Шапир Ольга Андреевна
В слободке

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

ВЪ СЛОБОДКѢ.

Что и за честь, кола нечего ѣсть...

   Въ домишкѣ Кузьмы Портнягина далеко за полночь свѣтился одинокій огонекъ. Огонекъ этотъ хорошо знакомъ обитателямъ слободки, когда имъ случится, замѣшкавъ въ городѣ, брести домой поздно вечеромъ, по большей части въ самомъ веселомъ расположеніи духа.
   Низенькіе, жалкіе домишки слободы нестройными рядами расползлись по сторонамъ грязныхъ, немощеныхъ улицъ; фонарей здѣсь не полагается вовсе. Подчасъ отуманеннымъ взорамъ и разгоряченной фантазіи они представляются какими-то безобразными, скорченными фигурами. Они зловѣще притаились, чтобы внезапно накинуться съ ожесточеннымъ лицомъ и костлявыми кулаками взбѣшенной старухиматери, или съ воплями и причитаніями негодующей жены. И въ такую-то минуту, смѣло прорѣзая мракъ, въ концѣ улицы вдругъ блеснетъ огонекъ грошевой лампочки. Въ мигъ сумасбродная фантазія разсѣяна: пошатывающійся путникъ узнаетъ свою родную косую улицу, -- онъ знаетъ, куда ему нужно направить невѣрные шаги...
   -- Ишь ты., до-о-олбитъ опять бѣдняга до вторыхъ пѣтуховъ!..-- подмигиваетъ онъ на огонекъ съ безсмысленной улыбкой, но всегда съ добрымъ чувствомъ, какъ о чемъ-то близкомъ, своемъ.
   И то вѣдь -- свое! На цѣлую слободку, гдѣ насчитаешь, пожалуй, близко тысячи жителей,-- одинъ какъ перстъ этотъ Ѳедька Портнягинъ. Одинъ онъ щеголяетъ въ гимназическомъ мундирѣ изъ барскаго сукна, съ серебрянымъ галуномъ и свѣтлыми пуговицами, тогда какъ всѣ его родичи и сверстники либо бѣгаютъ босоногіе, либо облекаются съ гордостью въ смазные сапоги и плисовыя поддевки. Даже единственный сынъ и наслѣдникъ богатѣющаго лавочника Исая, краснощекій и лупоглазый озорникъ Митька, у котораго что ни праздникъ, то обнова, что ни карманъ, то гостинецъ, какого прочимъ ребятамъ и во Христовъ день не видать, какъ своихъ ушей -- даже этотъ идолъ расплывшейся и надутой, какъ пава, супруги лавочника, даже и Митька взираетъ съ невольнымъ почтеніемъ на старенькій синій мундирчикъ, съ короткой таліей и съ еле сходящимися, потертыми бортами, на заслуженную фуражку, уныло отказывающуюся держаться прямо на умной головѣ мальчугана и вѣчно опадающую въ видѣ блина, несмотря на всѣ ухищренія портнихи Дуняши. Митька скалитъ зубы. Не то -- примется громко считать всѣ пятна и штопки завѣтной "формы", на потѣху босоногой команды. Но когда Портнягинъ невозмутимо проходитъ мимо щегольскаго крыльца лавки, съ полнымъ сознаніемъ своего недосягаемаго превосходства и съ неподдѣльнымъ равнодушіемъ къ его наглымъ выходкамъ, когда Митька смотритъ не въ глаза Ѳеди, а на потертый ранецъ на его спинѣ, тогда откормленное и лоснящееся лицо будущаго лавочника дѣлается вдругъ серьезнымъ... Въ выпуклыхъ глазахъ отражается что-то похожее на зависть. Небойсь, не такую нищенскую "форму" справили бы ему его баловники-родители!..
   Слобода зорко слѣдитъ за успѣхами своего единственнаго гимназиста. Она взираетъ съ довѣріемъ и уваженіемъ на маленькое существо, которому предназначено съ Божіей помощью "вывести въ люди" свой родъ, изъ слободы, погрязающей въ нищетѣ и невѣжествѣ -- пріобщиться городу, подавляющему ее своимъ просвѣщеніемъ, своими каменными домами, широкими чистыми улицами, газовыми фонарями, своими сытыми жителями. Но далеко не такъ было оно въ началѣ Ѳедькиной карьеры, далеко не сразу непривычное явленіе получило право гражданства въ крѣпко сплоченной неподатливой средѣ...
   Не велика, казалось бы, важность отдать мальчишку въ ученье^ да видно таится въ этомъ сокровенный, глубокій смыслъ... Всполошило это въ ту пору весь глухой уголъ. Пробудило самыя разнородныя чувства, подняло на ноги всѣхъ бабъ, привело въ движеніе всѣ языки и сдѣлало тщедушнаго смышленаго мальчугана настоящимъ героемъ минуты. Сестрѣ Дуняшѣ, отдавшей Ѳедю въ гимназію, приходилось огрызаться на всѣ стороны, отбиваясь отъ ожесточенныхъ нападокъ и ядовитыхъ попрековъ. Она-де своего сословія гнушается... Она носъ деретъ выше головы... Она не въ свои сани лѣзетъ... Она, глупая, не понимаетъ, что никому, какъ ей же самой, придется расплачиваться за сумасбродную затѣю... Нужды нѣтъ, что она одна вытянетъ брата на собственномъ горбѣ, что парой рукъ своихъ, не знающихъ устали, она купитъ ему болѣе свѣтлую долю. Выростетъ изъ ея Ѳедьки ученый баринъ, да не отвернется-ли онъ со стыдомъ отъ родной лачуги? Отъ пьяницы отца, строчащаго безграмотныя кляузы по кабакамъ... Отъ сестры-портнихи, шмыгающей съ узлами по заднимъ лѣстницамъ барскихъ квартиръ и получающей за усердіе, въ придачу къ грошовой платѣ, какія-нибудь обноски "на ребятишекъ". Недаромъ маленькая Лизка съ пеленокъ щеголяетъ въ помятыхъ и полинявшихъ платьицахъ вычурныхъ фасоновъ. Да и сама-то завѣтная "форма" гимназиста развѣ не пріобрѣтается точно такимъ же способомъ?.. Вѣдь она вся съ чужого плеча, и это всѣмъ извѣстно, какъ ни тщательно скрывается Дуняша отъ своихъ сосѣдокъ...
   Много довелось наслушаться всего такого "сестрицѣ" Дуняшѣ, какъ называлъ ее тогда почтительно Ѳедя. Она охрипла, надсаживая горло, чтобы доказать глупымъ бабамъ, какой вздоръ онѣ городятъ. Она озлилась и стала еще раздраженнѣе, въ этой необходимости цѣлыми днями "собачиться", отстаивая поступокъ, шедшій въ разрѣзъ съ цѣлой средой. (Задача, способная сломить энергію и не слободской швейки)!
   А время шло себѣ да шло...
   Ядовитыя стрѣлы падали безвредно вокругъ немолодой энергичной дѣвушки, рѣдко улыбавшейся, смотрѣвшей подозрительно своими умными, сердитыми глазами и работавшей съ какимъ-то ожесточеніемъ на всю семью. Гимназистъ благополучно переходитъ изъ класса въ классъ. Слободка мало-по-малу привыкла къ этому. Кузьма Портнягинъ рѣже жаловался своимъ пріятелямъ на "ехидну" дочь, которая рада со свѣту сжить старика, чтобы только утянуть лишнюю копѣйку на мальчишку. Онъ пересталъ въ пьяныя минуты накидываться на сына съ кулаками и грозить, что зашвырнетъ въ печь его проклятыя книги. Напротивъ, во всѣхъ серьезныхъ столкновеніяхъ съ Дуняшей, Кузьма все чаще и чаще прибѣгалъ къ умиротворяющему посредничеству сына; гимназистъ терпѣть не могъ свары и брани, на которыя не скупилась его энергичная сестра. Сами прозорливыя сосѣдки, оплакивавшія заранѣе горькую участь Дуняши, вынуждены были сознаться, что Ѳедька, вовсе не задираетъ носа и не становится требовательнѣе, по мѣрѣ того, какъ возростаетъ его ученость. Сложивъ бережно свой мундиръ, онъ, какъ ни въ чемъ не бывало, таскаетъ воду изъ колодца, колетъ дрова или загонитъ свинью, съ которой не справиться Лизкѣ.
   Время шло. Случалось -- не одна молодая голова глубоко задумывалась, глядя на степеннаго гимназиста, однимъ только ростомъ своимъ, да узкими плечами еще походившаго на ребенка. Случалось -- въ отвѣтъ на одушевленные, занятные разсказы Ѳеди о томъ, "чему учатъ у нихъ въ гимназіи", въ кучкѣ слушателей вдругъ раздастся глубокій вздохъ во всю богатырскую грудь.
   Какой-нибудь молодецъ съ еле пробивающейся бородкой, но съ давно загрубѣвшими рабочими руками неожиданно протянетъ на распѣвъ:
   -- Э-эхъ ма!.. Мы-то грѣшные!.. Какъ родились, такъ и умремъ, ровно кроты слѣпые... Н-ну, Ѳедюха-шельмецъ... этого ты не моги, чтобы забыть... Кабы не сестрица твоя, Авдотья Кузьминишна, быть бы и тебѣ не лучше насъ...
   -- Ладно!-- недовольно киваетъ головой Ѳедя.-- Ты меня не учи. Лучше свое въ головѣ держи, да не всѣ кабаки по городу считай...
   -- Намъ ништо, мы не гимназисты!-- усмѣхается слободскій философъ.
   И гимназію Ѳедину слободскіе знали. Всѣ мальчишки бѣгали въ городъ любоваться на прекрасное, большое зданіе съ огромными окнами и широкимъ подъѣздомъ, гдѣ царилъ почтенный отставной унтеръ въ пестрыхъ, старенькихъ орденахъ.
   -- Глянь, Ѳедька-то нашъ, Ѳедька!-- подталкивали въ восторгѣ другъ друга мальчишки, когда Портнягинъ появлялся вмѣстѣ съ господскими дѣтьми и на ихъ глазахъ, со своимъ обычнымъ спокойнымъ достоинствомъ, потрясалъ руку красивому мальчику, бойко вскакивавшему въ щегольскую пролетку...
   Давно все это было! Теперь всѣ успѣли привыкнуть къ мысли, что Кузьминъ Ѳедоръ -- отрѣзаный ломоть. Безъ прежняго издѣвательства, по сосѣдски, справлялись отъ времени до времени, хорошо-ли учится малый, или сошелъ-ли благополучно экзаменъ. (И слово-то это давно вытвердила чуть не вся слобода). Случалось даже кое-гдѣ поговаривали: "не такъ страшенъ чортъ, какъ его малюютъ. Кабы мочи хватило тянуть, такъ и нашъ Сенька либо Петька не хуже того науку-то эту произошелъ-бы... Небось и Ѳедька не семи пядей во лбу живетъ!.."
   Впрочемъ такъ колебался больше тщеславный и завистливый женскій полъ. Отцы несравненно прочнѣе стояли на своихъ устояхъ и живымъ манеромъ выбивали изъ головъ наносную дурь...
   Ѳедя учился не то что прилежно, а фанатически. Онъ не просто любилъ -- онъ боготворилъ свою гимназію.
   Время между тѣмъ шло себѣ да шло...
   Вотъ и пасмурная, весенняя ночь, когда Ѳедина лампочка одна мерцаетъ во всей слободкѣ. Вторые пѣтухи давно перекликаются на дворахъ; керосинъ въ лампѣ догораетъ. Ѳедя все еще роется въ своихъ тетрадяхъ. Онъ закидываетъ назадъ голову, закрываетъ глаза и быстро, быстро сыплетъ какими-то загадочными звуками. Или вдругъ подниметъ руку и для сокращенія времени въ воздухѣ выводитъ пальцемъ какое-нибудь мудреное слово.
   Со стороны посмотрѣть -- рехнулся мальчуганъ, да и полно. Худощавое лицо приняло зеленоватый оттѣнокъ; покраснѣвшіе глаза то загораются нездоровымъ блескомъ, то вдругъ гаснутъ и тупо упираются въ одну точку. Долгій, нервическій зѣвокъ потрясаетъ все его тѣло... Несносный ночной ознобъ пробираетъ костлявыя плечи въ линючей ситцевой рубахѣ и старенькомъ жилетѣ... Нѣсколько минутъ мальчикъ сидитъ вяло сгорбившись. Тетрадь сѣрой бумаги медленносползаетъ съ его колѣнъ -- и пока тетрадь эта не шлепнется на полъ, Ѳедя неудержимо теряетъ нить мыслей: кажется ему, что онъ лежитъ на своей лавкѣ и тепло укрывается ситцевымъ одѣяломъ, на славу выстеганнымъ для него Дуней...
   Тетрадь падаетъ. Ѳедя встряхивается, поднимаетъ ее съ полу, протираетъ глаза, куда словно кто-то насыпалъ песку, и нѣсколько минутъ быстро ходитъ по комнатѣ, чтобы разогнать сонъ.
   Ѳедя давно снялъ сапоги, чтобы не шумѣть по-пусту. Домашніе, сладко похранывающіе за тонкими перегородками, не могли бы разслышать ничего, кромѣ почти беззвучныхъ движеній -- изрѣдка тихаго шепота, слабаго шелеста бумаги... Да и то за печью заливался сверчокъ и покрывалъ своимъ назойливымъ трескомъ и эти скромные признаки напряженнаго труда.
   Не всѣмъ, однако-жъ, спалось безмятежно за перегородками. Одна дверка, оклеенная старыми модными картинками, немилосердно засиженными мухами, то и дѣло осторожно пріотворялась: изъ нея высовывалась голова Дуняши. Мигая и щурясь отъ свѣта, она нѣсколько секундъ приглядывалась къ брату -- потомъ также безмолвно, бережно притворяла дверь и возвращалась на свою кровать. Лизка сладко спала, свернувшись тутъ-же въ ногахъ. Изъ темнаго угла, отгороженнаго старымъ шкафомъ отъ просторной "передней", раздавался тяжелый, пьяный храпъ Кузьмы и побѣдоносно покрывалъ собою и пѣсню сверчка, и полное тревоги и напряженія бдѣніе сына...
   -- Еще вотъ это бы только протвердить разокъ и тогда спать,-- шепталъ гимназистъ, разыскивая завалившуюся куда-то тетрадку.
   Лампа давно чадила. Маленькія окна начинали бѣлѣть. Вдругъ, дверка съ картинками распахнулась во всю ширину: вошла Дуняша" одѣтая въ свое утреннее платье, не предназначавшееся для постороннихъ глазъ, но хорошо знакомое Ѳедѣ, въ старенькомъ платочкѣ на неубранныхъ волосахъ, хмурая, однако-жъ нисколько не заспанная. Она подошла къ столу и опустилась на лавку напротивъ брата.
   -- Ты это что-же, Ѳедоръ, никакъ въ конецъ рехнулся? Не спавши, что-ли, на экзаменъ-то пойдешь?
   -- Сейчасъ ложусь. Тетрадку вотъ не найти... Чортъ ее засунулъ, куда-то!..
   -- Ладно, безъ тебя найду. Не видишь, что-ли? Свѣтаетъ. Опять невыспаный пойдешь. Самъ вѣдь закаявался: никогда, молъ, ночью сидѣть не стану передъ экзаменомъ, хуже того въ головѣ все спутается..
   Ѳедя молчалъ и ужъ безъ всякой осторожности перекидывалъ на столѣ свои книги. Темныя брови опускались все ниже на его глаза, сдвигались ближе и онъ сталъ совсѣмъ похожъ на сестру, слѣдившую за нимъ исподлобья.
   -- Самъ-же мнѣ говорилъ, послѣ русскаго языка говорилъ...
   -- Ну, и самъ! Что-жъ изъ этого? Не знаю безъ тебя, что-ли?-- огрызнулся вдругъ гимназистъ: -- говорилъ! И не сидѣлъ столько прежде, сама, я думаю, помнишь не хуже меня...
   Дуняша сидѣла совершенно неподвижно, засунувъ обѣ руки подъ старенькій, обдерганный шерстяной платокъ, перекрещенный поверхъ лифа, на которомъ не хватало половины пуговицъ.
   -- Что больше растешь -- то труднѣе тянешь, -- выговорила она сумрачно и раздѣльно.
   Ѳедя вскинулъ голову и бросилъ на нее блеснувшій взглядъ.
   -- И труднѣе... ты понимаешь много! тебѣ иголкой ковырять все одно и тоже, хоть двѣсти лѣтъ проживи. Наука не одна въ первомъ классѣ или въ четвертомъ.
   -- Чтобы столько понять, въ гимназіи учиться ненужно, возразила презрительно швея: и тебѣ чай теперь не десять лѣтъ, а всѣ пятнадцать стукнуло на-дняхъ.
   Слабый, неровный румянецъ въ первый разъ показался на щекахъ Ѳеди.
   -- Вотъ ты еще... грызть меня начни... только этого и не хватаетъ!..
   Въ отрывистомъ, искусственно сгущенномъ голосѣ мальчугана внезапно прорвалась протяжная дѣтская нотка.
   Дуняша высвободила руку и поправила для чего-то платокъ на головѣ.
