# Воспоминания о В. А. Серове

В Д Дервиз

## ВАЛЕНТИН СЕРОВ В ВОСПОМИНАНИЯХ, ДНЕВНИКАХ И ПЕРЕПИСКЕ СОВРЕМЕННИКОВ


## 1


## В. Д. ДЕРВИЗ


Владимир Дмитриевич фон Дервиз (1859--1937) -- один из ближайших друзей Серова. После окончания курса Училища правоведения он одновременно с Серовым поступил в 1880 г. в Академию художеств, из которой ушел в 1885 г., не закончив ее. После того он женился на двоюродной сестре Серова, Надежде Яковлевне Симонович, а в 1886 г. приобрел имение Домотканово, Тверской губернии, где и поселился (приобрести это имение Дервизу посоветовал Серов). В 1889 г. за Дервизом был учрежден негласный полицейский надзор. Тверское жандармское управление тогда сообщало начальству: "Имение фон Дервиза постоянно посещают лица сомнительной благонадежности" (не издано; ЦГАОР, дело Департамента полиции "Сведения по Тверской губ.", III эксп., 1891 г., No 303, л. 1об.). Энергичное участие Дервиза в земской деятельности вызывало сильное недовольство царской администрации и, после того как сведения об этом дошли до Александра III, Дервиз на долгое время был от нее отрешен. В 1900 г. Дервиз стал председателем Тверской земской управы, и именно тогда его общественный труд на этом поприще был расценен в чиновничьих кругах как чрезвычайно вредный. Вот, например, что говорилось в передовой статье газеты "Правительственный вестник" (1904, 16 января, No 12): "Деятельность земских учреждений Тверской губернии давно уже обращает на себя внимание направлением, не соответствующим требованиям государственного порядка<...> За последние годы вредное настроение тверского губернского земства еще более усугубилось, выражаясь, между прочим, в неуместных суждениях на земских собраниях, бесплодно волновавших умы, н в постоянном стремлении, хотя бы с явным ущербом для дела, идти наперекор местной власти". В 1904 г. Дервиза отстранили от службы и запретили жить в Тверской губернии. Лишь 1905 г. снял с него эти ограничения, однако он продолжал находиться под надзором. Так, Тверское жандармское управление на основании агентурных сведений доносило в 1911 г., что Дервиз "принадлежит к лицам крайнего левого направления" (не издано; ЦГАОР, дело Московского охранного отделения "Со справками, выдаваемыми в канцелярию Московского градоначальника", 1914 г., No 33, т. 2, л. 29-об.). "Известным земским деятелем" назван Дервиз в статье, напечатанной в "Биржевых ведомостях" в 1914 г. (1 января, No 13961; статья озаглавлена "Выдающиеся земские деятели"). О нем см. также в кн. Серова, стр. 228--231.

Подружившись с Дервизом, Серов любил бывать у него в Домотканове. "Несомненно,-- замечает В. С. Серова,-- Домотканово имело громадное воспитательное влияние на склад характера Валентина Александровича, твердого, граждански выработанного. Первые годы увлечения Домоткановым составляли "золотой век" его молодого существования" (Серова, стр. 111). Там им были созданы многие произведения.

После смерти Серова, 2 декабря 1911 г., Дервиз отправил письмо их общему учителю и наставнику П. П. Чистякову: "Мне,-- писал Дервиз,-- хочется побеседовать с Вами о Серове: мне он был очень близок и дорог, а Вы, мне кажется, его искренно любили и ценили. Через Вас главным образом я его и узнал" (Чистяков, стр. 291). Некоторые сведения о Серове и мысли о нем, которые Дервиз сообщает в этом письме, легли впоследствии в основу его воспоминаний о Серове.

Воспоминания Дервиза печатаются по тексту, опубликованному в 1934 г. в журнале "Искусство", No 6, стр. 119--130.


## Воспоминания о В. А. Серове


С Валентином Александровичем Серовым меня сблизило товарищество по Академии художеств, где мы работали в мастерской П. П. Чистякова. Поездка на Кавказ в 1883 году1 и работа в общей с ним и с Врубелем мастерской в 1884/1885 г. нас еще более сблизила2. Эта близость и дружба длились до самой смерти Серова. Приезжая в Москву, я всегда останавливался у него. Да и он часто бывал у меня в деревне -- два лета прожил там с семьей. Таким образом, я был свидетелем развития его таланта и впоследствии видел большинство его работ, часто еще в процессе выполнения. Его жизнь почти целиком проходила у меня на глазах, и память сохранила немало эпизодов, почти или вовсе неизвестных другим.

Я не берусь ничего прибавлять к исследованиям специалистов. Но думаю, что дам некоторые материалы, могущие послужить для более полной характеристики В. А. Серова, для справок, касающихся отдельных его произведений. Все же, что я сообщаю, для проверки было зачитано и его родственникам и наиболее близким ему людям.

Общепризнанными основными чертами характера Валентина Александровича как в жизни, так и в искусстве были правдивость и простота. Он очень не любил ничего кричащего. В своих работах он стремился быть как можно ближе к природе.

Для своих работ он делал массу набросков, даже и в тех случаях, когда другой опытный художник рисовал бы по памяти. Так, для своих рисунков к басням Крылова он изучал обстановку для каждой басни и делал бесконечное количество набросков с натуры.

Для басни "Волк и Журавль" он объездил все окрестные места станции Домотканово, в которых обычно держались волки.

Для басни "Крестьянин и Разбойник" он долго искал по всем пустошам, выгонам и лесам тощую, комолую коровенку и рисовал ее и всех действующих лиц, ставя натуру.

Для басни "Ворона и Лисица" он приставил лестницу к громадной старой ели на краю парка и, взобравшись на один из верхних суков, на котором, по его представлению, должна была сидеть ворона, делал с него зарисовки.

