Шашков Серафим Серафимович
Н. А. Полевой и "Московский телеграф"

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Н. А. ПОЛЕВОЙ и "МОСКОВСКІЙ ТЕЛЕГРАФЪ".

(статья первая.)

   Николай Алексѣевичъ Полевой родился въ 1796 году, въ Иркутскѣ, гдѣ жилъ по торговымъ дѣламъ его отецъ, курскій купецъ. Вигель, бывшій въ Иркутскѣ проѣздомъ въ Китай, жилъ у Полевыхъ на квартирѣ и оставилъ слѣдующую характеристику этого семейства: "Между иркутскими купцами, говоритъ онъ,-- ведущими обширную торговлю съ Китаемъ, были и миліонщики -- Мельниковы, Сибиряковъ! и другіе; во геѣ они оставались вѣрны стариннымъ русскимъ отцовскимъ и дѣдовскимъ обычаямъ, въ каменныхъ домахъ большія комнаты содержали въ совершенной чистотѣ и для того никогда въ нихъ не ходили, ежились въ двухътрехъ чуланахъ, спали на сундукахъ, въ коихъ прятали свое золото, и при неимовѣрной, даже смѣшной дешевизнѣ ѣли съ семьей одну селянку, завивая ее квасомъ или пивомъ... Совсѣмъ не таковъ былъ купчикъ, къ которому судьба привела меня на квартиру. Алексѣй Евсѣичъ Полевой, родомъ изъ Курска, лѣтъ сорока съ небольшимъ, былъ весьма небогатъ, по весьма тароватъ, словсохотепъ и любознателенъ. Жена у него была красавица, хотя ея дочь уже выходила замужъ; онъ держалъ ее не взаперти, и мы, кажется, другъ другу очень поправились. Онъ гордился не столько ею самою, сколько ея рожденіемъ {Она была изъ рода Голикова, извѣстнаго автора "Дѣяній Петра Великаго".}. У нихъ былъ девятилѣтній сынишка, Николай, нѣжненькій, бѣленькій, худенькій мальчикъ, который влюбленъ былъ въ грамоту и бредилъ стихами. Я всякій день ходилъ обѣдать къ послу и только вечеромъ зналъ хлѣбосольство моихъ хозяевъ. Насытясь отъ французскаго обѣда, я за ужиномъ безъ пощады опоражнивалъ русскія блюда; не знаю, кого изъ супруговъ мнѣ благодарить или бранить за сіе пресыщеніе. Я думаю, однакожь, скорѣе жену. Полевой занимался европейской политикой гораздо болѣе, чѣмъ азіятской торговлей. Въ немъ была наклонность къ тому, чему еще не было тогда имени и что нынѣ называютъ либерализмомъ, и онъ выписывалъ всѣ газета, на русскомъ языкѣ тогда выходившія. Во время послѣдняго моего пребыванія въ Иркутскѣ узналъ я у него о томъ, что мѣсяца два передъ тѣмъ происходило въ Германіи: какъ Мажъ положилъ оружіе при Ульмѣ, какъ австрійская армія ретировалась, какъ ученикъ Суворова, Багратіонъ, дрался уже съ французами и при Галлабрюкѣ и Вишну далъ имъ сильный отпоръ. Маленькій сынъ Полевого написалъ четверостишіе, въ которое вклеилъ, играя словами, Богъ-рати-онъ и На-полѣ-онъ. Послѣ то-же самое слышалъ я въ Москвѣ, и теперь не знаю, гдѣ было эхо, тамъ-ли или въ Иркутскѣ? Гдѣ повторяли и кто у кого перенялъ"? Отецъ Полевого былъ самоучка, онъ читалъ все, что ни попадалось подъ руку, но умъ. его и знанія никогда не подвергались систематической дисциплинѣ и были довольно безпорядочны. Это отражалось и на торговыхъ его дѣлахъ, и на семейной жизни. Не довольствуясь обычной купеческой рутиной, онъ пускался въ самыя непрактичныя и рискованныя предпріятія, въ родѣ выдѣлки рома изъ арбузовъ. Разорившись на нихъ, онъ снова начиналъ наживаться, или сибирской торговлей, или винокуреннымъ заводомъ въ Москвѣ. Въ семейной жизни онъ переходилъ отъ мягкости и нѣжности къ самодурческой строгости, и послѣдняя очень невыгодно отразилась на характерѣ сына, получившаго наклонность прикидываться въ трудныхъ случаяхъ жизни смиренникомъ и доходившаго иногда до трусости. Безпорядочность отцовскаго характера и понятій не осталась безъ вліянія и на умственное развитіе сына. "Нельзя, говоритъ послѣдній въ своей автобіографій,-- нельзя ничего вообразить страннѣе понятій отца моего объ образованіи, а вслѣдствіе того и о методѣ воспитанія. Собственно методы у него не было никакой. Онъ чувствовалъ пользу ученія и образованія, желалъ ихъ, но долго надобяо-бы говорить, объясняя, что значили въ его понятіяхъ слова дѣловой человѣкъ и что онъ называлъ вздоромъ. Писатель въ глазахъ его былъ что-то странное, хоть онъ глубоко уважалъ Голикова и сто разъ слыхалъ я отъ него всѣ подробности объ этомъ любопытномъ историкѣ Петра, съ которымъ хорошо друженъ былъ онъ, какъ родственникъ. Нѣсколько разъ хотѣлъ отецъ мой послать меня въ Петербургъ, въ комерческое училище, гдѣ очень знакомъ ему былъ директоръ, извѣстный Подшиваловъ. Я почти не помню себя неграмотнымъ, потому что лѣтъ шести былъ я, когда старшая сестра {Извѣстная въ свое время писательница, по мужу Авдѣева.} выучила меня читать, и лѣтъ восьми я уже читалъ вслухъ матери моей романы, отцу-же "Библію" и "Московскія Вѣдомости", а десяти перечиталъ уже все, что было въ шкафѣ у отца,-- "Всемірный Путешественникъ", "Разговоръ о всеобщей исторіи" Воссюета, "О множествѣ міровъ" Фонтенеля, "Путешествіе Ансона и Кука", "Дѣянія" и "Дополненія къ дѣяніямъ Петра Великаго", нѣсколько разрозненныхъ томовъ сочиненій Сумарокова, Ломоносова, Карамзина, Хераскова, "Театръ" Коцебу и проч. Добрый товарищъ моего дѣтства, А. А. Титовъ, выучилъ меня писать, и мнѣ было лѣтъ десять, когда я велъ уже домашнюю контору у отца моего и писалъ -- да, писалъ стихи и прозу, самъ не зная, что такое стихи и проза, выдавалъ газету "Азіятскія Вѣдомости", въ родѣ "Московскихъ Вѣдомостей", журналъ "Другъ Россіи", въ родѣ "Московскаго Меркурія", отъ котораго я былъ въ восторгѣ, написалъ драму "Бракъ царя Алексѣя Михайловича", трагедію "Бланка Бурбонская", интермедію "Петръ Великій въ храмѣ безсмертія", сочинялъ "Путешествія по всему свѣту" и рѣшился свести во-едино "Дѣянія" и "Дополненія" Голикова. Если успѣвали мы доставать новыхъ книгъ у кого-нибудь, я просто зачитывался, забывалъ дѣла; тутъ-то начиналась буря: отецъ бранилъ меня, жегъ мои драмы и журналы, отнималъ у меня книги, но чрезъ нѣсколько времени я опять принимался за прежнее, и отецъ мой, страстный политикъ, читая "Московскія Вѣдомости", "Вѣстникъ Европы", "Политическій журналъ", забывалъ свое запрещеніе, говорилъ, разсуждалъ со мной, какъ со взрослымъ; мы вмѣстѣ бранили Наполеона, дѣлили Европу, ждали съ нетерпѣніемъ почты, которая привозила новости о нашихъ побѣдахъ, о Тильзитѣ, объ Эрфуртѣ, о Вѣнѣ; я наизусть выучивалъ статьи изъ "Русскаго Вѣстника", вмѣстѣ съ "Россіядой" Хераскова, стихами изъ "Моихъ бездѣлокъ" Карамзина, притчами Сумарокова, "Мыслями вслухъ на Красномъ крыльцѣ". Сдѣлался, наконецъ, ходячею справочною книгою отца моего по географіи и исторіи, потому что память у меня была такая, какой я ни у кого другого не встрѣчалъ. Выучить наизусть цѣлую трагедію маѣ ничего не стоило. Словомъ, если надобно выразить умственное образованіе мое до 1811 г., то оно таково: я прочиталъ тысячу томовъ всякой всячины, помнилъ все, что прочиталъ, отъ стиховъ Карамзина и статей "Вѣстника Европы" до хронологическихъ чиселъ и "Библіи", изъ которой логъ пересказывать наизусть цѣлыя главы, но это былъ какой-то хаосъ мыслей и словъ, когда самъ я едва начиналъ мыслить. Между тѣмъ я былъ дѣловымъ челов123;комъ, управлялъ заводами отцовскими (къ своему фаянсовому заводу онъ присоединилъ еще водочный, войдя въ связи съ тогдашними откупщиками), велъ контору, разсчеты, ходилъ и ѣздилъ въ городъ по дѣламъ и слылъ диковиннымъ мальчикомъ, съ которымъ, какъ съ ученымъ человѣкомъ, разсуждалъ самъ губернаторъ и спорилъ директоръ гимназіи".