   -- Мнѣ что тебя грызть... Тебѣ дѣло говорятъ, не зря. До свѣту бѣлаго зубритъ, какъ оглашенный! Добро-бы въ зиму лѣнился или хворалъ, а то кажиный у Бога день сидитъ до полуночи -- разу единаго не пропустилъ. Кажется, можно бы знать свое дѣло!
   -- И знаю!.. Что-жъ ты думаешь, не знаю?!.
   -- А коли знаешь, такъ нечего и чудить! рѣшительно поднялась съ лавки Дуняша.
   Она схватила лампу, задула ее и сунула на полку надъ столомъ.
   Въ комнатѣ разлился унылый полусвѣтъ. Трескъ сверчка и храпъ Кузьмы какъ будто еще побѣдоноснѣе раздались въ наступившей тишинѣ. Дуня поежилась и снова засунула руки подъ платокъ. Ѳедя уставился мутнымъ взглядомъ на грязную улицу, гдѣ еще не видно было ни одной собаки.
   -- Ну, ложись, что-ли...
   -- Тебѣ ни по чемъ обидѣть -- заговорилъ неожиданно мальчикъ,-- а ты развѣ знаешь все? Ты вотъ воображаешь, что коли я знаю предметъ, такъ ужъ мнѣ и бояться нечего... Для тебя экзаменъ -- что? Слово, которое ты затвердила отъ меня... Что тамъ творится, тебѣ и во снѣ не снилось...
   Ѳедя говорилъ теперь своимъ обыкновеннымъ, "взрослымъ" тономъ, только горечь звучала въ немъ яснѣе и сознательнѣе. Дуняша зорко смотрѣла на него умными глазами.
   -- Я стараюсь не меньше прежняго -- больше моего стараться нельзя. Прежде я на экзаменъ шелъ веселый... Не понималъ даже, что значитъ дрожать да трусить... Не знаешь ты этого?!.. Закончилъ онъ внезапно вскрикомъ и въ глазахъ, скользнувшихъ по ея лицу, блеснули слезы.
   Дуня опять вытащила руку изъ-подъ платка и тяжело уперлась сжатымъ кулакомъ въ бѣлую доску стола.
   -- Что-же и я то говорю тебѣ? Меньше былъ -- такъ не бился, и до свѣту сидѣть нужды не было.
   Она подозрительно впивалась въ него глазами. Сухая грудь глубоко вздымалась, ноздри тонкаго носа съ горбинкой раздувались.
   -- Это что-же значитъ, Ѳедоръ?..
   -- Не знаю,-- уронилъ онъ глухо.
   -- Кто-же знать чего будетъ, коли не ты? Знаешь, думаю, самъ-то боишься? Въ послѣдній разъ тройку принесъ -- крестился съ радости. Ужъ о пятеркахъ, видно, нынче забыть надобно.
   -- О пятеркахъ!-- повторилъ съ отчаяніемъ Ѳедя.-- Не о пятеркахъ теперь думать.
   Дуняша ближе, ближе склонялась къ нему всѣмъ тѣломъ, точно готова была упасть съ лавки. Вся душа ея перешла въ глаза.
   -- Ну??..
   -- Ломаю, ломаю голову, ничего въ толкъ взять не могу! Что такое перемѣнилось? Всегда былъ на хорошемъ счету. Вотъ какъ на духу говорю тебѣ, ничего худого за собою не знаю. Это я пустяки сказалъ давеча, будто трудно четвертый классъ, справлялся,-- какъ всегда... легко -- не сказать чтобъ легко, такъ вѣдь ужъ и помощи ни откуда, слова спросить не у кого. Однако все одолѣвалъ, не боялся...
   -- Н-ну??..-- повторила только Дуняша.
   -- Ну... вдругъ теперь говорятъ -- не могу! Инспекторъ мимо не пройдетъ, чтобы не сказать: "что, братъ Портнягинъ, тяжело тебѣ нынче достается?.. пятый классъ не шутка!.. Обстановка то вотъ у тебя такая..." (Ѳедя язвительно шипѣлъ, желая представить инспектора). На экзаменъ готовлюсь, какъ и прежде... Всегда хвалили и въ примѣръ лѣнтяямъ ставили: вотъ молъ, глядите, Портнягинъ -- ужъ кажется ему нелегко учиться въ такой семьѣ, ни покоя, ни помоги... То была заслуга, другимъ въ образецъ, а нынче... всякій хмурится, какъ только къ столу подойду... Математикъ пробиралъ полчаса, я думаю... будешь и тройкѣ радъ радешенекъ!!..
