Головин Александр Яковлевич
Воспоминания о В. А. Серове

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

ВАЛЕНТИН СЕРОВ В ВОСПОМИНАНИЯХ, ДНЕВНИКАХ И ПЕРЕПИСКЕ СОВРЕМЕННИКОВ

1

   

А. Я. ГОЛОВИН

   Александр Яковлевич Головин (1863--1930) -- художник театра, живописец, акварелист.
   Начало деятельности Головина протекало в тесном содружестве с К. А. Коровиным. В тот период, по словам С. К. Маковского, их сотрудничество было "настолько тесно, что подчас трудно решить, где кончается работа одного и начинается другого" (Сергей Маковский. Кудесник Мариинского театра. А. Я. Головин. 1863--1930,-- "Возрождение", Париж, 1930, 27 апреля, No 1790). В 1900 г. они вместе трудились над костюмами и декорациями к балету "Дон-Кихот", за которые подверглись ожесточенным нападкам тогдашней прессы (см. т. 2 настоящего изд., стр. 501, и прим. 3, стр. 506).
   В содружестве с Коровиным Головин работал над оформлением кустарного павильона русского отдела на Всемирной выставке 1900 г. в Париже.
   В дальнейшем Головин и Коровин все более работают самостоятельно. Головин -- преимущественно в Петербурге, Коровин -- в Москве. Театрально-декорационное мастерство Головина пленило тогда многих современников. "А. Я. Головин был в своем роде неподражаем,-- писала А. П. Остроумова-Лебедева.-- Декорации Головина были очень колоритны, прекрасно и остроумно задуманы, широко и свободно использованы. Спектакли с его декорациями были блестящи и доставляли наслаждение глазу и чувству зрителя" (А. П. Остроумова-Лебедева. "Мир искусства". Не издано; отдел рукописей ГПБ). Сам театральный декоратор, Коровин, говоря, что он встретил в Головине "прекрасного художника, доброго человека, приятеля", заявлял: "В его <Головина> творчестве -- в театральных эскизах -- любимым мотивом его было как бы изящное кружево, тонкая ювелирная работа... он был как бы зачарован изысканностью орнамента... Его рисунки костюмов замечательные... Он был изящнейший художник" (Константин Коровин. А. Я. Головин.-- "Возрождение", Париж, 1930, 3 мая, No 75).
   Одновременно Головину привелось встречать немало и непонимания, враждебности, зачастую издевательства, о чем некоторое представление дает высказывание бывшего директора императорских театров И. А. Всеволожского, прослышавшего, что Головину хотел и заказать афиши Эрмитажного театра: "Пожалуй, нашлись бы люди, которые стали бы восхищаться этой мазней? Может быть, вас удивлю, но в этом художнике сидит талант, к несчастию, изуродованный, но который мог бы развиться правильно, если бы не был одержим болезнью века импрессионизмом" (письмо П. М. Пчельникову от 18/31 декабря 1909 г.-- Не издано; отдел рукописей ГЦТМ).
   
   В 1899 г. Головин стал членом "Мира искусства". В 1902 г. он принимал участие в выставке "Современное искусство", организованной участниками этого художественного объединения (см. т. 1 настоящего изд., стр. 659, и прим. 1, стр. 668).
   Позже, когда участники "Мира искусства" (Бенуа, Рерих, Коровин, Серов и др.) включились в организованную С. П. Дягилевым пропаганду русского искусства за границей, Головин не остался в стороне. При жизни Серова Головин участвовал в следующих постановках дягилевской антрепризы: "Борис Годунов" (1908), "Псковитянка" (шла под названием "Иван Грозный", 1909), "Жар-птица" (1910). Дарование Головина-- театрального декоратора -- произвело за рубежом большое впечатление. Так, в одном недавно вышедшем французском издании говорится: "...Русские балеты неожиданно обнаружили силу и совершенство декоративного искусства, отличающегося чувством композиции и интенсивностью красок. Искусство Головина отмечено славянским вдохновением, которое придает ему почти что варварскую мощь, и в то же время ему не чужды самые совершенные утонченности восточных феерий. У него, конечно, нет находок, таких как у Бакста, но зато больше силы и страсти. Он всегда сохраняет более национальный характер" (Dictionnaire du ballet moderne. Paris, 1957, p. 164).
   Головин создал великолепную серию портретов крупнейших деятелей русской культуры: Шаляпина (которого неоднократно портретировал), К. А. Варламова, М. А. Волошина, В. П. Далматова, И. Е. Добычиной, М. Н. Кузнецовой-Бенуа, М. А. Кузмина, Э. А. Купера, В. Э. Мейерхольда, Н. К. Рериха, А. Н. Скрябина, Д. А. Смирнова, Д. С. Стеллецкого, Е. М. Татевосянца, В. И. Чекатто, Ю. М. Юрьева.