И для других басен он брал с натуры мотивы из окрестностей Домотканова и говорил, что действие многих басен он представляет себе именно в этих местах.

Приведу еще один пример: как он писал картину "Русалка".

Он задумал ее "по поводу" глаз одной своей знакомой, которые находил похожими "на глаза русалки, и потому еще, что часто любовался игрой света на водорослях в черной воде глубокого пруда, окруженного густыми ольхами.

Стремясь дать возможно более верное изображение человеческого лица под водой и передать все изменения, происходящие от преломления света в воде, он опустил в воду гипсовую маску и написал с нее этюд, а дли того, чтобы передать верно цвет тела в воде, он писал этюд с мальчика, посаженного в воду3.

Он не любил ничего кричащего, парадного, ненатурального. Может быть, в этом лежала причина, по которой он не любил и юга (Крыма и Кавказа). Их яркие цвета, красивость и эффектность были несродни его природе.

Особенно сильно сказывалась его нелюбовь к южной природе во времена его юности. С годами он стал относиться к ней иначе и в последние годы жизни искренне восторгался природой Греции, Италии и Крыма.

Конечно, эта нелюбовь не мешала ему удивительно верно передавать всю яркость при изображении и южной природы. Поэтому совершенно не понимаю ходячего мнения о Серове, утверждающего, что он не видел цвета, писал грязью и т. д. Если его картины и портреты иногда серы и малокрасочны, то это объясняется натурой, которую он никогда не соглашался прикрашивать.

Но при этом и в такой природе он всегда находил удивительно тонкую игру цвета, которую большинство проглядело как в его картинах, так и в природе.

Старая мечеть в деревне Кокозы в Третьяковской галерее, названная "Двориком", поразительна по силе и верности передачи солнечного света. Его набросок приморской улицы южного города (у О. В. Серовой) передает впечатление того света южного солнца, который буквально ослепляет.

Серов видел Цвет и свет, как никто, и передавал его так верно и тонко, как редко кому это удавалось. После смерти В. А. Серова я был у П. П. Чистякова (для нас обоих его потеря была одинаково тяжела), и Павел Петрович, говоря о способности Серова видеть и передавать цвет, привел один случай из времен пребывания Валентина Александровича в Академии. Обсуждая работы академистов, кто-то из профессоров высказал мнение, будто Серов не видит цвета, и Чистяков, утверждавший противное, предложил произвести такой опыт: заставить Серова положить на чистый холст одно пятно цвета определенной точки на теле. Опыт был произведен в присутствии спорившего профессора. Серов выполнил задачу так, что споривший признал выполнение безукоризненным. Мне кажется, такой способности в отношении цвета можно подыскать аналогию только в музыке -- это нечто подобное абсолютному слуху.

Серов несомненно обладал этим абсолютным видением цвета.

Чистяков сравнивал тогда Серова с Врубелем и считал, что Врубель не мог и никогда не стремился передать цвет настолько абсолютно верно, как это мог делать и делал Серов.

Серов любил рисовать животных. 'Количество сделанных им набросков животных огромно. Особенно любил он лошадей и знал их превосходно. Но ему приходилось писать не то, что он любил, а то, что ему заказывали. Семья требовала средств (и немалых), и он брался писать портреты людей, не представлявших никакого интереса ни в смысле содержания, ни в смысле внешности4. Часто, написав такой портрет в Москве, он ехал в деревню и там выискивал красивое или интересное лицо и писал его с наслаждением. Так я помню, с каким удовольствием он рисовал голову школьной учительницы -- местной крестьянки5; или как он восхищался лицом одной женщины из ближней деревни, которая послужила оригиналом для его картины "Крестьянка с лошадью" (в Третьяковской галерее)6. А как он наслаждался, попав один раз на масляничное катанье в деревню! Потом он долго рисовал сцены из этого катанья, все изменяя рисунок на том же картоне. Я убеждал его для новых набросков брать другой картон, но он не слушал и ряд превосходных редакций был им совсем уничтожен.

С неменьшим увлечением Валентин Александрович писал виды русской природы.

Это служило ему таким же отдыхом после изготовления скучных и особенно нудных (вследствие необходимости их писать) портретов.

Особенно тяготился В<алентин> А<лександрович> Серов портретами лиц царской фамилии и, после событий 1905 года, даже вовсе отказался от предложения написать портрет Николая II (первый портрет был написан в 1900 г.)7.

В. А. Серов иногда придумывал способ сделать такой скучный портрет для себя более приемлемым. Так, он в портрете Павла Александровича с удовольствием и большим вниманием написал лошадь. Заговорив о портретах царской фамилии, я вспоминаю случай, бывший в начале его художественной карьеры, в связи с портретом семьи Александра III, заказанного ему харьковским дворянством. Художник должен был подготовить портрет по фотографиям и только затем ему давалась возможность увидеть на несколько минут лицо царской фамилии, которое он должен был писать. С харьковским портретом дело происходило в Гатчине. Серова предупредили, что царь будет с ним говорить в течение нескольких минут при выходе в сад на прогулку. Валентина Александровича поставили на лестнице, которая была совершенно пуста. Неожиданно отворилась дверь, и Александр III вышел на лестницу один. Либо он забыл о назначенной встрече, либо его о ней не успели предупредить, но когда он увидел незнакомого человека, лицо его приняло выражение недоверия, страха, холода и враждебности. В это время вошел кто-то из свиты и объяснил царю, кто это, и тот любезно разговаривал с Серовым минут пять. Валентин Александрович говорил мне, что этого выражения, виденного в первую минуту на лице Александра III, он никогда не мог забыть и невольно, в нескольких его портретах, написанных им, передавал в некоторой степени это первое впечатление, может быть, характерное для лица Александра III, но которое особенно резко выявилось вследствие неожиданности их встречи8. Но и эти портретные заказы не давали Сережу средства, необходимые для жизни семьи. Здесь плохую услугу оказывала его редкая деликатность по отношению к другим и скромность -- к себе. Он брал несообразно малую плату за свои работы. Особенно бывало досадно, когда, вследствие постоянного недостатка в деньгах, ему приходилось получать свой гонорар по частям. Еще хуже бывало, если он брал какую-нибудь сумму в долг и заимодавец, при случае, брал у него какую-либо картину. Валентин Александрович, по скромности, молчал и в тех случаях, когда вещь стоила дороже полученной вперед суммы. Раз случилось, что он спросил более высокую цену за портрет,-- заказчик сильно расстроился и заболел, и Валентин Александрович, узнав о его болезни, поспешил сбавить цену9.

Валентин Александрович любил русскую природу и жизнь, немного грустную, монотонную. Но по временам его утомляла эта монотонность, и тогда он жаждал яркости, света, радости. Однажды мы шли с ним в Кремле от Боровицких ворот, мимо дворца; нам встретилась девушка в малороссийском крестьянском костюме (в подлинном наряде, а не в той пошлой и отвратительной подделке, которую так часто видишь), в белой плахте, красных сапогах на высоких каблуках. Серов пришел в восторг: "Вот нравятся ей красные сапоги, и она ходит в них". Мы с "им долго следили за этой девушкой, и Валентин Александрович все время любовался ее костюмом и сетовал на бесцветность, черноту и однобразие современной одежды как мужской, так и женской.

Может быть, это утомление от бесцветности окружающего повлияло на него так, что под конец жизни он стал признавать прелести юга и перестал смеяться над красотами Крыма. Он восторгался Италией и Грецией. Правда, он мало писал в Крыму, но все то, что было там написано, чрезвычайно тонко и верно передает самый характер изображаемого. Я считаю, пожалуй, лучшей его крымской картиной небольшую картину, написанную им в Кокозах в 1893 году, изображающую двух татарок у ручья с кувшинами. Картина была написана в нежных, лиловатых тонах; на первый взгляд она, пожалуй, многим показалась бы серой; но в ней был настоящий южный вечер. Она была продана очень быстро после написания, и где она находится сейчас, неизвестно10.

...Серов не допускал фальши, никогда не льстил и не подкрашивал оригинала, только, пожалуй, чуть-чуть подчеркивал его характерные черты. Следствием этого было то, что при наличии у оригинала неприятной или смешной черты Серов запечатлевал ее в своем изображении11. Вот почему часто заказчики были недовольны портретами Серова, которые сами по себе были великолепны и необыкновенно правдивы.

Серов обладал исключительной наблюдательностью. С таким уменьем Серов давал в изображениях животных их повадки, движения и характерное выражение глаз. Он признавался, что изображение животных доставляет ему величайшее наслаждение. Он часто бывал в зоологическом саду и проводил в нем много времени, наблюдая животных. Попадая в новый город, где был зоологический сад, он чуть не раньше, чем идти в картинную галерею, шел в сад и проводил в нем целые часы.

В одном письме из-за границы он описывает, какое удовольствие получил он от посещения зверинца знаменитого Хагенбека12.

Альбомы Валентина Александровича переполнены набросками, сделанными с животных в различных городах. В его изображениях животных меня поражает их простота и лаконичность. Мастерство исполнения просто изумительно. К той же лаконичности Серов стремился при выполнении рисунков к басням Крылова. Сначала он думал выполнить их офортом, но потом решил, что офорт суховат, и долго искал другой манеры. Сохранилось несколько иллюстраций к басням, выполненных офортом. В конце концов он решил применить к ним возможно более лаконичный прием: рисовать более подробно только самые главные действующие фигуры, тогда как второстепенные фигуры и обстановка должны были быть едва намечены. Так, в рисунке к басне "Крестьянин и Разбойник" он нарисовал только две человеческие фигуры и корову, а для того, чтобы дать понятие о том, что дело происходит в лесу, были чуть намечены два-три ствола деревьев и несколько листьев.

Я говорил о портретах и пейзажах, но он писал и картины, правда, довольно мало, в том числе и на исторические темы. В этом случае Серов, со свойственной ему добросовестностью, старался изучать по книгам и документам все касающееся интересующего его лица, и надо удивляться количеству работы, положенной им на эти исследования. Он собирал сведения о наружности изображаемого лица, его характере, привычках, о познаниях, интересах, о его манерах, образе жизни, костюме, обычной обстановке, о его симпатиях и антипатиях. Что было возможно, он изучал в натуре: осматривал помещение, одежду, оружие, всякие вещи, принадлежавшие интересующему его лицу, и только вполне ознакомившись со всей жизнью, которую изучал, он приступал к выполнению задуманной картины. Лишь немногие знают, сколько времени, внимания и труда Валентин Александрович отдавал такому изучению. Картины его "а исторические темы трудно назвать картинами в строгом смысле: они невелики и исполнены, во многих случаях, как иллюстрации. Но по существу, по серьезности их выполнения, по силе впечатления, по эрудиции, с которой они выполнены,-- это картины большого значения.

Немного найдется художников, которые стали бы так старательно и добросовестно изучать документы, искать -- в книгах и в музеях, чтобы нарисовать иллюстрации для альбома "Царская охота"13. Между тем эти иллюстрации, сколько я помню, послужили первым толчком, вследствие которого Серов начал изучать время Петра I, а потом и весь XVIII век. В результате изучения этого времени явились такие вещи, как "Елизавета и Петр II на охоте", "Охота Екатерины II"14, "Петр, идущий по берегу Невы".

Фигура Петра I надолго приковала к себе внимание Валентина Александровича, и он изучил и знал превосходно и его и всю жизнь того времени.

Мне хочется дать и некоторые сведения о жизни Валентина Александровича, характеризующие его как человека.