   -- Что же это будетъ теперь?!..
   Ѳедя помолчалъ.
   -- А то и будетъ, что срѣжетъ латынь -- въ классѣ оставятъ.
   -- Въ классѣ оставятъ?.. на годъ лишній?!.. да ты Бога побойся, Ѳедоръ? Вѣдь и я тоже не лошадь двужильная, моей мочи когда-нибудь да придетъ конецъ!.. У меня и безъ тебя еще двое на шеѣ останутся, такъ когда же я отъ кого помоги дождусь, коли ты въ классѣ сидѣть будешь?.. Зиму цѣлую зады твердить!..
   Дуняша поднялась на ноги и говорила съ тѣми придыханіями, которыя обозначали крайнюю степень ея гнѣва и волненія...
   -- Моя то вина тутъ въ чемъ?.. крикнулъ съ отчаяньемъ мальчикъ.
   -- Твоя... ну, да ужъ братецъ, и ты тутъ причемъ ни на есть да будешь!! Это возможности такой нѣтъ, чтобы безъ причины гнать стали. Такого закона на свѣтѣ не бываетъ! Ты баснями-то меня не корми. Знаю васъ, мальчишекъ паршивыхъ! Ужъ чего нибудь да вѣрно намастерили, что начальство взъѣлось? Пустяковъ ты мнѣ не смѣй плести... Самъ знаешь, не таковская, чтобы меня обморочить! Лучше прямо признавайся, что за собой знаешь?..
   -- Ничего за собой не знаю. Бьюсь пуще прежняго. Знаю не хуже, а къ отвѣту идти -- сердце даже захолонетъ!.. По глазамъ ужъ вижу...
   Нѣсколько секундъ оба молчали. Дуняша тяжело опустилась на лавку.
   -- Ну, Ѳедоръ... Это ты меня по головѣ обухомъ -- не легче! Вѣкъ свой жила какъ зрячая, что мнѣ дѣлать надо знала, а теперь и ума не приложу! Вижу сама, что учишься... кабы своими глазами не видала? То все хвалился, что начальство любитъ, иной разъ еще противъ другихъ спуститъ... Тоже вѣдь и у нихъ Богъ есть! А теперь... да что же это будетъ то, а?.. Давно сама гляжу, чего у меня мальчишка на себя непохожъ сталъ? Не первый экзаменъ дѣлаетъ, и вдругъ духу не стало... Съ лица смѣнился, не ѣстъ, не спитъ. Ну, гдѣ тутъ добру быть?!..
   -- И не быть... вижу, прошепталъ мрачно Ѳедя.
   -- Да я... да я!-- заметалась было Дуняша, но сейчасъ же осѣклась и порывисто сорвала платокъ съ головы: фу ты, чушь какая, прости Господи! Ну, и чего мы, загодя, Бога гнѣвимъ? Тебѣ надо уснуть хотя капельку, а не послѣдняго духа себя лишать.
   Она поднялась съ лавки и опустила свою тяжелую руку въ плечо брата:
   -- Бога ты забылъ, Ѳедоръ, вотъ оно что. Съ этимъ экзаменомъ лба перекрестить некогда. Въ храмъ Господенъ дорогу потерялъ. А вотъ сходи завтра къ вечернѣ, да помолись поусерднѣе, да на свѣчку пяточекъ я дамъ, вотъ оно все сейчасъ и окажется. Страхъ этотъ съ тебя какъ рукой сниметъ, все опять въ порядкѣ будетъ...
   Суровые глаза швеи твердо и ясно смотрѣли въ лицо Ѳеди, и даже въ голосѣ ея слышалась власть какая-то. Мальчикъ жадно смотрѣлъ ей въ глаза.
   -- Нѣтъ, вотъ кабы вчера... завтра ужъ все равно поздно будетъ! выговорилъ онъ слезливо.
   -- А ты пустяковъ не мели!-- снова нахмурилась Дуня.-- Спать живѣе ложись, чего и въ самомъ дѣлѣ рехнулся? Мнѣ ужъ печь растоплять пора. Сказано тебѣ, ну?!!-- прикрикнула она повелительно и ожесточенно двинула весь столъ отъ лавки.
   Ѳедя ничего больше не сказалъ. Дуня ушла въ кухню, а онъ раскинулъ постель, свернутую въ уголокъ, какъ былъ завернулся съ головой въ стеганное ситцевое одѣяло и затихъ на лавкѣ.

-----

   Было еще очень рано. Черезъ нѣсколько минутъ Дуняша снова заглянула въ дверь; убѣдившись, что Ѳедя спитъ, она затворила ее плотнѣе и начала поспѣшно прибираться.
   Съ удивительнымъ проворствомъ она справляла всѣ дѣла разомъ. Пока разгоралась печь, подметена была комната, вычищены Ѳедины сапоги и передъ окномъ тщательно осмотрѣна вся форма. Дуня зашивала что-то, заботливо снимала каждую пушинку и подозрительно поскребывала ногтемъ малѣйшее пятнышко. Тутъ же, не кончивъ дѣла, она бросалась къ печкѣ и принималась ворочать горшки и чугуны. Когда форма во всей красѣ повисла на гвоздикѣ, бережно прикрытая отъ пыли старымъ передникомъ, Дуня не потеряла даромъ и нѣсколькихъ минутъ, пока не начиналъ еще кипѣть большой чайникъ съ водою. Она присѣла на корточки передъ сундукомъ, запертымъ висячимъ замкомъ, открыла его, вытащила свертокъ ярко-зеленой шерстяной матеріи и, раскинувъ его у себя на колѣняхъ, погрузилась въ какія-то соображенія и вычисленія. Когда въ печи зашипѣла вода, она поспѣшно сунула матерію обратно въ сундукъ, но еще нѣсколько. времени продолжала что-то прикидывать и высчитывать вполголоса.
   Наконецъ, Дуня достала изъ шкафа стеклянную банку и стала заваривать кофе. Положивъ по положенію двѣ ложки, она нѣсколько секундъ колебалась: то погрузитъ ложечку въ кофе, то снова выдернетъ ее. "Пусть же... куда ни шло сегодня!.. силъ придастъ больше", прошептала она рѣшительно, вынула полную верхомъ третью ложку и торжественно опустила ее въ кофейникъ.
   Разговоръ съ Ѳедей не выходилъ у нея изъ головы. Закончившій его внезапный приливъ бодрости былъ главнымъ образомъ вызванъ въ ней сознаніемъ, что въ такую минуту нужно мальчика поддержать, а не точить попусту. Дуня давно замѣчала, что творится что-то неладное, хоть Ѳедя крѣпился и таилъ про себя свои невзгоды. Не въ первый разъ ужъ она ѣдко корила "прилежнаго ученика", который нынче и плохимъ отмѣткамъ радуется. Одинъ разъ, въ пылу досады, она проговорилась даже передъ сосѣдкой, освѣдомившейся по обыкновенію: "Что вамъ Богъ послалъ, Авдотья Кузьминишна? вашъ то молодецъ съ чѣмъ домой пришелъ?"
   -- Да все съ тѣмъ же!.. Нынче у насъ по новомодному, растемъ не кверху, а книзу...
   Но Дуня тутъ же опомнилась и на всѣ дальнѣйшіе распросы повернула спину и ожесточенно хлопнула дверью, какъ бы ограждая себя отъ цѣлой слободы.
   ... "Не таковскій парень, не лѣнтяй...-- думала она теперь мрачно, стискивая зубы:-- И не зюзя какая-нибудь, не сталъ бы понапрасно носъ вѣшать..."
   Она уважала своего Ѳедю. Она узнавала въ немъ собственныя черты, свою прямоту, энергію и гордость. Это не то, что Лизкадрянь, той ни по чемъ и солгать, и нахвастать, и отъ дѣла всякаго отлынуть... Ну да ладно! авось либо ея вѣка хватитъ, чтобы дѣвченку до дѣла довести и отъ пакостныхъ замашекъ отучить!.. Вся въ отца... Вотъ ужо лѣтомъ Ѳедоръ вплотную за книжку засядетъ вмѣстѣ съ своими учениками, тогда времени не будетъ съ дѣвчонками лясы точить, да похваляться...
   Лизка составляла главный предметъ раздраженія для своей сестры. Какъ ни строга была Авдотья Кузьминишна, однако ей не удавалось внушить шустрой дѣвочкѣ того подобострастнаго трепета, какой сама она нѣкогда питала къ своей матери и къ отцу, пока тотъ не опустился до своего теперешняго жалкаго положенія. Какъ ни какъ, а все, видно, сестра -- не мать. Лизка осмѣливалась даже пускаться въ споры, даже открыто попрекать ее пристрастіемъ къ брату. Лизка бойко читала и знала молитвы. Вертясь постоянно около брата, она запомнила нѣсколько стихотвореній и много "хорошихъ словъ", которыми и щеголяла передъ своими пріятельницами.
   Поставивъ кофе вариться, Дуняша разбудила дѣвочку. Лизка съ наслажденіемъ растянулась во всю кровать, оставленную на время въ ея нераздѣльное владѣніе. Она долго не хотѣла проснуться, не смотря на весьма энергичныя пинки въ бокъ. Дуня кстати тутъ же сбросила съ себя черное платье и наскоро подмахнула щеткой волосы.
   -- Нечего, нечего нѣжиться-то... еще не вовсе барышня! Дѣла полны руки... Лизка, тебѣ я говорю или нѣтъ? Вонъ рубецъ твой и посейчасъ валяется какъ былъ,-- я, что-ли, его распарывать стану? Этакъ вы и безъ хлѣба насидитесь, коли я еще за такую паршивую работу приниматься должна. Вонъ оно время то ужъ гдѣ!.. Лизка?!..
   -- Да и-ну ужъ... ладно!..-- крикнула строптиво дѣвочка, и сердито сбросила на полъ свои длинныя, худыя ноги: Ѳедя всталъ?
   Дуняша не удостоила ее отвѣтомъ и отправилась собирать завтракъ. "Лизка! Лизка"! взывала она изъ кухни, когда дѣвочка только еще собиралась лѣниво натянуть свое платьишко.
   -- Ну! злющая сегодня... будетъ грызть день деньской!.. ворчала сестренка.
   -- Да шевелись ты, Христа ради... Что ты на зло, что-ли?.. Вотъ тебѣ двугривенный, бѣги въ лавочку. Спроси масла русскаго четвертку. Слышишь? Думала -- дотяну, да вишь на завтракъ Ѳедору не хватаетъ... Понимаешь, масла русскаго четвертку? только чтобы не горькаго, попробуй, смотри... И хлѣба какъ всегда... Соли на двѣ копѣйки... Корзинку захватите!..
   -- Калоши мои гдѣ?
   -- Гдѣ дѣвала, тамъ и будутъ.
   -- Тутъ онѣ были...
   -- Ну, значитъ прислуга твоя куда-нибудь прибрала за тобой. Лизка сердито блеснула глазенками:
   -- Что-жъ я безъ калошъ должна шлепать въ грязи по колѣна?
   -- А ты потрудись, ищи руками! Пошарь, какъ люди, авось не развалишься! Да на колѣнки-то стань, не бойся! Не вѣкъ я за васъ по поламъ ползать буду, доведется, матушка и тебѣ спину-то погнуть...
   Лизка присѣла на корточки, чтобы поискать за сундукомъ.
   -- Вотъ калоши!.. Сказала, что ты засунула -- такъ и есть...
   -- Лизка!!-- раздался въ эту минуту изъ-за шкафа въ передней хриплый голосъ Кузьмы, и вслѣдъ затѣмъ послышался долгій, удушливый кашель.
   -- А-а!.. Чтобъ васъ!.. Иди, тебѣ сказано?-- прикрикнула совсѣмъ ужъ сердито Дуня: -- И то опоздала, завтракъ готовить надо... По грязи не побѣжишь... Оставь отца -- не горитъ!
   -- Лизка!!-- взывалъ Кузьма сквозь кашель.
   Дѣвочка ушла. Дуня вмѣсто нея отправилась за шкафъ. Старикъ затихъ.
   -- Вамъ чего надо?-- спросила дочь сурово.
   -- Такъ... часъ который?.. Грудь разломило... встать не могу...
   -- Часъ -- добрымъ людямъ на работу идти; а кому, какъ вамъ -- такъ кофе неготовъ еще!-- отрѣзала Дуня презрительно и сейчасъ же вернулась къ своему дѣлу.
   Она достала кусокъ подсохшей вареной говядины и старательно нарѣзала ее ломтиками. Эта говядина, положенная между двумя ломтями хлѣба, слегка помазаннаго масломъ, составляла чрезвычайный завтракъ Ѳеди, который давался ему только во время экзаменовъ, когда приходилось возвращаться домой поздно. Но Лизка "пропала" съ масломъ, и завтракъ не былъ готовъ, когда Ѳедя вышелъ изъ сосѣдней комнаты. Дуня подозрительно оглянула его блѣдное лицо.
   -- Спалъ?..
   -- Ты чего же не разбудила-то меня?
   -- Не для чего, такъ и не разбудила. Садись, кофею налью.
  &n