Северная Мария Карловна
Бабья доля

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Сцены для народного театра.

   

БАБЬЯ ДОЛЯ.

СЦЕНЫ ДЛЯ НАРОДНАГО ТЕАТРА.

ДѢЙСТВІЕ ПЕРВОЕ.

Дѣйствующія лица:

   Трифонъ. Красивый, богатырски сложенный мужикъ, лѣтъ 25. Вьющаяся борода, на головѣ цѣлая шайка густыхъ русыхъ кудрей, глаза голубые, хитрые, въ минуту гнѣва страшные. Ходитъ въ бѣлой вышитой рубахѣ, на поясѣ висятъ гребень, кисетъ, трубка. Ноги въ лаптяхъ.
   Дарья, жена его. Средняго роста, черноглазая, черноволосая, пригожая бабенка. Одѣта въ бѣлую съ красными ластовицами рубаху-долгорукавку и въ шерстяную клѣтчатую (красную съ чернымъ), коротенькую юпку. На головѣ платокъ пестрый, повязанный рожками. На шеѣ монисто и мѣдный крестъ, въ ушахъ большія серьги, ноги въ бѣлыхъ шерстяныхъ чулкахъ и башмакахъ.
   Дядя Кононъ, добродушный сѣдой старичекъ, лѣтъ 60, съ больною спиной и ногами.
   Тетка Палагея, жена его. Бѣлобрысая, толстая, курносая баба, лѣтъ 35. Марья, невѣстка, очень молода, довольно смазлива.
   Яковъ, мужъ ея, братъ Трифона, смирный молодой парень.
   Тетка Арина, красивая, стройная старуха, лѣтъ 50.
   Варя, дочь Трифона, лѣтъ 4-хъ, желтая, худенькая.
   Устинья, черничка. Рябая, длинная, сухая какъ щепка. Ходитъ въ черномъ платьѣ и платочкѣ, съ четками на поясѣ. Влюблена въ Трифона и преслѣдуетъ его всюду.
   Мѣщанинъ, кумъ Трифона.
   Жена его.

Дѣйствіе происходитъ въ началѣ 60-хъ годовъ, въ деревушкѣ, населенной москалями и хохлами.

   

КАРТИНА ПЕРВАЯ.

Чистая, выбѣленная хата. Виситъ люлька. Дарья качаетъ ее. Возлѣ нея, на скамейкѣ, положивъ голову къ ней на колѣна, лежитъ Варя. Тетка Палагея и невѣстка Марья собираются уходить изъ дому. На печи лежитъ дядя Кононъ.

   Тетка Палагея. Дашка! про лошадей-то не забудь, напоить ихъ надо будетъ.
   Марья. Да телятъ загони, маленько погодя; морозно, неравно поколѣютъ съ холоду.
   Тетка Палагея. Да курамъ посыпь. Я давеча глядѣла, все почитай поклевали.
   Марья. Ребятишки мои отъ дѣда прійдутъ, накорми, пожалуста!
   Тетка Палагея. Да пироги бы въ печи не сгорѣли -- пригляди, смотри.
   Дядя Кононъ (съ печи). Будетъ вамъ, бабы, распоряжаться. Что вамъ молодуха-то, крѣпостная что-ль далась!
   Марья. Вѣдь все одно дома сидитъ.
   Дядя Кононъ. Все на бабу сваливаете. А нѣтъ, чтобы хоть разокъ пустить погулять, а самимъ съ ребятами остаться.
   Тетка Палагея. Еще чего вздумалъ! Свои-то, и то надоѣли, не знай бы куды отъ нихъ забѣжалъ! А ты бы, старый, лежалъ на печи, коли Богъ убилъ, да не совался-бъ не въ свое дѣло. Я тебѣ не Дашка, дома сидѣть не стану. Оставайся лавка съ товаромъ! (уходятъ обѣ, хлопнувъ дверью).
   Дядя Кононъ. Эхъ, кабы не поясница, слѣзъ бы съ печи, задалъ бы тебѣ гулянье. О, Господи, Господи! (Зѣваетъ и креститъ ротъ). А ты что, молодка, не весела? Ты на нихъ не гляди -- ну ихъ къ Богу -- хай брешутъ.
   Дарья. Обидно, дядюшка. За что онѣ меня грызутъ, лаются каждый Божій день? Работаешь на нихъ, ровно кабальная, а спасибо сроду не услышишь, не то, чтобы въ чемъ пособили. Да еще мутятъ, мужу наговариваютъ.
   Дядя Кононъ. Дуракъ онъ, потому и слушаетъ бабьи сплетки.
   Дарья. Онѣ наговорятъ, а онъ драться лѣзетъ. А сначала-то будто человѣкъ былъ, какъ слѣдуетъ. Не охотой шла, нечего грѣха таить -- ну, да надѣялась, что мастеровой, жить, молъ, хорошо будемъ; а теперь сидитъ мастеровой день и ночь въ кабакѣ. Домой прійдетъ, колотить зачнетъ. Вотъ и житье хорошее! (потихоньку утираетъ слезы).
   Дядя Кононъ. Не плачь, молодка, всякому свое горе. Вотъ и мнѣ Господь молодую жену навязалъ.
   Дарья. Зачѣмъ тебя-то, прости Господи, понесло жениться на старости лѣтъ?
   Дядя Кононъ. Самъ не знаю, молодка, грѣхъ попуталъ.
   Дарья. Ну, да тебѣ что? Тебѣ теперь только бы на печи лежать -- больше ничего и не нужно, а мое-то дѣло молодое.
   Дядя Кононъ. Правда, молодка, правда.
   Дарья. За что меня Господь наказалъ? за мою-ль простоту, за смиренство?
   Дядя Кононъ. Да ужь и бѣшеный Тришка, ай-ай бѣшеный! Вотъ и отецъ его, родной мой братъ былъ, царство ему небесное (крестится), не тѣмъ будь помянутъ, жену-то бивалъ тоже, ай-ай бивалъ! Приведетъ, бывало, какую-нибудь свою сударку, водочки тутъ пойдутъ, сладкія закусочки. Пляшутъ, цѣлуются, милуются, а жену у порога на колѣнки поставитъ. Стой, молъ, гляди; я, молъ, что хочу, то и дѣлаю!
   Дарья. И стояла мать Тришкина у порога?
   Дядя Кононъ. Стояла. Плачетъ, въ три ручья слезы текутъ, а стоитъ, пока самъ не велитъ встать. Крикнетъ: маршъ теперь, куда знаешь; убирайся съ глазъ долой! Прогонитъ ее, да всю ночь до утра въ избу и не пускаетъ.
   Дарья. То-то онъ все похваляется: я тебя, молъ, по тятькиному учить стану, какъ тятька матку мою училъ. Ну, да ужь не на ту напалъ.
   Дядя Кононъ. Эхъ, молодка, молодка, а ты лучше покорись, а то ты сама маненько...
   Дарья. Что?
   Дядя Кононъ. Грубишь ему подчасъ.
   Дарья. Да какъ не грубить-то? Онъ тебя всячески, а ты не смѣй слова сказать!
   Дядя Кононъ. Вотъ онъ тебя и деретъ какъ Сидорову козу.
   Дарья. Ну и пусть! А ужь надъ собой надругаться не дамъ. Я-ли въ чемъ передъ нимъ провинилась? Онъ по всѣмъ дѣвкамъ шляется, а я его и ругнуть-то не смѣй. И обшиваешь, и обмываешь, и одѣваешь его и себя и дѣтей, а отъ него лоскута я еще не видала, хоть бы дѣвчонкамъ на рубашенки... да онъ же еще надо мной надругаться будетъ?
   Дядя Кононъ. Эхъ, молодка! на то онъ и мужъ. Ужь такъ вамъ, бабамъ, видно на роду написано, чтобы мужья вами владѣли. Хорошъ мужъ -- и бабѣ хорошо, плохой -- терпи баба. А на мужа суда нѣту, молодка, нигдѣ. Ужь это повѣрь ты старому старику. Хоть дери его въ волости за пьянство, да за драку, онъ все тотъ же будетъ, только еще пуще на тебя взъѣстся. Терпи, дитятко, такъ видно Господь велѣлъ! (Входитъ тетка Арина).
   Арина. Миръ-бесѣда вамъ
   Дарья. Спасибо, тетенька, сядь -- посиди, разгони тоску мою. Арина. А Трифонъ гдѣ? къ твоимъ что-ль ушелъ?
   Дарья (сердито). Въ кабакѣ сидитъ. Люди добрые къ церкви сходили, пообѣдали, а онъ со вчерашняго вечера у кабатчика въ горницѣ съ солдатами въ карты играетъ. Послѣднія мои деньги, что Домкѣ на кашу на крестинахъ собрала, и тѣ отнялъ. Тамъ съ ними и Устюшка проклятая.
   Арина (качаетъ головой). Мужа отъ жены отбила. А еще черничка! Я, говоритъ, Христова невѣста!
   Дядя Кононъ. Вчерась пришли они съ ней изъ городу, такой тутъ плясъ подняли! День субботній, люди Богу молятся, а они пляшутъ. А тамъ ушли въ кабакъ, да и до сихъ поръ нѣту.
   Арина. Совсѣмъ Тришка съ пути сбился! Отъ какой бабы гуляетъ!
   Дядя Кононъ. Правда, Ариша, правда. Какую ему еще бабу надо! Ни красотой, ни умомъ Богъ не обидѣлъ.
   Дарья. Нонѣ вечеромъ опять въ городъ собирается на работу, а самъ ни попарился, ни рубахи не смѣнилъ; такъ, какъ свинья, и остался къ Божьему праздничку.
   Арина. Я вотъ пойду, турну его изъ кабака. Что онъ въ самомъ дѣлѣ стыдъ забылъ? (уходитъ).
   Дарья. На тебѣ, Варюшка, пирожка, да поди на улицу. А то тятька прійдетъ пьяный, шумѣть станетъ.
   Варя. А онъ тебя бить не станетъ?
   Дарья. Родная ты моя! Нѣтъ, или себѣ, играй! (Варя уходитъ).
   Трифонъ (входитъ. Волосы у него всклочены, рубаха на локтѣ порвана. Онъ сильно пьянъ и едва держится на ногахъ). Дашка-чортъ! Давай безмѣнъ! Скорѣй, говорятъ тебѣ!
   Дарья. На что тебѣ? Ахъ ты, пьяница, гуляка! Безстыжіе твои глаза! это ты праздничекъ Господній такъ проводишь?
   Трифонъ (еле выговариваетъ). Молчать! Давай, говорю, безмѣнъ!
   Дарья. Иди умойся, авось очнешься! А безмѣна не дамъ, пропьешь.
   Трифонъ. Не дашь?
   Дарья. Не дамъ, хоть убей. Будетъ тебѣ изъ дома въ кабакъ таскать.
   Трифонъ. Да я, Даша, не пропивать хочу, я... меня солдаты обыграли (плачетъ), да еще смѣются. Такъ вотъ я ихъ (кричитъ во все горло) убью -- желѣзнымъ безмѣномъ. Бить, бить солдатъ иду. Гдѣ безмѣнъ?
   Дарья. Не дамъ, сказала. Ты взаправду убьешь человѣка, долго-ль тебѣ? Рука-то у тебя тяжелая.
   Трифонъ. Не дашь? такъ я же тебя самоё... (Хочетъ ее ударить, она проскальзываетъ?/ него подъ рукой и убѣгаетъ въ дверь, Трифонъ за ней).
   Дядя Кононъ. Господи! ну, убьетъ теперь бабу. А она-то всего пять недѣль какъ родила. (Кряхтя слѣзаетъ съ печи и уходитъ, еле передвигая ноги. Нѣкоторое время сцена остается пустая. Потомъ вбѣгаетъ Дарья съ растрепанными косами, безъ головнаго платка).
   Дарья. Батюшки, спасите! Яшенька, деверёчикъ милый... отыми... не пускай... Въ глазахъ темно... голова... охъ, тошно мнѣ... (падаетъ безъ чувствъ на полъ).
   Трифонъ (вбѣгая, запираетъ дверь на засовъ). Что? Удержали, не пустили? Ужь я ее убью... да ужь убью я тебя... убью! (Замахивается палкой, но, взглянувъ на жену, останавливается). Ты чего повалилась? Вставай! (Толкаетъ ногой). Встанешь, что ли, чортъ этакой! (Нагибается и роняетъ палку). Это что же съ ней! Дашка, да ну, встань! Побилъ маленько -- чтожь такое? не первый разъ! (тихонько толкаетъ ее). Не встаетъ! Господи! Убилъ! (За дверью стучатъ). Идутъ, а я ее убилъ. Дашка! а Дашка! (Ребенокъ въ люлькѣ плачетъ). Слышь, Домка плачетъ, очнись! (Съ усиліемъ, отрезвѣвъ отъ испуга, поднимаетъ Дарью и сажаетъ на лавку).
   Дарья (приходя въ себя). Тише, Яша, вездѣ вѣдь... больно! не тронь... испить бы... уста запеклись...
   Трифонъ. Сейчасъ, моя голубочка, подамъ сейчасъ!
   Дарья (узнавъ его). Это ты! (Отталкиваетъ). Уйди! дѣтей пожалѣй, коли жену не жалко!
   Трифонъ (растроганнымъ голосомъ). Не буду, уйду, только не бойся. Не стану. (Отворяетъ дверь). Тетку Арину скорѣй пошлите!
   