Сведения о детстве и ранней молодости Валентина Александровича имеются в книге, написанной его матерью, Валентиной Семеновной Серовой, и я не стану касаться раннего периода его жизни, а буду говорить только о том Валентине Александровиче, какого знал я сам. Во время нашего первого знакомства ему было 18 или 19 лет; он был тогда юношей, небольшого роста, с чуть пробивающейся светлой бородой и усами, скромного вида, скромно одетый. Сначала он произвел на меня впечатление замкнутого и несколько угрюмого человека. Но по мере нашего сближения все больше узнавалось его настоящее лицо. Он был очень добрый, мягкий и отзывчивый человек, по большей части веселый и приветливый.

Этот угрюмый и замкнутый вид, с которым он встречал малознакомого человека, происходил от его большой неуверенности в себе и чисто юношеского самолюбия и нежелания уронить себя. Довольно долго он принимал этот вид при встрече с людьми новыми, мало знакомыми. Лишь значительно позднее, когда он стал известен, и у него появилась большая уверенность в себе, он в значительной мере избавился от этого угрюмого вида.

Валентин Александрович отличался совершенно исключительной простотой, прямотой, и несмотря на свой, по виду мягкий характер, умел отстаивать свои взгляды и не поступался своими убеждениями.

Как известно, Валентин Александрович ушел из Академии, не окончив курса, так как не мог выносить царившей в ней рутины, казенщины и т. д. Помню, как его убеждал кто-то из Академии вернуться в нее и допрашивал, почему он ее оставил. Он решительно отказался, заявив, что даже вида стен Академии он не переносит15. Потом ему поднесли звание академика и он принял его не без колебания.

Затем в 1905 году, после жестокой расправы царского правительства и стрельбы на улицах по демонстрантам, Валентин Александрович и Поленов, узнав, что войска, производившие расстрелы, были подчинены тому же великому князю Владимиру Александровичу, который состоял президентом Академии художеств,-- подали общее заявление в Академию с отказом от звания, им предоставленного, и прав, с ним связанных16.

И я знаю, что Валентин Александрович более в Академии не состоял. Поступил он так под влиянием впечатления от расстрела демонстрантов около Академии, случайным свидетелем которого он был: он видел убитых детей и женщин, видел атаку казаков на безоружную толпу, видел улицу в крови; он не мог спокойно рассказывать об этом, и это впечатление осталось в его памяти навсегда неизгладимым. Вскоре потом он решительно отказался писать портрет Николая II, когда ему это предложили (о чем я упоминал выше).

Его обращение в кругу знакомых и близких было совершенно просто, и он искренне увлекался всякими забавами наряду с самой зеленой молодежью.

Несмотря на несколько мешковатую фигуру, он отличался большой ловкостью и легкостью движений. Любил верховую езду и ездил великолепно. Он также увлекался лыжным спортом и играл с увлечением в городки. Первый приступ грудной жабы, сведшей его в могилу, он почувствовал месяца за три до смерти, после усиленных движений во время игры в городки. О легкости его движений можно судить по тому, что он во время домашнего спектакля у Саввы Ивановича Мамонтова изображал восточную танцовщицу, одетый в костюм балерины с лицом, закутанным шарфом, и выделывал всевозможные па и прыжки, так удачно подражая балерине, что его мать, присутствовавшая на спектакле, его не узнала.

Валентин Александрович отличался необыкновенной деликатностью по отношению ко всем, с кем приходил в соприкосновение (только почитателей его таланта совершенно не терпел и в обращении с ними мог дойти до грубости).

Случайно обидев кого-нибудь, он долго мучился от сознания причиненной другому неприятности. Так, мне приходит на память случай, бывший с ним в Париже, где он с мужем своей кузины, скульптором Ефимовым, имел общую мастерскую, устроенную в закрытой капелле упраздненного монастыря. Он разговаривал с "узиной (тоже художницей и хорошо знавшей и писавшей лошадей)17 о лошадях. Какая-то его фраза ее обидела: она рассердилась и заявила, что еще неизвестно, кто лучше знает и изображает лошадей -- он или она; он тоже был рассержен и ушел, не помирившись. Несколько дней он ходил мрачный, его грызло сознание, что он обидел кузину, и наконец, чтобы покончить с этой неприятностью, он предложил ей дуэль, состоявшую в том, что каждый из них должен зарисовать лошадей по памяти, а решить, чей рисунок лучше, должен был ее муж. Дуэль состоялась; конечно, его рисунок оказался лучше и он сейчас же подарил его кузине18.

Валентин Александрович говорил мало, был вообще молчалив, но всякое его замечание, всякое определение было веско и коротко выражало мысль. Это была та лаконичность, к которой он стремился и которую осуществлял в своей живописи и рисунках. Встретив новое лицо, он часто одним-двумя словами определял его необычайно точно, остроумно и с тончайшим юмором. Это было то остроумное слово, которое русский человек, по утверждению Гоголя, навеки придает человеку, с которым он так и остается до самой смерти.

Пользуясь своей способностью подражания, Валентин Александрович, заметив в собеседнике смешную сторону, привычку или манеру, начинал ей подражать, но настолько незаметно, что собеседник этого не замечал и только окружающие потешались этой игрой.

Нельзя не упомянуть и о том, что поражало Валентина Александровича и чем он восхищался из произведений искусства.

Побывав в первый раз в Италии, он говорил мне, что самое сильное впечатление из произведений искусства на него произвела "Мадонна" Микель Анджело (неоконченная), и затем, когда он побывал в Риме,-- опять Микель Анджело его поразил больше всего. От Сикстинской капеллы он не мог оторваться. Зданиями Флоренции он восторгался и, видимо, страдал, рассказывая чуть не со слезами о том, что во Флоренции трамвайная линия проведена вокруг собора, причем кронштейны для воздушной проводки вбиты в стены собора, и целый день раздается вокруг него ужасающий визг и лязг вагонных колес на поворотах19. Из поездки в Грецию он вернулся в таком восторженном состоянии и настроении, в каком я его никогда не видел. Он восторгался уменьем древних греков выбирать в природе места для своих сооружений. Восторгался горами, окружающими Дельфы, общим видом страны, в которой стояли Афины с Акрополем.

Из отдельных древних произведений он особенно восхищался бронзовым возничим из Дельф и Афинскими корами.

Приведу одно обстоятельство, малоизвестное в кругах интересующихся Серовым и его произведениями. Результатом поездки Серова в Грецию были картины "Одиссей и Навзикая" (в нескольких редакциях) и многочисленные попытки изобразить Европу на быке. Кроме исканий самого изображения, он никак не мог остановиться в выборе способа его выполнения. Он испробовал масло, темперу, акварель и даже вылепил ее из глины, и все это его не удовлетворяло. Он умер, не остановившись окончательно ни на чем. И вот, после его смерти, разбирая с Ефимовым его стол, мы нашли иконную доску с написанной на ней яичными красками иконописным приемом, голову "коры" с морем и "дельфинами" на заднем плане, с таким украшением на голове, какое он изображал на голове Европы. Похоже на то, что он пытался применить к этому изображению, целиком принадлежащему древней Греции, иконописный прием, дошедший к нам из глубокой древности и, весьма возможно, имеющий корни в той же Греции.

Тут я вспомнил, что несколько месяцев до этого я застал в мастерской Валентина Александровича старого иконописца, который писал на доске небольшую икону. Валентин Александрович изредка подходил к нему и смотрел, как он выполняет свою задачу: он на примере изучал приемы и способы, употребляемые иконописцами.

Серов умер 46 лет; он должен был еще много жить и создать много великих ценностей.

Умер он несомненно вследствие той непрестанной нервной работы, которую выполнял в течение более 25 лет. О количестве его работ лично я получил некоторое представление после его смерти, когда мы с И. С. Остроуховым и И. С. Ефимовым разбирали его папки, альбомы, холсты и картоны, а затем на его посмертной выставке, где мы окинули взглядом большинство из оконченных им портретов и картин.

Тут воочию можно было видеть, посредством чего он добивался совершенства в "рукомесле", как он говорил о живописи.

6 Москве, живя в семье, Серов работал вне дома над портретами, и эта работа его была меньше заметна. Но когда он жил, например, в Париже и целыми днями работал в своей "мастерской, а вечерами рисовал в различных студиях, то надо было удивляться его выносливости, выдержке и терпению.

Сильно подорвала его здоровье болезнь, случившаяся с ним в 1903 году. Ему делали операцию, и он долго после этого был на положении полубольного. Он боялся повторения болезни, и эта мысль держала его в постоянном страхе смерти.

Не имея никаких запасов, расходуя все, что он зарабатывал, на жизнь семьи, он ужасался при мысли о положении, в котором осталась бы его семья в случае его смерти. Есть целый ряд указаний на то, что эта мысль его почти не покидала. Так, занимая за несколько дней перед смертью 400 рублей у знакомого, он с сомнением переспросил его: "А вы не боитесь, что я умру, не уплатив? Впрочем,-- добавил он,-- если бы это и случилось,-- там есть мои картины, которые можно продать". Затем, проходя по Моховой, мимо здания библиотеки университета, он обратил внимание спутника на русты, которыми украшен нижний этаж здания, и сказал: "Смотрите -- это все крышки гробов, разной величины -- на всякий рост".

Сильно поражен он был вестью о смерти близкого его приятеля С. С. Боткина20, случившейся за несколько месяцев до кончины Валентина Александровича.

Он боялся смерти и жаждал жизни; строил планы о поездке в Париж и в Италию. За несколько дней до смерти он говорил жене: "Я боюсь смерти и в то же время я так люблю спать. И вот мне представляется, что смерть, пожалуй, такой хороший, спокойный и глубокий сон".

Заканчивая, я хочу высказать пожелание (я уверен, общее для всех нас, знавших, ценивших Валентина Александрович и любивших его), чтобы была, наконец, написана его полная биография, пока еще живы многие из близко его знавших людей.


## КОММЕНТАРИИ


1 Некоторые сведения об этой поездке содержатся в письме В. С. Серовой к родственникам: "Тоня обеим вам кланяется, выдержал экзамены и начинает восторгаться мыслью о своей поездке на Кавказ. Он едет со, мной до Тифлиса, там мы с ним разъедемся. Я еду на Поти к Быковой, а он с художником-товарищем едет в горы путешествовать на целый месяц" (Серова, стр. 126, 127).

2 Здесь Дервиз неточен: общая мастерская у нега, Врубеля и Серова была осенью 1883 -- Весной 1884 г.

В одном из писем Врубеля к сестре, относящимся к осени 1883 г., встречается такое упоминание об этой мастерской: "Узнав, что я нанимаю мастерскую, двое приятелей, Серов и Дервиз, пристали присоединиться к ним писать натурщицу в обстановке renaissance<...> акварелью. Моя мастерская, а их натура. Я принял предложение<...> Занялись мы акварелью (листы и листы про наши совместные занятия, дележ наблюдениями, но я просто разучился писать) <...> задетый за живое соревнованием с достойными соперниками (мы трое единственные понимающие серьезную акварель в Академии),-- я прильнул, если можно так выразиться, к работе" (Врубель, стр. 65).

3 На мысль написать картину "Русалка" Серова навел облик П. А. Мамонтовой (см. т. 2 настоящего изд., стр. 247).

В течение лета 1896 г. Серов исполнил около десятка подготовительных работ для этой картины. Один из наиболее проработанных холстов находится в ГТГ.

Сообщение Дервиза о том, как протекала работа над картиной "Русалка", еще в 1914 г. привела писательница О. Д. Форш в статье о Серове, появившийся под псевдонимом Ш. Эддин ("Заветы", 1914, No 1, стр. 14--17, отдел 2). Она заимствовала это сообщение, по ее собственным словам, из письма "друга Серова" к П. П. Чистякову, которого хорошо знала. То было письмо Дервиза от 2 декабря 1911 г., (см. Чистяков, стр. 291--293).

4 Это утверждение Дервиза ошибочно. Имеются свидетельства современников о том, что Серову было небезразлично, с кого писать портрет (см. т. 1 настоящего изд., стр. 167, 187).

5 Речь идет о Марии Дмитриевне Шеламовой, в то время молодой учительнице Калачовской земской школы, а впоследствии учительнице русского языка и литературы в г. Калинине. В 1950-х гг. М. Д. Шеламова рассказывала, что первый эскиз Валентин Александрович сделал углем в несколько сеансов зимой 1910/11 г. Но этот эскиз его не удовлетворил. "Приехав в Домотканово осенью, он стер его и стал рисовать другой портрет. "Но Вы его не получите,-- сказал он мне смеясь.-- Вот в следующем году приеду сюда и напишу Вас красками". Но приехать в Домотканово ему уже больше не пришлось". И далее собеседник Шеламовой -- краевед Н. П. Павлов -- сообщил: "Первый эскиз портрета и поныне хранится у М. Д. Шеламовой. Хотя он и стерт, но общие контуры лица и всей фигуры до сих пор довольно отчетливо проступают" (Н. Павлов. Русские художники в пашем крае. г. Калинин, 1959, стр. 50). Н. Я. Симонович-Ефимова, приехавшая в Домотканово в сентябре 1911 г., видела, как Серов заканчивал "рисуночный портрет" Шеламовой, "красивой девушки, с русской наивной красотой". И далее: "Он начал этот портрет в свой приезд в январе того года, делал его для собственного удовольствия, из желания изобразить хорошее русское лицо. У Шеламовой был крошечный рот, за который Серов ее поддразнивал, а та конфузливо улыбалась. Он спрашивал: "А вы можете есть грецкие орехи?" Рисунок после смерти Серова мы отвезли, по предложению Ольги Федоровны <Серовой>, в деревню Игнатово, около Домотканова, где у Шеламовых, крестьянской семьи, был домик. Отдали портрет ей "на память" (Симонович-Ефимова, стр. 145). Таким образом, свидетельство Шеламовой и воспоминания Симонович-Ефимовой расходятся: первая говорит, что существовали два варианта ее портрета, которые были исполнены зимой 1910/11 г. и осенью 1911 г.; другая утверждает, что Серов с перерывами работал над одним портретом с января по сентябрь 1911 г. Безусловно, права Шеламова. Позже она уступила свой рисуночный портрет Дервизу,-- в его собрании, по словам Грабаря, находился рисунок "Барышня-крестьянка", исполненный с Шеламовой. Источник же ошибки Симонович-Ефимовой ясен: она повторила то, что было сказано в 1914 г. Грабарем в первом издании монографии о Серове; Грабарь тогда не знал о варианте портрета Шеламовой, сделанном углем, и считал, что существовал лишь один ее портрет, который был "начат на Рождестве 1910--1911 гг.; кончен осенью 1911 г. в Домотка? нове" (Грабарь. Серов. Изд. И. Кнебель, стр. 295). Во втором издании монографии Грабарь говорит уже о двух работах Серова с Шеламовой.

6 В своих воспоминаниях о Серове Н. Я. Симонович-Ефимова рассказывает, как создавал Серов это произведение: "Ему хотелось написать красивое женское крестьянское лицо, и в окрестности Домотканова брошен был клич по деревням. Несколько дней подряд приезжали деревенские красавицы, иные издалека, но они были не теми красавицами, каких искал Серов: ему хотелось очень тонкой, славянской красоты. Наконец, нашлась такая, которая соответствовала его идее, из совсем близкой деревни Обухово. Чтобы она искренно смеялась (а при этом видны были ее чудесные зубы), деревенский острослов, старик Егор Салин, бывший крепостной садовник у прежнего владельца Домотканова, смешил ее. Серов и писал эту вещь около избы Егора" (Симонович-Ефимова, стр. 61).

Имеется в виду пастель "В деревне. Баба с лошадью" (1898, ГТГ).

7 Здесь Дервиз допускает ту же неточность, что и С. С. Мамонтов и художник Н. П. Ульянов, которые утверждают, что Серов отказался от царских заказов после революции 1905 г. Ближе к истине был И. Э. Грабарь, относивший разрыв с царским домом к 1900 г. На самом деле, как явствует из дневниковых записей В. А. Теляковского, это произошло в декабре 1901 г. (см. т. 2 настоящего изд., стр. 502).

8 В. С. Мамонтов несколько по-иному передает впечатления Серова об Александре III (см. т. 1 настоящего изд., стр. 146).

9 Интересно отметить, что с власть имущими Серов совершенно иначе говорил об оплате своего труда (см. т. 2 настоящего изд., стр. 503, и прим. 8, стр. 510).

10 Картина "Татарки у реки" (масло) находится в собрании П. М. Норцова, Москва.

11 См. т. 1 настоящего изд., стр. 167, 168, и прим. 10, стр. 177.

12 Хагенбек (Гагенбек) -- Владелец зоологического сада в Гамбурге, автор нескольких книг о зоологических садах, где проводил новые взгляды на их устройство.

13 Упоминаемые произведения были исполнены Серовым по инициативе полковника Н. И. Кутепова, тогда заведующего хозяйственной частью дворцовой службы, для роскошного издания "Царская охота". Наряду с Серовым его иллюстрировали Ал. Н. Бенуа, В. М. и А. М. Васнецовы, Е. Е. Лансере, К. В. Лебедев, Л. О. Пастернак, И. Е. Репин, Ф. А. Рубо, А. П. Рябушкин, Н. С. Самокиш, А. С. Степанов, В. И. Суриков. Издание выходило с 1896 по 1911 г. и состояло из четырех томов.

Работы Серова были воспроизведены в третьем томе -- "Царская и императорская охота на Руси. Конец XVII и XVIII век". СПб., 1902. Историк С. Н. Шубинский, редактор журнала "Исторический вестник", касаясь иллюстраций этого тома, писал, что "не говоря уже о художественности, все они отличаются историческою верностью в мелочах". Он также отмечал, что "с внешней стороны третий том "Императорской охоты" можно назвать без преувеличения выдающимся в художественном и типографском отношении изданием" (С. Шубинский. Царицы охотницы.-- "Новое время", 1903, 5 февраля, No 9671).

После событий 1905 г., как утверждает искусствовед М. В. Бабенчиков, Серов, так же как Е. Е. Лансере, отказался принять участие в иллюстрировании четвертого тома "Царской охоты" (М. В. Бабенчиков. Е. Е. Лансере. М., 1949, стр. 30). Однако работа Серова над историческими темами не прекратилась и продолжалась до последних дней жизни.

14 Эту темперу -- "Императрица Екатерина II в одноколке, сопутствуемая Мамоновым, Потемкиным и обер-егермейстером С. К. Нарышкиным, едущим впереди государыни" -- Серов исполнил в 1900--1902 гг. Она должна была иллюстрировать следующее место из издания "Царская охота": "Выезжая за город на прогулку с соколами, императрица обыкновенно направлялась или к так называемому "Красному кабачку", или мимо Вологодской Ямской к Средней Рогатке, или же от Московской Ямской, мимо деревни Волковой, за Невский монастырь, а отсюда полем к Смоленской Ямской слободе. Чаще всего Екатерина в это время развлекалась соколиной охотой в окрестностях Царского Села, где она проводила обыкновенно большую часть лета. Живя в Царском Селе, императрица очень часто после стола, около пяти или шести часов пополудни, совершала прогулки в экипаже; в карете, таратайке или в одноколке -- по направлению к селу Кузьмину, а иногда и дальше, к Пулкову, в сопровождении сокольников" (Н. И. Кутепов. Царская и императорская охота на Руси. Конец XVII и XVIII век. Т. 3. СПб., 1902, стр. 98--100).

К. А. Сомов, увидевший это произведение Серова на вернисаже очередной выставки "Мира искусства", писал 13 февраля 1903 г. Е. Н. Званцевой: "Из вещей новых хороши вещи Серова (две гуаши, изображающие охоты при Петре I и при Екатерине -- обе первый сорт)" (не издано; отдел рукописей ГРМ).

Понравилась эта работа и писателю В. В. Розанову, так передававшему свое впечатление о ней: "...Из картин Серова необыкновенно удачна "Екатерина II на охоте". Несмотря на миниатюрность рисунка, лицо императрицы, уже в поздние годы ее царствования,-- дышит красивостью и внутренней молодостью. Она теперь -- в движении и беззаботности, на краткий час отдыха от необозримых и ответственных трудов. Она полуобернула лицо назад и хочет что-то сказать скачущему за экипажем всаднику. Лица его не видно, кроме левой щеки. И лоб, и глаза, и губы, то есть все лицо, все говорящее в лице -- скрыто: но таково великое мастерство этого замечательного художника, что по одной линии скулы и бока подбородка не только угадываешь, но знаешь и лицо, и годы, и молодость, и счастье рыцаря. Это или Мамонов, или кто-нибудь из других "избранников славных". Он и стеснен, ему неловко, и вместе весь охвачен высоким чувством, что он господствует над повелительницей самой безусловной формой господства. Страшная вершина, на которой и пробыть минуту -- жутко и знойно, страшно и сладко: и все это Серов сумел передать в позе человека, в связи лиц, мчащихся на охоту" (В. В. Розанов. Среди художников. СПб., 1914, стр. 104/105).

Ныне темпера находится в ГРМ.

15 Здесь Дервиз ошибается (см. т. 1 настоящего изд., прим. 133, стр. 108).

16 Вновь Дервиз допускает неточность. В совместном заявлении в Академию художеств от 18 февраля 1905 г. Серов и Поленов ничего не говорили об отказе от академических званий (см. т. 1 настоящего изд., стр. 197).

17 Нина Яковлевна Симонович-Ефимов а (1877--1948) -- художник, создатель (вместе с мужем И. С. Ефимовым), первого советского кукольного театра, автор ряда книг, в том числе издания "Воспоминания о Валентине Александровиче Серове" (Л., 1964) и мемуарных публикаций.

