# Письма из Парижа

Робер Серизи

Перевод с рукописи Д. Л. Михаловского.

## ПИСЬМА ИЗЪ ПАРИЖА.


Парижъ 15/27 1892.


Вы не можете утѣшиться, мой дорогой другъ, что покинули Парижъ, и просите меня писать вамъ время отъ времени о томъ, что творится во французской литературѣ, которую вы любите, не смотря на всѣ ея эксцентричности -- чтобы не сказать больше -- и за и противъ которой мы преломили столько копій, когда обладали еще чудеснымъ пыломъ юности и жили вмѣстѣ въ нашемъ люксембургскомъ голубятникѣ.

Пожалуй, я постараюсь исполнить вашу просьбу, но добросовѣстно предупредивъ васъ, что я старѣюсь, отстаю, что я съ трудомъ слѣжу даже издали за быстрыми, любопытными и, надо признаться, весьма блестящими эволюціями молодежи, что подчасъ нахожу ея стремленія нѣсколько туманными и смѣшиваю до нѣкоторой степени психологовъ-романтиковъ съ неромантиками, декадентовъ, символистовъ, оккультистовъ, натуралистовъ, буддистовъ, эготистовъ и т. д...

Если-бы вы не знали меня такъ, какъ вы меня знаете, я не рѣшился-бы сдѣлать вамъ подобнаго признанія, благодаря которому я попалъ-бы немедленно въ число старыхъ педантовъ, у которыхъ притупилось пониманіе; но я, не колеблясь, высказываю это, ибо вамъ извѣстны мои слабости, моя снисходительность къ молодымъ людямъ, даже когда я на нихъ нападаю, ибо вы простите всѣ противорѣчія, зная, какъ далеко можетъ завлечь исканіе истины и понимая сомнѣнія, которыхъ не вѣдаютъ вѣрующіе, получающіе свѣтъ свыше.

Меня болѣе всего привлекаетъ именно эта крупица чистаго золота, столь рѣдкая, столь неуловимая, что не перестаешь бояться, какъ бы она не ускользнула или не осталось-бы въ пренебреженіи. Вы понимаете меня, неправда-ли, и чувствуете, что когда я говорю истина, то не хочу говорить о матеріальной правдѣ натуралистской школы; я говорю о той высшей моральной идеѣ, которая занимаетъ такое видное мѣсто въ литературѣ нашихъ сосѣдей -- англичанъ, русскихъ, норвежцевъ -- и нить которой такъ трудно найти въ нашей литературѣ даже въ отдаленные вѣка.

Я веду рѣчь къ тому, чтобы сказать, что, если за очень рѣдкими исключеніями, мы можемъ или должны обвинять нашихъ современныхъ романистовъ въ недостаточномъ вниманіи къ нравственнымъ вопросамъ, то отнести этотъ упрекъ мы всегда имѣли право къ французскимъ романистамъ. Нигдѣ, даже восходя къ m-me Лафайетъ, а тѣмъ болѣе къ аббату Прево, я не нахожу того нравственнаго исканія, которое составляетъ силу и возрождающее значеніе Джоржа Эліота, Толстого и даже Ибсена, нигдѣ не встрѣчаю я ничего, что могло бы быть названо вопросомъ совѣсти. Я нахожу, если хотите,-- и признаюсь, это что-нибудь да значитъ -- высокія и благородныя души, и страсти, которыя, овладѣвая такими душами, получаютъ оттѣнокъ величія и благородства. Мы находимъ это въ принцессѣ Клевской, въ Коринѣ и Дельфинѣ, m-me де-Сталь, и даже у большинства героинь Жоржъ-Сандъ, но это въ нѣкоторомъ родѣ результатъ безсознательный и не преднамѣренный. Эти чудные цвѣты расцвѣли потому, что не могли не расцвѣсть: здоровый пышный, розовый кустъ всегда будетъ давать намъ розы. Я не говорю -- замѣтьте это -- что мы не должны наслаждаться этими цвѣтами, что мы не должны сожалѣть, что эти розовые кусты рѣдки и что теперь такъ систематически стараются обрывать молодые побѣги, и сажаю на ихъ мѣсто репейникъ и крапиву. Мнѣ только кажется, что этотъ расцвѣтъ есть скорѣе проявленіе темперамента, чѣмъ сознательное усиліе духа, и этимъ объясняется его перемѣнчивость, неосязаемость его благоуханія, малая продолжительность его вліянія.