КАРТИНА ВТОРАЯ.

Сцена представляетъ ту же хату. Трифонъ у стола сидитъ и чешетъ голову. Дарья укладываетъ ему въ мѣшокъ чистую рубаху, полотенце и т. д.

   Трифонъ (поетъ вполголоса):
   Эхъ! какъ загоралась жаркая калина,
   Закипѣла во колодезѣ вода,
   Заболѣло у молодца сердце,
   На чужихъ ли да на женушекъ глядя...
   Сгадывай, Дашка, про кого та пѣсня поется?
   Дарья. Знамо, про кого. Про мужа безсовѣстнаго, что на чужихъ женушекъ заглядывается.
   Трифонъ. Нѣтъ, Дашка: та пѣсня поется про добра-молодца; жена его змѣя загубила, безъ ножа злодѣйка зарѣзала.
   Дарья. Чѣмъ же она его зарѣзала?
   Трифонъ. А тѣмъ и зарѣзала, что нѣтъ отъ нея ни ласки, ни привѣту. Всѣ люди какъ люди: вдвоемъ въ праздникъ гуляютъ, вдвоемъ пѣсни играютъ, только мы съ тобой все лаемся.
   Дарья. Не ты лаешься, что-ли? не ты меня колотишь? Заѣлъ ты мой вѣкъ, загубилъ мою молодость! (плачетъ).
   Трифонъ. Знамо, все я. Да ты глянь, на бабу, что-ли, ты похожа? Рубаха черная, голова нечесаная. Кто этакую чумазую любить станетъ? Затычка трубяная ты, а не баба. Все хворая, кажинъ годъ ребятъ таскаешь. Откуда они у тебя, прости Господи, берутся? Какъ есть пужало огородное!
   Дарья. Прибьетъ до полусмерти, а тамъ и велитъ наряжаться. А ребята твои же -- что-жь ты меня ими попрекаешь?
   Трифонъ. Да я не попрекаю, а къ слову пришлось. Да перестань ревѣть-то, не то мѣсяца три и домой не прійду. Сижу вотъ цѣлую недѣлю изъ-за тебя дома: думалъ, взаправду голову пробилъ, а на повѣрку-то вышло, что ты только слюнявилась. Дрянь какъ есть, и ударить-то хорошенько нельзя! (плюетъ). Таково-то дома сладко, что поневолѣ къ чорту пойдешь, хоть тоску разогнать. Э-эхъ! (Встаетъ, зажигаетъ свѣчу и, раскаливъ на ней качадыкъ, которымъ плелъ лапти, завиваетъ имъ кудри).
   Дарья. Это еще что вздумалъ? Дома сидитъ, не завиваетъ космы, а какъ въ городъ, такъ и кудри завить надо.
   Трифонъ. Для кого я ихъ дома завивать буду? Для тебя, что-ли?
   Дарья. Такъ для кого-жь завиваешь?
   Трифонъ. Для добрыхъ людей.
   Дарья. Все для Устюшки, чай?
   Трифонъ. Молчать! Поджила видно голова, еще хочется трёпки.
   Дарья. А съ мельничихой въ городѣ что у васъ было? Мнѣ вѣдь добрые люди сказывали.
   Трифонъ (улыбаясь). Ничего! Да тебѣ кто это, шельма, сказалъ?
   Дарья. А попъ постомъ причастія за что не далъ? За хорошія, видно, дѣла?
   Трифонъ. Молчать! Не твое это дѣло. Я тебѣ въ подолѣ ничего не принесу.
   Дарья. Безстыжіе твои глаза!
   Трифонъ. Будетъ ужь будетъ! Ты вотъ пойди-ка лучше пріодѣнься маленько, гости будутъ.
   Дарья (радостно). Кто такой?
   Трифонъ. Устинья Ѳедоровна.
   Дарья. Твоя гостья. Нетолько для нея наряжаться, а и въ избѣ-то сидѣть не стану при ней.
   Трифонъ. А! ступай, надоѣла! (Выталкиваетъ ее въ другую горенку). Маршъ! (собираетъ въ мѣшокъ свой плотничій инструментъ). Эхъ, не такую мнѣ бабу бы надо! Бойкую надо бы, веселую, чтобы съ чужимъ человѣкомъ обойтись могла, чтобъ чисто ходила. Вотъ бы какую надо, какъ у Ѳедота Акимыча Грунька. Эхъ, король-дѣвка! Глянетъ, точно жаромъ осыпетъ, засмѣется -- морозомъ подеретъ. Отъ такой жены и гулять не сталъ бы, ей-Богу! А слюнявую-то -- кто ее любить станетъ? Все реветъ, все реветъ. Намедни думалъ: свезу къ куму въ гости, повеселѣетъ баба! Дугу взялъ новую, бляхи на переметахъ вычистилъ, коню гриву разубралъ. Хоть на свадьбу ступай! Сѣли, ѣдемъ. А что, говорю, Дашка, супротивъ меня-то вѣдь никто по деревнѣ не проѣдетъ? А она все молчитъ, а тамъ и говоритъ: да не дери ты, шальной, лошади голову-то! Куда ты несешься? Не стерпѣла душа, съѣздилъ ей кулакомъ въ рыло. А она же и плачетъ. Да еще, дрянь этакая, попрекаетъ: ты гуляка, ты вѣтренникъ! (Достаетъ изъ кармана зеркальгье и глядитъ въ него). Какже! стану я съ ней сидѣть, когда дѣвчоночки-красоточки сами такъ и льнутъ. А за что любятъ? Все за кудри русые, за припѣвку, за припляску молодецкую, за шуточки-прибауточки, за разудалый ндравъ-карахтерецъ! А она, дура, думаетъ, я въ самомъ дѣлѣ люблю Устюшку-то! (Плюетъ). Аль ни тошно стало: старая, сухая, желтая, зубы табакомъ чиститъ.
   Устинья (входитъ). Здраствуй, Трифонъ Андреичъ.
   Трифонъ. Здраствуй, Ѳедоровна.
   Устинья. Хозяйка твоя гдѣ?
   Трифонъ. Сейчасъ взойдетъ, тамъ въ горницѣ, съ ребятами видно.
   Устинья. А что ты тутъ говорилъ: сухая, да старая, да желтая -- это кто такая?
   Трифонъ. Обслышалась ты, ничего я такого не говорилъ.
   Устинья. Не ври, своими ушами слыхала. Эхъ, парень, парень, все-то у тебя обманъ! Люблю, говоритъ, а за глаза смѣется.
   Трифонъ. Ну вотъ, ей-Богу же, не говорилъ! Чѣмъ хошь побожусь, что не говорилъ.
   Устинья. Тебѣ что божба! Ты божбы не боишься! Не любишь ты меня, Триша, вотъ что. А я-то думала: за его за любовь откуплю парня отъ солдатчины, наемщика за него поставлю. Родительскаго rpomà трудового не пожалѣю, все отдамъ, а его выкуплю!
   Трифонъ. Эхъ, ты моя разлапушка! Да какъ же такъ я тебя не люблю? (Беретъ се за обѣ руки и начинаетъ цѣловать, приговаривая). А что, не люблю? Вотъ какъ люблю!
   Устинья. Перестань, бѣшеный! Дашка взойдетъ, увидитъ!
   Трифонъ. А пусть глядитъ (сажаетъ ее на.гавку). Кралечка ты моя!
   Устинья. Да полно, озорникъ, здѣсь не келья!
   Трифонъ (смѣется). И правда. То ли дѣло у чернички въ келейкѣ! глядятъ одни угоднички!
   Устинья. Молчи, грѣховодникъ. (Задумывается). Вѣдь вотъ говоришь люблю, а ни разу не прійдешь ко мнѣ.
   Трифонъ. Не все одно развѣ, здѣсь ли, въ кабакѣ ли?
   Устинья. Хоть бы разокъ... Что мнѣ твое гулянье... мнѣ не гулянье нужно...
   Трифонъ (смѣется). Чего-жь тебѣ еще нужно? Кажись, денежекъ не жалѣю.
   Устинья (шопотомъ). Приходи ко мнѣ ужо вечеркомъ, какъ пріѣдешь въ городъ. Прійдешь? А?
   Трифонъ. Ну, видно, дѣлать нечего, прійду. Не люблю я твоей кельи, смерть не люблю; ну, да ужь ладно, прійду.
   Устинья. Ну, приходи, а пока прощай. Собирайся же; я подводу наняла; вмѣстѣ поѣдемъ. Что жена-то -- злится?
   Трифонъ. А, наплевать! ступай, я сейчасъ.
   Устинья (идетъ, но у двери оборачивается). Вотъ грѣхъ-то! Забыла совсѣмъ. (Показывая на башмакъ). Башмаки худые; хотѣла тебя, Тришенька, попросить зашить, да вотъ съ тобой заговорилась, забыла.
   Трифонъ (съ досадой). Когда ужь теперь зашивать? ѣхать надо, опоздаемъ.
   Устинья (робко). Боюсь, ноги въ худыхъ-то прозябнутъ. Хоть бы у Даши какіе-нибудь попросить надѣть пока.
   Трифонъ. Она не дастъ. И не проси лучше. (Оглядывается на сундукъ). Самъ бы взялъ, да запертъ! Э! да что тутъ толковать! (Ломаетъ замокъ косаремъ и достаетъ изъ сундука новые башмаки). На, надѣвай! А съ подводой пришлемъ обратно. Посердится маленько -- ну, ничего.
   Устинья. То-то, какъ бы не осерчала!
   Трифонъ. Наплевать! Ну, иди, я сейчасъ. Дашка, а, Дашка! Иди что-ли! я ухожу! (надѣваетъ тулупчикъ).
   Дарья (глядитъ въ дверь). Ушла, что-ли?
   Трифонъ. Какова чорта ты прячешься? Иди. Чего ты тамъ сидѣла?
   Дарья. Сказала, не взойду при ней, и не взойду.
   Трифонъ. А мнѣ что за дѣло! (подвязывается кушакомъ) сиди! Собрала мнѣ, что ли, въ дорогу-то?
   Дарья. Вонъ на лавкѣ, въ мѣшкѣ.
   Трифонъ. Ну, счастливо оставаться! (подходитъ къ люлькѣ). Прощай, Домка! Все спитъ, сонуля. А Варькѣ скажи, пусть къ празднику ждетъ, гостинцевъ привезу. Ну, прощай! (Нахлобучиваетъ шапку, взваливаетъ черезъ плечо два связанныхъ мѣшка гг ггдетъ къ двери).
   Дарья (бѣжитъ за нимъ). Хоть бы съ женой-то постылой простился. Неравно издохнешь въ городѣ.
   Трифонъ (смѣется)\ Не поколѣю, небось. Прощай!
   Дарья (суетъ ему за пазуху два ягща и лепешку). На вотъ, дорогой поѣшь. Да гляди, подавись! (смѣется).
   Трифонъ. Смѣется! рада, что мужа выпроводила! Ну, поцѣлуй на прощанье! (Хочетъ ее поцѣловать; она вырывается у него изъ рукъ и, обернувъ его лицомъ къ двери, выталкиваетъ вонъ).
   Дарья. Ступай къ своей Устюшкѣ! съ ней цѣлуйся!
   Трифонъ (весело, за дверью). Погоди, вернусь, я те задамъ Устюшку!
   Дарья (смѣется, потомъ, вдругъ замѣтивъ отпертый сундукъ). Изломалъ, утащилъ что-нибудь! (Открываетъ сундукъ). Башмачки мои новенькіе! Въ чемъ я теперь къ обѣднѣ пойду! (Плачетъ).
   

КАРТИНА ТРЕТЬЯ.

(Въ городѣ, у кума-мѣщанина. Сцена представляетъ чистенькую, оклеенную дешевыми обоями мѣщанскую горенку).