18 В письме к родственникам сама Симонович-Ефимова так рассказывала об этой "дуэли": "...У нас с Валентином Александровичем вышла ужасно глупая история: он раз был у нас здесь, и я показала свои Тени, новые, которые здесь делаю: лошади парижские. Поговорили о лошадях, и он сообщил мне одно наблюдение свое над тяжеловозами, которое мне интересно было узнать. Потом он вдруг прибавил: "Вот все учи вас, да учи!" Это было некстати, так как мы говорили по-товарищески. Кроме того, мне надоело, что меня считают ученицей, и ведь я добивалась в лошадях самостоятельно -- одним словом, эта фраза его меня взорвала, и я брякнула в сердцах первое, что попалось на язык, а именно: "Ничего не учи, а в лошадях я может быть не меньше твоего понимаю" (вот что значит -- на больное место попал... и вот что значит, иметь язык, не согласующийся с тем, что на душе, а ляпающий, когда впопыхах, случайные слова; "неточные слова приносят вред ушам", греческий философ сказал... и правда). Сорвав свою злость, совсем перестала злиться. На тогда он рассердился и сказал, между прочим: "Ты только что поступила к Матиссу, а уже как обнаглела". Тогда я рассердилась... мы ничего больше не говорили, и он ушел дружески. Но на следующий день и, другие он все еще это помнил, и начал на меня сердиться все больше и больше -- говорит "я ему сделала больно, он ко мне всегда хорошо относился, а я на него рассердилась, что он огорчен и не может забыть". На четвертый день он вызвал меня на дуэль (кистями)! Нарисовать тяжеловоза, и кто лучше их знает -- пусть Иван Семенович будет судьей. Я, конечно, согласилась, хотя это ужасно глупо, нечего было принимать слова буквально, что я не хуже него рисую. Сперва рисовали дома. Потом он изменил условие: в среду, в 8 часов вечера рисовать у него в Шапель -- Иван Семёнович будет сидеть посредине. Ладно. Все три дня до среды я была как в лихорадке. Упражняться некогда, так я на улице, идя в мастерскую, глядела и старалась запомнить лошадей, до головокружения. Раз шла за двумя такими и чуть не провалилась в метро<...> Пришли с Иваном Семеновичем. В-Шапель пусто и темно. Мы в ожидании дуэли, и страшно. Потом пришел Валентин Александрович и сказал, что забыл, что сегодня должен идти к заказчику одному, что у него нарисовано, а чтобы я рисовала одна. Тьма у них страшная.-- зажгли 5 свечейг и стала в углу рисовать<...> Я хотела, когда кончила рисовать,-- поглядеть Тошин рисунок -- ужасно интересно, но Иван Семенович не позволил. Я еще не видела, как он сделал, конечно, лучше. Вечером пойду. Мы теперь с Тошей объяснились -- вчера я зашла после Матисса и опоздала к обеду в пансионе на полтора часа!!." (Симонович-Ефимова, стр. 133, 134). Упоминание об этой "дуэли" имеется и в письме Серова к жене: "Бывал, завтракал одно, время у Ниночки. Но как-то зашел у нас с Ниной разговор о лошадях, и я со своим фамильярным тоном указал на одну характерную вещь во французских тяжеловозах и прибавил -- "ну вот, учи вас тут" -- а она: "ну уж на счет лошадей меня ты не учи" -- А каково? а мой престиж лошадиный?-- я вызвал ее на дуэль-- А именно послезавтра мы должны в присутствия. Ивана Семеновича <Ефимова> судьи -- нарисовать в час времени группу здешних лошадей -- готовлюсь. Твой В. С. Да, да, авторитет наш пал" (письмо от 20 ноября 1909 г.-- Серов. Переписка, стр. 167). Ныне рисунок Серова хранится у А. И. Ефимова, Москва.

19 В письме от мая 1911 г. к неизвестному лицу (возможно, им является И. И. Трояновский) Серов так передавал свои впечатления о Риме: "Думаю, что ни у кого, даже у того же А. Бенуа не найдется достаточной силы выражения для достаточного обругания проклятых (самодовольных) итальяшек. Что они делают с Римом!?! Ломают его справа налево и слева направо, прокладывают удобные трамваи, устраивают удобные монументы, ибо они, как и современные удобства,-- клозеты в лучших гостиницах (которых здесь для удобства видимо-невидимо, этих Palace -- отелей),-- из чистого мрамора, каррарского... Да, Рим делается прекрасным, общеевропейским Берлином. Что они вообще сейчас строят? Это все тот же нивелирующий все и вся современный отельный стиль. Нет больше тишины ни глазу, ни уху. Треклятый трамвай проведен по всем улицам и переулкам, и на каждом завороте визжит неистово (у нас лучше на Арбате, по крайней мере смазывают какой-то дрянью); вся площадь, все пантеоны,-- все обвито этим чудом удобства. Да, прав все тот же А. Бенуа, что лет через 30 жить порядочному человеку будет невозможно" ("Россций <А. М. Эфрос>. Из писем Серова.-- "Русские ведомости", 1916, 24 ноября, No 271).

В 1887 г. во время своего первого путешествия в Италию Серов испытывал совершенно иные чувства от знакомства с этой страной (см. т. 1 настоящего изд., прим. 9, стр. 275).

20 Сергей Сергеевич Боткин (1859--1910) -- Врач, профессор Военно-медицинской академии, пользовался известностью как любитель искусства и коллекционер, действительный член Академии художеств (с 1905 г.). По словам Д. В. Философова, когда "Мир искусства" переживал тяжелые минуты, Боткин оказал объединению "посильную материальную помощь" (Д. Философов. С. С. Боткин.-- "Москва", 1910, 31 января, No 25). Бенуа в взволнованной статье, которой он отозвался на скоропостижную смерть Боткина, писал: "Сергей Сергеевич был подлинный фанатик. Он не мог равнодушно видеть какого бы то ни было проявления красоты<...> Сергей Сергеевич при всей своей склонности к собирательству, принимавшей зачастую прямо обостренный, страстный характер и составившей ему в среде коллекционеров репутацию жадности, не был все же типичным коллекционером, человеком сухим, чуждым жизни, уходящим от несносной подчас, но яркой сутолоки жизни, в безнравственную замкнутость абсолютного эстетизма <...> Он был один из самых живых людей, которых я когда-либо и где-либо встречал" (Александр Бенуа. Сергей Сергеевич Боткин,-- "Речь", 1910, 31 января, No 30).

В 1924 г. готовилось двухтомное издание "Собрание С. С. Боткина", для которого Бенуа написал свои воспоминания о покойном коллекционере. Впервые они опубликованы в книге "Бенуа размышляет...", стр. 168--175.

Помимо большой дружбы, которая связывала Серова и Боткина,-- через жену Александру Павловну, урожденную Третьякову,-- их объединяли также заботы о пополнении Третьяковской галереи выдающимися произведениями русского искусства.