   Хотя судьба свела Головина и Серова еще в ранние годы, когда они оба посещали московское Училище живописи, однако их долголетнее знакомство не перешло в товарищеские отношения. Может быть, в этом повинна дружба Серова с К. А. Коровиным, к которому Головин не мог перебороть чувства соперничества по работе в театре.
   
   Воспоминания Головина о Серове печатаются с некоторыми сокращениями, не касающимися мемуарного материала, по изданию: "Александр Яковлевич Головин. Встречи и впечатления. Письма. Воспоминания о Головине". Составление и комментарии А. Г. Мовшенсона (Л.-- М., 1960, стр. 30--35); они полнее воспоминаний Головина на ту же тему, опубликованных в приложении к работе Э. Ф. Голлербаха "В. А. Серов. Жизнь и творчество" (Пг., 1924). В тех случаях, когда в этой публикации встречаются представляющие интерес сведения, опущенные в издании 1960 г., они приводятся в примечаниях.
   

<Воспоминания о В. А. Серове>

   С В. А. Серовым я встретился впервые в бытность мою учеником Московского училища живописи, ваяния и зодчества1 <...> Оканчивающим курс ученикам был задан эскиз на тему "Снятие с креста". Работа вышла у меня удачной, о ней заговорили в художественных кругах, и это обстоятельство привело к моему знакомству с Ильей Семеновичем Остроуховым и Валентином Александровичем Серовым. Они пригласили меня в свою мастерскую на Ленивке, где группа художников занималась рисованием с натурщиц2. Тут я впервые увидел, как Серов рисует, и сразу был поражен его мастерством. Он не только рисовал, но и давал "лепку" натуры, достигая во всех деталях невероятного сходства. При этом никакой фотографичности в его работах не было. Руки, ноги, каждый мускул жили неподдельной жизнью. До сих пор я не могу забыть этого удивительного рисунка3.
   Вспомнив об Остроухове, нужно указать, что среди московских коллекционеров в 90-х и 900-х годов должно быть особо выделено имя этого любителя, знатока и ценителя живописи. Будучи сам крупным художником, Остроухов собрал оригинальную коллекцию картин, ценность которой состояла в равном и высоком качестве. Он одинаково тонко чувствовал и живопись старых западных мастеров, и современные искания, и древнюю живопись, и какую-нибудь китайскую бронзу, мейсенский фарфор или византийскую эмаль. Его коллекция в Трубниковском переулке влекла к себе, заинтересовывала всех друзей искусства, там было на что посмотреть, на что полюбоваться. Остроухов явился, пожалуй, пионером в области изучения иконописи; он поднял важный вопрос о чистке икон, которая приводила к изумительным "открытиям", он умел ценить исключительную колористическую красоту этих произведений. Своим энтузиазмом он невольно увлекал других, и вокруг него собралось несколько молодых исследователей, принимавших участие в журнале "София", выходившем в Москве незадолго до мировой войны4. После первых встреч у Остроумова я fe дальнейшем встречал В. А. Серова у С. И. Мамонтова. Там бывали и почти жили Серов и Коровин, неразлучные друзья, которых Савва Иванович Мамонтов в шутку прозвал "Коров и Серовин"5.
   Мамонтов был обаятельный человек и обладал необыкновенным чутьем ко всему художественному; он умел угадывать "настоящее" в искусстве и этим привлекал к себе действительно настоящие таланты. Мамонтов был в душе настоящим музыкантом, у него было прирожденное чутье к музыкальным ценностям. Впервые услышав какого-нибудь молодого певца, он произносил ему свой приговор, и его одобрение никогда не бывало ошибочным. Отмеченные им дарования всегда оправдывали себя.
   Человек отзывчивый, он часто приходил на помощь неимущим артистам и умел делать это вовремя. Но не только материальную поддержку оказывал Мамонтов,-- он обладал умением окрылять людей. Скажет, бывало, два-три слова одобрения и развеет тоску, и снова человек верит в свои силы. Многие испытали на себе это свойство Мамонтова, и я знаю по себе, как хорошо он действовал на людей в минуту упадка духа6.
   У себя в доме Мамонтов затеял театр, в котором некоторые молодые художники (например, Серов и Коровин) участвовали не только в качестве декораторов, но и в роли артистов.
   Вспоминая Мамонтова, я вижу перед собой живые темные глаза, искрящиеся умом и юмором. Внешность его удачно передал в своем портрете Врубель: этот портрет, не совсем оконченный, представляет собой, в сущности, только "намек", но какой верный намек!7 Портрет Мамонтова, написанный знаменитым Цорном, по-моему, гораздо менее верен.
   Вспоминается мне и другая работа Врубеля, сделанная по заказу Мамонтова,-- две стилизованные головы тигров на фасаде флигеля мамонтовского дома. Каждый раз, проходя мимо этого дома, я останавливался и любовался врубелевскими зверями -- так в них великолепно воплощена дикость хищников, так они выразительны, несмотря на стилизацию, или, может быть, именно благодаря ей8.