   Дядя Кононъ (сидитъ у окна, еще болѣе сгорбившись, еще болѣе хилый и сѣдой). Повели обряжать въ солдатскую муницыю, да и о сю пору нѣтъ! (Горько качаетъ головой). Отняли работничка! Одинъ таперь Яшка остается работникъ въ семьѣ. О-о-хо-хо! (Входятъ: хозяинъ дома, мѣщанинъ, Дарья, Яковъ и Трифонъ въ солдатской одеждѣ).
   Мѣщанинъ. Вотъ нашъ Андреичъ таперь ужь въ казенной одеждѣ.
   Яковъ. Какъ есть солдатъ.
   Дядя Кононъ (встаетъ, подходитъ къ Трифоту, шатаясь, и говоритъ дрожащимъ голосомъ). Пропалъ, малый! (Обхватываетъ его голову руками, Трифонъ плачетъ, Яковъ утирается рукавомъ; Дарья припала къ столу лицомъ и вздрагиваетъ отъ громкихъ рыданій).
   Трифонъ. Охъ, братцы! не рвите своими слезами еще пуще сердце мое. Безъ васъ тошно. Дашенька! не плачь! Горькая моя головушка! Судьба моя несчастная! Разлучила меня со своей семьей. Все думалъ отъ солдатчины уйти -- нѣтъ, не ушелъ.
   Дарья (поднимая голову). И Устюшка твоя, черничка-то, не помогла.
   Трифонъ. Чтобъ ее разорвало! Не поминай при мнѣ. Только напрасно грѣхъ на душу бралъ. А вѣдь какъ мялась, шельма: выкуплю отъ солдатчины.
   Дядя Кононъ. Эхъ, кабы денежки, нанялъ бы наемщика. Да гдѣ ихъ взять-то?
   Трифонъ. Бѣдность проклятая!
   Мѣщанинъ. Меньше бы гулялъ, Андреичъ, денежки бы копилъ, и не былъ бы въ солдатахъ.
   Трифонъ. Эхъ, кумъ! не досаждай ужь! Самъ знаю свой грѣхъ. На что меня мать такого безпутнаго родила? Лучше-бъ ты меня, родимая матушка, утопила; лучше-бъ удавила, уму-разуму не учила, на красной на дѣвушкѣ не женила! (Обнимаетъ Дарью). Сиротинушка ты моя горькая, на кого я тебя теперь покину? Сама третья остаешься.
   Яковъ (вздохнувъ). Охъ, тяжело безъ большой головы оставаться!
   Трифонъ. Хоть и бивалъ часто, а все-жь знала, что мужъ есть. Эхъ, да что теперь толковать! (достаетъ денегъ). Сходи-ка, Яша, за водкой. Погулять хоть на послѣдяхъ. (Яковъ уходитъ). А ты, дядюшка, попроси хозяюшку самоварчикъ поставить. (Дядя Кононъ и мѣщанинъ уходятъ).
   Трифонъ. Ну, Дашенька, утри слезки свои, послушай меня. Живи-ка ты безъ меня хорошенько, чтобы тебѣ слава была, мнѣ" честь отъ добрыхъ людей. Смирно, да тихо, да честно живи, помни, что у тебя мужъ есть.
   Дарья. Что про меня толковать! не какая-нибудь. Самъ-то, гляди.
   Трифонъ. Обо мнѣ не думай. Сказалъ, ничего въ полѣ не принесу. Одинъ приду, коли Господь дастъ. А ты у меня гляди!
   Дарья. Да что ты, Триша? Кажись, ни разу я передъ тобой не провинилась!
   Трифонъ. То при мнѣ было. Одного взгляда моего боялась. Такъ вотъ, чтобъ и безъ меня также, потому моя ты жена богоданная, и никому я тебя не уступлю. Такъ-то. Да вотъ еще что: дѣтей не обижай! Крутой я былъ, часто тебя колачивалъ, а дѣтей завсегда жалѣлъ. А то, что родится, если мальчишка будетъ, да выростишь ты мнѣ его: приду если -- озолочу тебя, Дашенька. Коли мальчишка будетъ, береги пуще глазу. Ну, а коли дѣвчонка (чешетъ затылокъ) -- больно ужь онѣ мнѣ надоѣли: толку въ нихъ мало. А Варьку все-таки жалѣй; все она хвораетъ, гнететъ ее гнетучка, изсохло совсѣмъ дитятко. Не лѣнись, баба, по ночамъ вставай почаще, пой ее кваскомъ.
   Дарья. Что ужь наказывать, Тришенька; нешто мнѣ самой ея не жаль? Тоже вѣдь мать я ей.
   Трифонъ. Да моли Бога, чтобы цѣлъ вернулся. Не такъ мы съ тобой тогда заживемъ. Отдѣлимся, избу себѣ поставимъ, и бить не стану. Только-бъ Господь вернулъ въ добромъ здравіи. Да прости ты меня, Даша; много я тебя напрасно бивалъ (кланяется ей въ поясъ).
   Дарья. Ай! Тришенька, что ты! (Сама ему кланяется въ ноги). Ты-то меня прости. Можетъ, и я тебя не разъ осуждала безвинно-напрасно!
   Трифонъ. Это все пустое. Одно помни: что у тебя мужъ есть. Живи хорошенько. Если же, не дай Богъ, что съ тобой случится, да я прійду, да застану тебя съ ребенкомъ -- его въ печи сожгу, а тебя... Бить не стану, не задушу, не зарѣжу, а изсушу въ щепку. Ты мнѣ тогда не жена -- я тебѣ не мужъ. А хуже твоего житья не будетъ -- замучу до смерти!
   Дарья. Перестань, страшно слушать. Не такая я баба! (Входитъ Яковъ съ полштофомъ, хозяйка приноситъ самоваръ и ставитъ на столъ чайную посуду).
   Трифонъ. Вотъ и погуляемъ: не все тужить! Эхъ! (хочетъ тряхнуть кудрями). Забылъ, что обрили до-гола. Кудерушки мои русыя... всѣ остригли! Кудри сняли и имя отняли: вмѣсто Трифона Трофимомъ записали! Ей-Богу! Эхъ, ты, Трофимъ-солдатикъ! бритый рекрутикъ! пропляши маленько, не лопнутъ ли на тебѣ солдатскіе штаны? Чортъ возьми! Сроду такихъ узкихъ не нашивалъ. Гей! (Пляшетъ). Держись штаны солдатскіе! Дашка! становись! (Пляшутъ, Трифонъ свиститъ соловьемъ).
   Дарья (пройдясь раза два). Охъ, не могу, лучше я тебѣ лѣсенку спою (поетъ):
   "Ты, Ванюша, разудалый молодецъ,
   "Разудалая головушка твоя,
   "Сколь далече уѣзжаешь отъ меня,
   "На кого же покидаешь ты меня!"

(Трифонъ перестаетъ плясать и закрываетъ глаза рукою).

   "Съ кѣмъ я буду эту зиму зимовать,
   "Съ кѣмъ я буду тёпло лѣтичко гулять? (Плачетъ).
   Трифонъ (поетъ за нее):
   "Гуляй, гуляй, моя душенька, одна...

(Рыдая, бросается на лавку).

   Яковъ (подхватывая):
   "Я уѣду въ чужедальни города.
   Дарья (продолжаетъ).
   "Охъ, пойду-жь я на рыночекъ, на базаръ,
   "Послушаю, что тамъ люди говорятъ.
   "Охъ, зовутъ меня... ни дѣвкой, ни вдовой,
   "Разнесчастною солдатскою женой".
   

ДѢЙСТВІЕ ВТОРОЕ.

Дѣйствующія лица:

   Дарья. Въ ней замѣтна большая перемѣна. Унылое выраженіе лица исчезло. Она часто и красиво улыбается. Движенія ея быстры, эластичны, взглядъ открытый, смѣлый. Вся она роскошно разцвѣла и развилась.
   Маша, худая, востроносенькая, рано постигшая всю премудрость столичнаго житья. Горничная.
   Степанъ, лакей, въ казакинѣ и сапогахъ съ красными отворотами. Напомаженъ до послѣдней возможности. Лицо гладкое, глаза на выкатъ, сильно ломается.

Дѣйствіе происходитъ въ Москвѣ.

   

КАРТИНА ПЕРВАЯ.

Комната для прислуги въ богатомъ домѣ. На лѣво, у стола, сидитъ съ работой Маша. Дарья укачиваетъ на колѣняхъ ребенка и поетъ:

   А баю, баю, баю,
   Живетъ мужикъ на краю.
   Онъ не бѣденъ, не богатъ,
   У него семеро ребятъ,
   Всѣ по лавочкамъ сидятъ,
   Всѣ на матушку глядятъ.
   Маша (шопотомъ). Будетъ тебѣ бурчать подъ носъ. Онъ давно спитъ. Положи его, да приходи посидѣть со мной.
   Дарья. Я сейчасъ. (Уноситъ ребенка въ дверь направо).
   Маша. Счастье этимъ бабамъ деревенскимъ, панёвницамъ. Вотъ вѣдь куда затесалась!
   Дарья (возвращаясь). Ты что, Маша, говоришь?
   Маша. Счастье, говорю, вамъ, панёвницамъ. Вонъ на какое житье попала. Сидишь себѣ, руки сложа, ровно бѣлая барыня. И сошьютъ-то на нее, и выстираютъ, все подадутъ готовенькое.
   Дарья. Правда твоя, Машенька. Вотъ годъ три мѣсяца живу въ кормилицахъ, нечего Бога гнѣвить, ничѣмъ не обижена отъ господъ. А все какъ-то скучно. Вотъ какъ ты нанялась -- другая что-ли тебѣ недѣля пошла?
   Маша. Третья.
   Дарья. Ну, вотъ съ тобой будто маленько веселѣй стало. И про свою сторону поговоришь, и житье свое горькое вспомнишь: будто и разговоришься, и повеселѣешь.
   Маша. Чего тебѣ, дурѣ, скучать!
   Дарья. Дѣвчонку свою жалко. Вотъ чужого выхаживаю, а свою, кровную, бросила. Небось разутая, раздѣтая бѣгаетъ. Кому нужда объ ней печалиться? Какъ вздумаю про нее, такъ все бы бросила, и одёжу хорошую, и сладкій кусокъ, и ушла бы домой. Такъ бы ее, грязную, чумазую, схватила на рученьки, зацѣловала бы. Одна она вѣдь у меня осталась.
   Маша. Чудная ты, право, чудная. А у меня дочка въ деревнѣ, мужъ подъ бокомъ, всего въ 60-ти верстахъ отъ Звенигорода -- а я и забыла думать объ нихъ, развѣ ужь когда въ большой годовой праздникъ маленько будто по дѣвочкѣ сердце защемитъ и опять ничего.
   Дарья. Отчего же ты къ мужу не ѣдешь?
   Маша. Поѣду я! Да я рада, что не вижу его, толстогубаго. У меня почище его есть.
   Дарья. И не грѣшно это тебѣ!
   Маша. Чего тутъ грѣшно? Я не старуха. Одной въ мои лѣта не прожить. Кабы ты его видѣла, Андрюшку-то переплетчика!
   Дарья. Замолчи, дѣвка, аль ни страмъ слушать!
   Маша. Какъ у самой заведется Андрюшка, тогда, не въ ту дудочку заиграешь.
   Дарья. Да Боже меня упаси, чтобы я законъ свой забыла? Нѣтъ, дѣвка. Вотъ у меня мужъ и крутой былъ человѣкъ, сердитый, а кабы пришелъ по билету, все бы я сейчасъ же къ нему ушла. Потому, что лучше? законъ -- или что...
   Маша. Ужь, конечно, душенька лучше мужа. Мужъ-то знаетъ, что всю надъ тобою власть имѣетъ -- ну, и дуритъ. А Андрюшка-то мой! Да онъ меня пальцемъ тронуть не смѣетъ, потому знаетъ, что сейчасъ брошу его. Эхъ, ужь и погуляли мы съ нимъ эту зиму. Такъ погуляли, тебѣ и во снѣ-то не приснится! Вотъ погоди, Даша, я ему велѣла завтрашній день прійти; поглядишь, какой онъ у меня!
   Дарья. А все же грѣшно, дѣвка.
   Маша. Заладила, грѣшно. Дворянка! Да и дворяне-то, господа, еще почище насъ дѣлишки-то обдѣлываютъ. Ты не гляди на нихъ, что благородные. На эти дѣла благородство-то одно. Потому: молодой молодого, красивый красиваго любитъ. Такъ ужь испоконъ вѣку ведется.
   Дарья. Ну, нѣтъ! У насъ этого въ деревнѣ нѣту. Бабы у насъ живутъ съ мужьями хорошо. Дѣвки у насъ вольныя, гуляютъ-таки, нечего грѣха таить. А замужъ вышла -- шабашъ, сиди дома, дѣтей няньчай.
   Маша. Оттого, что деревня-матушка, необразованная.
   Дарья. Нѣтъ, не то, Маша. Бога мы помнимъ. Мужа боимся. Вотъ, примѣрно сказать, мой мужъ: коли что (не дай того, Господи, такъ только къ слову говорю), коли что со мной бы случилось, согрѣшила бы противъ закона, да онъ какъ бы пришелъ -- убилъ бы меня. Такъ-таки и убилъ бы.
   Маша. И все врешь. Ну, побилъ бы -- это правда. Такъ и безвинно, напрасно, сто разъ вѣдь бивалъ. Больнѣй не будетъ. Будешь знать хоть, что бита не напрасно, а за дѣло. Что погуляла покрайности, пожила-таки на своемъ вѣку.
   Дарья. Эхъ, дѣвонька, не мути ты душу мою. Не переговоришь тебя.
   Маша. И не переговоришь, это правда! Ее мужъ всячески тиранилъ, а она только объ немъ и думаетъ! Сама же говоришь, что какъ ушелъ, одинъ только разъ написалъ, да съ тѣхъ поръ и ни слова. Ужь у него давнымъ-давно тамъ сударушка есть, а ты объ немъ, дура, печалишься.
   Дарья. Все-жь мужъ, что ни говори!
   Маша. Ну! дошила. На, бѣлая барыня (подаетъ ей). Иди, наряжайся. А я пойду чего-нибудь на кухнѣ позавтракать попрошу. Чай, жрать-то хочется?

