Шашков Серафим Серафимович
Развитие европейской мысли XVI-XIX века

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

РАЗВИТІЕ ЕВРОПЕЙСКОЙ МЫСЛИ XVI--XIX ВѢКА.

I.

   На безплодныхъ нивахъ средневѣковой эпохи взошли первые ростки новѣйшей европейской цивилизаціи, которая считаетъ себѣ отъ роду 400 лѣтъ. Въ исторіи человѣчества 400 лѣтъ не болѣе, какъ капля въ морѣ, а между тѣмъ посмотрите, какъ много, какъ очень много эта цивилизація сдѣлала, сравнительно съ своими предшественницами -- древними цивилизаціями. Первобытныя культуры Египта, Индіи, Китая существовали по нѣскольку тысячелѣтій и, никогда не достигая того уровня, на какомъ стоитъ теперь европейско-американскій міръ, останавливались въ своемъ развитіи, начинали идти назадъ, разлагаться, но и разложеніе шло и идетъ такъ-же медленно, какъ ихъ предшествующее развитіе; въ послѣднее время это разложеніе ускоряется только вліяніемъ Европы и Америки. Наука и философія Греціи господствовали надъ умами людей около 1,000 лѣтъ, пока, не истощивъ своихъ творческихъ силъ, не слились съ теологическими доктринами въ александрійской школѣ. Потребовалась другая тысяча лѣтъ, чтобы дать имъ снова самостоятельное существованіе, и этотъ періодъ эмансипаціи европейской мысли продолжался съ паденія греческихъ школъ въ VI в. до Бэкона и Декарта въ XVI. Это была эпоха школьнаго воспитанія европейской мысли, схоластической дресировки ея по тѣмъ обрывкамъ учебниковъ, какіе сохранились отъ павшаго классическаго міра и были отыскиваемы подъ грудами его развалинъ. Средневѣковой человѣкъ былъ юношей, изсушавшимъ свой мозгъ "наукою безплодной", былъ воспитанникомъ старика, уже умершаго, но продолжавшаго свою воспитательную дѣятельность посредствомъ оставленныхъ имъ пергаментовъ. Средневѣковой умъ имѣлъ свои идеалы не впереди, а назади, и только тогда, когда онъ постигъ всю премудрость, завѣщанную ему древними культурами, онъ почувствовалъ, что окончательно выросъ, достигъ самостоятельности, что пора покончить съ мертвецами и обратиться къ источнику жизни, къ живой природѣ. Каково-же было наслѣдство, полученное этимъ юношей отъ умершаго тысячелѣтняго старика? Наслѣдство было довольно разнообразное. Тутъ было не мало и положительныхъ знаній или, говоря точнѣе, попытокъ къ положительному знанію, но всѣ онѣ облекались такими пустыми формами, перепутывались съ такими измышленіями отвлеченной мысли, что новому европейскому уму понадобилось много времени и усилій, чтобы разобрать это хаотическое наслѣдство, разсортировать его и сдѣлать полезное употребленіе изъ того, что было въ немъ дѣйствительно цѣннаго и полезнаго. Іонійская школа греческой науки или философіи была школою физиковъ, которые, однакожь, не имѣли понятія о геометріи. Платонъ и Пифагоръ были настоящіе геометры и вся ихъ философія основывалась на чисто-геометрическихъ выводахъ. Аристотель -- представитель древней энциклопедіи знаній, наиболѣе сильный въ описательной естественной исторіи, наиболѣе слабый въ математикѣ и физикѣ. Послѣ этихъ великихъ піонеровъ греческой мысли философія начала отдѣляться отъ науки и, наконецъ, погрузилась въ неестественный міръ призраковъ и фантасмагорическихъ построеній. Послѣднія имѣли большое вліяніе на средневѣковую мысль, и она, по всей вѣроятности, гораздо дольше, чѣмъ это было въ дѣйствительности, не эмансипировалась-бы отъ нихъ, если-бы вмѣстѣ съ ними не получила болѣе цѣнную вещь въ своемъ наслѣдствѣ. Средніе вѣка начали свою умственную дѣятельность тѣмъ-же, чѣмъ кончилось въ лицѣ Аристотеля прогресивное развитіе греческой мысли,-- научной энциклопедіей. Въ этой энциклопедіи была и философія, но она входила въ nee только какъ одна изъ составныхъ частей и фигурировала въ ней въ видѣ того, что было наиболѣе точнаго и научнаго въ греческой философіи,-- въ видѣ логики. Все, что ни сдѣлала полезнаго схоластическая философія среднихъ вѣковъ, равно какъ и ея новѣйшая отрыжка, нѣмецкая метафизика,-- все это было сдѣлано на упомянутой научной почвѣ; что-же касается наводнившей ее перипатетической и александрійской онтологіи, то она заводила только средневѣковой умъ за разумъ и повергла мысль въ патологическое состояніе, въ которомъ она металась цѣлую тысячу лѣтъ, освѣжаясь, впрочемъ, во время свѣтлыхъ промежутковъ живительными лучами научнаго знанія. На этомъ-то двойственномъ процесѣ мы и остановимся здѣсь.