   Уже после своего финансового краха Мамонтов продолжал руководить своей керамической мастерской "Абрамцево" (за Бутырской заставой). В мастерской этой я работал довольно долго, вплоть до переезда в Петербург. В ней по моим эскизам были сделаны панно для "Метрополя" (одно из панно -- "Принцесса Грёза" -- исполнено Врубелем)9.
   В эпоху домашних спектаклей в доме Мамонтова, кроме Серова и Коровина, бывали Виктор и Аполлинарий Васнецовы, Василий Дмитриевич и Елена Дмитриевна Поленовы, И. Е. Репин, И. С. Остроухов, И. И. Левитан и другие. Домашние спектакли у Мамонтова, в которых участвовала вся эта компания художников, носили характер веселых, оживленных празднеств. Художники выступали в качестве актеров, они же исполняли декорации, бутафорию и пр.
   Помню очень удачную афишу В. Васнецова к пьесе С. И. Мамонтова "Хан Намык". В этой пьесе фигурировали лошади, склеенные из картона и прикреплявшиеся на помочах. Серову вздумалось изобразить взбесившуюся лошадь, и он это сделал с такой ловкостью, что вызвал бурю аплодисментов. В нем были черты подлинного сценического таланта.
   Серова нередко характеризуют как человека угрюмого, нелюдимого. Он был, действительно, очень замкнутым человеком, но угрюмым его нельзя назвать. Правда, он всегда мало говорил, предпочитал слушать, но иногда вставлял какое-нибудь поразительное по меткости словечко. Мне случалось видеть его заразительно веселым и смешливым. Таким он бывал на собраниях художников, происходивших у кн. Щербатова. Здесь собирались многие участники "Мира искусства" во главе с Александром Ник. Бенуа, который был их вождем и отчасти вдохновителем. Случалось, что самый незначительный повод вызывал в Серове неудержимые приступы веселости. В эти веселые минуты он иногда набрасывал удачные карикатуры на того или другого из присутствовавших художников10.
   В начале 1890-х годов на выставке появился серовский портрет Веруши Мамонтовой. Он произвел сенсацию. Этот портрет до сих пор имеет значение выдающееся, тогда же он был положительно откровением. Не менее замечательна серовская "Девушка под деревом, освещенная солнцем".
   Невероятная свежесть есть в этих вещах, совсем новый подход к природе. Они произвели на всех нас, художников, ошеломляющее впечатление. Замечательно, что всю свою последующую жизнь Серов посвятил тому, чтобы "доработаться" до этих вещей, подняться вновь до их уровня, но, по собственному признанию, не мог. Тем не менее упорство и настойчивость в работе были у Серова исключительные.
   Помню, этой черте завидовал В. Д. Поленов, говоривший: "В Серове есть славянин и есть еврей (мать Серова была еврейка), и это совмещение дает ему усидчивость и терпение, несвойственные русскому человеку".
   Серов был способен работать долгие часы, не отходя от мольберта:
   Я был очевидцем настойчивости, с какой Серов копировал портрет папы Иннокентия X (Веласкеса) <в Эрмитаже>. Шаг за шагом преодолевал он технику Веласкеса, скоблил, тер, переделывал, снова скоблил, снова писал и сделал изумительную копию, которую прямо невозможно было отличить от оригинала11.
   Серова считают преимущественно портретистом; на мой взгляд, пейзажи его не менее прекрасны. Я. всегда считал его превосходным пейзажистом; особенно замечательны у него "Riva degli Schiavoni" (Венеция) и "Via Tornabuoni" (Флоренция)12. В его русских пейзажах также есть глубокое понимание природы и трогательная грусть13.
   Коровин очень любил пейзажи Серова и Левитана, но со свойственной ему подозрительностью порою готов был обвинять обоих художников, особенно Левитана, в заимствовании отдельных деталей.
   "А ведь это облачко ты взял у меня!.." -- заметил он однажды обиженно Левитану.
   Серов относился к указаниям Коровина с большим вниманием и считал его лучшим другом. Влияние Коровина было, несомненно, благотворно для Серова. Коровин обладал поразительным вкусом и в этом отношении мог быть незаменимым наставником.
   Отлично давались Серову изображения животных; он передавал не только внешность изображаемого зверя, но умел как-то уловить и "миросозерцание" каждого животного. Такого анималиста, как Серов, я не видывал ни в России, ни за границей.
   Иногда Валентин нарочно делал ошибки в своих работах, чтобы они не казались слишком безукоризненными. Позже в нем появилось стремление обобщать формы, нередко очень удачно, как, например, в портрете Иды Рубинштейн.
   П. П. Чистяков справедливо говорил о работах Серова: "У него совершенно невероятное сочетание рисунка с живописью", "ему все возможно".
   Помню также признание П. П. Чистякова, что он не знает другого художника, которому было бы столько отпущено, как Серову. Бывало, расхаживая по выставке в сопровождении своих учеников, Чистяков останавливался перед каким-либо портретом работы Серова и, после некоторого молчания, оборачивался к ученикам и убежденно произносил: "Глядит!".