(Уходятъ: Маша налѣво; Дарья, взявъ дошитый Машей пунцовый кашемировый сарафанъ -- направо. Нѣсколько минутъ сцена остается пуста. Потомъ входитъ Дарья въ кисейныхъ рукавахъ и новомъ сарафанѣ. Она подходитъ къ висящему надъ столомъ небольшому зеркалу и надѣваетъ передъ нимъ кокошникъ, серьги, бусы).

   Дарья. Ловко Маша сшила, мнѣ этакъ не сшить. (Поворачивается передъ зеркаломъ во всѣ стороны). И что они все толкуютъ про мою красоту? Неужто хороша? (Улыбается). Да, попригляднѣе деревенскаго стала. Въ страду, бывало, руки, лицо, шея -- все загоритъ, ровно хлѣбецъ ржаной, кожа вся истрескается. А теперь! Лицо-то, шея, ровно сметана, бѣлая! Руки всѣ въ кольцахъ. (Пристально глядитъ на себя въ зеркало, улыбается и руки въ боки, подергивая плечами, плавно пляшетъ русскую). Эхъ, нѣтъ на эдаку красоту добра молодца! изсохъ бы, исчахъ совсѣмъ. (Молча глядитъ на себя, потомъ вдругъ отворачивается). Что это я, прости Господи, ровно Машка! Намолола сама не знаю чего, аль ни стыдно стало. (Входитъ Степанъ со щеткой).
   Степанъ. Уходи лучше, Ермолаевна.
   Дарья. А что? Подмести хочешь? Насорили мы съ Машей. Ну, подмети, и я коли за тебя что-нибудь да сдѣлаю.
   Степанъ. Говорю, уходи скорѣй. Душу вы, Ермолаевна, погубите, коли долго простоите.
   Дарья (смѣется). Что ты, Степа, городишь? Не пойму я.
   Степанъ. А то горожу (подвигаясь къ ней)... Хороша ты, бабеночка, въ этомъ нарядѣ! Смерть можетъ приключиться, если долго глядѣть на тебя.
   Дарья. Ахъ ты, озорникъ! (Бросаетъ въ него горсть сѣмечекъ. Онъ ее ловитъ и вдругъ звонко цѣлуетъ въ щеку).
   Дарья (топнувъ ногой). Ахъ ты, подлецъ этакой! (Бьетъ его по щекѣ). Вотъ же тебѣ, на! (Убѣгаетъ въ дверь налѣво).
   Степанъ (обтирая щеку). Ничего ручка! того, огрѣла-таки! Ну, да это для знакомства, а тамъ шелковая станешь.

(Дарья поспѣшно проходитъ изъ двери налѣво въ дѣтскую направо, сердито надувъ губы).

   Степанъ. И не глядитъ, тиранка! Идетъ, ровно пава. Плечикомъ не двинетъ, бровкой не моргнетъ. (Хватаетъ ее за руку). Опять въ дѣтскую хочешь уйти? Ну, за что ты меня терзаешь! Не рвись, не пущу! Люблю тебя, Дашурочка, пуще свѣту бѣлаго.
   Дарья. Отстань. Еще, что-ли, по мордѣ съѣздить?
   Степанъ (подставляя щеку). Ну бей, коли тебѣ не стыдно. Бей сколько хочешь, только полюби хоть крошечку.
   Дарья. Угорѣлый! да нешто я дѣвка? Чтобъ мужъ пришелъ, да убилъ меня?
   Степанъ. Фью -- кого боится! Да до тѣхъ поръ мы всѣ и концы въ воду. Ему, дураку, и не въ домёкъ будетъ. Да и есть кого жалѣть! Видала, что-ли, за нимъ добрые дни?
   Дарья. Какіе ужь тамъ добрые дни! Одно битье. Всѣмъ-то я, грѣшная, бита: и кнутомъ и ремнемъ, и дубиной и хворостиной, и палкой, и скалкой, и возжами, и поясами, и объ-нечь бита! Одной развѣ только печью не бита.
   Степанъ. Ну вотъ, сама видишь. Отчего же безъ него хоть маленечко душу не отвести? Отчего не пожить, какъ всѣ добрые люди? Даша! золотая! полюби Стёпку, приласкай!
   Дарья (вырываясь изъ рукъ его). Не говори ты мнѣ больше ничего. Грѣхъ! (Уходитъ въ дѣтскую. Степанъ, поглядѣвъ ей въ слѣдъ, подходитъ къ буфету и начинаетъ перетирать стаканы).
   Маша (входитъ съ дымящейся сковородой въ рукахъ. Ставитъ сковороду на столъ и рѣжетъ хлѣбъ, припѣвая):
   Мнѣ нынѣшній день скучно,
   Не знаю, что начать,
   Пришелъ ко мнѣ любезный,
   Зачалъ меня ласкать.
   Степанъ. Ну что за пѣсня! Лучше спой:
   Не скучай, моя милая,
   Вечеркомъ къ тебѣ прійду.
   Эхъ! Не къ кому доброму молодцу вечеркомъ ходить. Не хочешь ты, Маша, для меня постараться, а еще кума.
   Маша. А что я съ ней, съ дурой, подѣлаю? Заладила одно: грѣхъ, да грѣхъ, да мужа боюсь.
   Степанъ. Ну, Маша, постарайся! вотъ тебѣ цѣлковый, и не то еще будетъ, если дѣло уладится.
   Маша. Да ты бы самъ съ ней поговорилъ.
   Степанъ. Да, поговори ты съ ней. Заговорилъ было, а она такую мнѣ плюху дала, до сихъ поръ щека горитъ.
   Маш а. Вотъ молодецъ! За это хвалю! Не такъ бы васъ, мерзавцевъ, бить надо (смѣется). Ай да Дашка! (Входштъ Дарья).
   Дарья. Ну-ка, Машенька, дай поскорѣй поѣсть. Барыня гулять велитъ идти. Сашенька проснулся, на улицу просится.
   Μ аша. Авось успѣешь. Садись.
   Степанъ (пододвигаетъ стулъ и хочетъ усадить Дарью подъ руки). Вотъ сюда пожалуйте! А вотъ вамъ тарелочка (достаетъ изъ буфета). Вотъ вилочка, ножичекъ. Кушайте, а я на васъ погляжу.
   Дарья. Сама сяду -- отстаньте пожалуйста. Ни вилки, ни ножа не надо. Мы, бабы деревенскія, ими ѣсть не умѣемъ. Вотъ она у насъ -- пятерня -- замѣсто вилки. Маша! гдѣ у тебя ковшикъ? испить бы...
   Степанъ (наливая воды въ стаканъ). Извольте-съ.
   Дарья. Да отстань ты, ради Христа! Вотъ прилипъ, какъ банный листъ.
   Степанъ. Охъ, кабы въ самомъ дѣлѣ, какъ банный листъ.
   Дарья (бьетъ его полотенцемъ). Убирайся! Ей-Богу, барынѣ скажу. Что ужь это! Изъ дѣтской выйти нельзя, сейчасъ и пристанетъ съ глупостями.
   Степанъ. Ну, и говори. Тебѣ хочется, чтобы меня разсчитали? Покорно васъ благодаримъ. За все мое къ вамъ расположеніе, вы мнѣ пакость хотите сдѣлать?
   Дарья. А ну тебя въ болото! Ничего же не скажу, только уйди. (Выгоняетъ его и запираетъ дверь на крючекъ). И поѣсть-то не даетъ, шальной этакой! (Садится къ столу).
   Маша. Погляжу я на тебя, Дашка, какая ты безжалостная. По тебѣ человѣкъ убивается, а ты хоть бы ласковымъ словцомъ его потѣшила.
   Дарья. Маша! грѣхъ тебѣ на дурныя дѣла меня подбивать. Сама привыкла шляться, себя не жалѣешь, такъ и меня тому же научить хочешь.
   Маша. Да нешто я тебѣ худое что совѣтую? Я только говорю, не гони ты его отъ себя, ну дай хоть наговориться, посидѣть рядышкомъ.
   Дарья. Какіе съ нимъ разговоры! Вишь онъ бѣшеный какой! Да и такъ сказать: ноньче поговоришь, завтра посидишь -- анъ грѣхъ-то и случился. А я не московская -- трепаться не стану.
   Маша. Да что ты, въ самомъ дѣлѣ, больно высоко несешься? Погоди; вотъ попомни мое слово -- такая же будешь. Потому что противъ своей судьбы ни одинъ человѣкъ не можетъ пойти. Да и дѣло-то это такое: все одно, что пьянство. Разъ только напейся, другой, а тамъ ужь не отстанешь, тянетъ да и только.
   Дарья. И все врешь. Баловство одно. Бога вы всѣ не боитесь.
   Маша. Ахъ Дашка, Дашка? Ты что же думаешь! такую безсовѣстную меня и мать родила? Нѣтъ, было времячко, и я была дѣвчоночка смирная, стыдливая. Разскажу я тебѣ про себя все, какъ есть. Привезъ меня батюшка по пятнадцатому годочку въ Москву къ крестной. А та наняла меня въ горничныя къ нѣмкѣ, къ акушеркѣ. Прожила я у нея годъ -- чего-чего не наслышалась, чего не насмотрѣлась? У самой хозяйки душенька былъ -- ну, Господь съ ней, ко мнѣ-то она добра была. Вотъ этакъ выйдешь, бывало, въ праздникъ на улицу или на бульваръ погулять. Господи! чего-чего тебѣ тамъ не наговорятъ. Сперва, бывало, прибѣгу домой, плачу, вся дрожу, хозяйкѣ жалуюсь. А та надо мной смѣется. По маленьку привыкла. Бойкая стала, за отвѣтомъ въ карманъ не полѣзу. Ну, а тутъ пріѣхалъ къ хозяйкѣ моей братъ. Остановился въ Кокоревкѣ. И стала она меня къ нему посылать: то пирожковъ снести, то книжку. Вотъ, онъ, бывало, станетъ отвѣтъ писать, а я стою, какъ дура, глазъ съ него не свожу. Губёнки-то ровно крашеныя, глаза голубые, росту высокаго. А онъ пишетъ, пишетъ, да и броситъ: папироску дастъ (онъ меня и курить-то научилъ), либо конфетками угоститъ. Понесу домой записку, загляну туда съ боку, а тамъ всего одна длинная полоска, а другая коротенькая. Значитъ, вовсе не пишетъ, а такъ только меня задерживалъ. Ну, а разъ пришла, онъ живо эдакъ написалъ отвѣтъ и говоритъ: вотъ нынче-то мнѣ и нечѣмъ васъ угостить. Ужь такъ поблагодарить что ли? Да и давай меня цѣловать.
   Дарья. А ты что?
   Маша. А я? Я его сама безъ счету цѣловала, а домой пришла ужь поздно вечеромъ.
   Дарья (съ любопытствомъ и волненіемъ глядитъ на нее). Ну, а послѣ-то что было?
   Маша. Потомъ что было? Годъ цѣлый онъ меня любилъ. Вотъ какъ любилъ! Все говорилъ: женюсь на тебѣ, Маша, я самъ изъ простыхъ. Граматѣ тебя научу. (Молчитъ, утирая глаза).
   Дарья. Ну, Машенька, чего же онъ на тебѣ не женился?
   Маша. Невѣста нашлась богатая -- ну, и уговорили добрыелюди жениться на ней. Онъ мнѣ ничего и не сказывалъ: "не могъ, говоритъ; хочу, говоритъ, сказать, да гляну на тебя, такъ. и не скажу ничего". Да узнала я все стороною, дня за два до свадьбы. Молчу, закаменѣло сердце мое, ничего ему не говорю. А какъ пріѣхали они, молодые-то, отъ вѣнца, не стерпѣло сердце: всѣ окошки камнями побила. Кричу не своимъ голосомъ, насилу меня оттащили со двора-то. А невѣста-то стоитъ, къ окну прислонясь, руками за-сердце хватилась, да блѣдная, какъ стѣнка.
   Дарья. Такъ ты его больше и не видала?
   Маша. Какъ родила мальчишку, пришелъ мой дружокъ, потихоньку отъ жены, поглядѣть его. Чаю мнѣ, сахару привезъ, денегъ двадцать пять рублей подъ подушку сунулъ. А какъ уснула наплакавшись, увезли они вдвоемъ съ бабкой-то моего мальчишку въ воспитальню, да съ тѣхъ поръ ровно скрозь землю провалились. Переѣхали на другую квартеру, сколько ни искала, найдти не могла. Велика матушка Москва, а фамиліи я ихъ и не знала.
   Дарья. Ну, а про ребенка узнавала?
   Маша. Мало-ль ихъ тамъ, какъ его узнаешь? Да я и не ходила. Поплакала, поплакала, а тамъ въ деревню уѣхала. Вышла замужъ. Мужъ-то мнѣ послѣ Христинька (Христіанъ Андреичъ звали его) скоро мнѣ опостылилъ, привыкла ужь не къ мужицкому обхожденію. Радехонька была, какъ его ту же осень забрили. Опять въ Москву ушла, поступила въ прачешную. Не знаешь ты, Дашка, что это за каторжное за житье въ этихъ прачешныхъ. Хоть какую смиренную бабу, и ту съ пути собьютъ. Ну, съ тѣхъ поръ ужь и нѣту мнѣ удержу. Такъ вотъ, оно, Дашенька, наше житье-то! Не все съ жиру мы бѣсимся, не съ радости гулять-то начинаемъ.
   Дарья (треплетъ ее по плечу). Не буду больше, Маша. Христосъ съ тобою!
   Маша (вдругъ улыбнувшись). Ну, а Стёпку гонять не будешь? Ужь такъ-то по тебѣ парень убивается.
   Дарья. Да чего-жъ онъ убивается? Не велю ему, что-ли, говорить аль глядѣть? Ну, пусть вечеркомъ прійдетъ посидѣть на крылечкѣ, только бы глупостевъ давишнихъ не говорилъ. Потому все же грѣшно мнѣ будетъ, коли...
   Маша. А вотъ вчерась серёжки тебѣ купилъ. Самъ не отдалъ, не возьметъ, говоритъ, отъ меня. (Достаетъ изъ кармана серьги). На, вотъ. Серебряныя вызолоченыя.
   Дарья (испуганно). Что ты, что ты! съ какой стати я возьму?
   Маша (съ досадой). Да что ужь это въ самомъ дѣлѣ за царица такая! Ей и такъ и сякъ: и водицы подаютъ, и вилочки, и тарелочки, и подарки дарятъ, а она все рыло свое деревенское воротитъ.
   Дарья. За что-жь ты бранишься? Возьми себѣ, коли хочешь, мнѣ не надо. (Грустно). Не надо мнѣ ни серёжекъ, ничего (глядитъ въ окно). Ужь коли бы полюбила, такъ не за серёжки, а...
   

КАРТИНА ВТОРАЯ.

Двѣ недѣли спустя.

(Ночь лунная. На ступенькахъ балкона, ведущаго въ садъ, сидитъ Дарья).

   Дарья. Господи, какъ на сердцѣ тяжко-то! Воздохнуть не даетъ. До бѣды этакъ доживешь!.. Пустили бы меня домой, въ чистое поле, въ зеленый лѣсокъ. Стала бы, по прежнему, жать, косить. Дурь-то бы эта вышла! Все вѣдь это съ жиру дѣется... Такъ нѣтъ, не пускаютъ. Все подожди, да погоди. Что ужь тутъ годить, коли врагъ душу попуталъ! Цѣлый день хожу, дѣла не дѣлаю, ровно сама не своя. Изъ рукъ все валится! Только и думушки, что объ немъ, объ Стёпѣ-голубчикѣ! Господи! думала-ль я когда, что со мной такая бѣда случится! Все опостылѣло, бѣлый свѣтъ не милъ. Какъ взойдетъ онъ въ горницу, да гляну на него, на его бѣлое личенько, такъ бы на піеюшку бросилась! Вотъ (улыбается) грѣхъ, ей-Богу! Сашеньку чуть не уронила. А все, все изъ-за Стёпы. (Задумывается). Правду Маша говорила: такая же, молъ, будешь. А я все думала, со мной никогда ничего такого не будетъ. Что, молъ, это за любовь за такая! все одно баловство. Анъ вотъ теперь знаю, что за такая за любовь бываетъ. О! Господи, Господи! (Сидитъ, подперевъ рукой щеку. Изъ саду идетъ Степанъ и, тихонько подойдя, щекочетъ ее пальцемъ по шеѣ).
   Дарья. Ахъ -- это ты!
   Степанъ. Не погонишь? дашь посидѣть?
   Дарья. Нѣтъ, Стёпа, лучше уйди. Уйди, голубчикъ, лучше дѣло-то будетъ.
   Степанъ. Дашенька, да чего вы боитесь? Не какой-нибудь же я мужикъ необразованный, чтобы васъ обидѣть.
   Дарья. Опять станешь пустыя рѣчи говорить. А мнѣ ихъ и слушать-то не слѣдоваетъ.
   Степанъ. Ничего я теперь такого и говорить не стану. Поразила ты меня въ самое сердце. Одно мнѣ теперь остается: напиваться каждый день пьянымъ, какъ свинья, чтобы въ часть почаще таскали. Авось тогда помнить тебя не буду.
   Дарья. Ботъ опять тоже говоришь. Уйди лучше, голубчикъ.
   Степанъ. Хорошо, сейчасъ уйду. Только вотъ что скажу: я жену свою выписалъ. Надняхъ пріѣдетъ. Ты знать меня не хочешь. Тебѣ все одно. Хоть умри я отъ эвтой страшной моей любви -- ты еще смѣяться будешь.
   Дарья (укоризненно). Стёпа, Стёпа! что ужь это ты говоришь?
   Степанъ. Ну, да кончено. Изсохъ я по тебѣ, Дашенька, пропадаю съ тоски, а ты и не глядишь, и подарочка ни одного не взяла. Ну, такъ пусть ужь жена пріѣдетъ, авось и полюблю ее опять -- кто знаетъ! (Молчатъ).
   Дарья. А скоро пріѣдетъ?
   Степанъ. Денька черезъ два. Прощай. (Хочетъ уходить).
   Дарья (останавливая его). Стёпа, куда же ты?.. А меня... совсѣмъ ужь такъ... бросишь, забудешь?..
   Степанъ. Можетъ, и забуду.-- Пріѣдетъ жена, тогда ужь съ ней буду сидѣть; ласкать, цѣловать ее стану. Авось тоска-то и пройдетъ. А ты на насъ тогда гляди да радуйся! Прощайте, Дарья Ермолаевна.
   Дарья. Стёпа, миленькій, ради Господа Бога, (сквозь слезы) не ходи, дай срокъ... Да я вѣдь... (ловитъ его руку). Да я вѣдь умру, коли увижу, что ты поцѣлуешь ее... Жену-то. Я и теперь видѣть не могу, когда ты съ Машей играешь.
   Степанъ (садится на ступеньки и притягиваетъ Дарью къ себѣ). Такъ что-же ты меня мучишь! Чего томишь? Ну, не бойся! Ну я уйду, сейчасъ уйду, только скажи, что ты меня любишь? No Даша?
   Дарья. Голубчикъ, миленькій, пусти! Ну на что тебѣ, на что? Легче, что-ли, станетъ, коли скажу! Нешто такъ не видишь?
   Степанъ. Скажи, золотая моя, ненаглядная ты моя!
   Дарья (отчаянно, порывисто вырываясь отъ него). Ну, люблю, люблю. Я, мужнина жена, тебя, чуженинова мужа, люблю! Ну что-жь! Душа вся изныла, третій день крохи во рту не было. (Степанъ молча ею любуется). Ну, что же ты, дуракъ, молчишь? Люблю вѣдь тебя (все громче) пуще отца съ матерью, пуще кровнаго дѣтища. (Вскрикиваетъ). Господи! Да что же это я дѣлаю? (Шатается и хватается за перила, чтобы не упасть. Степанъ, вскочивъ, обхватываетъ ее рукой).
   Степанъ. Что ты, моя голубушка? Что ты? Ну, уймись! (Цѣлуетъ ей лицо, руки, шею). Чего ты такъ напужалась? (Потихоньку тянетъ ее за собой). Ну пойдемъ, пойдемъ со мной въ садъ, тутъ неравно господа увидятъ. Золотая ты моя, жисть ты моя! Дождался-таки, чего душенька желала, что во снѣ снилось, на яву видѣлось! Ахъ ты моя лапочка, разкрасоточка! Да не плачь же, ну чего плакать? Теперь и жена къ чорту полетитъ; никого мнѣ, окромя тебя, не надо!
   

ДѢЙСТВІЕ ТРЕТЬЕ.

Дѣйствующія лица:

   Дарья.
   Степанъ.
   Маша.
   Татьяна, мать Дарьи, довольно бодрая, но почти слѣпая старуха. Ходитъ осторожно, съ костылемъ въ рукахъ.
   Домка, дочь Дарьи, четырехъ лѣтъ. Толстенькая, вся въ кудряхъ, постоянно улыбается, выказывая цѣлый рядъ бѣлыхъ, какъ снѣгъ, зубовъ.
   

КАРТИНА ПЕРВАЯ.

(Трактиръ, играетъ машина. На заднемъ планѣ всѣ столы заняты. Бѣгаютъ взадъ и впередъ половые. На право за столомъ сидятъ: Степанъ, Дарья и Маша).

   Степанъ. Тебѣ толкомъ говорятъ, а ты ничего понять не хочешь.
   Дарья. И не пойму; одурѣла совсѣмъ отъ слезъ.
   Степанъ. То-то и бѣда, что ты очень ужь слезлива. Всѣ добрые люди такъ дѣлаютъ, тебя только одну не уломаешь. Вотъ и съ мѣста сошла, и хвораешь, а артачишься.
   Маша. Говорю: снеси ребенка въвоспитальню. Господа безъ него опять тебя примутъ. Сама поздоровѣешь, заживешь по старому.
   Дарья (уныло). Никогда теперь ужь по старому не будетъ. Не видать мнѣ ужь теперь ни спокою, ни радости. Вотъ гдѣ сосетъ (Указываетъ на грудь). Ровно червь меня точитъ. Никому въ глаза смотрѣть не могу.
   Маша. Вотъ то-то и есть. А снесешь ребенка, все и будетъ шито-крыто, никто и знать-то не будетъ.
   Дарья. Никогда теперь ужь ладно не будетъ. Ну, пусть никто не знаетъ -- я-то знаю свой грѣхъ. А ребенка ни за что не отдамъ, лучше и не уговаривайте! Сто разъ подходила къ воспитальнѣ, взойти не могу, ноги не идутъ.
   Маша. Давай, я снесу. Мои ноги пойдутъ, ничего.
   Дарья (гнѣвно). Не смѣй, не твое дитя! Не вольна ты въ немъ. Это вѣдь у тебя силомъ дитя взяли, а у меня не возьмешь; найду, разыщу вездѣ.
   Маша (плюнувъ съ досады). Фу ты, чортъ! И говорить больше не стану, возись съ нимъ сколько хочешь. А все же ты -- дура!' Тебѣ добра желаютъ, а ты понять не хочешь.
   Степанъ. Брось ее. Только-что прифрантилась, а все та же деревня-матушка, необразованность!

(Молча пьютъ пиво. Дарья сидитъ, облокотившись на столъ, въ горькомъ раздумьѣ).

   Дарья (про себя). Намѣдни пошла въ церковь, взойти не могу, ровно меня оттуда кто толкаетъ. Взошла-таки, стала поклоны класть, да какъ гляну на образъ Пресвятой Богородицы, такъ и обмерла. Глядитъ Она на меня, такъ и нижетъ, такъ и нижетъ глазами. Испугалась! Опять поклонъ положила -- а Она, Матушка, пальчикомъ мнѣ тихонько погрозила. Не помню, какъ и изъ церкви вышла.
   Маша. Ты бы къ попу сходила, поисповѣдалась бы, покаялась. Все какъ рукой сниметъ.
   Дарья. Нѣтъ, не могу. Окромя своего деревенскаго попа, никому и языкъ не повернется исповѣдаться.

(Опять молчатъ).

   Степанъ. Вотъ что, моя красавица! глянь-ко на меня веселѣй. Я тебѣ кое-что хочу сказать.
   Дарья. Что, Степа?
   Степанъ. Любишь ты меня? Бранить не станешь?
   Дарья. Когда же я тебя бранила? Эхъ, Степанъ Николаичъ! Еще ни разу на тебя не осердилась, даромъ что черезъ тебя не мало горя приняла.
   Степанъ. Ну гляди же, не серчай. Ко мнѣ жена пріѣхала..
   Дарья (блѣднѣя). Что? что? Жена? Какая жена?
   Степанъ. Моя жена. Какая еще жена!-- знамо, моя.
   Дарья. Самъ, что-ли, выписалъ? Самъ звалъ?
   Степанъ. Не писалъ, не звалъ, сама приперла. Соскучилась, говоритъ, по тебѣ, два года тебя не видала. А ничего, бабенка... тово, за два года-то сдобная стала.
   Дарья. Пропала я теперь! За кого душу свою не пожалѣла, худу-славу на себя взяла, и тотъ меня бросаетъ. Черезъ тебя, Степа, виноватой передъ мужемъ стала, а ты что затѣялъ? (Припадаетъ головой на столъ).
   Степанъ (холодно). Чего убиваться! Все вѣдь будетъ по старому. Все когда-нибудь забѣгу.
   Дарья (повторяетъ съ горькой усмѣшкой). Когда-нибудь забѣгу! А то дни, ночи сидѣлъ со мной, отъ себя отогнать не могла.
   Степанъ. А ты ужь ко мнѣ, пожалуйста, не ходи, потому жена тутъ со мной теперь, а я скандалу не хочу никакого. И если гдѣ повстрѣчаемся, будто ты меня не знаешь, ни я тебя, другъ на дружку глядѣть не станемъ.
   Дарья. Да стерпитъ ли сердце мое, и не грѣхъ это тебѣ будетъ! Да что! надоѣла я, вижу, тебѣ. А мнѣ каково? Я вѣдь тебя, Степа, люблю, миленькій ты мой!
   Степанъ (зѣвая). Сто разъ слыхалъ, да здѣсь и не мѣсто объ этомъ говорить. Да ты никакъ плачешь? Ну, Дашурка, полно! я вѣдь буду приходить. Ну, маненько порѣже прежняго, а все же прійду. Эй, пріятель! (Половой подбѣгаетъ). Пару пива. (Половой приноситъ и, наливъ стаканы, отходитъ). Пей, Даша, пей-ка, разгони тоску. Самому мнѣ легко, что-ли?
   Дарья. Не любишь ты меня, Степанъ Николаичъ, а то съумѣлъ бы жену-то домой спровадить.
   Степанъ. Какъ же я ее спроважу? Все же она мнѣ жена, законная, а не какая-нибудь, прости Господи...
   Дарья. Какая-нибудь -- это кто же? Такъ она тебѣ жена? Ну, и живи съ ней. Спасибо, Степанъ Николаичъ, не ждала я отъ васъ такой обиды за всю мою за любовь, за ласку.
   Степанъ. Съ ума сошла баба! Ну, какъ я жену прогоню? разсуди ты сама.
   Дарья. Конечно; ну какъ прогнать? Да и то сказать. То одна была Дашка, а тутъ еще и жена. Дашка надоѣла -- жену выписалъ. Жена надоѣстъ -- къ Дашкѣ пойдетъ.
   Степанъ. Вотъ дура. Пей лучше!
   Дарья. Не совсѣмъ дура. Жену выписалъ -- такъ знай же! (встаетъ). Больше не видать тебѣ Дашки, какъ своихъ ушей.
   Степанъ. Будетъ! садись, пей!
   Дарья. Знать я тебя больше не хочу и пива твоего не хочу! (Срываетъ скатерть, посуда летитъ на полъ и разбивается).
   Половой (подбѣгая). Господа! что за шумъ? Уходите вонъ, когда пьяны.
   Дарья. Отстань, не твое дѣло!
   Половой (хватая ее за руки). Кавалеръ, уведите жену свою, или я кликну городового.
   Степанъ. Какъ хочешь, она мнѣ не жена!
   Половой. Чорта-ль мнѣ нужно -- жена не жена -- три стакана разбито! Заплатите и убирайтесь по добру по здорову.
   Дарья (вынимая рублевку). Возьми что слѣдуетъ за посуду, а что лишку себѣ на чай, только уйди, ради Бога! Мало, что-ли, рублевки?
   Половой. Хватитъ. Покорно благодаримъ-съ. (Беретъ скатерть, подбираетъ осколки и уходитъ).
   Степанъ. Даже совѣстно съ вами въ трактиръ ходить... все по мужицки у васъ какъ-то выходитъ.
   Дарья. Сейчасъ уйду. Въ своей благородной компаніи останетесь. Прощай, Маша (крѣпко ее цѣлуетъ). Прощайте, Степанъ Николаичъ (кланяется въ поясъ). Желаю сладко цѣловаться съ законной супругой. А ужь насъ, пожалуйста, забудьте! не ходите, сдѣлайте милость.
   Степанъ. Иди ужь, иди! весь трактиръ на тебя глядитъ.
   Дарья. А мнѣ-то что! Боюсь я ихъ, что-ли? (обращаясь къ гостямъ). Вотъ что, господа. Знаете пѣсню? ваша она, московская.
   Ужь вы дѣвушки, подружки,
   Не любите вы мужчинъ,
   Всѣ мужчины -- всѣ мерзавцы,
   Одно слово подлецы.

(Уходитъ, гости ей вслѣдъ смѣются).

   Маша. Подлецъ ты, Степа, и есть. Право, подлецъ! Безсовѣстная твоя рожа!
   Степанъ. Ну и уходи, коли я подлецъ! что возлѣ подлеца сидишь? Надоѣла и ты мнѣ не хуже Дашки.
   Маша. И уйду -- а на улицѣ гдѣ встрѣчу, въ глаза наплюю. Вотъ-те и сказъ (уходитъ).
   Степанъ. Вотъ Господь отъ двухъ грѣховъ разомъ избавилъ! Пойти теперь къ бабѣ своей. Славная стала бабенка, право, какъ это я прежде не видѣлъ! А надоѣстъ! (смѣется). Тогда и турну въ деревню! (Уходитъ, насвистывая).
   

КАРТИНА ВТОРАЯ.

Деревенское кладбище. За кладбищемъ чистое поле. Подъ елью рядомъ три маленькія могилки.

   Дарья (въ бѣлой свиткѣ, съ ребенкомъ на рукахъ, сидитъ подъ елью, возлѣ нея лежатъ котомка и палка). Вотъ и дома! Дошла-таки. Все по старому у насъ. Все могилки такія же зеленыя, только крестовъ много прибавилось. Живы-ль матушка, батюшка, Домочка моя? Господи, Господи! какъ прійду я къ отцу, къ матери? Не снесетъ моя родимая стыда этакого! А батюшка? Да онъ меня въ домъ не прійметъ (глядитъ на ребенка). Дитя мое милое, заморила я тебя дорогой! Какой ты у меня былъ здоровенькій, ровно огурчикъ налитой, а теперь высохъ, какъ щепка. Эхъ, сердешный ты мой, лучше-бъ и ты легъ вотъ тутъ рядомъ, подъ травой-муравой. Матери-бъ руки развязалъ, стыда бы убавилъ. Спятъ вотъ тутъ трое дѣтокъ моихъ; навалилась на нихъ мать-сыра земля, засыпала имъ свѣтлые глазыньки, головушки кудрявыя, малыя рученьки. Спятъ, не слышатъ, какъ мать на могилкѣ ихъ убивается, слезами обливается. Дѣтки мои, встаньте, разгоните тоску мою горькую. (Кладетъ ребенка осторожно на траву и припадаетъ головой къ могилкамъ).
   Домочка (подходитъ и удивленно, заложивъ руки за спину, смотритъ на мать. Потомъ осторожно тянетъ ее за рукавъ). Тётенька, а тётенька! Что ты тутъ дѣлаешь?
   Дарья (поднимается и, увидавъ ребенка, улыбается сквозь слезы). А ты, дѣвочка, зачѣмъ пришла?
   Домочка. Здѣсь у меня братецъ лежитъ да двѣ сестры, вотъ тутъ подъ могилками.
   Дарья. Что же ты тутъ дѣлаешь?
   Домочка. Сбираю шишки еловыя. Играюсь.
   Дарья. Ты чтожь одна ходишь? Не боишься?
   Домочка. Чего бояться? Да съ кѣмъ и ходить-то? я все одна.
   Дарья. Ну, съ тятькой бы пошла, съ мамкой.
   Домочка. Тяти нѣту: онъ въ солдатахъ.
   Дарья. А мать гдѣ?
   Домочка. Мамка ушла въ Москву въ кормилицы, да все нѣту ея до сихъ поръ. Завѣтрѣла, говоритъ бабушка, забыла про насъ.
   Дарья (цѣлуя ее). Домочка! доченька! неужели же ты мать не узнала? Вотъ она пришла.
   Домочка (радостно). Мама пришла! (кричитъ). Бабушка! мама пришла! Бабушка-а!
   Дарья. Нешто и бабушка здѣсь?
   Домочка. Вотъ она идетъ отъ церкви. (Дарья поспѣшно выпускаетъ ее изъ рукъ и хочетъ спрятать куда-нибудь ребенка. Татьяна подходитъ; она прячетъ ребенка на груди подъ полами свитки).
   Домочка (бѣжитъ на встрѣчу Татьянѣ). Бабушка! мама пришла.
   Татьяна. Охъ, не вижу, глаза совсѣмъ плохи. Даша! ты-ли это?
   Дарья. Я, матушка родимая, я.
   Татьяна (обнимая ее со слезами). Дочка моя, Даша! а ужь я думала умру, не увижу тебя. Ахъ ты, моя болѣзная, сердешная ты моя! (Ребенокъ плачетъ. Татьяна отступаетъ, какъ ужаленная). Даша! это что? Слышишь? На рукахъ-то что у тебя?
   Дарья. Матушка, во всемъ передъ тобой повинюсь-покаюсь.
   Татьяна. Въ чемъ каяться-то? (Ребенокъ опять плачетъ). Дашка! Дашка! ребенокъ-то... твой что-ли?
   Дарья (чуть слышно). Мой. (Хочетъ схватитъ матъ за руки).
   Татьяна (отступаетъ). Твой?
   Дарья. Матушка! послушай...
   Татьяна. До чего я дожила! Осрамила ты, Дашка, мою сѣдую голову! Домка! пойдемъ!
   Домочка. Нѣтъ, бабушка, я съ мамой.
   Татьяна (тащитъ ее за руку). Она тебѣ не мать теперь. Уйдемъ отсюда.
   Дарья (удерживая ее за платье). Матушка! хоть покаяться-то дай.
   Татьяна. Иди, откуда пришла. Отецъ тебя въ домъ не приметъ, мать не проститъ. Святые угодники! до чего я, старуха, дожила! (Дарьѣ грозно). Чего же ты ждешь? Иди отсюда, не стой на могилкахъ, гдѣ младенцы безвинные лежатъ. Господи, да что же это!
   Дарья. Матушка, послушай: ну меня кляни, меня гони, а его-то, младенца-то, за что ты губишь? Куда я пойду! Возьми ты его, вѣдь онъ умретъ съ голоду. Погляди, онъ чуть живъ. Не дай пропасть ангельской душкѣ.
   Татьяна. У него есть отецъ, къ нему и неси. Чтобъ я взяла... чтобъ потатчицей стала?
   Дарья. Матушка! ну я уйду, не останусь! не стану срамить тебя и батюшку. Ребеночка только возьми. Меня никто не видалъ, никто и не увидитъ. Скажешь, на могилкахъ нашла. Куда я его понесу! Онъ умретъ дорогой. (Открываетъ личико ребенка). Глянь на него. Неужели у тебя камень, не душа?
   Татьяна (закрываетъ лицо и отворачивается).
   Дарья. Умирай же, мое дитятко, коли бабушка родная отъ тебя отказывается (кладетъ ребенка на могилку). Авось не долго промучишься, приметъ Господь твою душеньку! (цѣлуетъ ребенка и, шатаясь, идетъ отъ могилокъ).
   Татьяна (глухимъ голосомъ). Даша! куда ты? Вернись!
   Дарья (быстро оборачиваясь). Матушка моя!
   Татьяна (протягивая къ ней руки) Дитятко мое!
   

ДѢЙСТВІЕ ЧЕТВЕРТОЕ.

Дѣйствующія лица:

   Трифонъ.
   Дарья.
   Тетка Арина.
   Домка -- 7-ми лѣтъ.
   Ваня, сынишка Дарьинъ, лѣтъ 4-хъ, черноглазый, задумчивый, тихій ребенокъ.
   Цѣловальникъ.
   Василій Азаровъ, товарищъ Трифона.
   Мужики.

Дѣйствіе происходитъ въ той же деревнѣ Крѣпаки.