Въ самомъ дѣлѣ, вопросъ долга очень рѣдко ставится у насъ такъ прямо и съ такою строгостью, какъ напр., у англичанъ. Можетъ быть, это слѣдствіе нашего философскаго воспитанія, нашего религіознаго training -- высокой и кроткой католической религіи, которая осуждаетъ, какъ нѣчто опасное, пытливость ума и разсчитываетъ на, главнымъ образомъ, сердце и чувство.

Повидимому, въ наши дни религія не имѣетъ сильнаго вліянія и однако несомнѣнно, что ея отраженіе мы находимъ въ неопредѣленныхъ, почти мистическихъ мечтахъ нѣкоторыхъ молодыхъ людей, мучимыхъ невѣдомымъ идеаломъ. Ихъ страданія, ихъ неясныя стремленія представляютъ собою, если можно такъ выразиться нѣчто въ родѣ душевнаго бреда, который они въ себѣ развиваютъ и поддерживаютъ съ нѣсколько искусственной заботливостью. Но все это кажется мнѣ прямо противоположнымъ тому, чѣмъ они восхищаются и чему подражаютъ, а именно: этому исканію истины, этой жаждѣ долга, этому внутреннему допросу сознанія, словомъ всему тому что составляетъ самую сущность литературнаго принципа, который мы желали-бы чаще встрѣчать въ нашей литературѣ и который образуетъ главный элементъ въ литературѣ окружающихъ насъ народовъ.

Нельзя не быть пораженнымъ абсолютнымъ различіемъ исходныхъ точекъ зрѣнія, когда, оставивъ въ сторонѣ величайшія произведенія двухъ литературъ, которыя, имѣютъ право быть поставленными отдѣльно, мы обратимся къ разсмотрѣнію второстепенныхъ произведеній.

Гдѣ найдемъ мы, напримѣръ, въ нашей литературѣ что либо соотвѣтствующее "Роберту Эльсмеръ" (Robert Elsmere) -- роману, хотя и не безъ недостатковъ, но столь привлекательному, столь полному нравственной жизни,-- или другому, въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ еще менѣе совершенному, но не менѣе интересному и захватывающему, этой безмолвной и страшной драмѣ совѣсти: The Silence of Dean Maitland?

У насъ нѣтъ ничего подобнаго. Намъ не хватаетъ этой глубоко-человѣческой ноты, а ее то я и жажду, ее то мнѣ и нужно, чтобы получить полное наслажденіе. Это вѣдь и есть тотъ божественный лучъ который мы называемъ душою, который и составляетъ ту таинственную сущность, то непонятное, что лежитъ въ основѣ живого существа и безъ чего въ любви, напримѣръ, не можетъ быть любви въ высокомъ значеніи слова. Безъ этого можетъ быть капризъ, страсть, вожделѣніе, J сладострастіе, опьяненіе, что хотите, но не будетъ любви.

Говоря это, я выражаю другими словами то обстоятельство, что я имѣлъ въ литературѣ нѣсколько симпатій, при мысли о которыхъ я краснѣю, хотя и не отдѣлался вполнѣ отъ ихъ обаянія, имѣлъ нѣсколько склонностей -- до нѣкоторой степени извращенныхъ -- къ извѣстнымъ произведеніямъ, вредную сторону которыхъ я понималъ, и которыя на первый взглядъ казались прямо противоположными моему идеалу. Я краснѣю, думая объ этихъ уклоненіяхъ, я осуждаю себя за нихъ, но не могу сожалѣть о нихъ. Такимъ путемъ я проникъ глубже въ души людей, которыя безъ того остались-бы для меня закрытыми, и, поддавшись на мгновеніе увлекающему ихъ водовороту, я могъ судить о нихъ съ большей справедливостью, чѣмъ судятъ тѣ, которыхъ унесло вмѣстѣ съ ними на дно пропасти или тѣ, которые, не понимая ихъ увлеченія, громили ихъ съ высоты своего Олимпа. Но въ общемъ мое восхищеніе психологами, будь то Бенжаменъ Констанъ, Стендаль или Бурже, или натуралистами, носящими имена Бальзака, Зола или Мопасана, никогда не мѣшало мнѣ чувствовать все, что было преувеличеннаго, искусственнаго и грубаго въ ихъ міровоззрѣніи. Я стою за мерцающій огонекъ идеала и готовъ защищать его но только отъ его явныхъ враговъ, но -- что безконечно болѣе трудно -- отъ его ложныхъ друзей или, по крайней мѣрѣ, отъ его ложныхъ братьевъ. Я готовъ стоять за ту школу, на которую я только что намекнулъ, за тотъ кружокъ разочарованныхъ молодыхъ людей, которые страдаютъ, умиляются одни надъ другими и называютъ себя "Товарищами новой жизни" (Compagnons de la vie nouvelle), которыхъ мучаетъ неопредѣленная вѣра, которые жаждутъ создать религію, но такую религію, гдѣ они были-бы -- каждый отдѣльно и всѣ вмѣстѣ -- и богами, и жрецами.