   Такое первоначальное воспитаніе опредѣлило характеръ всей послѣдующей жизни Полевого. Познанія его были обширны и разносторонне еще въ дѣтствѣ привыкъ онъ къ упорному труду, еще въ дѣтствѣ развилъ въ себѣ наклонность слѣдить за всѣмъ, что дѣлалось въ области литературы и политики, еще въ дѣтствѣ онъ выработалъ ту практическую дѣловитость, которая впослѣдствіи принесла ему такъ много пользы при изданіи журнала, еще въ дѣтствѣ онъ получилъ ту увѣренность въ своихъ замѣчательныхъ умственныхъ силахъ, которая помогла ему пробиться черезъ столько препятствій. До восемнадцатилѣтняго возраста Полевой, собственно говоря, ничему не учился, а только читалъ. "Съ этого-же времени, разсказываетъ онъ,-- началъ я потихоньку учиться, и прежде всего русской граматикѣ, по граматикѣ Соколова, которая какъ-то попалась мнѣ въ руки. Тогдаже увидѣлъ я необходимость знать иностранные языки. Пьяный цирюльникъ наполеоновской арміи, итальянецъ, который остался доживать жизнь свою въ одной изъ курскихъ цирюленъ, показалъ мнѣ произношеніе французскихъ буквъ; старикъ богемецъ, музыкальный учитель который училъ на фортепьяно дочерей моего хозяина {Выѣхавъ съ отцомъ изъ Иркутска, Полевой жилъ въ это время въ Курскѣ и служилъ въ одной купеческой конторѣ.} и любилъ послѣ уроковъ посидѣть у меня въ конторской комнаткѣ, научилъ меня нѣмецкой азбукѣ. Въ Иркутскѣ въ 1815 г. судьба свела меня еще съ добрымъ товарищемъ, молодымъ, любезнымъ человѣкомъ, который занимался тогда по дѣламъ откупа, В. М. Пурлевскимъ. Вмѣстѣ съ нимъ и Ксенофонтомъ (братомъ Полевого) отыскали мы какого-то ссыльнаго поляка, кото'рый училъ насъ по французски, а оригиналъ, какихъ можно немного встрѣтить на свѣтѣ, старый пасторъ лютеранской церкви въ Иркутскѣ, Беккеръ, давалъ вамъ уроки нѣмецкаго языка. Возвращеніе мое въ Курскъ въ 1816 г. было рѣшительной эпохой для моихъ занятій. Умъ мой совершенно увлекся новою, дотолѣ неизвѣстною мнѣ прелестью,-- прелестью ученія. Уже не средствомъ для другого, по цѣлью жизни моей сдѣлалось оно. Мнѣ стало казаться все равно: останусь-ли я купцомъ и бѣднякомъ, буду-ли чиновникомъ и губернаторомъ курскимъ (высшая цѣль моего честолюбія),-- все равно, только-бы учиться! Между тѣмъ средства мои были чрезвычайно стѣснены. Я не могъ и подумать нанять себѣ учителей. Жалованья моего едва доставало мнѣ на одежду, на небольшое удѣленіе отцу, и едва могъ я тратить бездѣлки на книги. Дѣла хозяйскія не давали мнѣ досуга днемъ, и вечера и ночи сдѣлались лучшими часами моей жизни. Мои они были и ихъ никому не отдавалъ я! Иногда свѣчка моя погасала съ утреннею зарею, и я, едва уснувши три-четыре часа, шелъ въ контору къ моему хозяину, или, проработавши въ конторѣ его до ночи, дома усаживался съ радостью за свои уроки. Вскорѣ я увидѣлъ всю недостаточность, всю нелѣпость образованія своего до того времени. Мнѣ надобно было пересоздавать всѣ мои идеи, весь запасъ читаннаго мною съ самаго дѣтства. Изученіе языковъ повело меня въ новый міръ чтенія. Настойчивое размышленіе показало мнѣ недостатокъ системы и образа обыкновеннаго ученія. Я рѣшился самъ написать для себя русскую граматику и русскую исторію. Граматика академіи и "Исторія государства россійскаго" не удовлетворяли меня, когда я сравнивалъ первую съ ясною, точною граматикою латинскою, а вторую съ Тацитомъ по слогу, съ лѣтописями по изложенію фактовъ. Изученіе латинскаго и греческаго языковъ, переводы съ нѣмецкаго и французскаго, переработка языка русской граматикѣ, критическій разборъ русской исторіи -- вотъ что составляло теперь мои занятія. Я отказался отъ легкаго чтенія и по писалъ уже ни стиховъ, ни прозы. Нарочно я налагалъ на себя самыя тяжелыя работы: выучивалъ по триста вокабулъ въ вечеръ, выписывалъ всѣ глаголы изъ Геймова "Словаря", переспрягалъ каждый отдѣльно и составилъ новыя таблицы русскихъ спряженій (въ 1822 г. почтенный П. П. Свиньинъ представилъ ихъ въ россійскую академію и мнѣ дана была большая серебряная медаль). Силы мои казались мнѣ неистощимы; все было такъ легко, такъ подручно, а впереди все такъ свѣтилось и блестѣло! Въ 1817 г. осмѣлился я, при самомъ учтивомъ письмѣ, послать къ издателю "Русскаго Вѣстника" мое описаніе проѣзда и пребыванія въ Курскѣ императора Александра I, и не умѣю вамъ пересказать, съ какимъ упоеніемъ увидѣлъ я на сѣрыхъ листочкахъ "Русскаго Вѣстника" четкимъ курсивомъ напечатанныя подъ статьею слова Н. Полевой'... Весь Курскъ былъ изумленъ краснорѣчивымъ описаніемъ того, что еще живо трепетало въ сердцѣ каждаго, что составляло предметъ всѣхъ разговоровъ. Съ изумленіемъ узналъ мой хозяинъ, что въ его конторѣ скрывается геніальный молодой человѣкъ, какъ говорили ему и губернаторъ, и все, что было почетнаго въ Курскѣ. Съ радостью услышалъ о томъ и отецъ мой. Бывшій тогда губернаторъ курскій, А. С. Кожуховъ, сдѣлался моимъ заступникомъ и меценатомъ; я былъ приглашенъ на его вечера, балы, получилъ свободный входъ въ кабинетъ ого, передъ которымъ на вытяжкѣ стояли всѣ другіе, и старые, и чиновные люди. Но между тѣмъ торжество мое внутренно тревожило меня,-- увы, я видѣлъ, что вся статья моя была переправлена, перечерчена издателемъ "Русскаго Вѣстника", и я долженъ сознаться самому себѣ, что переправки его были справедливы. Слѣдовательно, я еще плохой писатель, думалъ я. Что-же дѣлать? Учиться! было мнѣ безпристрастнымъ отвѣтомъ въ душѣ моей, и когда въ 1818 г. я отправилъ въ "Вѣстникъ Европы" одну за другою двѣ статьи -- замѣчанія на статью о Волосѣ и переводъ шатобріанова описанія маккензіева путешествія по сѣверной Америкѣ,-- съ радостью увидѣлъ я, что редакторъ "Вѣстника Европы" не переправлялъ ихъ нисколько. Весь 1819 годъ занимался я дѣлами отцовскими, оставя моего хозяина, и уже не скрывалъ моихъ ученыхъ занятій. Къ покровительству губернатора присоединилось знакомство съ просвѣщеннымъ архипастыремъ, епископомъ Евгеніемъ, послѣ того, какъ я прочиталъ свое стихотвореніе въ собраніи библейскаго общества и оно было осыпано похвалами всего собранія. Въ февралѣ 1820 г. я навсегда оставилъ Курскъ. Отецъ мой рѣшился сдѣлать послѣднее усиліе для поправленія своихъ обстоятельствъ и, собравши всѣ, какія были у насъ, средства, завести водочный заводъ въ Москвѣ. Меня отправилъ онъ для пріуготовленій, и пока въ декабрѣ пріѣхалъ самъ, мнѣ была полная свобода дѣлить время между дѣломъ и бездѣльемъ. Впрочемъ, и отецъ мой ужо не считалъ бездѣльемъ моихъ занятій, когда увидѣлъ, что они вездѣ доставляютъ мнѣ знакомства и уваженіе и съ тѣмъ вмѣстѣ не отвлекаютъ отъ дѣла".