КАРТИНА ПЕРВАЯ.

(Кабачекъ въ лѣсу. Въ открытую настежь дверь видна лѣсная тропинка. Трифонъ и Василій Азаровъ пьютъ за столомъ водку. Цѣловальникъ выходитъ къ нимъ изъ-за стойки).

   Цѣловальникъ. Самъ-то изъ Крѣпаковъ что-ль будешь?
   Трифонъ. Нѣтъ, самъ-то подальше иду. Да товарищъ есть, наказывалъ: будешь черезъ Крѣпаки идти, разыщи мою жену, поклонъ ей, молъ, снеси отъ меня, самъ, скажи, скоро буду.
   Цѣловальникъ. Какую такую бабу тебѣ надо?
   Трифонъ. Дарья, сказывалъ, Ермолаевна по отечеству.
   Цѣловальникъ. Знаю, знаю.
   Трифонъ. Такъ какъ же мнѣ тамъ про нее спросить?
   Цѣловальникъ. Да любую бабу спроси: гдѣ, молъ, тутъ Дарья московка живетъ? всякая скажетъ. Схоронила она отца съ матерью и живетъ теперь одна съ дѣтьми въ бывшей ихней избѣ.
   Трифонъ. Какая такая московка?
   Цѣловальникъ. Въ Москвѣ въ кормилицахъ была.
   Трифонъ. Своихъ, значитъ, бросила?
   Цѣловальникъ. Не бросила -- Господь прибралъ.
   Трифонъ. Всѣхъ, неужто всѣхъ?
   Цѣловальникъ. Да ты что испужался?
   Трифонъ. И Варюшки, значитъ, нѣтъ?
   Цѣловальникъ. Померла. Да что съ тобой?
   Трифонъ. И мальчишка померъ?
   Цѣловальникъ. Отъ него и пошла въ кормилицы. Родился хворый, пожилъ маленько. Ну, умеръ, она черезъ недѣльку и нанялась въ кормилицы. А тамъ и въ Москву бабу увезли.
   Трифонъ. Ну, а Домка? Вѣдь еще дѣвочка у ней была?..
   Цѣловальникъ. Забылъ-было совсѣмъ. Домка ничего, жива, здорова.
   Трифонъ. Слава тебѣ Господи! одна-то хоть осталась (крестится).
   Цѣловальникъ. Охъ, братецъ, да ты ужь не Трифонъ-ли?
   Трифонъ. Онъ самый. (Цѣлуются). Ну, вотъ что, хозяинъ. Магарычъ мой, значитъ, будетъ, садись съ нами, да скажи-ка ты мнѣ всю правду про мою жену, какъ она тутъ безъ меня жила-поживала.
   Цѣловальникъ. Да что говорить! Не на радость ты, Триша, домой пришелъ: вся деревня надъ твоей бабой смѣется.
   Трифонъ. Какъ такъ?
   Василій Азаровъ. А я тебѣ что говорилъ? что нѣтъ той солдатки на свѣтѣ...
   Трифонъ. Да погоди, дай спросить-то толкомъ.
   Цѣловальникъ. Эхъ, другъ сердечный! Москва -- матушка хлѣбосольная-привольная. Не даромъ твоя баба въ Москву ѣздила. Годъ прошелъ -- ничего, другой -- ничего, на третій пришла, мальчишку принесла. Теперь ему четвертый годокъ идетъ.
   Трифонъ. Ахъ она... поскуда этакая! Погоди, Дашка, я те Москву покажу!
   Василій Азаровъ. А бывало въ казармахъ похваляется: у меня-то жена такая, да сякая, я ее, говоритъ, такъ строго училъ, такъ училъ. Вотъ, значитъ, и научилъ уму-разуму. (Трифонъ сидитъ, поникши головой). Вѣдь говорилъ же я тебѣ, что нѣтъ той солдатки, чтобы безъ мужа...
   Трифонъ (Цѣловальнику). Да ты, можетъ, врешь? Смотри!
   Цѣловальникъ. Охота мнѣ врать. Мнѣ самому бабу жаль. Смирная баба, хорошая. Зачѣмъ только ее въ Москву понесло! Молода была. Въ дѣвкахъ работала до упаду, да и за тобой -- крутой ты былъ человѣкъ!-- и за тобой красныхъ деньковъ не видала.
   Трифонъ. Нѣтъ, видно, еще мало бита, коли посмѣла. Видно, забыла, что я ей говорилъ на прощанье, какъ въ солдаты шелъ.
   Василій Азаровъ. Ну, братъ, злись не злись, а ужь баба таки тебя надула, кругомъ обманула. Ну, побьешь ее, почванишься надъ ней, а все же чужого-то мальчишку кормить будешь. Это тебѣ за то: не хвались женой! (Встаетъ). Ну, пойдемъ, что-ли!
   Трифонъ. Ступай, у меня нога болитъ, натеръ. Отдохну маленько. (Азаровъ уходитъ. Трифонъ сидитъ, нахмуривъ брови, потомъ вынимаетъ брусокъ и ножъ и начинаетъ его точитъ).
   Цѣловальникъ. Ты что-жь это ножъ-то точишь? Охъ, Тришка, смотри, бѣды не надѣлай.
   Трифонъ. Дуракъ! Я въ лѣсу палку хочу вырѣзать. Приду домой, такъ ее вздую, какъ еще сроду не дулъ. Будетъ она у меня Москву помнить.
   Цѣловальникъ. Ты вотъ поглядишь, какая она стала: худая да бѣлая, какъ глина, ровно и не мужицкаго роду. Ты бы не билъ ея, а лучше бы свои грѣхи вспомнилъ, да простилъ бы бабу. Самъ-то монахомъ, что-ли, шесть лѣтъ жилъ?
   Трифонъ. До этого никому дѣла нѣтъ. Потому, солдату ужь такъ положено. Солдату безъ бабы нельзя быть никакъ. Ну, а баба другое дѣло: вѣнецъ свой должна помнить. А она что, подлая, теперь со мной сдѣлала? Теперь мнѣ всякій дуракъ, и тотъ въ глаза наплюетъ.
   Цѣловальникъ. Такъ-то, такъ. И до самого доведись -- кажись, не знай бы, что я надъ своей Полькой сдѣлалъ. А все бабу жалко. Вчера подъ вечеръ шелъ черезъ Крѣпаки, да захотѣлъ зайти къ ней кваску испить. Подхожу -- аль ни стонъ въ избѣ стоитъ, это она плачетъ такъ. Взошелъ я, говорю: что это ты, Ермолавна! Охъ, говоритъ, Семенъ Ѳадѣичъ, что-то у меня третій день сердце болитъ, сна мнѣ ночью нѣту, и днемъ мѣста не найду. Безпремѣнно, говоритъ, это Трифонъ прійдетъ. Да какъ ударится при мнѣ на кровать, какъ заголоситъ. Жутко стало -- ушелъ я!
   Трифонъ. Еще не такъ заголоситъ, какъ взаправду Тришка прійдетъ. Прощай, Ѳадѣичъ!
   Цѣловальникъ. Прощай, Триша, а все же говорю: не терзай ты бабу, лучше любовью покрой.
   Трифонъ. И какъ это она смѣла!
   

КАРТИНА ВТОРАЯ.

Бѣдная, маленькая хатенка. Налѣво у стѣны кровать изъ простыхъ досокъ, застлана одѣяломъ изъ лоскутковъ, на ней двѣ подушки въ пестрыхъ наволкахъ. За постелью въ углу печь. Возлѣ печи въ задней стѣнѣ дверь, выходящая на улицу. Направо вдоль стѣны лавка. На авансценѣ простой бѣлый столъ. У стола на лавкѣ за прялкой сидитъ Дарья. Ваня и Домка играютъ возлѣ кровати на полу бабками и камешками.

   Дарья. Жутко что-то все. Сердце болитъ. Чего болитъ и сама не знаю.
   Ваня. Ты что, мамка, говоришь?
   Дарья. Ничего, дитятко, не слухай, играйся! (Прядетъ, потомъ останавливается). Нѣтъ спокою мнѣ, нѣтъ радости, смѣху нѣту, нѣту пѣсенки! Изсушила тоска-горюшко! Печаль-скука всю измучила! На глазахъ ровно туманъ густой, черный разстилается! Солнце красное запряталось, свѣтелъ мѣсяцъ затуманился! Закатились часты звѣздочки!
   Домка (хохочетъ). Вотъ надула дурака-Ваньку! У меня три бабки лишнихъ.
   Ванька (хнычетъ). Мамка! Домка меня обижаетъ. А, мамка!
   Дарья. Не тронь, доченька! Отдай ему! Безталанный ты мой! Некому тебя пожалѣть.
   Домка (взглянувъ на матъ). На тебѣ, Ваня, бабки. Бери всѣ. Мамка, я ему всѣ отдала.
   Дарья. Умница ты моя, золотая! Завсегда братишку жалѣй. (Всѣ молчатъ).
   Дарья. Что-то изъ рукъ все валится. Нитка рвется. Такъ-то сердце болитъ, такъ-то болитъ! Вотъ ужь который день. А нонѣ во снѣ видала: будто меня дѣвки къ вѣнцу снаряжаютъ. Ужь такъ-то убрали, такъ-то убрали -- заглядѣнье! А я будто плачу, сижу. А въ окошко Трифонъ будто глядитъ, смѣется будто. "Дождалась?" говоритъ. Охъ, ужь дождусь, видно, я чего-нибудь отъ него, отъ муженька своего! Хоть бы тетка Арина пришла, сонъ бы ей разсказала. Она сны-то толковать мастерица. Дѣтушки, что затихли? Играйтесь, все-таки веселѣе.
   Ваня (подходитъ къ ней). Я, мамка, на улицу пойду съ мальчишками въ бабки играть.
   Домка. Куда тебѣ въ бабки играть! Ты самъ еще маленько побольше бабки. (Смѣется).
   Ваня. Врешь, вонъ я какой. (Становится на ципочки выставляетъ грудь впередъ).
   Дарья. Вишь какой парень выросъ! (Въ сторону). Красавчикъ ты мой! Какъ есть вылитый Степа. Идите, дѣтки, на улицу, играйте.
   Домка. Ну, парень, пойдемъ. (Хватаетъ Ваню подъ мышки и уноситъ его въ дверь).
   Дарья (прядетъ опять). Гдѣ-то Стёпа теперь? Все тамъ же видно, по Москвѣ гуляетъ, пашу сестру-дуру обманываетъ. А поглядѣла бы я на него, однимъ хоть бы глазкомъ глянула. И зла бы на него не имѣла. Гдѣ ужь! Давно все забыла. Кажись, словечко-бъ сказалъ, сейчасъ бы я опять... Миленькій ты мой! Такъ бы обхватила головушку твою! Всѣ бы твои волосенки кудластые перецѣловала! Господи! прости же меня грѣшную! Дай ты мнѣ, Господи, забыть, не вспоминать его! Нѣтъ, не могу. По гробъ жизни его не забуду. Охъ! (поетъ).
   
   Лежитъ змѣя лютая
   На сердцѣ моемъ,
   Сосетъ змѣя лютая
   Не день и не ночь,
   Сосетъ круглый годъ.

(Рыдаетъ, закрывшись фартукомъ).
(Входитъ тетка Арина, за ней бѣгутъ, цѣпляясь за платье, Домка и Ваня).

