# C. Ф. Шарапов. Сочинения. Книга I. Спб. 1892 г

Сергей Федорович Шарапов

C. Ѳ. Шараповъ. Сочиненія. Книга I. Спб. 1892 г.

Г. Шараповъ человѣкъ всесторонній. Въ первомъ томѣ его сочиненій вы найдете восторженно-шумные разговоры на самыя различныя темы. Тутъ и Владиміръ Соловьевъ, и Катковъ, и Аксаковъ, и права женщинъ, и публичная ораторская полемика съ Гюго, и Гиляровъ-Платоновъ, и Фетъ, и Орестъ Ѳедоровичъ Миллеръ, и путешествія по разнымъ странамъ Европы -- по Испаніи, Франціи, по "русской Германіи", и Богъ знаетъ еще что. Всюду г. Шараповъ вноситъ свое слово, вездѣ радѣетъ о славѣ Россіи и при всякомъ удобномъ случаѣ съ трагическимъ воплемъ рветъ на себѣ ризы при видѣ падающихъ гигантовъ русскаго патріотизма. При погребеніи Аксакова никто не говорилъ громче г. Шарапова. Вся Россія должна была услышать эти краснорѣчивѣйшія въ мірѣ тирады, исторгающіяся изъ сердца одного изъ самыхъ преданныхъ оруженосцевъ славянофильской идеи. Россія не услыхала, правда, г. Шарапова, но это уже, конечно, ея вина. Г. Шарайовъ сдѣлалъ рѣшительно все, что въ человѣческихъ силахъ. Древнія плакальщицы не плакали болѣе раздирательными слезами. Ни одинъ вѣрный рабъ не бросался съ большей готовностью на свой собственный мечъ, когда смерть похищала у него любимаго господина.

Когда умеръ Катковъ, г. Шараповъ пришелъ въ такой трагическій паѳосъ, который, если бъ только онъ былъ залѣченъ, навѣрное потрясъ-бы всѣхъ, въ комъ нервы хоть немного тоньше не особенно тонкой веревки. "Въ русской печати не остается никого, кто-бы... " "Катковъ былъ явленіе совершенно исключительное". "Въ предверіи великой міровой борьбы, какъ коренная русская сила, всталъ Катковъ во всеоружіи своего таланта". "Каткова не стало! Страшная пустота остается на его мѣстѣ!" "Мы хоронимъ Каткова". "Судьба бьетъ насъ и словно щадитъ враговъ. Ихъ великіе люди всѣ живы... " При обычныхъ человѣческихъ нервахъ можно потерять всякое самообладаніе, стоя лицомъ къ лицу съ такимъ неподдѣльнымъ горемъ.

Въ годовщину Ор. Ѳ. Миллера г. Шараповъ сыпалъ восклицаніями въ такомъ родѣ: "Да! это былъ одинъ изъ отважнѣйшихъ бойцовъ за Русь и славянство" "Его взоръ былъ всегда ясенъ, его слово -- всегда прямо, его сердце -- всегда честно". "Тяжелъ былъ подвигъ чествуемаго нами дорогого усопшаго". "Честь и слава его священной памяти!" Опять таки шумнѣе говорить, въ данномъ случаѣ, было рѣшительно невозможно, и если ваши нервы не выносятъ усиленно-громкой рѣчи, отойдите, посторонитесь...

На юбилейномъ обѣдѣ А. А. Фета г. Шараповъ говорилъ, гордо закинувъ побѣдоносную голову. Можно было подумать, что въ юбилеѣ талантливого поэта дружески-хлопотливое участіе г. Шарапова имѣло самыя естественныя и законныя внутреннія причины. Должно быть, г. Шараповъ потрудился не мало на пользу искусства въ чисто-литературной борьбѣ различныхъ журнальныхъ партій. "Чествуя въ лицѣ Аѳанасія Аѳанасьевича высокаго художника слова, будемъ помнить, что въ наши тяжелые дни, среди хаоса, лжи, апатіи, унынія, подъ напоромъ грязи, ворвавшейся или, вѣрнѣе, впущенной въ литературу, грязи, ополчившейся (sic!) на все высокое и священное, грязи, звенящей (sic!) деньгами и ставшей силой -- наиболѣе могучее знамя это то, на которомъ написана "правда, красота и поэзія", а это знамя еще крѣпко держитъ въ рукахъ Аѳанасій Аѳанасьевичъ Фетъ... "

Были случаи, когда г. Шарёповъ говорилъ съ неменьшимъ талантомъ... и на болѣе узкія темы, при болѣе печальныхъ обстоятельствахъ, хотя въ не менѣе торжественной обстановкѣ. Одна рѣчь г. Шарапова, произнесенная въ московскомъ окружномъ судѣ, начинается такъ: "Я обвиненъ въ очень тяжкомъ, на мой (!) взглядъ, преступленіи -- въ клеветѣ путемъ печати... " Въ другой разъ почтенный ораторъ началъ свою рѣчь менѣе помпезно, но не безъ оттѣнка пріятнаго самочувствія: "Мой уважаемый защитникъ съ достаточной ясностью изложилъ юридическое различіе между клеветой, въ которой единственно могъ меня обвинять повѣренный противной стороны, и диффамаціей, обвиненіе въ которой падаетъ само собой... " и т. д.

Небольшая статейка г. Шарапова, предпосланная I тому, "Вмѣсто предисловія, отрывокъ изъ письма", заканчивается слѣдующими словами: "Пишу Вамъ съ военной гауптвахты, куда меня засадили по дѣлу Вахтина и гдѣ совершенно неожиданно, послѣ суеты городовъ, тѣсноты пароходовъ и вагоновъ, злобы и оглушительнаго шума жизни, я на цѣлыхъ двѣ недѣли нашелъ сладкое, тихое уединеніе и возможность сосредоточиться въ себѣ, чтобы развернуть передъ Вами, дорогой другъ, уголокъ моей души". Письмо помѣчено: С.-Петербургъ, декабрь 1891 г. Въ этихъ нѣсколькихъ словахъ отразился, какъ солнце въ малой каплѣ водъ, весь г. Шараповъ -- мы хотимъ сказать -- отразилась вся восторженная и, въ то же время, отнюдь не строптивая натура г. Шарапова: восторгъ при имени Аксакова, слезы умиленія при мысли объ Ор. Ѳ. Миллерѣ, патріотическій энтузіазмъ при воспоминаніи о Катковѣ и, наконецъ, сладостное, философическое самоудовлетвореніе среди стѣнъ военной гауптвахты. Послѣдовательность несомнѣнная. Любопытно однако еще вотъ что. Судбище по дѣлу Вахтина происходило въ 1890 г. Какъ сообщается въ самой книгѣ, постановленіемъ московскаго окружнаго суда, утвержденнымъ судебной палатой, г Шараповъ былъ приговоренъ, при наличности смягчающихъ обстоятельствъ, какъ-то: высокаго образованія и чистосердечнаго сознанія, къ двухнедѣльному аресту...

Вотъ что значитъ дѣятельная, живучая натура: между судебнымъ приговоромъ и гауптвахтой -- суета городовъ, тѣснота пароходовъ и вагоновъ... Замѣтьте, кстати, слѣдующее: сообщая о смягчающихъ обстоятельствахъ, усмотрѣнныхъ окружнымъ судомъ въ названномъ дѣлѣ, г. Шараповъ снабжаетъ выраженія суда: "высокоеобразованіе","чистосердечное сознаніе" -- двумя восклицательными знаками и однимъ восклицательно-вопросительнымъ. Такъ и напечатано въ книгѣ, изданной г. Шараповымъ, на стр. 137: "При наличности смягчающихъ обстоятельствъ, какъ-то -- моего высокаго образованія (!!) и чистосердечнаго сознанія (!?) въ составленіи статьи... " Эти восклицательно-вопросительные знаки, съ преувеличенною скромностью обращенные авторомъ на самого себя, стоитъ запомнить.

Все предисловіе г. Шарапова полно самыхъ любопытныхъ признаній. "Знаю, хорошо знаю, говоритъ г. Шараповъ, что не могутъ имѣть большой цѣны всѣ эти статейки и корреспонденціи, писанныя наскоро, отрывочно и по предметамъ, частью маловажнымъ, или заключающія слабыя отраженія видѣннаго въ пути. Знаю, что никакихъ правъ у меня даже на самое малое мѣстечко въ россійскомъ литературномъ Пантеонѣ не имѣется. Ничего не написалъ я даже издали похожаго на вѣчное, прекрасное, безсмертное... " Были люди: Аксаковъ, Гиляровъ, Леонтьевъ. Это былъ кружокъ "подвижниковъ мысли", гдѣ г. Шараповъ былъ "слабымъ" новичкомъ, кружокъ, столпамъ котораго г. Шараповъ считаетъ себя недостойнымъ развязать ремень у сапога. Но вотъ стали валиться одинъ за другимъ гиганты. Умеръ Аксаковъ, великій мыслитель, яркій центръ, средоточіе подлинной русской мысли! Умеръ Гиляровъ, великій особнякъ, великій умъ съ мягкимъ складомъ характера. Умеръ Леонтьевъ -- человѣкъ блестящій, но своенравный, умъ безъ дисциплины, фанатичный, готовый отправить на костеръ всѣхъ разномыслящихъ. "Помню, разсказываетъ г. Шараповъ, какъ многіе удивлялись моей дерзости, тотчасъ-же, чуть-ли не на другой день послѣ смерти Аксакова, основать "Русское Дѣло". Тогда я не могъ себѣ объяснить, какъ слѣдуетъ, моего настроенія, и меня очень обижало (оттого, что чувствовалась горькая правда) услышанное мною выраженіе: "суррогатъ Аксакова". Теперь я это пережилъ и понялъ". "Да, суррогатъ Аксакова!" Нравственный ударъ былъ такъ великъ, что г. Шараповъ, во первыхъ, услыхалъ внутри себя непреоборимый, повелѣвающій призывъ поднять аксаковское знамя и, во вторыхъ, почувствовалъ до полной иллюзіи совершившееся съ нимъ "перевоплощеніе": былъ Шараповъ, нѣтъ Шарапова, есть шестилѣтняя сумма впечатлѣній отъ Аксакова -- его Статей и бесѣдъ. "Повторилось тоже, что съ пророкомъ Елисѣемъ... " Пророка Илію уносили въ небо огненные кони,-- онъ сбросилъ съ себя милоть, которую ученикъ схватилъ и почувствовалъ въ себѣ духъ учителя. "Посмотрите мои статьи 1886 г. Это былъ, разумѣется, суррогатъ Аксакова, но не думайте, что я подражалъ или поддѣлывалъ. Это была-бы гадость, на которую я не способенъ. Наоборотъ, я писалъ ихъ съ истиннымъ вдохновеніемъ, т. е. собственно нея ихъ писалъ, а писала блѣдная аксаковская тѣнь, жившая во мнѣ въ то время". "Все, основная мысль, точка зрѣнія, стиль, приподнятый тонъ, до фразъ и отдѣльныхъ оборотовъ, были вполнѣ аксаковскіе... " "Суррогатъ былъ такъ хорошъ, что сама вдова покойнаго... " Былъ Шараповъ, нѣтъ Шарапова,-- не было Аксакова, есть Аксаковъ! "Меня ничуть не поражала моя, какъ-бы это выразиться?-- не самость, не оригинальность. Я облекся милотью пророка и металъ потихоньку громы съ такимъ тактомъ (!) и достоинствомъ (?), что даже цензора увлекались... "

Впослѣдствіи приключилась бѣда: г. Шарапова разоблачили, суррогатъ Аксакова пріобрѣлъ чрезмѣрную самость, о которой г. Шараповъ сокрушается съ неподдѣльной горячностью, хотя и заднимъ числомъ, и по сіе время...

Подходя къ концу своей любопытной автобіографіи, г. Шараповъ сознается, что съ его стороны все-таки большая дерзость выступать со сборникомъ газетныхъ статей подъ громкимъ заглавіемъ "Сочиненія". Но соблазнъ такъ великъ. Писать такъ хочется, писать такъ надобно. "Теперь писать надо, ежедневно писать, считать за счастье, что Суворинъ печатаетъ". Въ самомъ дѣлѣ, отчего не писать, если Суворинъ печатаетъ? Былъ Аксаковъ, былъ Леоньтьевъ. Теперь нѣтъ ни Аксакова, ни Леонтьева, но есть г. Астафьевъ, къ которому можно мигомъ съѣздить на курьерскомъ поѣздѣ, есть г. Астафьевъ въ поношенномъ философскомъ плащѣ, готовый къ услугамъ ловкихъ корреспондентовъ... Г. Астафьевъ скажетъ, г. Шараповъ запишетъ, г. Суворинъ напечатаетъ. Не клиномъ, въ самомъ дѣлѣ, міръ сошелся, не истощилась русская земля. Выли люди -- и есть еще люди. Астафьевъ, Шараповъ и добрый человѣкъ Суворинъ, который непремѣнно напечатаетъ.

Еще слово. Вспомните отмѣченные выше восклицательные и восклицательно-вопросительные знаки и соедините ихъ съ "суррогатомъ Аксакова", "тѣнью Аксакова", "не-самостью" г. Шарапова... Если сопоставленіе ничего вамъ не скажетъ, отошлите книгу къ психологу -- онъ вамъ что нибудь скажетъ...


"Сѣверный Вѣстникъ", No 2, 1892