Къ этой небольшой группѣ, мнѣ кажется, можно отнести молодаго человѣка, написавшаго одинъ изъ лучшихъ романовъ, которые появились за послѣднее время: я говорю объ ".Исповѣди любовника" (La confession d'un amant), Марселя Прево (Marcel Prévôt).

Марсель Прево одинъ изъ тѣхъ, которые ищутъ "смысла жизни", но онъ болѣе ясенъ, болѣе опредѣленъ, менѣе туманенъ, чѣмъ настоящіе "Товарищи". Онъ получилъ образованіе въ политехнической школѣ, и чувствуется, что въ неясности его души есть что-то "математическое": онъ задаетъ себѣ психологическія задачи, какъ тѣ алгебраическія задачи, которыя онъ старался разрѣшать на школьной скамьѣ. Если дана одна страсть и слѣдующіе элементы: физическое отвращеніе, презрѣніе, измѣна, слабость, то въ какомъ количествѣ останется любовь? Интересно также то, что авторъ хочетъ дать намъ со всею смѣлостью юности новый видъ произведеній -- романтическій романъ. Этотъ отчаянный романтизмъ дѣйствительно представляетъ нѣчто новое и ничѣмъ не напоминаетъ ни изящнаго и нѣсколько дѣланнаго романтизма Октава Фелье, ни восторженнаго романтизма Жоржъ-Санда, ни даже страстнаго и пылкаго романтизма Руссо, если уже восходитъ до его времени. Это романтизмъ болѣзненной эпохи, тревожный романтизмъ, проникнутый тѣми элементами, которые автору хотѣлось-бы упразднить и которые онъ получилъ въ наслѣдство не только отъ психологовъ,-- а съ ними онъ имѣетъ сокровенную связь,-- но и отъ натуралистовъ. Мы назвали бы этотъ романтизмъ, если-бы уже столько не злоупотребляли этимъ выраженіемъ, романтизмомъ fin de siècle, столь-же искусственнымъ, столь-же мало наивнымъ, какъ наивность Бушара. Это своебразное явленіе, очень любопытное -- этого я не отрицаю -- но очень сложное, очень тонкое, уловить которое вы можете только при анализѣ самого романа.

Романъ Марселя Прево, а также "Сила вещей" (La force des choses) Поля Маргерита кажутся мнѣ самыми характеристичными произведеніями изъ появившихся за послѣднее время.

Поль Маргеритъ одинъ изъ пяти. Вы знаете, что представлялъ изъ себя протестъ пяти, и вѣроятно читали громкое заявленіе, сдѣланное нѣкоторыми изъ самыхъ ревностныхъ поклонниковъ Зола въ "Фигаро", при появленіи его романа "Земля". Имя Поля Маргерита появилось во главѣ подписавшихся.

Этотъ молодой человѣкъ, разочаровавшійся въ натурализмѣ, кажется мнѣ, въ своемъ романѣ "Сила вещей" гораздо болѣе близкимъ къ нему, чѣмъ самъ онъ думаетъ. Романъ этотъ не оставляетъ васъ равнодушнымъ, онъ полонъ тонкихъ наблюденій, пережитыхъ сценъ, но въ немъ, не смотря на проникающую его сентиментальность, чувствуется больше, чѣмъ въ какомъ либо другомъ произведеніи, отсутствіе того огонька, который мы назвали нравственнымъ элементомъ.