   Тетка Арина. Здравствуй, Даша! Все-то она плачетъ. Эхъ дѣвкаГ Укротила бы ты хоть маленько свое сердце. Не ты первая, не ты послѣдняя.
   Дарья. Тетушка моя милая, что-то ужь больно у меня тяжко на душѣ стало ноньче. Такой мнѣ сонъ приснился, аль ни отъ работы меня воротитъ. Съ самаго утра какъ встала -- сама не своя хожу!
   Тетка Арина. (Въ сторону). Чуетъ сердце! (Дарьѣ). Ну, что же сонъ! какой сонъ къ чему, не всякій сонъ на худое клонитъ. Убиваться-то нечего; Богъ милостивъ!
   Дарья. Не за себя, тетушка, страшно. Что ужь мнѣ! Красные денечки видала, пожила-таки! Вотъ кого жалко. (Ласкаетъ Ваню). Вотъ эвту золотую головушку. Спаси тя Христосъ, дитятко мое, отъ всякаго лиха. А мнѣ что! Коли что и будетъ, такъ мнѣ за мои за грѣхи такъ и надо. (Утираетъ слезы).
   Ваня. Я опять пойду на улицу. Мамка все плачетъ. Скучно. Пойдемъ, Домка.
   Дарья. Идите; а я тебѣ, тетенька, свой сонъ скажу.
   Тетка Арина. Погоди! Не ходи, Ваня. Я къ тебѣ, Даша, вотъ за чѣмъ пришла. Отпусти ко мнѣ дѣтей денька на два. А лучше сама съ ними пойдемъ ко мнѣ.
   Дарья (встревоженно). А что?
   Тетка Арина. Да такъ... Солдаты въ нашу деревню пришли на побывку...
   Дарья. Пришелъ?.. Гдѣ-жь онъ?
   Тетка Арина. Да сейчасъ шла по улицѣ, а на встрѣчу идетъ Василій Азаровъ: сейчасъ пришелъ, говоритъ, а Трифонъ отсталъ въ лѣсу, говоритъ. Безпремѣнно, говоритъ, черезъ часъ прійдетъ.
   Дарья. Господи Боже мой! что же теперь съ нами будетъ! (Лаская и прижимая Баню). Дитятко родное, куда мнѣ тебя.дѣвать! Тетушка родимая, научи меня горькую, что мнѣ теперь дѣлать!
   Тетка Арина. Не оставайся ты тутъ, Даша, пойдемъ ко мнѣ; все же на людяхъ лучше.
   Дарья. Нѣтъ, тетушка, бить будетъ, ругать станетъ, все лучше, чтобъ никто не видалъ, не слыхалъ. Не такое это дѣло, чтобы при всемъ при народѣ. Нѣтъ, я-то ужь здѣсь останусь, а его возьми. (Подаетъ ей Ваню гг кланяется въ ноги). Тетушка родимая! будь матерью родной, схорони ты Ваню, пока Трифонъ одумается, не давай ему потѣшаться надъ младенцемъ! Отведи его нынче же къ крестной моей; мнѣ самой нельзя, Трифонъ за мной же увяжется. И Домочку возьми; нечего ребенку глядѣть, какъ мать... она у меня жалостлива^. Охъ! къ сердцу подступило! (Бросается цѣловать дгьтей). Прощай, Ванюшка! прощай, доченька! сиротинки вы мои -- увижу ли васъ!
   Тетка Арина (утирая слезы). Перестань, Даша, Богъ милостивъ -- не ты первая согрѣшила проти-закона, не ты послѣдняя.
   Дарья. (Бросается къ двери и смотритъ на улицу). Охъ! почудилось будто идетъ. Слава Богу, никого нѣтъ. Иди, тетушка, а то еще повстрѣчаетесь съ Трифономъ. Бери дѣтей, или же скорѣй... скорѣй.
   Домочка. Пойдемъ, бабушка, мнѣ страшно.
   Тетка Арина. Прощай, Даша. Я дѣтей отведу, а сама сейчасъ вернусь, да Семиныхъ мужиковъ позову. Пріятели они ему вѣдь были, все лучше, что ни говори, на людяхъ-то и смерть красна, нетолько что... (Идетъ за дверь).
   Дарья. Куда вы?-- что-жь вы меня-то одну бросили? Дѣтки мои, дѣтки! (Хочетъ бѣжать за ними, но ноги не слушаются). Ушли... никого нѣтъ... одна! Матерь Божія, Царица небесная! (падаетъ на колѣни) заступись за меня. (Встаетъ). Нѣтъ, не слышитъ меня Господь, не хочетъ простить меня. Охъ, тяжко! (Встаетъ и рветъ воротъ у рубашки). Душитъ меня... (Хватается за монисто, бусы сыплются на полъ). Подарочекъ Стёпинъ все еще на шеѣ, жалко было. Ничего мнѣ теперь не надо! Подкосились мои ноженьки! Коли хочешь ужь убить меня, такъ или же, не мучь, скорѣй убивай ужь что-ли? (Закидываетъ руки на голову). Да неужели-жь онъ убьетъ меня? За одинъ за этотъ грѣхъ? Семь вѣдь лѣтъ вмѣстѣ прожили и ни разу-то не ослушалась я. Ну, за что же онъ убьетъ меня? (Вдругъ улыбнувшись, почти весело). Сяду лучше за прядево; буду ждать своего Тришеньку. А какъ увижу, въ ноги брошусь, да зальюсь слезой горючею и не встану, пока самъ меня не подыметъ и не помилуетъ. (Садится прясть и вдругъ отчаянно вскрикиваетъ). Нѣтъ, не жди отъ него милости! (Широко отворяетъ дверь). Бѣлый день мой! красное солнышко! Божій храмъ -- прости! (Кладетъ земной поклонъ, потомъ медленно подымается; у дверей стоитъ Трифонъ).
   Дарья (отступая). Ахъ... пришелъ! смерть моя пришла!
   Трифонъ (сбрасываетъ шинель и кэпи). Здравствуй, жена! Вотъ Господь Богъ и вернулъ домой. Какъ-то поживаешь?
   Дарья. Здравствуй... слава Богу... что пришелъ! (Отступаетъ). Трифонъ. Слава Богу говоритъ, а сама отъ меня пятится. Такъ-то ты мужа встрѣчаешь?
   Дарья. (Растерянно). Чтожь... я встрѣчаю... какъ же еще!
   Трифонъ. Жара -- смерть! насилу дошелъ! (Садится на лавку). Подай напиться! (Дарья подастъ ему воды въ ковшикѣ, онъ пьетъ, она стоитъ передъ нимъ). Нешто такъ мужа встрѣчаютъ? Добрая жена не такъ бы мужа приняла послѣ шести лѣтъ-то!
   Дарья. (Чуть слышно). Не знаю ужь какъ... Кажись...
   Трифонъ (гнѣвно). Что -- кажись! Вотъ какъ бы ты должна мужа принять. (Цѣлуетъ ее, она отшатывается). Да ты что, ровно очумѣлая какая! Глянь на меня. Ты меня привѣчаешь, ровно гостя незванаго! Что въ землю глядишь? Аль не рада мужу? Аль веселѣй безъ него жилось? Да что, языкъ что-ль у тебя отсохъ?
   Дарья (глухо). Я... ничего... я рада!
   Трифонъ. Должно быть, что рада. (Молчатъ оба). Домка гдѣ?
   Дарья. Ушла къ теткѣ Аринѣ въ гости.
   Трифонъ. Зачѣмъ дѣвчонкѣ шляться позволяешь? Отецъ домой вернулся, а ея нѣту.
   Дарья. Я сбѣгаю сейчасъ, кликну... не ждали мы тебя...
   Трифонъ. Знаю, что не ждали. То-то и дѣло, что не ждали. Анъ вотъ я и пришелъ.
   Дарья. Я схожу за ней.
   Трифонъ. Не надо. (Опять молчатъ).
   Дарья. Поѣсть, можетъ, хочешь? (Подходитъ къ печкѣ).
   Трифонъ. (Угрюмо глядитъ на нее). Глаза отводитъ. Такъ нѣтъ, не отведешь. Огнемъ душа загорѣлась.
   Дарья. (Глухимъ, надтреснутымъ голосомъ). Аль сходить, полштофъ купить?
   Трифонъ. Не надо; пилъ, не хочу.
   Дарья. Ну, щецъ волью?
   Трифонъ. Не стану. Не до щей мнѣ.
   Дарья (едва слышно). Ну, къ Андревнѣ схожу, самоварчикъ попрошу, чайку, сахарку куплю, напою тебя.
   Трифонъ. (Все также угрюмо). Ты мнѣ самоварчикомъ зубы-то не заговаривай. Притвори дверь. Скинь сапоги -- ноги опухли. (Дарья робко подходитъ и нагибается, чтобы снять сапоги). Что я тебѣ говорилъ, когда въ солдаты уходилъ? (Дарья вскакиваетъ съ полу, какъ ужаленная). Помнишь? Помнишь, аль нѣтъ? тебя спрашиваю! Говори, не серди меня. Не серди, говорю, у меня душа занялась!
   Дарья. Помню.
   Трифонъ. Помнишь? Приду, сказалъ, да если...
   Дарья (перебиваетъ его, хватаясь за голову). Ради Господа Бога милостиваго!
   Трифонъ. Да если застану тебя съ ребенкомъ...
   Дарья (падаетъ ему въ ноги). Согрѣшила передъ Господомъ, провинилась передъ тобой!
   Трифонъ. Встань! не вой! Ребенокъ гдѣ? (Срываетъ съ постели одѣяло) Нѣтъ его? Спрятала? Куда ты его дѣвала? Подавай сюда. Сказалъ: въ печи сожгу.
   Дарья. Триша! батюшка! опомнись! (Молчаніе).
   Трифонъ. Гдѣ онъ? Говори лучше. Все одно, самъ найду: хуже будетъ.
   Дарья (вспыхнувъ). Надо мной что хошь дѣлай, а его тебѣ не найти! не дамъ я тебѣ его.
   Трифонъ. Не дашь? Посмотрю. А знаешь ли ты, что надъ Тришкой никто еще на свѣтѣ не надругался -- только ты одна! (Дарья въ ужасѣ глядитъ на него). Да, ты одна, ты надо мною насмѣялась. Подойди сюда! (Дарья не двигается). Иди, чего боишься! Садись со мной рядомъ. (Насильно сажаетъ ее возлѣ себя). Ну вотъ такъ, сядемъ рядкомъ, потолкуемъ ладкомъ. Ну, скажи по правдѣ. Ты думала: надую дурака, ничего онъ не узнаетъ? Аль думала: придетъ Тришка, посердится, да такой же будетъ, и мальчишку приблуднаго кормить станетъ за мѣсто сына родного? Такъ что-ли умомъ пораскинула? (Глядитъ ей въ глаза, она отворачивается). Что рыло-то воротишь? (Обнимаетъ ее лѣвой рукой и крѣпко прижимаетъ къ себѣ). Ну, сладко-ль съ милымъ цѣловалась? (Цѣлуетъ ее). Такъ что-ли, аль слаще?
   Дарья. Охъ, не жми, пусти меня! Ради Бога! глаза-то у тебя страшные!
   Трифонъ (хохочетъ). Страшные! А у милаго дружка не страшные были? (Трясетъ ее изо всей силы). Его цѣловала, миловала, къ сердцу прижимала, а съ мужемъ шесть лѣтъ не видалась... словъ не находишь! (Отталкиваетъ ее и хватается за голову руками).
   Дарья (умоляющимъ голосомъ). Тришенька! батюшка! уймись! (Робко обнимаетъ его одной рукой). Глянь ты на меня!
   Трифонъ (глядитъ на нее, потомъ нѣжно, сквозь слезы). Ну, обними же, Даша, крѣпче! поцѣлуй, приголубь! все забуду -- прощу.
   Дарья. Миленькій ты мой! (льнетъ къ нему).
   Трифонъ. (Глядитъ на разорванный воротъ). Тѣло-то нѣжное, ровно у дворянки. (Про себя). Льнетъ, змѣя, такъ и вьется!
   Дарья. Прости ты меня!
   Трифонъ. Ну, крѣпче цѣлуй, горячѣй! (Тихонько достаетъ ножъ изъ-за саггога и засовываетъ его въ рукавъ). Вотъ такъ? Ну, теперь говори: Господи! отпусти мнѣ всѣ мои прегрѣшенія вольныя и невольныя. (Дарья испуганно хочетъ вырваться). Не рвись. Я такъ, пошутилъ. Эхъ, грудь бѣлая! (Страстно цѣлуетъ ее и вдругъ, выхвативъ ножъ, изо всей силы ударяетъ ее въ грудь).
   Дарья (выпрямляясь). Убилъ... Ваня... Ваня... (Падаетъ. Трифонъ смотритъ на нее, безсмысленно шевеля губами).

(Входитъ тетка Арина и четверо мужиковъ).

   Тетка Арина (взглянувъ на Дарью). Что это съ ней! (Увидавъ ножъ въ рукахъ Трифона, хватаетъ себя за голову и почти падаетъ на полъ. Мужики стоятъ оцѣпенѣлые отъ ужаса).
   Домочка (вбѣгаетъ, расталкиваетъ стоящихъ у двери мужиковъ и кидается къ отцу). Тятя пришелъ, тятя мой! золотой мой! (Входитъ Ваня).
   Трифонъ (вздрогнувъ, замахивается на себя ножемъ).
   Мужики. (Всѣ вдругъ). Держи! Стой! И себя зарѣжетъ. (Вырываютъ ножъ).
   Трифонъ (съ упрекомъ глядя на нихъ). Эхъ, братцы! Помѣшали! На что мнѣ теперь жизнь моя? Ну, берите, вяжите, ведите -- не встать ужь ей! Арина! не оставь сиротъ!

(Дѣти жмутся другъ къ другу и вдругъ начинаютъ рыдать. Тетка Арина, придя въ себя, съ страшнымъ воплемъ кидается къ Дарьѣ. Мужики окружаютъ Трифона).

   Домочка (хватая отца за руки). Тятя... Куда вы его ведете? Мамка моя! мамка! (Бросается къ Дарьѣ).

(Занавѣсъ падаетъ).

Марья Сѣверная.

"Отечественныя Записки", No 7, 1880

   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru