# Воспоминания о Серове

Мария Яковлевна Симонович

## ВАЛЕНТИН СЕРОВ В ВОСПОМИНАНИЯХ, ДНЕВНИКАХ И ПЕРЕПИСКЕ СОВРЕМЕННИКОВ


## 2


## M. Я. СИМОНОВИЧ-ЛЬВОВА


Мария Яковлевна Симонович (1864--1955), в замужестве Львова,-- скульптор; двоюродная сестра Серова.

Почти ровесники (Маша Симонович была старше Серова на один год), они с детства были связаны большой дружбой. Мать Серова в сложные моменты своих взаимоотношений с сыном обращалась к Симонович за помощью и поддержкой: "Я боюсь,-- писала, например, В. С. Серова 29 декабря 1885 г.,-- что и Тоня станет во враждебный лагерь. Машуточка, я ему написала жестокое письмо: помоги ему выбраться из невольной хандры, которую оно на него навеет <...> Словом, поговори с Тошей" (Серова, стр. 130, 131).

В начале 90-х гг, М. Я. Симонович вышла замуж за политического эмигранта С. К. Львова и поселилась в Париже. Хотя встречи с Серовым с тех пор стали редки, дружеские узы между ними не порывались.

Серов не раз писал М. Я. Симонович-Львову. Наибольшей известностью пользуются ее портрет 1888 г. ("Девушка, освещенная солнцем"), а также портрет 1895 г.

Воспоминания Симонович-Львовой печатаются по автографу, присланному ею в 1937 г. в отдел рукописей ГТГ. Часть их была опубликована в журнале "Искусство", 1938, No 4, стр. 221, 222, и в книге: О. Серова, стр. 41, 42.


## Воспоминания о Серове


Это было почти полстолетия тому назад, в 1888 году, но даже и теперь многие узнают во мне ту девушку, освещенную солнцем, которая находится в Третьяковской галерее.

Конечно, основа портрета так верна, что даже 48 лет -- время, отделяющее момент позирования от теперешнего, не уничтожает основного сходства1.

В то лето, когда Серов писал этот портрет, мы оба находились в усадьбе Домотканово, Тверской губернии.

Обширный парк с липовыми аллеями создавал какую-то таинственную атмосферу.

Серов искал себе работу и предложил мне позировать; после долгих поисков в саду, наконец, остановились под деревом, где солнце скользило по лицу, через листву.

Задача была трудная и интересная для художника -- добиться сходства и вместе с тем игры солнца на лице.

Помнится, Серов взял полотно, на котором было уже что-то начато, не то чей-то заброшенный портрет, не то какой-то пейзаж, перевернув его вниз головой, другого полотна не было под рукой.

"Тут будем писать",-- сказал он.

Сеансы происходили по утрам и после обеда -- по целым дням, я с удовольствием позировала знаменитому художнику, каким мы тогда его считали, правда, еще не признанному в обществе, но давно уже признанному у нас в семье. Он с удовольствием писал модель, которая его удовлетворяла больше всего, думаю, как идеальная модель в смысле неуставаемости, держания позы и выражения <...> я же со своей стороны понимала всю важность такой работы для него и знала, что он ценил натуру, которая проникается тем же чувством <что и художника

Мы работали запоем, оба одинаково увлекаясь, он -- удачным писанием, а я -- важностью своего назначения.

"Писаться",-- раздавался его голос в саду, откуда он меня звал.

Усаживаясь с наибольшей точностью на скамье под деревом, он руководил мною в постановке головы, никогда ничего не произнося, а только показывая рукой в воздухе со своего места, как на полмиллиметра надо подвинуть голову туда или сюда, поднять или опустить. Вообще он никогда ничего не говорил, как будто находился перед гипсом. Мы оба чувствовали, что разговор или даже произнесенное какое-нибудь слово уже не только меняет выражение лица, но перемещает его в пространстве и выбивает нас обоих из того созидательного настроения, в котором он находился, которое подготовлял заранее, которое я ясно чувствовала и сберегала, а он сохранял его для выполнения той трудной задачи творчества, когда художник находится на высоте его.

Он все писал, а я все сидела. Часы, дни, недели летели, вот уже начался третий месяц позирования... Да, я просидела три месяца... и почти без перерыва, если не считать те утренние или послеобеденные сеансы, которые приходилось откладывать из-за плохой погоды или из-за какого-нибудь внешнего препятствия. В эти несчастные пропуски он писал пруд, над которым работал а то время в серую логоду.

В начале четвертого месяца вдруг я почувствовала нетерпение. Я знала, что он выполнил ту задачу, которую себе назначил, больше сказать ничего не мог, и я со спокойной совестью сбежала, именно сбежала, в Петербург, под предлогом своих занятий по скульптуре в школе Штиглица2.

Когда я собралась уезжать в Петербург, Серов подарил мне три рубля на дорогу. Эта сумма представляла для него нечто, а мне она очень пригодилась. Он, как многие художники того времени, страдал вечным безденежьем.

Любя искусство, он был счастлив только в беззаветном служении ему и страдал, когда материальные условия жизни вынуждали его делать работу не по душе3.

Помнится, сестра и я, кузины Серова, играли в четыре руки наизусть увертюры итальянских композиторов. В своем увлечении музыкой мы не заметили, как Серов (ему было тогда, как <и нам, пятнадцать лет), подкрался сзади и связал нас вместе нашими длинными косами. Мы, ничего не подозревая, поднялись после окончания игры и доставили всем слушателям случай посмеяться.

Валентин Александрович очень любил музыку и понимал ее4. Лет в пятнадцать-шестнадцать он даже хотел ею заняться, но все время его было поглощено рисованием. Его дядя, мой отец5, который видел, как это его огорчает и который верил в его одаренную, талантливую натуру, уверял его, что в двадцать лет он сядет за рояль, все придет само собой, и он сразу заиграет экспромтом. Серов очень уважал мнение своего дяди, ему было приятно поверить в это пророческое предсказание, и даже он в нетерпении ждал своего двадцатилетнего возраста (иногда присаживался к роялю), говорил: "все жду, что заиграю, вот и двадцать лет! Однако нет -- не играю!"


## КОММЕНТАРИИ


1 Речь идет о портрете М. Я. Симонович, ныне известном под названием "Девушка, освещенная солнцем". Впервые экспонировавшийся на VIII периодической выставке МОЛХ в 1888 г., он не был в достаточной мере понят прессой, "...рисунком деталей,-- писал один из критиков,-- г. Серов слишком неглижирует {пренебрегает (от франц. слова "négliger").}, как бы считая их при портрете не особенно важными; а отсюда, идя далее, он неглижирует и формой рук, торса, через что выходит у него портрет полнолицей девушки -- о короткими и сухими руками, не имеющими ни округлости, а также ни мяса, ни кости" (Сторонний зритель <Н. А. Александров>. Выставка картин К. Е. Маковского в Петербурге. Периодическая выставка в Москве в Обществе любителей художеств.-- "Гусляр", 1889, No 1, стр. 12). Другой рецензент, отличавшийся большим вкусом и большей широтой взглядов, отмечал, что портрет "имеет художественный интерес в том отношении, что представляет смелую попытку художника перенести на полотно все разнообразные рефлексы и тона, падающие на фигуру девушки при солнечном освещении леса; этого хроматического эффекта и добивался только художник, оставляя в стороне самую фигуру; впечатление получается только оригинальное, непривычное, но мы все-таки чувствуем, чего добивался художник" (В. Сизов. Периодическая выставка в залах Общества любителей художеств.-- "Русские ведомости", 1888, 28 декабря, No 357). Эти высказывания печати остались неизвестны Грабарю, отчего он ошибочно утверждал, что "тогдашняя газетная критика ни словом не упоминает о "Девушке, освещенной солнцем",-- словно ее и не было на выставке".-- Грабарь. Серов, "Искусство", стр. 102.

В письме к Е. Г. Мамонтовой от 24 декабря 1888 г. Серов так говорил об этой работе: "Вам она не понравилась, да и многим другим, да я и сам не знаю -- хороша она или плоха" (там же, стр. 107). По-видимому, такое мнение об этой картине Серов высказал лишь из-за большого уважения к Е. Г. Мамонтовой или по скромности, как предполагает Грабарь. В числе недовольных был В. Е. Маковский (см. т. 1 настоящего изд., стр.523).

Среди немногих, оценивших произведение молодого Серова, был П. М. Третьяков, который еще до открытия выставки приобрел его по совету Остроухова.

Грабарь, неоднократно говоривший о пленительности "Девушки, освещенной солнцем", считал, что это "дивная вещь, одна из лучших во всей Третьяковской галерее <...> до такой степени совершенна, так свежа, нова и "сегодняшня", что почти не веришь ее дате -- 1888 году". По его же свидетельству, незадолго до кончины Серов сказал, глядя на это полотно: "Написал вот эту вещь, а потом всю жизнь, как ни пыжился, ничего уже не вышло: тут весь выдохся" (Грабарь. Серов. "Искусство", стр.98).

2 Александр Людвигович Штиглиц, барон (1814--1884) -- крупный финансист.

В 1876 г. он передал в министерство финансов один миллион рублей "ради развития художественной стороны отечественной промышленности" (С. Н. Кондаков. Юбилейный справочник имп. Академии художеств. 1764--1914. Ч. 1. СПб., стр. 265). Так, в 1879 г. в Петербурге возникло Центральное училище технического рисования. Это было богато оборудованное учебное заведение. В нем имелись классы: натурный, майолики, декоративной живописи и резьбы, ксилографии и офорта, живописи на фарфоре, рисования на ткани и набойного дела, рисования живых цветов, чеканки и другие.

3 В отделе рукописей ГТГ имеется другая редакция воспоминаний М. Я. Симонович-Львовой. Они отпечатаны на машинке, но мемуаристкой не подписаны. По сравнению с публикуемыми воспоминаниями, в них содержится следующий дополнительный отрывок:

"Дорожка в саду, на которой мы устроились, где Серов писал этот портрет, вела к усадьбе, и многие посетители, направляясь к дому, невольно останавливались, чтобы взглянуть и конечно сказать свое мнение о сходстве. Серов всегда выслушивал -- все, что ему говорили на счет его живописи, даже людей совершенно несведующих в этом, подвергая высказанное мнение строгому анализу, и если чувствовал нелепость этой критики, то с легкой юмористической и забавной насмешкой, отыскивая меткое словцо, посылал его по адресу критика, удаляющегося по дорожке. Но не всегда относился он так спокойно, ограничиваясь одной улыбкой; иногда такая критика, несмотря на то, что он ее не искал, а, можно сказать, глубоко презирал в душе, жестоко действовала на него и он говорил с унынием: "Ведь вот, поди же, знаю, что он ничего не смыслит в живописи, а умеет так сказать, что хоть бросай все, всю охоту к работе отобьет!" Он не боялся ни соскоблить, ни стереть ту стою живопись, которая его не удовлетворяла, и иногда часть лица или рук шла насмарку. Он терпеливо и упорно доискивался своего живописного идеала".

4 Справедливость мнения М. Я. Симонович-Львовой подтверждается высказыванием Серова о музыкальной деятельности своего отца: "Критики его, если взять в расчет время (или его не брать даже) и по сей час живы, ярки и очень метки, за исключением ошибок, правда, довольно крупных, и могут читаться и не музыкантами. Несколько его больших разборов, как Моцартов Дон-Жуан, можно назвать классическими. В чистой музыке вклад его, пожалуй, не велик, но как оперных дел мастер он опять-таки жизнен и искренен, а посему и живуч, несмотря на многие музыкальные и не музыкальные банальности, а несколько моментов и картин по духу найдены, и в этом смысле есть прямо ценные вещи" (письмо к Н. Ф. Финдейзену около 20 июля (2 августа) 1905 г.-- Не издано; отдел рукописей ГПБ).

5 Яков Миронович Симонович (1840--1883) -- Врач и педагог, в последние годы своей жизни -- заведующий тифозной палатой в Александровской больнице в Петербурге. Вместе с тем он много занимался естественными науками и педагогикой; автор ряда научных работ. Подробные сведения о нем см. в книге: Серова, стр. 223, 224.