Серао Эрнесто
Глава каморры

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Il capo della Camorra.
    Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, NoNo 9--12.
    Главы I--XXIX.

Эрнесто Серао.
Глава каморры

Роман
Перевод с итальянского

Издание "Вестник иностранной литературы"
С. Петербург
1912

[]

I.

   Дул ледяной ветер. Луизелла Ардиа, худенькая и печальная, бродила, словно тень, по узкому переулку, где гулко завывала буря. Пламя единственного фонаря дрожало и гасло временами, как блуждающий огонек. В конце переулка царил глубокий мрак, и огромное здание тюрьмы Св. Франциска производило впечатление чудовищного судна морских разбойников, потерпевшего крушение среди ночи. Часовой, плотно закутавшийся с лицом в плащ, укрылся в сторожевой будке, и редкие вспышки пламени фонаря освещали лишь бесформенное тело, в котором не сразу можно было узнать человеческую фигуру. Вся жизнь, казалось, застыла в этих местах. Огромное судно, очевидно, давно уже потерпело крушение, и экипаж его погиб в страшной пучине, потому что из недр гигантской массы не долетало до улицы пи единого звука -- ни голоса, ни жалобы. Только завывание ветра наполняло пространство безграничною тоскою. Луизелла Ардиа испытывала сильный страх; сердце ее жестоко билось в груди, и по спине пробегала нервная дрожь. Тем не менее она все шла вперед, пошатываясь иной раз, и даже запела.
   Когда из ее груди, сдавленной от страха и слез, вырвались первые звуки, Луизелле показалось, что поет не она, а кто-то другой вдали. Девушка, прозванная за свой нежный, безгранично-ласковый голос Воробушком, подавила слезы и придала голосу самый теплый и страстный тон.
   Часовой встрепенулся и собрался было остановить певицу, но сообразил, что, судя по пению, эта женщина почти ребенок. Притом он страстно любил пение и стал с удовольствием прислушиваться.
   Но девушка скоро замолкла, к огорчению солдата. Бурный порыв ветра ворвался в переулок с шумом и свистом, сваливая и сшибая все, что попадалось ему на пути. И вдруг среди стона бури из массивного здания с железными решетками у окон, послышалось пение жалобного мужского голоса, в котором дрожали слезы. Ветер заглушал его, и неопытный человек мог легко не услышать этого голоса. Но Луизелла Ардиа не принадлежала к таким людям.
   Широко раскрыв глаза, она вся обратилась в слух, стараясь не пропустить ни единого звука. Но пение прекратилось внезапно, словно по чьему-то грубому приказанию. Через минуту из тюрьмы донеслись резкие звуки звонка, которые то затихали, то делались снова громче, звеня вдоль окон первого этажа и переходя выше, во второй. Луизелла впервые слышала эти звуки вблизи, и ей казалось в нервном напряжении, что- там в тюрьме происходит ужасная борьба и что Торе, ее ненаглядный Торе, запертый среди этих диких зверей по доносу непримиримого врага и громко кричавший о своей невинности, сейчас погибнет. При этой мысли она пошатнулась и прислонилась к стене тюрьмы, чтобы не упасть.
   Солдат, не имевший больше никакого основания терпеть ее присутствие, так как она перестала петь, погнал ее прочь.
   -- Уходи, здесь не позволено стоять. -- Девушка ничего не ответила. -- Ступай, говорят тебе.
   Ветер затих на минуту. Пламя фонаря успокоилось и ярко осветило ее лицо.
   -- Ах, да какая ты красотка! -- Он подошел к ней поближе. -- Что ты здесь делаешь в такой поздний час?
   -- Ничего. -- И она улыбнулась.
   Солдат почувствовал себя польщенным и стал действовать смелее. Он тоже улыбнулся, высунул из-под плаща руку и взял хорошенькую певицу за подбородок.
   -- Ты пела сейчас. Ты знаешь, что это запрещено здесь
   -- Позволь мне опять петь.
   -- Я не могу... Это не в моей власти.
   -- Мне нужно...
   -- Ах, значит, твой суженый там, за решеткою?
   -- Не все ли тебе равно? Дай мне петь...
   -- Ступай прочь. -- Но вместо того, чтобы оттолкнуть девушку, солдат притянул ее к себе, забираясь рукою под- платок на ее плечах. Кожа Луизеллы показалась ему атласною. -- Боже мой, какая ты холодная! Пойдем со мною в будку.
   Он обнял ее за талию рукою, державшею ружье, и причинил ей боль. Она вздрогнула, но не отстранилась. Солдату стало жаль ее.
   -- Тебе, видно, очень холодно. Неужели тебе действительно нужно гулять здесь в такой поздний час?
   -- Очень нужно, -- пробормотала она, улыбаясь черными, глубокими, блестящими глазами.
   -- Иди сюда в будку. Хочешь я позову вахтера?
   -- Нет, нет! -- испуганно воскликнула Луизелла, складывая застывшие руки в знак мольбы. Он запретил бы мне петь. А я хочу петь. Я ведь, как ночная птица: днем сплю, а ночью пою. Хочешь послушать?
   -- Сперва поцелуй меня, -- ответил солдат, пытаясь снова приласкать ее.
   Девушка протянула ему губы, дрожа всем телом и с трудом скрывая отвращение и страх. В душе ее происходила ужасная борьба. Она была честная девушка и безупречно верна любимому человеку, тому самому Торе, который гнил в тюрьме из-за Дженнаро Параскандало. И вот, ради того, чтобы чувствовать себя ближе к Торе и передать ему пением смелый план мести, который пришел ей в голову только в этот вечер, она убежала из дому среди ночи, идя добровольно на страдания, позор, может быть, даже на смерть и прикидываясь бродягою и падшею женщиною из опасения возбудить подозрения у часового.
   Проглотив подступавшие к горлу слезы, она позволила солдату поцеловать себя и запела песню, легкую и игривую по форме и ужасную по содержанию для того, кто понимал ее скрытый смысл. Это была песня каморры, которой Луизелла научилась в трактире отца; тот, кто пел ее, вещал о кровавой мести, которую собирался нанести врагу.
   Но солдат зажал ей рот своею грубою ручищею.
   -- Замолчи или меня посадят на хлеб и воду из-за тебя.
   Она взглянула на него томно, обвила руками его шею и продолжала петь сдавленным голосом. Когда она кончила, лицо ее было мертвенно-бледно. Но солдат был в диком восторге. Он взял ее на руки и понес к себе в будку.
   Однако, очутившись в будке, девушка выпрямилась во весь рост, и солдат с ужасом увидел, что глаза ее сверкнули гневом и ненавистью. Он невольно выпустил ее из объятий. Девушка соскользнула на пол и исчезла во мраке ночи с быстротою молнии.

II.

   Луизелла бежала легко, словно призрак. Отойдя от сторожевой будки шагов на сто, она приостановилась. Грудь ее тяжело вздымалась от волнения и все тело горело, как в лихорадке. Чувство девичьей стыдливости возмущалось против унизительной роли, которую ей приходилось только что играть ради того, чтобы дать знать о своем намерении любимому человеку. Ей казалось, что поцелуи солдата оставили на ее губах, на щеках, на шее следы, которые надо смыть немедленно. Иначе она не могла бы смотреть своему Торе в лицо со спокойною совестью.
   На площади Святого Франциска, широкой, мрачной, пустынной, дул сильный, ледяной ветер, словно в сибирской тайге. Посреди площади находилась водопойная будка. Извозчик, стоявший здесь, громко храпел, скорчившись на козлах. Больше на всей площади никого не было. Луизелла огляделась по сторонам беспокойным, испытующим взором, сняла с плеч платок, расстегнула платье, обнажив при этом, всю грудь, и окунула голову в ледяную воду, усиленно растирая щеки, шею, виски и руки до локтя. Закончив это омовение, она почувствовала себя спокойною. Глаза ее снова заблестели и на щеках появился слабый румянец. Только тогда у нее хватило духу оглянуться назад.
   Огромное здание тюрьмы, мрачное, дикое, ужасное выделялось на конце площади па фоне сероватого неба, которое чуть начинало светлеть под первыми лучами солнца. Над крышею отвратительного здания бурно мчались по небу легкие, перистые облака. Но Луизелле Ардиа тюрьма казалась самым красивым зданием на свете, даже лучше королевского дворца. И немудрено. Ведь за стенами ее сидел Торе Сантанджело, по прозвищу Риботта [Риботта значит на неаполитанском жаргоне -- двуствольный пистолет].
   Она была в таком состоянии, что не чувствовала холода и забыла спустить рукава после мытья. Правая рука ее была обезображена длинным косым шрамом. Луизелла благоговейно поцеловала его. Этот шрам было делом его рук, неизгладимым знаком, оставленным навеки рукою властного повелителя на теле покорного раба; Луизелла гордилась этим шрамом, потому что она была слепою, фанатичною, глубоко преданной рабынею Торе Сантанджело, его верною собакою, вещью. Все, что исходило от него, было для нее священно и хорошо.
   Когда она ушла с площади Святого Франциска, зубы ее стучали, как в лихорадке. На площади Святой Екатерины ей пришлось остановиться, так сильно забилось у нее сердце. Огромное здание замка Кастелькапуана показалась ей страшным, точно она видела его в первый раз. Старый замок анжуйских времен служил теперь тюрьмою и помещением для суда. Луизелла вспомнила рассказы отца Костанцо Ардиа, служившего прежде в полиции, и ей почудилось, будто на стенах здания висят проволочные корзинки с головами казненных, исклеванными и обезображенными хищными птицами. Девушка отвернулась с глубоким отвращением и увидела церковь Святой Екатерины, -- тоже убежище горя и смерти. Здесь собирались в часовне, еще во времена ее отца, который был свидетелем и действующим лицом в подобных делах, осужденные на смертную казнь, которых вели отсюда прямо на виселицу к воротам Капуана. Простонародье стекалось сюда после казни молиться за упокой души несчастных. При виде этой церкви Луизелла тоже почувствовала потребность помолиться за человека, который должен был скоро покончить счеты с жизнью и нуждался в прощении и молитвах больше, чем другие люди. Девушка опустилась на колени па холодные каменные ступени церкви, прижалась лбом к запертой двери и зарыдала.
   -- Боже Милостивый! Пресвятая Божие Матерь! -- молилась она. -- Примите его на небо, он искупает смертью свою вину. Сжальтесь над моими страданиями и дайте мне силу исполнить священный долг. Господи, властитель неба, святая Божие Матерь, Иисус Христос, искупивший людские грехи, Святой Дженнаро, слуга Божий, сделайте, чтобы рука моя не дрогнула, когда я буду исполнять то, что вы повелеваете мне. Я знаю, что это святое и справедливое дело. Аминь.
   Лицо ее засияло решимостью. Поднимаясь и оправляя платье, она прощупала на ноге под чулком какой-то предмет, не составлявший части ее туалета. Это был острооточенпый, трехгранный кинжал из крепкой стали с длинным лезвием.
   Буря в душе ее затихла после молитвы, голос совести замолк и священное пламя любви озарило ярким божественным светом все дурное и безобразное, что встречалось ей в жизни. Редкие прохожие пытались привлечь ее к себе легким свистом и делали ей гадкие предложения, но она ничего не слушала и продолжала бежать, легкая, хрупкая, грациозная.
   На улице Карбонара она наткнулась на груду лохмотьев и чуть не упала. Из груды послышалось слабое ворчанье, которое распространилось дальше, по другим лохмотьям; среди них началась странная, еле заметная в темноте возня. Это были бездомные нищие, спавшие на голой земле, плотно прижавшись друг к другу. До слуха Луизеллы донеслось несколько ругательств; ее приняли за падшую женщину. Но мысль, что она сделалась жертвою такой ошибки из-за необходимости служить святому делу, придавала ей мужество и не позволяло краснеть от стыда.
   Ветер стих немного; на сером небе появилась фиолетовая полоса, из которой лился слабый свет. Пламя газовых фонарей стало тускнеть.
   Луизелла дошла весело и легко, словно утренняя птичка, спозаранку выпорхнувшая из гнезда, до узкого переулка Талиаферри. Кто-то, по-видимому, поджидал ее в конце переулка, потому что к ней немедленно приблизилась тень мужчины. На башенных часах пробило пять.
   -- Я уж думал, что ты не придешь... -- сказала тень.
   В переулке было так темно, что почти ничего нельзя было разобрать. Тень не видела ее лица.
   -- Почему же? Я ведь обещала прийти, -- ответила девушка твердым голосом.
   Они обнялись. Луизелла была спокойна и сумела даже прикинуться ласковою.
   -- Почему ты не подождал меня дома? -- спросила она.
   -- Вот хорошо! -- возразил мужской, но вкрадчивый голос. -- А кто открыл бы тебе дверь? Ты же знаешь, что мама не желает и слышать об этом.
   -- Верно, -- согласилась она. -- Но мне холодно. Боже какая сегодня холодная ночь.
   -- Ты принесла денег? -- спросил мужской голос.
   -- Нет, видишь ли...
   -- И дура же ты, -- сердито возразил мужчина. -- Что я говорил тебе? Ты, верно воображаешь, что я умею делать деньги. Они необходимы нам, без них далеко не уйдешь.
   -- Дженнарино, успокойся. Я еще не все сказала... У меня есть немного.
   -- Сколько? -- с жадностью спросил Дженнаро Параскандало.
   -- Сейчас увидишь... Может-быть много, я и сама не знаю... Я взяла из кассы отца второпях. Понимаешь, мне некогда было считать.
   -- Давай сюда.
   Руки его дрожали, глаза сверкали от жадности и беспокойства. Нетерпение его было так велико, что он принялся шарить в ее платье.
   Луизелла засмеялась.
   -- Постой, постой. Ты делаешь мне больно. Деньги здесь под платьем. Пусти, я сама достану.
   Она смеялась, словно лихорадочные движения молодого человека щекотали ее, и наклонилась томно, слегка игриво... Но вдруг она выпрямилась, как пружина, и во мраке мелькнуло что-то светлое. В то же мгновение послышался шум от падения тяжелого тела.
   Затем все стихло: ни крика, ни стона. Мужской голос замолк, а тот, кому он принадлежал, уснул вечным сном.

III.

   Луизелла Ардиа не торопилась. По выходе из переулка Талиаферри она выглядела только еще более хрупкою и худенькою, чем всегда. Ее бескровное, ангельское личико казалось теперь сделанным из воска.
   Она шла обратно другим путем. Улицы были еще пустынны; там и сям ей попадались телеги, извозчики, городовые, метельщики. Редкие прохожие не обращали на нее никакого внимания, так как она была не первая женщина, бродившая в этот час по улицам в поисках приключений.
   Город был окутан густым туманом. Длинные ряды фонарей гасли постепенно; вскоре они должны были погаснуть и там, в переулке Талиаферри. Через несколько минут фонарщик должен был пройти там, наткнуться на труп и поднять тревогу. Тем не менее девушка не находила нужным торопиться. Кто мог заподозрить в преступлении ее, такую хрупкую, маленькую, слабую?
   Она не чувствовала теперь ни злобы, ни ненависти, а только безграничную, болезненную усталость. В висках у нее стучало, и какой-то странный голос, но не раскаяния, а простого любопытства и удивления, спрашивал беспрерывно: "Кто же это сделал?".
   Несомненно, не она. Она только смутно помнила, что нанесла удар, сильный удар. Но рукою ее управляла другая рука, таинственная и неумолимая, крепкая, как железо.
   Луизелла все еще сжимала пальцами кинжал, который, казалось, прирос к ее руке. Не боясь быть замеченною, она вынула оружие из-под платка и поглядела на него. Инстинкт, мрачная сила, постоянно руководившая ее поступками, побудил ее поднести оружие к губам.
   Улица скоро привела ее к морю. Луизелла бросила в воду кинжал, глубоко вздохнула и отправилась к лабиринту грязных уличек старого города в отвратительный, вонючий переулок, носивший название "Чистой Любви".
   Солнце уже высоко стояло на небе, но в переулке Чистой Любви, шириною меньше двух шагов, царила еще ночь. Луизелла ступала нарочно по грязи, чтобы заглушить шум шагов, осторожно открыла дверь одного дома своим ключом и вошла в дом. Отец ее, Костанцо Ардиа, лежал поперек высокой, старинной кровати и спал пьяным сном, оглашая комнату громким храпом. Даже он ничего не подозревал.
   Луизелла вздохнула с облегчением, опустилась на колени перед образом Божией Матери с теплившеюся перед нею серебряною лампадкою и дала обет отправиться босиком в церковь в Помпею и поставить десять фунтовых свечей за чудесную помощь, оказанную ей свыше. Затем она легла в постель в сильном возбуждении, и в бреду с ее уст слетали отрывки жалобной песни, которую пел Торе в тюрьме.

IV.

   Убийство Дженнарино Параскандало, первого шаммерия [шаммерия -- один из низших чипов в организации неаполитанской каморры] в квартале Стелла, вызвало целую бурю.
   Его нашли под утро мертвым у дверей дома, где он жил, в переулке Талиаферри. На благородном, несколько женственном лице его застыла обаятельная улыбка, которою он умел чаровать женщин. Эта слегка насмешливая улыбка придавала ему вид властного повелителя. Маленькая, аристократическая рука сжимала хлыст, единственное оружие, служившее ему для внушения страха и уважения смельчакам, с которыми ему приходилось иметь дело.
   Какая-то женщина бросилась на тело убитого с яростью львицы, у которой отняли львенка. Это была мать Дженнарино. Вокруг них сейчас же собралась толпа, но никто не решился подойти близко, потому что старуха внушала больше страха, чем сострадания. У нее были хищные глаза и нос горбом. Тонкие губы выражали жестокость и безграничное властолюбие, фигура была высокая и костлявая. Старуха не плакала и не рыдала, а только спокойно повторяла:
   -- Скажи мне, кто убил тебя? Скажи!
   Она расстегнула платье сына и нежно обнажила его грудь. Посреди нее зияла маленькая ранка -- красноватая дырочка с несколькими сгустками запекшейся крови.
   Она хотела-было подняться к себе на квартиру за водою, чтобы вымыть ранку, но отказалась от своего намерения из боязни, как бы кто-нибудь не приблизился во время ее отсутствия к дорогому трупу, и принялась омывать рану поцелуями. Края раны выступили тогда отчетливо; они имели треугольную форму. Рана была нанесена оружием, прекрасно знакомым ей и ее сыну, который мастерски владел трехгранным кинжалом. Это открытие вырвало из груди старухи ужасный стон, который она подавила сейчас же. Она понимала теперь, по какому пути надо идти для расследования истины, и с губ ее слетела страшная клятва. Лицо ее преобразилось. Фортуна Эспозито, мать Дженнарино Параскандало, в каждом жесте которой было столько же суровости, сколько грации во всех движениях сына, была замечательно красива в этот момент.
   Она опустилась на колени, простерла руки над кудрявою головою сына и подняла взор к небу, посвящая всю свою жизнь кровавой мести за него.
   Форма раны послужила для нее откровением. Трехгранный кинжал с крепким, не гнущимся лезвием был классическим оружием исключительно каморристов, которые пользовались им в цумпата, т. е. в смертных боях, решающих судьбу, карьеру, поражение или торжество тщеславных членов каморры, стремящихся достигнуть высших ступеней иерархии путем какого-нибудь поступка выдающейся жестокости и отваги. Этот кинжал употреблялся также теми из каморристов, у которых не хватало смелости открыто напасть на сильного врага; они подкарауливали его во мраке и набрасывались неожиданно, не давая ему возможности защищаться.
    Сын ее, ненаглядный Дженнарино, который слыл воплощенною отвагою, нагонял безпредельный страх на самых опытных полицейских и смельчаков, осмеливавшихся становиться ему поперек дороги, не мог пасть в борьбе; один раз он даже до крови отдул по щекам страшного областного вождя каморры, державшего в беспрекословном повиновении весь квартал порта Сан-Дженнаро, за то только, что тот науськал на него свою ученую собаку, боясь принять вызов, брошенный ему молодым человеком. Час и место убийства, ловкость смертельного удара, -- все это говорило о гадкой, низкой измене, которую Фортуната должна была открыть, чтобы отомстить достойным образом за убийство сына.
   Кто-то встряхнул ее за плечи. Фортуна Эспозито очнулась и снова обратилась в львицу. Двое полицейских, подошедших к трупу, чтобы осмотреть его и передать судебной власти для составления протокола, испуганно попятились назад.
   С пересохших губ старухи сорвался хриплый, бессмысленный звук. Она хотела сказать, чтобы труп не трогали, но слова обратились в страшную, неразборчивую угрозу.
   Доктор, явившийся вместе с судебным следователем, наклонился было над трупом. Закон требовал, чтобы он осмотрел и описал положение убитого прежде, чем разрешить перенесение с улицы. Но львица вскочила на ноги, не подпуская к убитому сыну ни полицейских, ни доктора.
   -- Бедная! Ведь она -- мать родная! -- раздались возглас в толпе бесчисленных зрителей, обступивших на почтительном расстоянии трагическую группу, к которой осмелились приблизиться только представители закона.
   -- Закон одинаков для всех, -- неосторожно заметил один из полицейских. -- Надо перенести его в Капе а Викария.
   Действительно Дженнарино Параскандало умер вне дома, и труп его, хотя и был опознан, но должен был пролежать в течение одного дня в вонючем подземелье, вырытом под старинным замком Капуана, где выставлялись прежде трупы казненных. Название Кане а Викария, т. е. головы Викарии, было дано этому замку вследствие того, что еще лет тридцать тому назад головы казненных подвешивались в проволочных корзинах к архитектурным украшениям этого здания; а замок был прозван Викарией, потому что здесь жили во времена испанского владычества викарии, отправлявшие правосудие.
   Услышав это ненавистное название, Фортуна Эспозито пришла в бешенство и бросилась на полицейских. Кулаки ее заработали с ужасною яростью, зубы с наслаждением впивались в человеческое мясо. Некоторые полицейские упали, другие обратились в бегство, затем вернулись, видя, что с площади Кавура поспевает на крики подкрепление. Узкий переулок огласился целым ураганом криков и воплей. Толпа женщин с разъяренными лицами ринулась на блюстителей общественного порядка. Те обнажили шпаги и выхватили револьверы.
   -- Арестуйте эту фу... -- крикнул коммиссар.
   Но он не докончил слова. Ловко брошенный камень попал ему в рот, из которого хлынул ноток крови.
   -- Арестуйте ее! -- зарычал кто-то позади комиссара.
   -- Нет, нет, не смейте. Она -- мать. У нее убили сына. Мы не допустим их. Вон, вон, гоните этих негодяев.
   Женщины продолжали наступать; некоторые вынули из чулок генуэзские шпаги, т. е. маленькие, узкие и острые кинжалы. У десяти полицейских, четырех или пяти карабинеров и одного городового были в руках револьверы. В последних рядах женского войска раздались пронзительные крики ужаса; обезумевшая толпа обратилась в бегство, в нижних этажах стали захлопываться двери и окна. Только самые смелые женщины, жены и дочери каморристов, продолжали бесстрашно наступать, предчувствуя обильное кровопролитие.
   Все это продолжалось несколько мгновений. Сейчас должна была наступить ужасная бойня. Сцена была поистине потрясающая. Фортуна Эспозито снова наклонилась над сыном, защищая его своим телом от нападающих. Внезапно послышались еще более громкие крики, стоны и ругательства, и дальний конец переулка, куда удалилась полиция, чтобы открыть стрельбу, опустел сразу. На земле осталось только несколько капель крови. Из окон домов высунулись злые и насмешливые, почти исключительно женские лица. Аплодисменты и крики ура посыпались градом.
   Полиция была обращена в бегство дождем цветочных горшков, тарелок, черепиц, старых башмаков, сбрасываемых с верхних этажей домов. Воинственные женщины, собравшиеся внизу в переулке, смеялись и с восторгом хлопали в ладоши.
   -- Видали? Какая блестящая идея!
   -- Они удрали, как зайцы.
   -- Один ранен
   -- Нет, двое. У бригадира лицо сплошь покрыто кровью.
   Мужчины тоже показались на улице, смеясь и обсуждая происшедшее. Многие из них были еще полуодеты, несмотря на холод февральского утра. Некоторые захватили на всякий случай оружие.
   Фортуна Эспозито ничего не видела и не слышала. Голова ее была занята одною страшною мыслью о том, что ее единственный сын, ее Бог, ее кумир, может быть брошен в ужасное подземелье Капе-а-Викария. Эта перспектива заставила ее принять вдруг смелое решение.
   -- Я пойду сама и потребую плату за его кровь, -- пробормотала она, -- Я и его возьму с собою.
   Она склонилась над сыном, застегнула рубашку на его груди и быстро, но нежно подняла тело с земли. Изо рта трупа вырвался поток густой, пенистой крови, словно ее сдерживало до сих пор какое-то препятствие. Кровь залила лицо, руки и грудь матери. Старуха стала похожею на богиню мести. Глаза ее зажглись диким пламенем, и она подняла стройное и хрупкое, как у ребенка, тело сына высоко, словно это было боевое знамя.
   Страшная старуха вышла из переулка быстрою, но твердою походкою. За нею следовала буйная толпа растрепанных, бушевавших женщин. Огромная площадь Кавура была уже запружена любопытными; из всех улиц и углов толпами валил народ. Большинство сострадательно охало и ахало, но сведущие люди, посвященные, т. е. причастные к каморре и к ее многочисленных разветвлениям, угрюмо молчали. Они прекрасно понимали, что стройный и хрупкий молодой красавец с воинственным духом и безграничною отвагою погиб не от руки полиции. Они чуяли, что молодой смельчак пал жертвою каморры, и предвидели всевозможные преследования к неприятности. так как общественное мнение не могло, оставаться равнодушным и должно было неминуемо потребовать строгого суда, как бывало прежде в подобных случаях. Убийство Дженнаро Параскандало было большим несчастьем, так сказать камнем, брошенным в пруд, где лягушки до того спокойно квакали и безмятежно наслаждались жизнью. Каморристы были страшно возмущены происшедшим и страстно жаждали обнаружить убийцу, чтобы отомстить ему.
   В некультурных странах известия о крупных событиях -- о победах, поражениях или чьей-нибудь смерти -- разносятся с быстротою молнии, словно ветер несет их на своих крыльях. Не иначе обстоит дело и среди темной неаполитанской организации. Все, что касается каморры прямо или косвенно, мгновенно облетает весь город.
   И теперь на площадь стекались толпы людей с лицами, обезображенными отвратительными пороками. Жестокие, подозрительные глаза беспокойно смотрели на свет, точно хищные ночные птицы, которые не переносят солнца. Все эти люди шли из недр старой части Неаполя, из трущоб, где густо кишели люди и гадкие насекомые, где жизнь множилась с такою же быстротою, как смерть, и сто бледных жалких существ, умиравших от лишений и тяжелой обстановки, немедленно заменялись двумястами таких же несчастных созданий.
   В обыкновенные дни эти лица, обезображенные злостью, завистью, пороками, распущенностью, не появлялись на залитых солнцем улицах города. Но в дни особых волнений или происшествий подпольные трущобы выбрасывали своих жителей на свет Божий, и все чудовища и калеки в моральном и физическом отношении выплывали наружу, мутя атмосферу всего города.
   Куда шли они теперь? Они и сами не знали этого. Они знали только, что один из их героев был убит, и они должны отомстить за него. И они шли вперед, одержимые воинственным духом, навстречу мрачным событиям, смутно мечтая о грабежах и жестокой борьбе. Дремавшая змея проснулась, зашевелилась и зашипела.
   Чудовищное шествие с трупом вместо знамени производило ужасное впечатление. Все двери и окна запирались на его пути; в лавках поспешно убирались с окон выставленные вещи и закрывались ставни. Матери испуганно созывали домой бегавших по улицам ребятишек.
   Только лотерейные лавки оставались открытыми в ожидании клиентов. Чернь уже начала наводнять их, ставя на номера, имевшие связь с ужасным событием: No 18 -- кровь, No 52 -- мать-вдова, No 62 -- убитый, No 90 -- народ.
   Страстное увлечение лотереей было даже в такие моменты сильнее возбуждения и панического страха.

V.

   Ревущая толпа шла вперед не торопясь. Чернь была уверена во временной победе, основываясь на опыте прежних времен. В ноябре 1868 года, например, когда каморристы убили в тюрьме неустрашимого бандита Папеле о Пуццаро, они сделались на три дня полными властителями города. Ворота всех тюрем распахнулись, благодаря акту королевской милости, и целые ватаги всякого сброду вышли на свободу. В роскошной бурбонской вилле Каподимонта родился у Маргариты Савойской наследник престола, и амнистия была дана такая полная, как никогда прежде. Но освобожденные из тюрем оплакивали предательское убийство своего вождя, Папеле с бронзовою рукою, и выразили свое горе тем, что отправились огромною процессиею на кладбище Поджиореале, где смерть одинаково дает приют богатым и бедным, господам и слугам; из этого города мертвых они спустились в город живых людей и целиком завладели им. К общему счастью, никто не попытался остановить, это движение. Благодаря чьему-то разумному совету, пенистым волнам народного движения была дана полная свобода; они разлились по бесконечным закоулкам огромного города, и действительно на третий день буря улеглась, и напуганные жители свободно вздохнули.
   Теперь разъяренная чернь снова поднялась и дико рычала, сама не зная, почему. Толпа все росла; среди нее был убитый каморрист, и этого было достаточно для возбуждения народа. Некоторые говорили, что он пал жертвою полиции, и наивные, сантиментальные люди мечтали о достойной мести в то время, как подонки общества пользовались предлогом, чтобы раздуть происшествие в бурный мятеж, в надежде на грабеж и всякое насилие.
   Когда Фортуна Эспозит