Герой Поля Маргерита въ его романѣ "Сила вещей" -- Пьеръ Жорье, молодой недюжинный писатель съ извѣстнымъ именемъ, человѣкъ благовоспитанный, который въ самомъ паденіи всегда сохранитъ извѣстную мягкость. Даже отвращеніе будетъ у него выражаться въ очень милой формѣ. Мы найдемъ у него стремленія къ болѣе возвышенному идеалу, но никогда не будетъ въ немъ чувствоваться усиліе нравственнаго чувства и никогда не будемъ мы удивляться его моральной чистотѣ, какъ не станемъ восторгаться левреткой, поднимающей лапки, чтобы избѣжать грязи, которой такъ-же не любитъ и Пьеръ Жорье. Если-бы онъ любилъ ее, онъ ни на минуту не задумался-бы въ нее погрузиться, руководясь принципомъ, что человѣкъ неспособенъ къ борьбѣ и что ему приходится преклоняться только передъ "силою вещей". Онъ не преклонился передъ нею -- въ первый разъ -- только тогда, когда страсть заговорила въ его сердцѣ.

Отецъ его, старый генералъ, очень суровый, очень узкихъ понятій, очень набожный, очень хорошо обрисованный, какъ старый, угрюмый ворчунъ съ добрымъ сердцемъ, отказываетъ въ своемъ согласіи на бракъ, и Клара, молодая бѣдная женщина, слишкомъ достойная, чтобы насильно войти въ семью, которая ее отталкиваетъ, отказывается быть женою Пьера. Пьеръ живетъ со своей любовницей, имѣетъ отъ нея ребенка. Онъ работаетъ, пишетъ, ибо его ложное положеніе заставило его покинуть армію. Онъ имѣетъ успѣхъ, благодаря своему таланту, онъ счастливъ, ибо любитъ и любимъ личностью благородной и прекрасной.

Между тѣмъ уже въ самомъ началѣ романа, грозная тѣнь омрачаетъ хорошенькій домикъ въ Пасси, утопающій въ зелени, гдѣ Пьеръ и Клара скрываютъ свое счастіе уже около четырехъ лѣтъ. Эта тѣнь -- тѣнь смерти. Клара умираетъ...

Эта первая часть романа кажется мнѣ во многихъ отношеніяхъ лучше другихъ, хотя авторъ въ ней все-таки слишкомъ занятъ этой матеріей, противъ которой онъ якобы вооружается. Судите объ этой части романа по слѣдующему прелестному отрывку:

"Итакъ, это могло быть правдой? это было возможно? Она лежала тутъ холодная. Она лежала одѣтая, въ шелковыхъ чулкахъ и маленькихъ ботинкахъ, въ этомъ ящикѣ, качавшемся на рукахъ этихъ грубыхъ людей, одѣтыхъ въ черное. Теперь нарядъ ея казался ему чуть-ли не профанаціей: въ данномъ случаѣ была-бы болѣе подходящею суровость савана; она казалась ему на ея ужасномъ досчатомъ ложѣ большою любимою куклою. Онъ скромно открывалъ ея черты и таинственныя очертанія ея тѣла. Онъ мысленно цѣловалъ это бѣдное тѣло, нѣкогда столь дорогое, теперь окоченѣвшее. Подумать только, что третьяго дня утромъ она еще дышала -- такъ тихо увы! и такъ рѣдко; но жизнь, жизнь еще освѣщала ея лицо высокимъ и трагическимъ отраженіемъ. А теперь все было кончено! но что было кончено? Неужели онъ больше никогда ея не увидитъ? И ему ничего отъ нея не останется? И тѣло ея, уже тронутое смертью, будетъ -- о Боже мой -- жалкимъ образомъ догнивать въ землѣ!..

"Отъ бѣшенства онъ стиснулъ зубы. Ему было-бы легче, еслибы онъ закричалъ, и въ то же время онъ зналъ, что онъ этого не сдѣлаетъ; онъ даже держалъ себя вполнѣ прилично и дѣлалъ надъ собой усиліе, чтобы оставаться въ предѣлахъ приличія. А почему? Изъ чувства своего достоинства въ качествѣ мужчины. Какое ничтожество!

"Вошли въ церковь. На пустыхъ скамейкахъ онъ увидѣлъ красивую молодую женщину Сюзанну Дольбо. Онъ привѣтствовалъ ее взглядомъ. У нея глаза были красны отъ слезъ, но это ничуть не уменьшало ея граціи и ея стройнаго изящества. Пьеръ, внезапно смягченный, вспомнилъ свои послѣднія посѣщенія, потомъ первую встрѣчу съ нею у извѣстной модистки и то обаятельное впечатлѣніе, которое она всегда на него производила. Она плакала! Значитъ она сочувствовала ему въ своей кроткой добротѣ... Онъ былъ этимъ тронутъ".

"Эту тонкую фигуру женщины, искусно изображенную и являющуюся сначала какъ-бы въ туманѣ слезъ, мы мало-по-мало увидимъ выдѣляющеюся въ болѣе опредѣленныхъ очертаніяхъ. Пьеръ, измученный одиночествомъ, несчастный, покинутый, постоянно раздражаемый всѣми матеріальными мелочами, отъ которыхъ до тѣхъ поръ избавляли его преданность и нѣжность женщины, Пьеръ, приведенный въ отчаяніе отъѣздомъ его друга, m-me де Рейни, чистое, но глубокое расположеніе которой заставляетъ его мечтать о ней цѣлые мѣсяцы,-- чувствуетъ себя слабымъ и неудовлетвореннымъ. Отъ чувствуетъ, что ему невозможно продолжать такую жизнь.

"Черезъ открытое окно проникалъ теплый воздухъ и солнце. Пьеръ, облокотившись, любовался большимъ садомъ. Скоро весна! И непонятная радость облегчала его сердце, словно голубое небо и бѣлыя облачка содержали въ себѣ половину счастья. Не состояла-ли другая его половина въ томъ, чтобы любить и быть любимымъ? И какая чудесная погода!.. Онъ представлялъ себя отправляющимся подъ руку со своей возлюбленной въ лѣсъ, еще лишенный листьевъ и даже почекъ. Но кто была эта воображаемая возлюбленная? Онъ вызывалъ ея образъ изъ-подъ густого вуаля -- образъ таинственный, невидимый, неизвѣстный. Кто же это? Прежняя Клара? М-me де-Рейни, его нынѣ отсутствующій другъ? Или можетъ быть Сюзанна, влюбленная по завтрашнему капризу? Да это была Сюзанна. Ее выдавало ея благоуханіе, и онъ узналъ ее, наконецъ, сквозь окутывавшую ее густую вуаль. Она его любовница? Дай Богъ, чтобы она ею сдѣлалась! Ибо къ ней онъ стремился болѣе всѣхъ другихъ, она казалась ему самой привлекательной, и онъ слишкомъ хорошо сознавалъ, что не будетъ избѣгать этой любовной связи, какова бы она ни была, что его жаждущее сердце и его силы, человѣка молодого, требуютъ удовлетворенія. Напрасно его суровое католическое воспитаніе и наслѣдственная боязнь женщины напоминали ему боязнь грѣха и всякой скверны въ дѣтствѣ: разумъ и здравое разсужденіе мужчины отталкивали это нечеловѣческое ученіе.

"Онъ чувствовалъ себя сильнымъ, онъ чувствовалъ себя здоровымъ, онъ чувствовалъ себя чистымъ.

"Что же было преступнаго въ этихъ подымавшихся въ немъ жизненныхъ инстинктахъ, которые дѣлали его кожу болѣе чувствительной при прикосновеніи къ предметамъ, а нервы его болѣе воспріимчивыми? Если въ природы мужчинѣ быть неудержимо увлеченнымъ женщиной, если законъ этой природы состоитъ въ соединеніи съ нею, почему считать это низкимъ и нечистымъ, какъ учатъ священники? Нѣтъ, нѣтъ, это христіанское отвращеніе къ женщинѣ есть нѣчто чудовищное, и въ этомъ инстинктѣ вожделѣнія не заключается ничего безобразнаго.

"Конечно грустно, что человѣкъ не можетъ жить, исключительно сохраняя вѣрность воспоминанію. Но что же дѣлать? И Пьеръ, чувствуя, какъ въ немъ согрѣвается и прибываетъ кровь, подъ вліяніемъ весны, такъ же, какъ въ цвѣтахъ и растеніяхъ подымались соки силы, уже больше не чувствовалъ отвращенія къ своему тѣлу, какъ въ мрачные дни жизни.

"Напротивъ, этотъ простой и мудро устроенный организмъ казался ему прекраснымъ, благороднымъ, достойнымъ изумленія! Онъ взглянулъ на свои руки, полюбовался твердостью кожи, клѣточками бѣлой ткани и голубыми жилками, разносившими по тѣлу жизнь. Онъ мысленно видѣлъ себя обнаженнымъ и сильнымъ. Онъ думалъ о молодыхъ грекахъ древности, о красивыхъ состязаніяхъ борцовъ, о ихъ гибкихъ тѣлахъ, умащенныхъ масломъ.

"И совершенно естественно мысли его снова перенеслись къ Сюзаннѣ, такой молодой, такой женственной, такой живой со своей тонкой и нѣсколько чувственной граціей.

"Какъ непохожа она на m-me Рейни! При блескѣ ея юности прелесть послѣдней казалась болѣе неопредѣленной, туманной, недостижимой и отступала на задній планъ, между тѣмъ какъ въ Сюзаннѣ было что-то живое и нѣжное, вызывавшее желанія и манившее къ себѣ. М-me де-Рейни отличалась мягкимъ спокойствіемъ, которое идетъ къ друзьямъ. Она вызывала къ себѣ довѣріе; съ ней пріятно было вести длинные разговоры и дѣлать серьезныя прогулки. Сюзанна же имѣла чисто физическое обаяніе, и при одномъ взглядѣ на нее являлось желаніе взять ее на руки и нѣжно цѣловать ее въ губы"...

Какимъ образомъ, послѣ этого восторженнаго гимна въ честь тѣла Поль, Маргеритъ можетъ отказываться отъ своихъ натуралистскихъ симпатій? Хоть бы его романъ въ концѣ становился болѣе чистымъ, хотя-бы въ немъ выдѣлялись тонкіе штрихи, хотя-бы цѣломудренная фигура m-me де-Рейни выступала на первый планъ и затмѣвала собою другія, но впечатлѣніе, такъ сказать, чувственное, все-таки остается преобладающимъ, ибо ему нѣтъ никакого противовѣса и особенно того главнаго противовѣса, который намъ хотѣлось-бы встрѣтить и котораго мы напрасно стали-бы искать въ этомъ романѣ, обладающемъ, въ другихъ отношеніяхъ своими достоинствами.

Вы простите меня, что я такъ подробно говорилъ вамъ объ этой молодежи и что я въ нѣкоторомъ родѣ отдалъ ей преимущество передъ старшими. Будьте покойны, въ этомъ нѣтъ съ моей стороны никакой небрежности, никакого вѣроломства. Я продолжаю любить нашихъ старыхъ друзей, каждое лѣто въ деревнѣ я перечитываю одинъ или два романа Бальзака, я по прежнему наслаждаюсь его могучей плодовитостью, его ужасающей фантазіей и, если я лучше, чѣмъ прежде, отдѣляю пшеницу отъ плевеловъ, это не мѣшаетъ мнѣ быть снова захваченнымъ, этою чудною Человѣческою Комедіей, изъ которой въ сущности выросла вся наша современная литература или почти все, ибо этотъ нѣсколько тяжеловѣсный гигантъ былъ способенъ на самую тонкую психологію, на анализъ самыхъ неуловимыхъ чувствъ; доказательствомъ можетъ служить прелестный и мало извѣстный романъ "Honorine", въ которомъ Бальзакъ, то здѣсь, то тамъ обнаруживаетъ передъ нами самыя чудесныя тонкости женской души. Если вы не читали этого перла, или забыли его, то перечтите его, онъ этого стоитъ. Бурже не написалъ ничего болѣе сжатаго, болѣе сильнаго, и это заставляетъ меня сказать, что этотъ прадѣдъ натурализма могъ-бы предъявить свои права на то, чтобы считаться отцомъ психологовъ, мнѣ хочется также сказать, что всѣ эти раздѣленія на двѣ отдѣльныя школы -- на натуралистовъ -- съ Бальзакомъ, Зола и Мопассаномъ и психологовъ -- съ Стендалемъ, Мериме, Флоберомъ, Гонкурами и Бурже, совершенно ребячливы и призрачны!

Не хочу, однако, закончить этого письма, какъ-бы оно ни было длинно, не подѣлившись съ вами новостью, которую вы вполнѣ способны оцѣнить, какъ острую приправу съ нѣсколько одуряющимъ запахомъ и съ оттѣнкомъ красокъ, напоминающимъ эти красивые южные цвѣты, передъ которыми наши кажутся столь блѣдными. Это маленькая книжка, которая носитъ названіе "Ревность" (Jalousie). Авторъ ея, Жанъ Психари, зять Ренана, человѣкъ ученый и извѣстный. Профессоръ въ школѣ высшихъ наукъ (Ecole des Hautes Etudes), онъ читаетъ новогреческій языкъ, и его "Ревность" первоначально появилась въ Аѳинахъ на греческомъ языкѣ.

Жанъ Психари, самъ грекъ и любитъ страстно греческій языкъ. Его всегда привлекалъ, какъ онъ говоритъ въ своемъ предисловіи, этотъ новый, дѣвственный и нѣсколько туманный языкъ, no-истинѣ не переводимый, въ которомъ всѣ выражаемыя чувства, всѣ изображаемыя положенія выражены и изображены въ первый разъ.

Намъ трудно допустить при чтеніи двухъ прелестныхъ новеллъ Психари, что онѣ много потеряли при переводѣ на французскій. Стиль-Психари полонъ свѣжести и соли, а между тѣмъ стиль въ данномъ случаѣ кажется ему второстепеннымъ дѣломъ. Нѣсколькими строками ниже авторъ говоритъ намъ, что онъ особенное вниманіе обратилъ на анализъ и на основную идею. Въ самомъ дѣлѣ, повидимому, ничто отъ него не ускользнуло, онъ одинаково добросовѣстно изобразилъ, какъ самыя сложныя и сокровенныя движенія души, такъ и движенія самыя сильныя и необузданныя.

Психари изложилъ свой этюдъ о ревности въ формѣ двухъ новеллъ, до извѣстной степени дополняющихъ другъ друга, хотя онѣ другъ другу во многомъ противоположны.

Первая изъ нихъ -- исторія несчастнаго человѣка, котораго измѣна его невѣсты, притомъ измѣна только воображаемая, доводитъ до сумасшествія, и который ее убиваетъ. Другая -- исторія бѣднаго молодого человѣка, который замѣтивъ, что женщина, единственный предметъ его любви, любитъ другого, тихо и въ отчаяніи удаляется и умираетъ.

Можетъ быть, было-бы лучше, если-бы Психари нѣсколько болѣе подготовилъ своего читателя къ первой новеллѣ, можетъ быть, было-бы лучше, если-бы онъ предупредилъ насъ объ исключительномъ положеніи и состояніи разсудка бѣднаго Карли. Мы бы больше наслаждались,-- какъ это случилось со мною при вторичномъ чтеніи,-- безсвязностью поступковъ и рѣчей бѣднаго помѣшаннаго, мы бы еще лучше поняли это чувство человѣка, который душитъ другого, такъ прекрасно описанное у Психари, мы бы еще лучше почувствовали душь, эту давящую стѣну тумана, которую несчастный старается прорвать, мы бы лучше поняли эту сковывающую ночь, этотъ страхъ, захватывающій дыханіе... По временамъ, однако, завѣса разрывается и Карли начинаютъ мерещиться золотистые волосы Лелы, эти радостные волосы, эти невинные волосы, эти добрые волосы, и ему хочется цѣловать ихъ. Неужели я спугнулъ Лелу, мою милую птичку? Лела, хочешь -- я буду проводить цѣлые дни въ томъ, что буду молиться на тебя, какъ на икону? Потомъ опять туманъ поднимается къ горлу несчастнаго... О! эти маленькіе кусочки! эти маленькіе кусочки!.. Эти маленькіе кусочки -- это отдѣльные изорванные листки, въ которыхъ Карли думалъ найти доказательство измѣны Лелы. Пела фальшивая, Пела его обманула. О! лгунья, о! собака...

Однимъ прыжкомъ онъ бросается къ ея комнатѣ... Это будетъ легче. Ночью я не буду слышатъ ея голоса, ночью я не увижу ея лица. Она больше не будетъ лгать. Никому въ мірѣ не достанется Пела. Скорѣе! Только-бы она не проснулась! Дави, Карли, дави сильюъе пальцами ея шею. Дави, такъ чтобы задушить ее... Такъ... Еще сильнѣе, торопись... Прощай... кончено... и бѣдный сумасшедшій прибавляетъ: Я знаю, что говорю, на что жалуюсь, потому что помню это отчетливо,-- именно въ эту минуту вокругъ меня распространился непроницаемый туманъ, который душитъ меня...

Анатоль Франсъ, говоря о книгѣ, которая насъ теперь занимаетъ, назвалъ Карли великолѣпнымъ дикимъ звѣремъ. Лучше выразиться трудно, но онъ прибавляетъ при этомъ, что Психари съумѣлъ дать голосъ и душу этому превосходному животному, а это большое искусство и большое счастіе.

Психари вспоминаетъ, что подъ палящимъ солнцемъ Греціи страсти не походятъ на наши страсти -- полумертвыя и полузастывшія. Изображая любовь, онъ беретъ примѣры любви горячей, абсолютной, полной любви мужчины, не допускающей раздѣленія, но желающей уничтожить любимое существо при соприкосновеніи съ нимъ, всецѣло завладѣть имъ. При этомъ онъ находитъ такія же правдивыя и сильныя выраженія, какъ при изображеніи безпричинной ревности, неразумной и единственно правдоподобной, передъ которой -- какъ онъ самъ говоритъ на одной изъ прелестныхъ страницъ,-- ревность Отелло кажется безцвѣтной -- этой ревности, которая по одному несправедливому подозрѣнію побуждаетъ Карли задушить невинную Лелу и заставляетъ Пальмо предпочесть смерть одной мысли, что кроткая Мирита пролила хотя-бы одну слезу за другого! Но какія прелестныя вещи пишетъ передъ смертью огорченный Пальмо къ своему другу о Миритѣ, которую онъ не переставалъ любить, которая цѣлый годъ была его невѣстой, которая потомъ безсознательно и невольно полюбила другого! Въ своей невинности, она сама не отдала себѣ въ послѣднемъ отчета, но онъ угадалъ.

Нѣтъ, нѣтъ, мой Пальмо, не надо произноситъ такихъ словъ. Не говори мнѣ, что я люблю его. Я не хочу любитъ его. Могу-ли я любитъ его, если я не должна его любитъ? Развѣ это не прелестно, не исполнено женской граціи и тонкости, которая доказываетъ, что Психари можетъ быть нетолько сильнымъ, но и тонкимъ.

Судите объ этомъ сами, прочитавъ этотъ рѣдкій томикъ. Я совершенно увѣренъ, что вы вынесете большое удовольствіе.

Печальныя извѣстія, которыя мы только что получили о болѣзни Гюи де Мопассана можетъ быть еще не дошли до васъ. Хотя можно было предвидѣть этотъ окончательный кризисъ, котораго заставляло опасаться въ теченіи двухъ лѣтъ печальное состояніе его здоровья, но въ Парижѣ эти извѣстія вызвали неподдѣльную горесть. Есть что-то особенно грустное въ подобномъ паденіи духа столь сильнаго и даже здороваго, несмотря на отдѣльныя ненормальности. Тяжело видѣть этого молодого и могучаго силача, гордящагося своими мускулами, своею мужественностью, жертвою этого таинственнаго недуга -- помѣшательства. Помѣшательство кажется несовмѣстимымъ съ ясностью мысли и слога, составляющей одну изъ великихъ прелестей Мопассана, съ этимъ трезвымъ, крѣпкимъ, рѣзкимъ стилемъ, съ этимъ языкомъ, всегда точно выражающимъ мысль и не впадающимъ ни въ бредъ, ни въ мечтательность. Какихъ-бы оговорокъ не приходилось дѣлать, говоря о талантѣ Мопассана или, вѣрнѣе, о тенденціи этого таланта, не подлежитъ сомнѣнію, что молодая литература понесла въ лицѣ Мопассана очень большую утрату.

Какъ-бы въ видѣ нѣкотораго утѣшенія, мы узнаемъ, что черезъ нѣсколько дней появится новое произведеніе Бурже -- "Земля обѣтованная" (Terre promisse), и что молодой и счастливый новеллистъ, наслаждающійся счастьемъ во Флоренціи, проведетъ конецъ зимы въ Римѣ, чтобы окончить тамъ другой романъ -- "Космополитъ" (Cosmopolis), нѣкоторые эпизоды котораго происходятъ въ вѣчномъ городѣ.


Robert de Serisy.


"Сѣверный Вѣстникъ", No 2, 1892