   "Глядит" -- это было высшей похвалой портретному искусству в устах Чистякова. Этим словом он определял ценность и выразительность портрета. Нисколько не сравнивая мое восприятие искусства с авторитетными оценками Чистякова, я чувствую возможность выразить свое впечатление от портрета тоже одним словом, но совеем другим: удачный, портрет как бы передает мне голос, изображенного человека, он говорит. Так, например, глядя на серовский портрет Ермоловой, я положительно слышу ее голос. Портрет этот "говорит". Гораздо меньше удался Серову портрет другой знаменитой артистки -- Федотовой, да он и сам был недоволен этой работой.
   Вообще же Серову прекрасно удавалось поймать самое характерное в человеческой личности. Как похож, например, его Мазини (с которым, кстати сказать, имел большое сходство Коровин, который даже причесывался "под Мазини")14, как типичен Дягилев, как верен Изаи15....
   <...> Мое внимание всегда особенно привлекали в портретах Серова руки, такие выразительные и "говорящие". Превосходно удался Серову портрет Г. Л. Гиршман, которую он писал в 1911 г. несколько раз углем и кистью. Работая над этим портретом, видимо очень его радовавшим, он однажды заметил шутливо: "Тут мы к самому Рафаэлю подбираемся..."
   В театральном мире Серов создал немало ценного, хотя и не был в этой области профессионалом. Его набросок балерины А. Павловой, производившей в Париже фурор, очень красив, но несколько робок; чувствуется, что художник не вполне знал технику балета. Из его театральных работ лучше всего эскизы к "Юдифи"; к сожалению, в постановке они не были точно воспроизведены, что причинило автору много огорчений16.
   Из портретов работы Серова я больше всего ценю, кроме упомянутых, портреты М. А. Морозова, Ф. Ф. Сумарокова-Эльстона, кн. Орловой, Коровина и особенно Мазини. Все это -- непревзойденные шедевры.
   Из числа ранних портретов хорош портрет М. Ф. Якунчиковой; мне он нравится, но Серов не был им доволен и, говоря об этой вещи, сердито махал рукой17. Слабоваты у Серова портреты Шаляпина; среди них нет ни одного похожего. Вообще же сходство удавалось ему отлично.
   Исторические картины Серова -- нечто замечательное: они одновременно и вымышлены и реалистичны, в них дана и художественная правда, и историческая точность. Прежде, когда у нас писали историческую картину (например, Литовченко или Неврев), в ней было пятьдесят пудов, все было тяжеловесно и надуманно. Серов дал жизнь историческим образам. Помню, как долго он готовился к своему "Петру I": в Эрмитаже зарисовал его маску, осмотрел его мундиры18 и потом изобразил, каким был подлинный Петр -- огромный, но узкоплечий, с маленькой страшной головой, на тонких ногах.
   Последний раз я встретился с Валентином в Париже в 1910 г. Он прогуливался по городу с сыном и женой; мы долго бродили вместе, ведя задушевную беседу; внезапно он зашел в игрушечный магазин, купил паяца и подарил его мне, сказав: "Будете меня вспоминать..."
   Мне кажется, Серов был угрюм только в середине своей жизни -- в юности и в последние годы он был гораздо мягче. Только по внешности можно было его принять за человека "себе на уме", в действительности же душа у него была отзывчивая и открытая. Юмор его проявлялся редко, но был неподражаемо тонок. Он был довольно строг в критических оценках и если хвалил, то очень сдержанно. Помню, однажды он внезапно остановил меня в фойе театра и сказал по поводу моего портрета г-жи Люц: "А портрет-то хорош". Помолчав: "Неплох". Еще помолчав: "Совсем неплох". Это означало у него большое одобрение19.
   К себе он был очень требователен, как всякий большой художник, и отлично знал свои промахи. Однажды в компании художников кто-то стал упрекать Серова за то, что он взял какой-то заказ только ради денег. Серов в это время вертел в руках большой разрезальный нож. Выслушав упреки, он не ответил ни слова, но крепко ударил себя ножом по щеке, сказав сквозь зубы: "Вот тебе!" В этом неожиданном жесте сказался весь Серов20.
   Работал Серов много и усердно. У него была любимая кисть, обтрёпанная с обеих сторон. Он не расставался с ней и всегда сам ее мыл.
   В Серове было много артистичности, которая проявлялась у него то в шутках, то в каком-нибудь неожиданном жесте или позе. Есть фотография, на которой изображена старушка Поленова и Серов, глядящий как-то величаво и снисходительно да альбом, перелистываемый матерью Поленова. Поза у него особенная, одна из тех, которые он принимал внезапно, на минуту. Только что сидел перед вами вахлачок, вялый, скучающий, с головой, ушедшей в плечи, и вдруг он преображается в молодцеватого, элегантного денди с изящными аристократическими манерами.
   Из бесед с Серовым у меня сохранилось немного впечатлений. Валентин был молчалив и о себе говорил редко. Замечательный мастер, тонкий ценитель прекрасного, человек с большим вкусом и чувством меры, он навсегда останется примером художника, глубоко преданного своему искусству.
   Грудная жаба, неожиданно сведшая Серова в могилу, таилась в нем давно; но незаметно. Однажды утром, встав с постели, он принялся рассказывать жене что-то забавное о вечеринке, бывшей накануне у Остроухова, и хохотал до упаду. Вдруг хохот его прервался криком. Через несколько минут его не стало. Серов ушел от нас в расцвете своего дарования. Мы не знаем, можно ли говорить о "безвременной" смерти. Скрябин заметил однажды, что "гений всегда умирает вовремя",-- быть может, он прав.
   

КОММЕНТАРИИ

   1 Головин учился там в 1881--1890 гг.
   2 То, что Головин связывает свое знакомство с Серовым со временем написания Эскиза "Снятие с креста", противоречит другим его свидетельствам по тому же поводу. Исследователи творчества Головина относят этот эскиз к 1889--1890 гг. Вместе с тем упоминаемая далее мастерская Остроухова и Серова на Ленивке существовала лишь в 1886--1887 гг. Таким образом, не представляется возможным точно определить год знакомства Головина и Серова. По-видимому, Головин запамятовал обстоятельства встречи с Серовым, так как в появившейся в 1924 г. публикации воспоминаний о нем он указывал, что впервые увидел Серова в 1884 г.
   О мастерской на Ленивке см. т. 1 настоящего изд., стр. 147, и прим. 10, стр. 157.
   3 В книге "В. А. Серов. Жизнь и творчество" (Пг., 1924) далее идут следующие строки: "В той же мастерской работал Н. Бруни, но его рисунок представлял разительный контраст по сравнению с Серовым. У него вместо, натурщицы получился какой-то Аполлон с приставленными к нему женскими атрибутами: так сильны были в нем академические навыки. Осмотрев на его работу, Серов издал нерпределедное "гм". Помнится, что рисунок Серова был несравненно сильнее и, правдивее".
   4 Этот журнал издавался в 1914 г. в Москве под редакцией П. П. Муратова (всего вышло шесть номеров). В третьем номере Муратов под псевдонимом П. М. напечатал статью "Серов", где касался творчества художника. Много места журнал уделял вопросам изучения древнерусского искусства.
   5 В воспоминаниях Головина о К. А. Коровине говорится следующее: "Поленовы, Серов, Коровин, Врубель составляли тесную семью, связанную общей любовью к искусству. "Антон" и "Артур" (так прозвал Мамонтов Серова и Коровина) составляли одно время неразлучную пару. О их житье-бытье можно было бы рассказать много забавного" (Головин, стр. 24).
   6 Интересно отметить, что по прошествии многих лет после смерти С. И. Мамонтова Головин ни в первой, ни во второй редакции своих воспоминаний ни одним словом не обмолвился о том, что его и других художников в свое время неприятно коробили некоторые купеческие замашки Мамонтова. Вот что записал, например, по этому поводу в своем дневнике 25 мая 1910 г. директор императорских театров В. А. Теляковский: "Слышал я от Головина несколько характерных рассказов по поводу отношения Мамонтова к художникам. Нет сомнения, что за Мамонтовым большая заслуга собрать вокруг себя целую плеяду художников. Казалось бы, он их и любить и уважать должен, между тем качества русского купца-савраса часто давали себя чувствовать. Например, за обедом, когда знаменитый Врубель потянул руку за вином, Мамонтов его остановил при всех и сказал: "погодите, это вино не для вас" и указал на другое, дешевое, которое стояло рядом. Коровина зачастую Мамонтов заставлял дожидаться в передней. Вообще те из художников, которые были без положения и бедные, должны были часто переносить многое от самодурства Мамонтова. Поленов, Васнецов, Серов, Малютин пользовались уже престижем в 90-х годах. Бедными были Врубель, Коровин и Головин. Этот последний ходил в дом Мамонтова редко. "Испанок" Коровина, сделанных им в Барселоне и приобретенных теперь Третьяковской галереей, Мамонтов купил у Коровина за 25-рублевое пальто. Врубелю Мамонтов заказал панно за 3000 р., а когда панно были готовы и Врубель пришел за деньгами, Мамонтов сказал ему: "вот 25 р. получай". Когда же Врубель запротестовал, Мамонтов ему сказал: "бери, а потом ничего не дам". Приходилось брать -- у Врубеля гроша денег не было. Левитан пользовался уважением потому, что не зависел от Мамонтова и помимо его мог продавать картины" (Серова, стр. 198). Для Головина-мемуариста все это потеряло значение и осталось лишь основное -- заслуги Мамонтова перед русским искусством.
   7 Этот портрет, исполненный Врубелем в 1897 г., ныне находится в ГТГ, куда он поступил не без содействия Серова. Это видно из письма А. П. Боткиной к Остроухову от 1 мая 1908 г.: "На счет портрета Сав<вы> Ив<ановича> с Серовым говорила вчера перед его отъездом в Москву. Должна сказать вам, что я его не знаю <...> Но раз это Врубель и раз вы и Серов решите брать, конечно, я согласна" (не издано; отдел рукописей ГТГ).
   Портрет С. И. Мамонтова -- одно из тех немногих произведений, которые давали Врубелю творческое удовлетворение спустя несколько лет. Вот что он писал жене летом 1904 г.: "Портрет С. И. действительно как экспрессия, посадка, сила лепки и вкусность аксессуаров прямо очаровали меня. В высшей степени смелая и красивая техника и не мазня, а все что сделано более чем правдиво,-- красиво и звучно. Как раз вчера вечером я, Зам<ирайло> и П. И. <Карпов> нарочно после проводов Анюты зашли на Ярославский вокзал. Я поджал хвост перед совершенством портретов: Серова и Цорна, да и перед Коровинскими панно. Но сегодня я вижу, что Цорну далеко до моего портрета; а у Серова нет твердости техники: он берет верный тон, верный рисунок, но ни в том ни в другом нет натиска (Aufsohwung), восторга <...> Вот разгадка, отчего тебя Серовские портреты оставляют равнодушной" (Врубель, стр. 117, 118).
   8 Речь идет о скульптуре (головы львиц), которая была исполнена Врубелем в 1891 г. для дома Мамонтова на Садово-Спасской, д. 6, в Москве.
   9 На здании гостиницы "Метрополь" в Москве воспроизведено мозаикой панно Врубеля "Принцесса Грёза", которое в 1896 г. по заказу С. И. Мамонтова он исполнил для Всероссийской промышленно-художественной выставки в Нижнем Новгороде.
   10 В первом варианте воспоминаний Головина о Серове (1924) далее имеются следующие строки: "Однажды, в кружке художников, собиравшихся у Щербатова, присутствовал Ал-др Н. Бенуа. Он возился с маленькой ручной обезьянкой, лаская и теребя ее. "Что, Шура, вспоминаешь Африку, как ты сам сидел на пальме и щелкал орехи?" -- шутливо заметил Коровин. Серов живо представил себе фигуру Бенуа в виде обезьяны и хохотал до упаду. Затем не говоря ни слова, он взял альбом я набросал очень удачно эту воображаемую фигуру". Сам Бенуа считал эту карикатуру "великолепным листом" (см. т. 1 настоящего изд., стр. 423).
   11 Многие виднейшие русские художники -- Крамской, Репин, В. Васнецов, Суриков, Бенуа, Грабарь, К. Коровин, Кустодиев и другие -- считали Веласкеса "величайшим из великих мастеров". Особенно приковывал к себе их внимание портрет папы Иннокентия X, хранящийся в галерее Дориа в Риме. Вот что писал о нем в 1884 г. Суриков: "Здесь все стороны совершенства есть -- творчество, форма, колорит, так что каждую сторону можно отдельно рассматривать и находить удовлетворение. Это живой человек, это выше живописи, какая существовала у старых мастеров. Тут прощать и извинять нечего. Для меня все галереи Рима -- это Веласкеса портрет. От него невозможно оторваться, я с ним, перед отъездом из Рима, прощался как с живым человеком, простишься да опять воротишься -- думаешь, а вдруг в последний раз в жизни его вижу? Смешно, но это я чувствовал" (И. С. Зильберштейн. Путешествие И. Е. Репина и В. В. Стасова по Западной Европе в 1883 году.-- "Художественное наследство". Т. 1, стр. 512: в этой статье дана, в частности, сводка высказываний русских художников о Веласкесе).
   12 В другом месте своих воспоминаний Головин высказывает следующее мнение: "Я не знаю лучших изображений венецианского пейзажа, чем у Серова и Сурикова; как ни странно, но именно эти русские художники больше прониклись сущностью Венеции, глубже почувствовали ее душу, чем иностранцы" (Головин, стр. 38).
   13 Головин высоко оценивал дарование Серова-пейзажиста. В воспоминаниях, посвященных И. И. Левитану, у него встречается такая фраза: "Левитан был настоящим поэтом русской природы -- в этом с ним могут сравниться только К. Коровин, Нестеров, Серов" (Головин, стр. 27).
   14 Анжело Мазини (1845--1926) -- знаменитый итальянский певец, неоднократно выступавший в оперных театрах Москвы и Петербурга.
   Портрет Мазини Серов писал по заказу С. И. Мамонтова в феврале -- марте 1890 г. Вопреки обыкновению, Серов был доволен этим своим произведением. Еще в ходе работы, 5 февраля 1890 г., он писал жене: "Портрет идет, если не вышел, недурен, т. е. похож и так вообще, немного сама живопись мне не особенно что-то, цвета не особенные. Всем нравится, начиная с самого Мазини, весьма милого в общежитии кавалера" (Серов. Переписка, стр. 129). Чувство удовлетворения и в дальнейшем не покидало Серова: "Ну-с, Мазини кончен и очень недурно кончен. По моему мнению и других также, это лучший из моих портретов. Чувствую, что сделал успехи: он цельнее, гармоничнее, нет карикатуры ни в формах, ни в пропорциях, ни в тонах" (письмо жене от 29 марта 1890 г.-- Там же, стр. 130). Позднее, однако, Серов изменил о нем свое мнение (см. т. 1 настоящего изд., стр. 539).
   Портрет Мазини был в то время лучшим из портретов Серова. На конкурсе 1890 г. в Московском обществе любителей художеств он получил первую премию. Когда же вскоре портрет попал на X периодическую выставку этого общества, художественный критик Н. А. Александров, обычно не баловавший художников положительными отзывами, на этот раз писал: "Из портретов только три принадлежат кисти художников и один из них такого талантливого мастера, которому вовсе не следовало бы являться на маленькие конкурсы общества, предназначающиеся исключительно для поощрения молодых начинающих художников. Я говорю о г. Серове, могущем конкурировать с Репиным и Поленовым и, стало быть, вовсе не нуждающемся по своей силе в поощрении конкурсными премиями. Такой талант должен являться или на больших конкурсах; или же ему придется брать везде и повсюду то, что вовсе ему не принадлежит. Его портрет "Мазини" -- весьма талантливая вещь, как по некоторым деталям, так и по экспрессии лица; он написан бойко и даже чересчур бойко, он выполнен энергично, и так энергично, что вместо волос -- какие-то клочья, вместо бороды,-- какие-то пятна; но в общем он необычайно рельефен, жизненен; и, если бы не это последнее, то, указывая на недостатки такого рода живописи, мы бы сказали, что Московское общество любителей художеств вовсе не понимает назначения своих конкурсов и тех требований, с которыми оно должно подходить к конкурирующим молодым художникам" (Н. Александров. Выставочный сезон. Продолжение.-- "Новости дня", 1890, 20 декабря, No 2686).
   Старейший советский скульптор С. Т. Коненков, которому довелось слышать Мазини и другого знаменитого итальянского тенора Таманьо, пишет, что он "до сих пор с восхищением" относится "к блистательным портретам этих артистов, исполненным В. А. Серовым" (С. Т. Коненков. Земля и люди. М., 1968, стр. 42).
   В настоящее время портрет Мазини находится в ГТГ.
   15 Эжен Изаи (1858--1931) -- бельгийский скрипач и композитор.
   Серов сделал карандашный портрет Изаи в 1903 г. (собрание И. С. Зильберштейна, Москва), Современники, видевшие и слышавшие знаменитого скрипача, считали, что Серов "замечательно передал облик Изаи на рисунке. На сером фоне -- фигура артиста почти во весь рост. Грузное тело, полное отсутствие шеи, громадная голова вырастает прямо из плеч. Рука со скрипкой высоко поднята, смычок на струнах -- он играет. Поражающая артистическая мощь Изаи чувствуется в каждом его движении, мощь, которой так была насыщена игра Изаи. Его искусство было прекрасно. Тон могучий, как и весь его облик; о технике не думалось -- она была совершенна. Слушая Изаи, мы вступали в мир грандиозных чувств" (3. А. Прибытков а. Мои воспоминания об А. И. Зилоти. -- Александр Ильич Зилоти. 1863--1945. Воспоминания и письма. Л., 1963, стр. 435).
   16 Об эскизах и декорациях к постановке "Юдифи" в 1908 г. см. т. 2 настоящего изд., стр. 504, 505, и прим. 20, стр. 515.
   17 Мария Федоровна Якунчикова (1864--1962), урожденная Мамонтова,-- активный деятель в области развития русской кустарной промышленности, принимала участие в устройстве кустарного павильона на Всемирной выставке в Париже в 1900 г., за что была удостоена там золотой медали по прикладному искусству. В 1902 г. организовала замечательную "кустарную выставку" в Таврическом дворце. И. Э. Грабарь, хорошо знавший Якунчикову, считал, что она была "талантливой, разбиравшейся в искусстве и умевшей отличать подлинное от фальшивого, серьезное от пошлого", и далее вспоминал, что "она всегда была во власти какой-нибудь художественной идеи, отличалась кипучей энергией и вечно что-нибудь организовывала" (Грабарь. Автомонография, стр. 149, 150). Якунчиковой были близки общественные интересы. Так, в 1891 г., во время сильного голода в России, она организовала столовые в Тамбовской губернии. Хорошее впечатление Якунчикова произвела на А. П. Чехова. Вот что он писал О. Л. Книппер 11 января 1903 г.: "Когда приеду в Москву, то непременно побываю у Якунчиковой. Она мне нравится, хотя видел я ее очень мало" (А. П. Чехов. Полное собрание сочинении и писем. Т. 20. М., 1951, стр. 17).
   Серова и Якунчикову связывала дружба с юных лет.
   Известны два портрета Якунчиковой, исполненные Серовым: портрет карандашом (1884), где она изображена амазонкой, с дарственной надписью художника "Маше от Антона иначе В. Серова", и портрет маслом, датированный 1888 г. (хотя писал его Серов на протяжении трех лет). Живописные достоинства этого произведения Серова отмечались его товарищами-художниками еще в начале работы. Так, Н. А. Бруни писал П. П. Чистякову 18 декабря 1886 г.: "Видел я еще за это время Серова -- портрет г-жи Якунчиковой. Те работы этюды в мастерской лучше. Эта тоже очень талантлива, это уже его достояние, но видно из этой по крайней мере работы, что еще недостает знания -- что, зачем делаешь. Бедняга, он все еще хворает. Ходил навестить его и не застал дома" (не издано; отдел рукописей ГТГ). Оправившись от болезни,-- у него болели уши -- Серов вновь принялся за этот портрет. "В темные не солнечные дни,-- писал он невесте 5 января 1887 г.,-- буду кончать портрет Якунчиковой. Меня очень подбодрили видевшие его" (Серов. Переписка, стр. 109). Однако, когда работа была окончена и Серов дал его вместе с копией с "Иннокентия X" Веласкеса на IX периодическую выставку Московского общества, любителей художеств, настроение его было довольно мрачное: "Вчера открылась выставка,-- писал он жене 27 декабря 1889 г.-- В газетах пока еще ничего нет. Скоро должен быть уже отзыв. Я убежден, что меня проберут и довольно сильно. Вообще, думается мне, портрет этот не понравится <...> Зрителей он не привлекаем (там же, стр. 127).
   Опасения Серова оказались напрасными. Видный художественный критик того времени С. В. Флеров положительно отозвался о работах Серова: "На выставке есть три портрета и довольно много головок. Г. Серов дал большой женский портрет г-жи М. Ф. Я. (No 76), г. Рачков портреты М. П. Щепкина (No 97) и г. Тарновского <...> Все три портрета отличаются большим сходством. Но между тем как г. Рачков задавался лишь одною целью: уловить сходство и написать портрет, г. Серов пошел далее. Он решился не только написать портрет, но и одолеть чисто техническую трудность, не находящуюся в причинной связи с портретом, представляющую цель по себе. Трудность эта состояла в том, чтоб изобразить даму в белом платье на светло-сером фоне. Художник мастерски справился со своей задачей. Получился своеобразный эффект, невольно обращающий на себя внимание. Это очень красиво и очень оригинально. Но если сравнить с этим портретом другую работу г. Серова, превосходную копию с портрета работы Веласкеса (No 131), то невольно приходит мысль, что старые художники были правы, избирая для портретов темные фоны. По самому существу своей художественной задачи портрет должен сосредоточивать внимание зрителя исключительно на чертах лица, на том духовном образе, который выступает сквозь эти черты. Чем спокойнее будет обстановка портрета, чем менее будет отвлекаться наш взор аксессуарами, тем более возможности сосредоточиться дает нам художник. Светло-серый фон женского портрета г. Серова несколько беспокойно действует на зрителя. Трудно объяснить, отчего это происходит. Быть может, от простой непривычки к такому фону портретов. Быть может, от непривычки видеть такой фон в действительности. Можно прожить целую жизнь и ни разу не увидать женщину в белом платье, стоящую или сидящую около светло-серой стены. Быть может, фон этот холоден и криклив. Вопрос этот очень интересен и заслуживает, чтобы возвратиться к более подробному его обсуждению. Но для этого необходимо собрать большее количество материала и тогда посвятить ему особый этюд (*** <С. В. Флеров>. Две выставки.-- "Московские ведомости", 1890, 7 января, No 7).
   Был еще один отзыв о портрете М. Ф. Якунчиковой -- в журнале "Художественные новости". Отмечая, что "в числе выставленных портретов есть несколько интересных", рецензент среди них называет "женский портрет В. Серова, обнаруживающий в этом молодом художнике недюжинный талант, над развитием которого не мешает, однако, порядочно поработать" (1890, No 2, стр. 38). См. также т. 2 настоящего изд., стр. 113. Ныне портрет находится в музее г. Мальме, в Швеции.
   18 Здесь Головин повторяет о Серове то, что стало известно за три года до появления первой редакции его воспоминаний. Мы имеем в виду книгу Сергея Эрнста "В. А. Серов" (Пг., 1921, стр. 49). См. т. 1 настоящего изд., стр. 438.
   19 Портрет А. И. Люц Головин написал в 1909 г.
   Высокая оценка этого портрета со стороны Серова тронула Головина. В другом месте своих мемуарных очерков он вновь вспоминает, что портрет "очень понравился В. А. Серову, который, вообще говоря, был строгим ценителем и скупился на похвалы" (Головин, стр. 98). По-видимому, это произведение Головина Серов видел на выставке "Женские портреты", устроенной редакцией журнала "Аполлон" в январе 1910 г.
   20 Головин пересказывает здесь то, что в 1914 г. сообщил по этому поводу С. П. Яремич (см. т. 1 настоящего изд., стр. 703).
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru