой сердечный долгъ который ему хотѣлось уплатить. Выше было сказано какъ познакомился Сушковъ съ митрополитомъ Филаретомъ. Это случилось въ 1828 году. Сушковъ былъ въ это время не то чтобы чуждъ религіознаго чувства, но онъ мало размышлялъ о предметахъ религіи и относился къ нимъ не довольно серіозно. Филаретъ, съ которымъ онъ видался во время наложенной на него эпитиміи, далъ ему почувствовать всю глубину и значеніе этихъ предметовъ. Послѣ нѣсколькихъ бесѣдъ съ Московскимъ іерархомъ "я сталъ, говоритъ Сушковъ, вчитываться въ Евангеліе и знакомиться съ духовными писателями", и мало-по-малу онъ сдѣлался вполнѣ вѣрующимъ христіаниномъ, искренно преданнымъ своей церкви. Вмѣстѣ съ тѣмъ росла въ немъ и признательность къ человѣку который былъ причиной его обращенія: "Благословенъ день и часъ когда рука Божія привела меня впервые къ предуготованному мнѣ врачу и наставнику", писалъ онъ въ послѣдствіи. Поселившись окончательно въ Москвѣ, онъ часто посѣщалъ престарѣлаго святителя и все сильнѣе и сильнѣе къ нему привязывался. Въ Глазахъ Сушкова, въ послѣдніе годы его жизни, Филаретъ былъ безъ сравненія выше всѣхъ прочихъ людей; всѣ сужденія его были безошибочны; что было имъ осуждено, то становилось предосудительнымъ въ глазахъ Сушкова, что одобрялъ Филаретъ, то казалось Сушкову похвальнымъ. Филаретъ сдѣлался для него какъ будто центромъ всего существующаго, по отношенію къ которому онъ оцѣнивалъ.людей, событія, учрежденія. Естественно, слѣдовательно, что онъ почелъ бы преступленіемъ забыть хоть одно слово сказанное. Московскимъ архипастыремъ, а потому каждый разъ, возвращаясь отъ него, онъ тщательно записывалъ все содержаніе происходившей между ними бесѣды, и эти-то отмѣтки составили тотъ матеріалъ который онъ издалъ подъ заглавіемъ Воспоминанія о жизни и времени святителя Филарета (1868) и за пополненіемъ которыхъ для втораго изданія его застала смерть.


П. ЩЕБАЛЬСКІЙ.


"Русскій Вѣстникъ", No 11, 1871