   Съ 1820 г. Полевой уже менѣе прежняго занимался дѣлами, а послѣ смерти отца въ 1822 г. посвятилъ себя почти исключительно литературѣ. Его репутація вскорѣ была упрочена и въ столицахъ: академія наградила его медалью, общества любителей словесности и исторіи и древностей выбрали его своимъ членомъ. и талантливому самоучкѣ открылся доступъ въ ученые и литературные кружки обѣихъ столицъ. Въ Москвѣ онъ познакомился прежде всего съ професоромъ Каченовскимъ, въ журналѣ котораго еще раньше онъ помѣстилъ нѣсколько статеекъ. Съ Каченовскимъ, какъ съ закоренѣлымъ сторонникомъ псевдоклассицизма, Полевой, конечно, сойтись не могъ, но какъ историкъ, какъ первый по времени представитель того скептицизма, который оказалъ важныя услуги разработкѣ русской исторіи, Каченовскій имѣлъ на Полевого положительное вліяніе, отразившееся впослѣдствіи на трудахъ послѣдняго. Не могъ сойтись Полевой и съ тѣми кружками, которые группировались около литературныхъ генераловъ Москвы, въ родѣ Дмитріева. И плебейство молодого купчика, и его мѣщанскія манеры, и его неуваженіе къ литературнымъ авторитетамъ, и его романтическія мнѣнія,-- все это вооружало противъ него московскихъ литераторовъ старой школы, въ числѣ которыхъ были, впрочемъ, и молодые люди, въ родѣ М. Дмитріева и А. Писарева. Даже добродушный Аксаковъ-отецъ недружелюбно относился къ этому "выскочкѣ". Избраніе Полевого въ члены общества любителей россійской словесности произвело въ обществѣ ропотъ и смятеніе и Полевого разными неблагопристойными выходками выжили изъ общества. Гораздо ближе сошелся Полевой съ молодыми петербургскими литераторами. Особенное вліяніе имѣлъ на него кружокъ кн. Одоевскаго, Веневитинова, Кирѣевскихъ и другихъ московскихъ шелингистовъ. Нѣмецкая философія сильно заинтересовала Полевого, въ бесѣдахъ о ней онъ проводилъ цѣлые вечера и началъ читать нѣмецкія книги. Но германская философія не далась ему. Умъ его не былъ подготовленъ къ усвоенію ея строгихъ и рѣзкихъ системъ, противорѣчившихъ основамъ его міровоззрѣнія, которыя были усноепы еще въ дѣтствѣ и уживались съ обширными, разнообразными знаніями, пріобрѣтенными путемъ безсистемнаго чтенія. Между тѣмъ Полевой живо чувствовалъ необходимость системы и обѣими руками ухватился за эклектическую философію Кузена. Кузенъ, какъ извѣстно, понадергалъ, разныя идеи изъ Шеллинга, Канта, Декарта, Локка, сгладилъ все рѣзкое, отбросилъ всѣ смѣлые выводы и преподнесъ публикѣ систему, которой не боялись даже обскуранты. Эта философія была понятна большинству и могла быть даже полезна, какъ переходъ къ болѣе раціональнымъ идеямъ и обобщеніямъ.
   Такимъ образомъ, Полевой былъ знакомъ со всѣми умственными движеніями тогдашняго русскаго общества, начиная съ московскаго шелингизма. Но, что еще важнѣе, онъ зналъ умственныя потребности массы общества, съ которою онъ былъ связанъ и своимъ происхожденіемъ, и своими нравственными свойствами. Эта масса начала уже пробуждаться отъ вѣкового умственнаго сна. Подобно Полевому, она хотѣла учиться, нуждалась въ чтеніи, жаждала знаній, ей нужны были посредники, которые знакомили бы ее съ умственною и общественною жизнью Европы. "Первые опыты Пушкина, говоритъ Бѣлинскій,-- огласились по всей Россіи, проникли во всѣ ея захолустья, въ которыя только проникали до того буквари и сонники. Масса читателей увеличилась чрезъ это, по крайней мѣрѣ, вдесятеро и стала походить на публику. Вездѣ чувствовалась потребность въ опредѣленномъ вкусѣ, слѣдовательно, и въ теорія, а этого-то тогда и не было. Всѣ авторитеты стояли на неприступной высотѣ; Сумарокова считали великимъ писателемъ, между Ломоносовымъ и Державинымъ не видѣли никакой разницы, басни Крылова считались ниже басенъ Дмитріева. Великихъ писателей было безъ счета и о нихъ позволялось говорить только однѣ похвальныя фразы, которыя давно уже обратились въ общія мѣста. Литературные правы вполнѣ соотвѣтствовали такимъ литературнымъ понятіямъ. Молодой человѣкъ, желавшій попасть въ писатели, долженъ былъ прежде всего найти себѣ мецената или между знаменитыми писателями, или между знаменитыми покровителями литературы, затѣмъ долженъ былъ добиться лестной чести -- попасть на литературные вечера своего мецената. Тамъ предстоялъ ему долгій искусъ: прежде всего онъ обязанъ былъ не "смѣть свое сужденіе имѣть"; его дѣло было слушать умныя рѣчи опытныхъ людей, молча или словесно во всемъ соглашаться съ ними. Только со временемъ, уже пріобрѣтя репутацію грибоѣдовскаго Молчалина, могъ онъ дерзнуть просить позволенія прочесть свое первое произведеніе. Прочтя его, онъ выслушивалъ критику и совѣты, обязанъ былъ перемѣнять, переправлять и передѣлывать каждую строку, каждое слово, которое не одобрялось кѣмъ-либо изъ опытныхъ и почтенныхъ знатоковъ словесности. Сто разъ передѣланное и пореправлешіое, его дѣтище поступало, наконецъ, въ печать. Еще лѣтъ десятокъ -- и литература русская обогащалась въ лицѣ этого новиціанта или писателемъ съ талантомъ, но уже безъ всякой самостоятельности, или дюжиннымъ писакой. Во всякомъ случаѣ, онъ поступалъ тогда, съ благословенія своихъ меценатовъ, въ число опытныхъ и знаменитыхъ писателей, и всѣ вѣрили, что онъ большой писатель, потому что за него ручались не его сочиненія, а такіе знаменитые авторитеты. Затѣмъ онъ самъ попадалъ въ авторитеты и меценаты и въ отношеніи къ другимъ игралъ такую-же курьезную роль, какую играли въ отношеніи къ нему знаменитости, которыя вывели его въ люди... Всякое независимое, самобытное мнѣніе, всякій свѣжій голосъ, все, что не отзывалось рутиною, авторитетомъ, общимъ мѣстомъ, ходячею фразою,-- все это считалось ересью, дерзостью, чуть по буйствомъ". Хранителями этихъ тенденцій и этихъ нравовъ были литературныя общества, шишковская "Бесѣда", московское "Общество любителей словесности", петербургское "Вольное общество любителей словесности". У этихъ обществъ были свои журналы. Такъ, напр., "Петербургское общество любителей наукъ и художествъ" выбрало своимъ органомъ журналъ своего предсѣдателя, Измаилова, "Благонамѣренный". Совершенно въ томъ-же родѣ были "Соревнователь просвѣщенія и благотворенія" и "Сынъ Отечества" Греча. Въ послѣднемъ печатались даже Пушкинъ и Баратынскій, онъ даже открыто защищалъ эту новую школу, но при всемъ томъ представлялъ собою жалкую смѣсь стараго съ повылъ и полное отсутствіе какихъ-бы то ни было руководящихъ началъ. Органъ псевдоклассицизма, "Вѣстникъ Европы" Каченовскаго, былъ еще хуже, скучнѣе и безсодержательнѣе. Отъ предыдущихъ журналовъ, предназначенныхъ исключительно "для пріятнаго препровожденія времени", онъ отличался тѣмъ, что помѣщалъ главнымъ образомъ статьи и матеріялы по археологіи и исторіи Россіи. Въ такомъ-же родѣ былъ булгаринскій "Сѣверный архивъ, журналъ исторіи, статистики и путешествій" съ 1822 по 1825 г., асъ этого послѣдняго до 1828 г.-- "Журналъ древностей и новостей по части исторіи, статистики, путешествій, правовѣденія и нравовъ". Это былъ сборникъ сырыхъ матеріяловъ, статей и замѣтокъ, въ родѣ нынѣшнихъ "Чтеній въ обществѣ исторіи и древностей россійскихъ". Ученое шарлатанство Булгарина, которое впослѣдствіи безпощадно разоблачалъ Полевой, сильно роняло достоинство этого журнала. "Отечественныя Записки, историческій журналъ" (1818--1830 гг.) П. Свиньина почти ничѣмъ не отличались отъ булгаринскаго "Архива" и были такимъ-же сборникомъ историческо-археологическихъ матеріяловъ. Подъ вліяніемъ войнъ и свирѣпствовавшей у насъ тогда французофобіи всѣ эти журналы отличались самымъ кваснымъ патріотизмомъ и, вслѣдъ за Глинкой, "русскіе въ доблестяхъ своихъ" превозносились ими до небесъ. Въ предисловіи къ "Отечественнымъ Запискамъ", напр., Свиньинъ ставитъ Россію въ нравственномъ отношеніи выше всѣхъ другихъ государствъ, пристрастіе къ иностранному считаетъ плодомъ неправильнаго воспитанія, а незнаніе отечества и родного языка -- основою неуваженія къ народности (1818 г., ч. 1, стр. 1--4). "Отечественныя Записки" жаловались, что русскіе измельчали, стали обезьянами, пренебрегаютъ ферезью и квасомъ и т. д. (1819, ч. II, стр. 321). Доблести русскихъ не только доказывались изъ исторіи, но и изъ современной жизни. Такъ въ замѣткѣ "Честность солдата" сообщается извѣстіе о возвращенной однимъ солдатомъ находкѣ (1820, No 8, стр. 283). Въ статьѣ "Благодѣтельные крестьяне" разсказывается о благотворительности двухъ костромскихъ крестьянъ (1823, No 38, стр. 395). "Письмо отъ Усольца" говоритъ о благородныхъ чертахъ характера одного столяра (1824, No 44, стр. 455) и т. д. Болѣе-же всего "Отечественныя Записки" занимались извѣстіями о разныхъ самородкахъ и самоучкахъ, доказывающихъ, будто-бы, необыкновенную даровитость русскаго народа. Въ 1818 г. сообщалось о русскомъ химикѣ Власовѣ, крестьянскомъ сынѣ, обнаружившемъ еще въ дѣтствѣ большой умъ и любовь къ ученью. Родители, считая его занятія дѣломъ бѣсовскимъ, сѣкли мальчика и отчитывали его молитвами. Явившись въ Петербургъ на заработки, Власовъ успѣлъ поступить въ медицинскую академію, гдѣ ему поручили химическую лабораторію (ч. II, стр. 317). Въ томъ-же родѣ были крестьянинъ Калашниковъ, механикъ-самоучка, механикъ-же изъ крѣпостныхъ крестьянинъ Соболевъ, петербургскій мѣщанинъ Кукинъ, изобрѣтшій свой способъ выдѣлки кожъ и описавшій его въ пяти книгахъ, самоучка-ваятель Сухановъ, изъ вологодскихъ крестьянъ (см. il)., стр. 123, 220; 188; 1822, У 26, стр. 279). Крѣпостной крестьянинъ Сибиряковъ, "природный стихотворецъ", выставлялся въ журналѣ необыкновеннымъ феноменомъ, въ доказательство чего приводились нѣкоторыя его вирши (1819, стр. 95). Слѣпой купеческій сынъ Воронковъ, тоже кропавшій стихи и составившій планъ поэмы "Возвращенный рай", являлся кандидатомъ въ русскіе Мильтоны (Ib., стр. 73). Костромской купецъ Красильниковъ, самоучкою дошедшій до многаго, рисовавшій, строившій церкви, изобрѣтшій какой-то хронометръ, прославлялся, какъ "оптикъ, механикъ и архитекторъ" (1820, No 6, стр. 301). Укоряя русскую публику за ложное ея пристрастіе къ иностраннымъ мастерамъ и художникамъ, Свиньинъ указывалъ ей на гранильщика Шубина, механика и живописца на жести Казаманова и механика Немилова (1820, No 5, стр. 82). По части астрономіи выступилъ самоучка-астрономъ Ертовъ (1821, No 11, стр. 337) и Семеновъ, мясникъ-астрономъ въ Курскѣ (1822, No 21, стр. 98). Московскій купецъ Гребенщиковъ пріобрѣлъ самоучкою обширныя знанія, занимался устройствомъ водопроводовъ, органовъ, пивоварень и изобрѣлъ ситцепечатный цилиндръ (1821, No 16, стр. 153, No 17, стр. 243). Тамбовскій крестьянинъ-стихотворецъ Захаринъ, крѣпостной "художникъ Тарасъ въ Петербургѣ", механикъ Лебедевъ, пермскій механикъ Чистяковъ дополняютъ собою этотъ рядъ русскихъ самородныхъ талантовъ (1823, No 33, стр. 80; No 36, стр. 131; 1824, No 46, стр. 300; 1825, No 67, стр. 229). Иногда это увлеченіе самородными дарованіями и "русскою сметкою" доходило до положительнаго комизма, какъ, напр., въ статьѣ о солдатѣ, открывшемъ какое-то радикальное средство противъ укушенія бѣшеной собаки (1818, ч. I, стр. 237). Полевой, бывшій сотрудникомъ журнала и, какъ самоучка, живо симпатизировавшій всѣмъ самородкамъ, раздѣлялъ всѣ крайности этого увлеченія, какъ можно видѣть изъ его статьи "Чудной мальчикъ-живописецъ". Въ ней разсказывается, что одинъ мальчикъ-пастухъ любилъ рисовать углемъ и мѣломъ и засматривался на церковную живопись, но на него никто не обратилъ вниманія,-- и только! (1821, No 18, стр. 42). Эти самородки и отношеніе къ нимъ тогдашней литературы чрезвычайно характеристичны. Кромѣ вышеупомянутыхъ было еще много другихъ самородковъ, въ родѣ крестьянъ-поэтовъ Слѣпушкина и Алипанова или механика Кулибина. Толчекъ, данный петровскою реформою, начиналъ проникать въ массы, будилъ въ нихъ умственныя силы, которыя болѣе и болѣе стремились къ свѣту и, наконецъ, дали такихъ дѣятелей, какъ Полевой, Кольцовъ, Шевченко. Много было среди этихъ людей дѣйствительныхъ талантовъ, много погибло въ борьбѣ со всевозможными препятствіями и неудобствами ихъ положенія, но еще болѣе было посредственностей и бездарностей, притязанія которыхъ на геніальность прививались къ нимъ самыми условіями жизни самоучки. Презрѣніе къ "подлому народу" смѣнялось изумленіямъ и патріотическимъ увлеченіемъ, когда многочисленные примѣры, начавшіеся еще съ Меньщикова и Ломоносова, начали болѣе и болѣе убѣждать, что "можетъ собственныхъ Невтоновъ и гордыхъ разумомъ Платоновъ россійская земля рождать". Самоучекъ хвалили и награждали -- и большею частію захваливали. Но и безъ этого захваливанья каждый самоучка, достигая того, о чемъ другіе люди его положенія даже и не думаютъ, убѣждается въ своихъ необыкновенныхъ умственныхъ силахъ, пріобрѣтаетъ самонадѣянность, мечтаетъ о необыкновенной дѣятельности, стремится къ великому. Истинный талантъ, какъ, напр., Полевой, прежде всего сознаетъ необходимость образованія и учится прежде, чѣмъ начнетъ "творить". Большинство-же упомянутыхъ самоучекъ-механиковъ, напр., не усвоивъ себѣ выводовъ и открытій европейской пауки, бросалось прежде всего изобрѣтать и открывать... Вообще, положеніе самоучекъ было крайне печальное при тогдашнихъ условіяхъ, въ родѣ крѣпостной зависимости. Умственныя силы массы искали выхода, по упомянутыя условія или калѣчили, или подавляли ихъ. Литература-же вообще и "Отечественныя Записки" въ частности не обращали на это обстоятельство никакого вниманія и только умилялись передъ "геніальностью" самородковъ и вообще передъ "русскими въ доблестяхъ своихъ"... Да и могло-ли быть иначе, когда критическая мысль спала, а чувство было пріучено къ одному восхищенію? Критики почти вовсе не было и въ литературѣ господствовалъ положительный фетишизмъ. Тѣ-же "Отечественныя Записки", напр., заявляли, что Карамзинъ, "нашъ Ливій", не можетъ подлежать критикѣ (1825 г., No 67, стр. 316)! Только въ насмѣшливомъ "Арзамасѣ" господствовалъ легкій скептицизмъ, но литературное шутовство арзамасцевъ скоро перешло въ такую-же аристократическую авторитетность кружка, какъ и шишковская Бесѣда, надъ которой они издѣвались. Критическая мысль и романтическія стремленія начинали еще дѣйствовать въ молодомъ кружкѣ, издававшемъ "Полярную Звѣзду". Въ этомъ альманахѣ помѣщались живыя, интересныя статьи, стихи Пушкина, остроумныя литературныя обозрѣнія Марлинскаго и т. д.; издатели впервые ввели у насъ въ обычай денежное вознагражденіе литературнаго труда. Альманахъ имѣлъ огромный успѣхъ, но погибъ въ извѣстной катастрофѣ.
   По своимъ литературнымъ мнѣніямъ и по характеру своего таланта Полевой долженъ былъ пристать къ альманаху Маріинскаго, но этому помѣшало одно обстоятельство. Въ закулисномъ мірѣ журналистики и теперь играютъ извѣстную роль свои сплетники и сплетницы. Много ихъ был