# Критика и библиография

Серафим Серафимович Шашков

## Критика и библіографія.


Дѣло, кн. ХІІ-ая: "Развитіе первобытной культуры", статья С. С. Шашкова.-- Поэты Дѣла.-- Беллетристы этого журнала -- гг. Марковъ и Лѣтневъ.-- "Израиль воинствующій" г. Немировича-Данченко.-- "Биржевыя вакханаліи въ Германіи".-- Фельетонъ "Дѣла" и россійскія копыта.


Давно уже намъ не случалось встрѣчать въ русской журнальной литературѣ такой серьезной и замѣчательной научной статьи, какъ статья С. С. Шашкова "Развитіе первобытной культуры", окончаніе которой появилось въ недавно вышедшей декабрьской книгѣ "Дѣла". Имя автора этой статьи пользуется въ нашей литературѣ весьма почтенною и вполнѣ заслуженною извѣстностью, и намъ особенно пріятію, что мы можемъ остановиться на его трудѣ и обратить на него вниманіе читателей. Къ сожалѣнію, скромные размѣры наш ихъ библіографическихъ замѣтокъ не дозволяютъ намъ пространныхъ компиляціи этой талантливой статьи, отличающе и ея строго научнымъ содержаніемъ и изложенной, вмѣстѣ съ тѣмъ, такъ популярно, что она можетъ быть легко прочтена большинствомъ публики, массою. Въ этомъ и заключаются, по нашему мнѣнію, главныя достоинства названной статьи г. Шашкова.

Такъ, напр., въ седьмой главѣ своей статьи -- "Политеизмъ",-- авторъ, говоря о развитіи первобытной культуры, останавливается на томъ его моментѣ, когда человѣческій умъ видимо уже сталъ освобождаться отъ мрака первичной тупости и апатіи. Въ это время, говоритъ авторъ, болѣе даровитые люди стали уже задаваться серьезными вопросами относительно смысла окружающихъ явленіи. Къ разряду такихъ людей авторъ относитъ, напр., того кафра, который, однажды, обратился къ англійскому миссіонеру съ слѣдующимъ философскимъ лепетомъ дикаря, полнымъ неподражаемой прелести и поэзіи:

"Мнѣ нужны твои наставленія,-- говоритъ кафръ:-- еще когда я не зналъ тебя, я уже задумывался надъ этимъ... Двѣнадцать лѣтъ назадъ, я пасъ въ полѣ стадо. Погода была пасмурная. Я сидѣлъ на скалѣ и спрашивалъ себя съ печалью -- съ печалью, потому что не могъ отвѣтить на свои вопросы. Я спрашивалъ себя: кто тамъ поставилъ звѣзды? На чемъ держатся онѣ? Воды неустанно текутъ -- и текутъ безпрерывно съ утра до ночи и съ ночи до утра; но гдѣ же онѣ останавливаются и кто движетъ ими?... Облака, тоже, приходятъ и уходятъ, и сыплютъ дождемъ на землю. Откуда приходятъ онѣ и кто посылаетъ ихъ? Не колдуны же даютъ намъ дождь; какъ бы они могли дѣлать это и почему я никогда не вяжу своими глазами, какъ они поднимаются за дождемъ на небо? Я не могу видѣть вѣтра, но что онъ такое? Кто приноситъ его, заставляетъ дуть и шумѣть, и пугать васъ? Какъ ростетъ хлѣбъ? Вчера на моемъ полѣ не было ничего, кромѣ зерна, а сегодня я вернулся на него и нашелъ уже кое-что. Кто же это даетъ землѣ умъ и силу производить растенія? Такъ съ печалью спрашивалъ я себя -- и закрылъ лицо своими руками!.."

Не правда ли, какая дѣвственная, такъ сказать, свѣжесть тона, какой поэтическій колоритъ заключаются въ этомъ младенческомъ любопытствѣ кафра, желающаго проникнуть и объять своимъ пытливымъ умомъ то, что было еще такъ недоступно его духу, его пониманію?... И какъ сильно напоминаетъ эта рѣчь дикаря одну изъ прелестнѣйшихъ одъ Горація къ Постумію; и какою богатою и благодарною фабулой могла бы послужить эта рѣчь для любого изъ поэтовъ "Дѣла", у которыхъ стихъ бываетъ, иногда, такъ бѣденъ содержаніемъ и "не вовсе гладокъ"...

Вотъ, напр., стихотвореніе г. Славянскаго, "Рождественскій вечеръ"; оно начинается такъ:

Вечеръ рождественскій тихій и ясный.

Снѣгъ серебромъ заблисталъ подъ луною,

Звѣздная ночка красавицей властной

Медленно сходитъ, повитая тьмою...

Въ лунномъ сіяніи тонутъ громады

Бѣлыхъ домовъ, силуэты соборовъ,

Тѣни легли подъ мосты, подъ аркады,

Синія дали уходить отъ взоровъ. И т. д...

Не споримъ, что стихотвореніе это написано и "выпущено въ свѣтъ" очень кстати -- едва ли не въ самый рождественскій сочельникъ; но, воля ваша, это все-таки не стихи, а рифмованная проза. Въ нихъ не достаетъ очень многаго, чтобы ихъ можно назвать стихами: фактура стиха, слабая и растянутая, не отличается ни упругостью, ни металлическою сжатостью; описательная сторона блѣдна и водяниста; въ стихѣ нѣтъ ни граціи мысли, ни изящества формы; ухо шокируется однообразіемъ ритма, порождающаго монотонность; стихотвореніе прихрамываетъ даже въ стилистическомъ отношеніи: напр., этотъ "снѣгъ, заблиставшій подъ луною..." эта "звѣздная ночка", которая "медленно сходитъ повитая тьмою... " Замѣтьте: "ясный вечеръ," "снѣгъ блистаетъ," "лунное сіяніе," -- и въ тоже время, "сходитъ ночка, повитая тьмою..." Вотъ и извольте понимать, послѣ этого,-- что такое на улицѣ: вечеръ или ночь? лунное ли "сіяніе", или "тьма?" Въ одно же время, согласитесь, невозможно допустить эти два различныя понятія, взаимно исключающія другъ друга. А эти тѣни, что легли "подъ мосты и аркады" -- вмѣсто отъ мостовъ; а эти "синія дали, уходящія отъ взоровъ..." Способна ли "даль" "уходить", (особенно въ улицахъ Петербурга) -- этого я не знаю; но что слово "даль" не имѣетъ множественнаго числа -- это я знаю навѣрное и охотно даже готовъ подѣлиться этимъ скромнымъ знаніемъ съ поэтомъ "Дѣла." г. Славянскимъ.

Я буду считать мою бесѣду о поэтахъ "Дѣла" совершенно законченною, если скажу о нихъ еще нѣсколько словъ. Въ этомъ же журналѣ встрѣчаются, иногда, стихи, напоминающіе дѣйствительную, а не искусственно сфабрикованную поэзію. Такъ, въ одной изъ послѣднихъ книжекъ "Дѣла" мы нашли очень недурное стихотвореніе г. Сурикова "Цвѣты" -- рядомъ, впрочемъ, съ "Дубинушкой" -- очень плохимъ и водянисто-тенденціознымъ стихотвореніемъ того же автора, заимствованнымъ имъ изъ репертуара пѣвца Славянскаго. Кромѣ того, въ тои же декабрьской книгѣ "Дѣла" помѣщено прекрасное стихотвореніе г. А. М., изъ Виктора Гюго, и "Встрѣча", стихотвореніе г. Оболенскаго, исполненное неотразимой грусти.

Мы не безъ намѣренія остановились на поэтахъ журнала "Дѣла". Ни въ одномъ изъ нашихъ большихъ журналовъ не помѣщается такъ много стиховъ, какъ въ этомъ. И развѣ это не доброе знаменіе времени, не отрадный фактъ?... Значитъ, и въ самомъ дѣлѣ, свершится въ русской литературѣ тотъ желанный обществомъ поворотъ, въ силу котораго бѣдная, загнанная русская поэзія начинаетъ мало по малу подымать голову и вступать въ свои права, растоптанныя тенденціозною критикою шестидесятыхъ годовъ.

Отъ поэтовъ -- одинъ шагъ внизъ, къ беллетристамъ "Дѣла". Но, при всемъ нашемъ желаніи сказать что либо пріятное объ этихъ господахъ -- Марковѣ и Лѣтневѣ -- мы не рѣшаемся на это, не желая брать грѣхъ на душу. Какъ публицистъ, г. Марковъ, по нашему мнѣнію, болѣе удаченъ и почтененъ. Романъ же его "Черноземныя поля", хотя и читается легко, но не оставляетъ въ душѣ и умѣ читателя никакихъ глубокихъ слѣдовъ и думъ. Къ этимъ "полямъ", мелко вспаханнымъ, очень кстати можно отнести тотъ эпиграфъ, что привелъ И. С. Тургеневъ къ своему, на дняхъ появившемуся, роману "Новь": "Поднимать слѣдуетъ новь (полей) не поверхностно скользящей сохой, но глубоко забирающимъ плугомъ". А вся бѣда названныхъ беллетристовъ "Дѣла" въ томъ-то именно и состоитъ, что они слишкомъ мелко.... "забираютъ" -- по обстоятельствамъ, можетъ быть, отъ нихъ не зависящимъ.

Гораздо большаго вниманія заслуживаетъ въ тои же книгѣ "Дѣла" этнографическая статья талантливаго г. Немировича-Данченко -- "Израилъ воинствующій". Съ свойственнымъ ему мастерствомъ и художественностью, авторъ описываетъ еврейскій аулъ, устроившійся на Кавказѣ. Понятно, что, поселившись въ такой боевой, воинствующей странѣ, какъ Кавказъ, евреи натурализировались отчасти и стали, тоже, "воинствующими", начавъ, прежде всего, менѣе рискованную и не столь опасную для нихъ войну -- съ шайтаномъ, горнымъ духомъ. Въ статьѣ разсказываются всѣ, довольно интересныя и курьезныя перипетіи этой "войны", окончившейся все таки не въ пользу израильтянъ.

Не мало, также, горныхъ легендъ, преданій и повѣрій приводится въ этой интересной статьѣ г. Немировича-Данченко. Вотъ, напр., одна изъ такихъ легендъ о Зміиной горѣ, въ которой когда-то жилъ царь змѣй, могучій царь, свободно принимавшій "всякій образъ на себя: и волкомъ, и лисицей, и чекалкой, и медвѣдемъ могъ быть. У него на головѣ три короны блистали: одна рубиновая, другая яхонтовая, а третья алмазная.... Большой былъ царь! Каждый день ему по три мальчика и по три дѣвочки приносили, за то змѣи не трогали никого. Христіанская Миріамъ (Богоматерь) помогла. Дочь одного священника должна была идти на съѣденіе змѣиному царю. Ну, отецъ молиться сталъ. Миріамъ приняла образъ дѣвочки и вмѣсто нея пошла къ змѣю. Какъ увидѣлъ ее змѣиный царь, дрогнулъ и въ самое нутро горы вползъ со всѣми своими подданными. Изъ пещеры въ "сердце" горы жила протянулась. Ну, тогда Миріамъ закляла змѣй, что онѣ выйдутъ изъ своей тюрьмы лишь тогда, когда кто нибудь на этой горѣ храмъ ея разрушитъ.... А храмъ на горѣ стоитъ древній, пустой, но твердо стоитъ, не разрушается.... И какъ закляла Маріамъ змѣй, ни одна не показывается здѣсь. Только путникъ, заночевавшій на горѣ, слышитъ иногда какъ внутри далеко, далеко подъ землею, что-то шуршитъ, и стонетъ, и шикаетъ, и свищетъ: это онѣ.... Это царь змѣиный ищетъ выхода, да не находитъ его, и шипитъ отъ злости; а то, волкомъ въ горѣ завываетъ или, какъ ребенокъ, плакать начнетъ. Тоже на свѣтъ выйти хочетъ. А то у него тамъ дня нѣтъ, все ночь, хоть и живетъ онъ въ алмазныхъ палатахъ, гдѣ чудесныя звѣзды...."

Въ той же книгѣ "Дѣла" помѣщена довольно интересная, компилятивная статья "Биржевыя вакханаліи въ Германіи", составленная по недавно вышедшей книгѣ Глагау. Въ статьѣ разсказывается исторія "новѣйшаго Креза", "желѣзнодорожнаго короля", еврея Гирши Струсберга, "доктора философіи", "втораго графа Монте-Кристо", отъ его колыбели до скамьи подсудимыхъ, на которую онъ неожиданно попалъ въ Москвѣ. Отсылаемъ читателей къ этой интересной статьѣ, гдѣ авторъ такъ мастерски компилируетъ книгу Глагау и ея главнаго героя, Струсберга, нахальство котораго не имѣло никакихъ границъ. Онъ, напр., выставлялъ себя "благодѣтелемъ, отдававшимъ (вѣрнѣе -- грабившимъ) всегда послѣднее....", утверждалъ, что всѣ свои "предпріятія (т. е. грабежи) онъ велъ безкорыстнымъ образомъ....", что онъ "всѣмъ пожертвовалъ для осуществленія своихъ лучшихъ идей, для музыки будущаго...." Наглость всѣхъ подобныхъ завѣреній, говоритъ авторъ статьи, изумительна! Но она составляетъ характеристическую черту всѣхъ крупныхъ мошенниковъ (какъ и паши Овсянниковъ и Митрофанія), и господство биржевой буржуазіи давно уже прославляется преданной ей прессой, какъ царство мира и благоденствія, изливаемыхъ на родъ человѣческій этими "героями культуры".

Понятно, что появленіе подобныхъ "героевъ" стало всего легче въ Германіи, въ странѣ миліардовъ. "Громадные успѣхи нѣмцевъ и пять миліардовъ французской контрибуціи имѣли для Германіи самыя гибельныя послѣдствія. Безъ этого, говоритъ Глагау,-- Струсберги были бы у насъ рѣшительно невозможны. Въ публикѣ родилось нелѣпое мнѣніе, что за политическимъ усиліемъ должно немедленно послѣдовать "соотвѣтственное ему пышное процвѣтаніе матеріальнаго благосостоянія." Печать и биржевые агенты возбудили въ странѣ общую жажду обогащенія. "Князья, министры, важные сановники, говоритъ Тиссо,-- всѣ только и мечтаютъ о биржѣ, о концесіяхъ, о торговыхъ предпріятіяхъ; фабриканты, купцы отыскиваютъ научные способы поддѣлокъ, школьники участвуютъ въ аукціонахъ и лотереяхъ". Высшіе чиновники, вродѣ друга Бисмарка, Вагенера, попадаются по взяточничествѣ. Съ 1858 по 1864 годъ три министра участвовали въ банковыхъ учрежденіяхъ, извлекали барыши изъ разныхъ коммерческихъ предпріятій и, когда нужно было -- прекращали слѣдствіе, направленное противъ ихъ друзей и родственниковъ, обвиняемыхъ во взяткахъ. Въ 1871 году 18-ть государственныхъ чиновниковъ сидѣли въ тюрьмѣ за мо шеи ни честно или воровство; въ послѣдующіе два года цифра эта удвоилась.. Лучшіе изъ нѣмцевъ ужасаются громадности зла. "Большія несчастія принесла намъ побѣда! писалъ, еще въ 1872 году, знаменитый романистъ Густавъ Фрейтагъ:-- всѣхъ охватила ненасытная страсть къ деньгамъ, жажда наживы; всѣ страдаютъ отъ нея; князья, генералы, придворные, высшіе сановники -- всѣ ведутъ безумную игру, всѣ хитростями домогаются довѣрія мелкихъ собственниковъ, всѣ злоупотребляютъ своимъ положеніемъ, чтобы скорѣе обогатиться. Это своего рода пожаръ. Души мельчаютъ. При видѣ подобной испорченности, позволительно сомнѣваться въ будущемъ".

Это, по истинѣ, "биржевая вакханалія", безпросвѣтная Вальпургіева ночь! и въ этой вакханаліи не только "мельчаютъ души," но и ставится на карту все великое и священное человѣчества -- религія, честь, доброе имя, высшіе, нравственные идеалы... Стоитъ лишь припомнить тотъ же струсберговскій процессъ въ Москвѣ, гдѣ "именитыхъ людей, печальниковъ земли русской" публично, на судѣ, называли "ворами и мошенниками," -- и никого особенно не коробили эти техническія слова, и всѣ считали ихъ какъ бы обыкновенными, получающими, мало по малу, право гражданства въ русскомъ лексиконѣ общеупотребительныхъ, теплыхъ словъ...

Да, души мельчаютъ... Это мы можемъ заключить даже и изъ фельетона "Дѣла," "Калейдоскопъ," помѣщеннаго, къ сожалѣнію, въ той же ХІІ-ой книгѣ этого почтеннаго журнала. Если г. Щедринъ, съ высоты своего злобнаго, сатирическаго величія, увидѣлъ въ славянскомъ движеніи Россіи одинъ лишь "безшабашный гвалтъ, на днѣ котораго лежитъ три цѣлковыхъ", то анонимный фельетонистъ "Дѣла" пошелъ еще дальше по этому пути: онъ тщательно собралъ въ своемъ фельетонѣ все, что только могло лечь тѣнью на генерала Черняева, этого "поверженнаго кумира" на которомъ теперь такъ "безшабашно" и не "робѣя" отбиваютъ дробь россійскія копыта... Невольно, при этомъ, вспоминаются стихи Пушкина, обращенные къ другому "герою", также закиданному, въ свое время, грязью и клеветой:

О люди! Жалкій родъ, достойный слезъ и смѣха,

Жрецы минутнаго, поклонники успѣха!....

И неужели же этому идолопоклонству, этой языческой "религіи успѣха" суждено быть послѣднимъ словомъ девятнадцатаго вѣка?!...


"Живописное Обозрѣніе", No 3, 1877