   

1. Средневѣковая наука.

   Когда классическій міръ уже приблизился къ окончательному паденію, то многіе люди, знакомые съ его наукой и философіей, начали хлопотать, чтобы спасти сколько возможно умственныхъ сокровищъ отъ приближавшейся бури. Марціанъ Капелла, Боэцій и, по ихъ примѣру, первые наставники монастырскихъ школъ приняли дѣленіе всѣхъ научныхъ знаній на семь свободныхъ искуствъ, составляющихъ два отдѣла:
   Тройственное: граматика, риторика, логика.
   Четверное: арифметика, геометрія, астрономія, музыка.
   Это четверное составляло математическую энциклопедію въ духѣ пифагоризма, которая вплоть до возникновенія новѣйшихъ наукъ одна только изъ всего, созданнаго мыслью среднихъ вѣковъ, заслуживаетъ названія науки. Но это была уже не та наука, какою создалъ и развилъ ее живой, творческій умъ грека,-- въ средніе вѣка она "перешла въ латинской передѣлкѣ и съ римскимъ характеромъ. "Греки, говоритъ Цицеронъ,-- ставили выше всего геометрію, поэтому ихъ математики и имѣли величайшее значеніе; у насъ-же, римлянъ, напротивъ, этимъ искуствомъ пользуются только какъ вспомогательнымъ средствомъ при разсужденіи и для измѣреній". Математика, наконецъ, такъ низко упала въ Римѣ, что при императорахъ математиками назывались адепты тайныхъ наукъ, занимавшіеся предсказаніями и составленіемъ гороскоповъ. Математика, перешедшая въ европейскіе монастыри черезъ римскія риторическія клоаки, не могла уже сдѣлаться основою образованія юношества, что непремѣнно случилось-бы, если-бы средніе вѣка получили ее прямо отъ грековъ, безъ римскаго посредничества. Въ монастырскихъ школахъ она не занимала первостепеннаго мѣста, ее изучали немногіе, и умъ человѣческій не пользовался, такимъ образомъ, ея путеводнымъ свѣтомъ, который навѣрное спасъ-бы его отъ многихъ вѣковъ мертваго застоя или безплодной борьбы съ призраками. но какъ ни низко стояла математика въ монастырскихъ. школахъ, тѣмъ не менѣе она сдѣлала нѣсколько важныхъ успѣховъ въ средневѣковомъ обществѣ и дошла до открытій, хранителями и пропагандистами которыхъ были монахи, медики и купцы. Изъ какого-то темнаго источника, вѣроятно отъ арабовъ, въ средневѣковомъ обществѣ появились начала арифметики и алгебры, неизвѣстныя греческому міру. Греки очень много занимались свойствами чиселъ и фигуръ; они въ этомъ отношеніи увлекались даже до суевѣрій и приписывали числамъ таинственное значеніе и вліяніе. Строгая математическая наука не могла долго уживаться въ мирѣ съ этими суевѣріями: она отбросила ихъ и пошла своимъ самостоятельнымъ путемъ. Но тутъ оказалось, что наука чиселъ и паука фигуръ, арифметика и геометрія, имѣютъ такое существенное различіе, которое не дозволяетъ имъ идти рядомъ. Обыденная житейская арифметика, конечно, не представляла собою большихъ затрудненій математическимъ мыслителямъ; но когда отъ нея они переходили къ той высшей арифметикѣ, которая разсуждаетъ объ естественныхъ свойствахъ чиселъ, независимо отъ искуственной системы счисленія, то встрѣчали такія трудности, передъ которыми останавливались самые сильные умы. Напротивъ, геометрія, чѣмъ больше создавала новыхъ комбинацій, тѣмъ больше расчищала путь себѣ и помогала развитію знанія. Геометрію называютъ "искуствомъ правильнаго сужденія оплохо сдѣланныхъ фигурахъ". И умъ грека, съ величайшимъ увлеченіемъ созерцалъ чистую идею, какую онъ видѣлъ за матеріальнымъ геометрическимъ знакомъ, за этимъ чувственнымъ образомъ. Практическое приложеніе математики грекъ считалъ профанаціей науки, презрѣннымъ ремесломъ, пригоднымъ только для какихъ-нибудь плотниковъ или каменьщиковъ. Въ математикѣ греки были тѣмъ-же, чѣмъ и въ другихъ проявленіяхъ своего ума и характера,-- артистами и софистами, и все, что сдѣлалъ Архимедъ, все, что сдѣлали другіе для развитія точныхъ знаній и полезныхъ искуствъ,-- все это сдѣлано ими рѣшительно не въ утилитарномъ духѣ, а въ духѣ чистой науки, въ созерцаніи и изслѣдованіи чистой идеи. Этотъ характеръ греческой математики довольно рельефно выступаетъ въ слѣдующемъ. Мы считаемъ цифры годными для измѣренія всякаго рода величинъ и поэтому ставимъ арифметику въ порядкѣ абстракцій и обобщеній выше геометріи. У грековъ-же, наоборотъ, естественными представителями величинъ, подлежащихъ одному и тому-же закону протяженности, служили линіи и поверхности, протяженность которыхъ ощущается нашими чувствами. Геометрія говорила имъ, что есть величины несоизмѣримыя, которыхъ нельзя выражать въ цифрахъ, и они въ своихъ изслѣдованіяхъ прилагали не арифметику къ геометріи, а, наоборотъ, придумывали такія геометрическія построенія, при которыхъ можно-бы (было рѣшать арифметическіе вопросысъ помощью линейки и циркуля. На нашъ новѣйшій взглядъ это кажется нелѣпостью, но съ точки зрѣнія греческихъ астрономовъ, презиравшихъ практику и занимавшихся одною чистою идеей, это было вполнѣ естественно. Да и греческая арифметика была далеко не то, что наша, и толковый ученикъ нашей первоначальной школы стоитъ въ этомъ отношеніи выше Архимеда, этого Ньютона древности. Въ одномъ изъ своихъ сочиненій Архимедъ доказываетъ мысль, очевидную даже для плохого школьника нашего времени,-- именно, что всегда можно выразить какое угодно число, даже число, превосходящее то количество песчинокъ, какое понадобилось-бы для наполненія всей сферы міра. Но онъ прибѣгаетъ для этого не къ нашей, вовсе неизвѣстной ему, десятичной системѣ цифръ, а къ языку, который способенъ выражать цифры до миріады миріадъ, т. е. до 100,000..... Но и такое счисленіе было возможно только въ разговорѣ, на письмѣ-же счетъ велся буквами алфавита такимъ образомъ, что для выраженія миріады миріадъ требовалось-бы 36 буквъ -- количество, превосходящее число знаковъ греческой азбуки. Римскія цифры, употреблявшіяся въ средніе вѣка, были немногимъ лучше греческихъ, и поэтому введеніе арабской арифметики было однимъ изъ самыхъ важныхъ пособій въ дѣлѣ развитія европейской мысли. Безъ этой новой системы невозможны были-бы никакія крупныя и въ то-же время точныя исчисленія, ни астрономическія таблицы, ни таблицы логарифмовъ, ни огромные бюджетные и статистическіе отчеты. Греки не знали и нашей алгебры, и вмѣсто нея пользовались для рѣшенія своихъ задачъ болѣе изящнымъ и, съ ихъ спекулятивной точки зрѣнія, даже болѣе точнымъ орудіемъ -- геометріей или графическимъ построеніемъ. Только тогда, когда дѣло дошло до вопроса о цѣлыхъ числахъ, къ которымъ неприложимы законъ протяженности или геометрическія построенія, только тогда почувствовалась необходимость для рѣшенія этихъ задачъ и для выраженія самаго процеса въ сокращеніяхъ или условныхъ сократительныхъ знакахъ (sigles). Греческая алгебра состояла только въ теоріи чиселъ, да и первый достовѣрный памятникъ этой теоріи появился не раньше александрійской эпохи. Только индійцы и арабы, разработывая въ своемъ духѣ данныя греческой математики, создали новѣйшую арифметику и алгебру и сообщили ихъ, помимо монастырскихъ школъ, средневѣковой Европѣ. Подобную-же услугу оказали Европѣ индійцы и арабы относительно тригонометріи и астрономическихъ таблицъ; на основаніи ихъ трудовъ предшественники Коперника усовершенствовали и упростили ихъ таблицы, приложивъ десятичную арифметику къ дробнымъ числамъ, а это повело къ составленію таблицъ логарифмовъ, къ высшему развитію арифметическаго счисленія я къ его приложеніямъ къ геометріи и другимъ наукамъ.
   Но всѣ эти науки, всѣ эти знанія мало приносили пользы развитію европейской мысли впродолженіи темной эпохи среднихъ вѣковъ. Мысль жила, она волновалась и рвалась впередъ, но какъ птица въ клѣткѣ; въ научномъ отношеніи она въ этотъ періодъ не создала ничего существеннаго и весь научный прогресъ ограничивался только тѣмъ, что она получила извнѣ или усовершенствовала сама орудія, необходимыя для будущихъ созданій. Наука въ сущности была совершенно скована авторитетомъ. Возьмите, напр., астрономію. Средніе вѣка знали ее по Альмагесту Птоломея. Эта книга была, такъ-сказать, астрономическимъ кораномъ и для магометанъ востока, и для христіанъ запада; и магометанство, и католичество вполнѣ признавали этотъ авторитетъ древности, равный авторитету Аристотеля. Арабы и татары сдѣлали нѣсколько открытій въ этой области знанія, но не отступая отъ основныхъ принциповъ учителя, идея котораго вполнѣ гармонировала со всѣмъ средневѣковымъ міросозерцаніемъ. Міръ Лапласа и Гершеля гораздо меньше походитъ на машину, чѣмъ міръ Птоломея. Центромъ послѣдняго служитъ земля со своимъ царемъ -- человѣкомъ; даже ученый и философъ смотрѣли на нее, какъ на средоточіе и цѣль всей міровой архитектуры. Но при этомъ ихъ великій авторитетъ о землѣ-то именно и давалъ самыя неточныя, самыя скудныя свѣденія. Марко Поло и другіе средневѣковые путешественники, европейскіе и арабскіе, собрали множество новыхъ свѣденій, неизвѣстныхъ ни Птоломею, ни другимъ ученымъ Афинъ, Рима и Александріи; но вся эта груда матеріаловъ рѣшительно не имѣла научнаго характера и была только подготовленіемъ къ созданію будущей географіи. Изъ всѣхъ отдѣловъ географической энциклопедіи, обнимающей собою знанія о формѣ, строеніи и исторіи земного шара, научнымъ характеромъ отличалась одна только математическая географія, да и та не двигалась впередъ со времени Птоломея. Средневѣковый умъ дѣйствовалъ въ направленіи, сообщенномъ ему греческою древностью. Уносясь въ туманныя области метафизики, онъ даже въ сферѣ физики стремился къ периферіи, удалялся отъ центра, занимался тѣмъ, что высоко и далеко, и не обращалъ вниманія на то, что лежало подъ носомъ. Въ Греціи вовсе не было геологической науки, хотя природа страны и чрезвычайно благопріятна для ея развитія. Вслѣдствіе этого и у народовъ, наслѣдовавшихъ греческія знанія и греческую дресировку ума, геологическія знанія долго были въ рѣшительномъ затонѣ, и даже въ новѣйшее время, когда появилась геологія, какъ наука, ей стоило большого труда, чтобы добиться того уваженія и той самостоятельности, какими уже давно пользовались ея старшія сестры. Почти въ такомъ-же положеніи, какъ географія, находилась и физика. Кромѣ нѣсколькихъ отдѣльныхъ опытовъ и наблюденій, средніе вѣка нисколько не подвинули впередъ физической науки и она стояла на той самой точкѣ, на которой оставилъ ее древній міръ. Физика даже не считалась точною наукой; она входила въ составъ не четырехъ, а трехъ, была отраслью философіи, на ряду съ логикой, метафизикой и моралью. Для развитія физики необходимы совершенные, точные опыты и сложные инструменты; но опыты были гораздо легче и привлекательнѣе въ области химіи, вслѣдствіе чего даже въ позднѣйшее время-первостепенныхъ химиковъ было больше, чѣмъ первостепенныхъ физиковъ. "Сравнительно съ физиками, механиками и геометрами, говоритъ Дюма,-- химики кажутся настоящими изобрѣтателями искуства производить опыты. Наши первыя попытки справедливыхъ теорій начались, безъ сомнѣнія, только со вчерашняго дня, но наблюденіе химическихъ явленій, искуство сопоставлять ихъ съ извѣстною цѣлью и воспроизводить по произволу, современны первымъ вѣкамъ человѣчества". "Послѣ простогосозерцанія природы, говоритъ Гумбольдтъ,-- послѣ наблюденія явленій, происходящихъ въ небесномъ пространствѣ и на землѣ, идутъ изслѣдованіе и анализъ этихъ явленій, измѣреніе движенія и пространства, въ которомъ они происходятъ. Въ первый разъ этотъ способъ изслѣдованія былъ пущенъ въ дѣло въ эпоху Аристотеля. Но въ прогресивномъ развитіи физическихъ знаній наиболѣе важную роль играетъ искуство вызывать эти явленія по своему произволу, т. е. опытъ. Этой степени развитія, почти вовсе неизвѣстной древнимъ, достигли арабы. Наука о медицинскихъ свойствахъ веществъ, основанная Діоскоридомъ въ александрійской школѣ, въ своей научной формѣ есть также созданіе арабовъ, отъ которыхъ, посредствомъ салернской школы, она распространилась по южной Европѣ. Эта эпоха ознаменована открытіемъ способовъ приготовленія acidum sulphuricum, aciduni nitricum, царской водки, Меркурія и другихъ металическихъ окисей, а также знаніемъ алкогольнаго броженія. Тогда въ первый разъ были констатированы гетерогеничность субстанцій и характеръ силъ, которыя не обнаруживаются въ движеніи и которыя къ идеѣ превосходства формы, какъ понимали ее Пифагоръ и Платонъ, прибавляли принципъ композиціи и смѣси. На этихъ-то различіяхъ формы и смѣси основано все; что мы знаемъ о матеріи; это абстракціи, подъ которыми мы надѣемся обнять совокупность и движеніе міра посредствомъ мѣры и анализа". Естествознаніе, такимъ образомъ, нѣсколько развивалось въ средніе вѣка благодаря своему практическому значенію. Въ то время, какъ физика считалась отраслью философіи и оставалась безъ движенія въ сѣтяхъ схоластики, ею занимались медики и аптекари, вслѣдствіе чего и до сихъ поръ еще по-англійски лекарь называется физикомъ, а аптекарь химикомъ. При этомъ ни одна отрасль естествознанія не была наукою въ современномъ значеніи этого слова. Все было проникнуто крайнимъ мистицизмомъ и переплетено всевозможными суевѣріями востока и запада. Въ точнѣйшей изъ наукъ, математикѣ, играли роль таинственныя цифры. Астрономъ грезилъ о гармоніи сферъ небесныхъ, о вліяніи планетъ на судьбу людей, гадалъ, составлялъ гороскопы. Лекарь въ значительной степени былъ знахаремъ, употреблялъ не только симпатическія. средства, но и приправлялъ свои лекарства наговорами. Географъ разсказывалъ о чужихъ странахъ мифическія нелѣпости, въ родѣ легендъ о людяхъ съ собачьими головами. Историки или лѣтописцы украшали свои сказанія такими чудовищными небылицами, которымъ могли вѣрить только темные люди среднихъ вѣковъ. Химія была алхиміей и занималась преимущественно открытіемъ философскаго камня, искуствомъ дѣлать золото изъ дешевыхъ металовъ, изобрѣтеніемъ жизненнаго элексира. Лучи точнаго знанія только слабо и узенькими полосами пробивали этотъ мракъ, чуть-чуть освѣщая его и нѣсколько удерживая умъ человѣческій отъ безтолковаго блужданія въ непроглядномъ хаосѣ. Прибавьте къ этому и то, что развитію мысли въ обществѣ вредила и та форма, въ какой распространялись знанія. Науки были перемѣшаны одна съ другою въ такой степени въ средневѣковыхъ энциклопедіяхъ, что умъ рѣшительно сбивался съ толку среди этой разнохарактерной массы свѣденій, которыя складывали передъ нимъ безъ всякаго порядка, безъ системы, безъ руководящей и конкретной мысли. Вотъ, напр., содержаніе знаменитой въ свое время энциклопедіи Исидора Севильскаго. Первая книга занимается граматикой, въ составъ которой введены басня и исторія. Авторъ въ 39 главахъ только перечисляетъ да объясняетъ термины, не проводя никакого взгляда, никакой теоріи. Вторая книга такъ-же сухо трактуетъ о риторикѣ и діалектикѣ. Третья, состоящая изъ семидесяти одной главы, излагаетъ арифметику, геометрію, музыку и астрономію тѣмъ-же методомъ, т. е. голословнымъ объясненіемъ терминовъ, не мудрствуя лукаво. Тутъ нѣтъ уже и слѣдовъ великихъ изслѣдованій Гипарха и Птоломея, и авторъ даже относительно величины двухъ главныхъ небесныхъ свѣтилъ могъ сказать только, что "солнце больше земли, а луна меньше солнца". Четвертая книга, о медицинѣ, состоитъ изъ тринадцати этимологическихъ главъ. Въ пятой соединены законодательство и хронологія. Шестая занимается св. писаніемъ, библіотеками, переплетнымъ мастерствомъ и опредѣленіемъ времени Пасхи. Седьмая книга посвящена Богу, ангеламъ, пророкамъ и монахамъВосьмая говоритъ о жидахъ, ихъ сектахъ и христіанскихъ еретикахъ. Девятая -- объ языкахъ, названіяхъ народовъ, гражданскихъ и военныхъ титулахъ. Десятая содержитъ въ себѣ нелѣпый алфавитный списокъ этимологическихъ объясненій. Одинадцатая трактуетъ о человѣкѣ въ такомъ родѣ, что "онъ названъ человѣкомъ (homo) потому, что взятъ отъ земли (humus)",и что физическая часть его названа тѣломъ (corpus) потому, что она грѣхомъ повреждена (corruptum). Въ двѣнадцатой перечисляются животныя; тринадцатая и четырнадцатая говорятъ о географіи и метеорологіи; пятнадцатая -- о происхожденіи государствъ, объ общественныхъ зданіяхъ и дорогахъ; шестнадцатая -- о минералогіи, вѣсахъ и мѣрахъ; семнадцатая -- о земледѣліи; восемнадцатая -- о войнѣ и охотѣ; девятнадцатая -- о корабляхъ, архитектурѣ и платьѣ, двадцатая и послѣдняя -- о пищѣ, домащрей утвари и земледѣльческихъ орудіяхъ. Всѣ эти разнородныя свѣденія изложены сухо и сбивчиво, лишены всякой руководящей мысли, перепутаны множестирмъ ненужныхъ подробностей, ребяческихъ понятій и суевѣрій младенческой эпохи. Чтобы очистить это авгіево стойло и оживить средневѣковую мысль, требовались усилія Геркулесовъ.
   

2. Схоластика.

   Одинъ изъ важныхъ пробѣловъ въ древнегреческой наукѣ, а слѣдовательно и въ наукѣ среднихъ вѣковъ, состоялъ въ отсутствіи лингвистики, этой сравнительной анатоміи и физіологіи языковъ. Греки и римляне презирали языки варваровъ, которые и въ самомъ дѣлѣ не годились для выраженія ихъ утонченныхъ понятій и чувствъ. Но и латинскій языкъ былъ въ этомъ отношеніи далеко ниже греческаго, даже въ лучшую эпоху своего процвѣтанія. Въ средніе вѣка онъ сдѣлался международнымъ, церковнымъ и ученымъ языкомъ Европы; въ смыслѣ умственнаго объединенія и обмѣна идей, это обстоятельство принесло, конечно, большую пользу; но, съ другой стороны, оно сильно помѣшало развитію мысли, сковавъ ее въ мертвыхъ формахъ выраженія. Недоступный для большинства ученый языкъ не допускалъ распространенія знаній въ массѣ общества, а слѣдовательно мѣшалъ бродившимъ въ послѣднемъ умственнымъ силамъ посвящать себя развитію науки. Кромѣ того, средневѣковая затхлая латынь, съ которой, впрочемъ, мы и до сихъ поръ не можемъ разстаться, рѣшительно негодилась для точной передачи и надлежащаго развитія философскихъ идей древняго міра. Неправильный, дурной языкъ извращалъ мысль, сбивалъ, ее съ толку, даже вовсе не могъ уловить ее, и философское разсужденіе превращалось въ наборъ пустыхъ словъ. Въ этомъ отношеніи дѣло шло не лучше даже въ то время, когда Европа ознакомилась съ древностью черезъ арабскихъ переводчиковъ и коментаторовъ. Вотъ, напр., черезъ сколько передѣлокъ прошелъ Аристотель прежде, чѣмъ онъ достигъ въ латинскомъ переводѣ средневѣковой школы. Съ греческаго онъ былъ переведенъ на сирійскій, съ сирійскаго на арабскій, потомъ на этотъ переводъ былъ написанъ арабскій коментарій, переведенный съ арабскаго на еврейскій, а съ еврейскаго на латинскій. Сколько тутъ было ошибокъ, описокъ, искаженій, и всѣ они принимались за настоящія идеи великаго учителя, а средневѣковые ученые вѣрили имъ такъ-же слѣпо, какъ наши старообряды вѣрятъ опечаткамъ старомосковской типографіи. Эта путаница отзывалась на развитіи мысли тѣмъ гибельнѣе, что мысль занималась главнымъ образомъ не точными фактами, а чистыми отвлеченіями и словами.
   Въ схоластикѣ, или школьной наукѣ среднихъ вѣковъ, первое мѣсто занимали тѣсно связанныя между собою, съ тогдашней точки зрѣнія, граматика, риторика и логика, составлявшія такъ-называемое тройственное. Риторика трактовала о слогѣ, о фигурахъ рѣчи, объ образахъ мысли, а также о порядкѣ рѣчи, о методѣ, доказательствахъ, опроверженіяхъ, и, такимъ образомъ, сходилась съ~ логикой, а послѣдняя соприкасалась съ граматикой въ томъ отдѣлѣ, который называется [нынѣ общей граматикой. Небольшіе трактаты "О категоріяхъ" и о "Predicamenta", которые служили введеніемъ къ аристотелевской логикѣ и на которыхъ была основана вся философія среднихъ вѣковъ, были тоже своего рода дополненіями къ граматикѣ. Изъ всей аристотелевской энциклопедіи средніе вѣка имѣли только испорченный сократителями и коментаторами трактатъ о логикѣ, Органонъ, и поэтому всѣ великіе философскіе споры среднихъ вѣковъ вертѣлись около вопросовъ логики. Даже послѣ того, какъ сдѣлались извѣстны другіе отдѣлы энциклопедіи Стагирита и философію начали дѣлить на логику, мораль, физику и метафизику, все еще продолжали говорить о семи свободныхъ искуствахъ, о тройномъ и четверномъ, которыя составляли факультетъ искуствъ, служившій введеніемъ къ другимъ факультетамъ, спеціальнымъ. Кто хотѣлъ быть духовнымъ, тотъ изучалъ теологію и каноническое право; юристы -- гражданское право, т. е. законы Юстиніана, коментаторовъ и феодальное право, на-сколько оно выражалось въ латинскихъ законахъ германскихъ государ й; медикъ занимался врачебными теоріями древности. Такъ произошли факультеты теологіи, гражданскаго и каноническаго права и медицины. Но всѣ эти отдѣлы знанія объединялись философіей и теоло ей, которыя совершенно сливались между собой и въ которыхъ ней вѣшимый авторитетъ папы дополнялся непогрѣшимымъ авторитето.. Аристотеля. Александрійская философія, каббала, гностицизмъ, мы тцизмъ вносили въ это міросозерцаніе свои элементы, и въ концѣ-концовъ вышло такое чудовищное смѣшеніе понятій, что нужно удивляться силѣ ума человѣческаго, выбившагося изъ этихъ фантасмагоричекихъ трущобъ.
   Греческая геометрія, какъ мы уже замѣчали, была прототипомъ философіи Пифагора и Платона. И геометрія, и философія Платона имѣли дѣло съ чистой, совершенной£идеей, созерцаемой при помощи несовершеннаго физическаго образа. Понимаемая такимъ образомъ идея не была созданіемъ человѣческаго ума, потому что міръ созданъ не человѣческимъ умомъ; міръ управляется геометріей, повинуется геометрическимъ законамъ, существуетъ на основаніи извѣстныхъ идей. Физика не объясняетъ геометріи, а, напротивъ, сама объясняется ею; смыслъ матеріальныхъ" явленій мы^познаемъ только въ чистой идеѣ. Словомъ, не идея производится посредствомъ ума отъ матеріальнаго факта, а самый фактъ вытекаетъ изъ идейной сущности, изъ идеи въ самой себѣ, воспринята-ли она нашимъ умомъ или нѣтъ, это все равно. Такова, сущность платонизма, который, благодаря александрійскимъ передѣлкамъ и другимъ вліяніямъ, дошелъ, наконецъ, до того, что превратилъ идеи въ существа или ипостаси. Платонъ былъ неизвѣстенъ въ средніе вѣка, но отрывки изъ него и неоплатониковъ доходили иногда до ученыхъ и были источникомъ того вопроса, около котораго вертѣлась главнымъ образомъ мысль въ періодъ схоластики. Боэцій, напр., толкуя Порфирія, написалъ: "Порфирій хотѣлъ въ этомъ сочиненіи подготовить умъ къ болѣе легкому пониманію Predicamenta, разсуждая о пяти вещахъ или словахъ (de quinque rebus vel vocibus), именно: родѣ, видѣ, различіи, свойствѣ и случайности". Выраженіемъ о вещахъ или словахъ Боэцій хотѣлъ сказать, что вещи и слова одно и то-же, и, толкуя объ однихъ, мы въ то-же время толкуемъ о другихъ. Но такъ-ли это? Дѣйствительно-ли родъ и видъ настоящіе, объективные предметы, или-же только названія, обозначающія извѣстный разрядъ многихъ отдѣльныхъ предметовъ? Вотъ въ чемъ заключался главный вопросъ схоластической философіи, особенно въ концѣ XI и началѣ XII вѣка.
   Но прежде, чѣмъ заняться этимъ, на нашъ взглядъ совершенно ребяческимъ и пустымъ вопросомъ, человѣческая мысль должна была впродолженіи нѣсколькихъ столѣтій добиваться одного только права на сужденіе. Католицизмъ былъ всемогущъ; все, что нужно знать человѣку, говорилъ онъ,-- все это уже извѣстно, всѣ вопросы рѣшены, всѣ отвѣты найдены, и всякое новое рѣшеніе -- ересь, а "патріархъ всѣхъ ересей -- философія". Но философія могла быть служительницей господствовавшихъ доктринъ, она могла развивать и пояснять ихъ "отъ разума", не расходясь съ ними ни въ принципахъ, ни въ выводахъ, и въ этомъ видѣ она была терпима. Схоластическая философія началась въ школахъ, открытыхъ Карломъ Великимъ. При малочисленности учителей, при неимѣніи печати, эти школы были единственными центрами и проводниками философской мысли. Философіи можно было учиться только слушая лекція въ этихъ офиціальныхъ школахъ, которыми славился въ особенности Парижъ. Изъ самыхъ отдаленныхъ уголковъ Англіи и Польши, Испаніи, и Германіи стекались сюда тысячи юношей и взрослыхъ людей, чтобы удовлетворить свою волнующуюся мысль мудростью знаменитыхъ учителей. Они шли часто пѣшкомъ, голодая, ночуя подъ открытымъ небомъ, подвергаясь всевозможнымъ опасностямъ, столь обыкновеннымъ при тогдашнемъ общественномъ неустройствѣ. Подчиненность философіи католицизму не мало содѣйствовала этому чрезвычайному возбужденію мысли. Одна философія со своими отвлеченными и Далекими отъ жизни вопросами была-бы не въ состояніи такъ сильно возбудить умъ, если-бы она не сливалась съ теологіей, вопросы которой близки душѣ каждаго и которая сообщила с