Серафимович Александр Серафимович
Воспоминания современников об А. С. Серафимовиче

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

ВОСПОМИНАНИЯ СОВРЕМЕННИКОВ ОБ А. С. СЕРАФИМОВИЧЕ

Сборник

М., "Советский писатель", 1977

   

СОДЕРЖАНИЕ

   А. В. Луначарский. Путь писателя
   Михаил Шолохов. Писатель-большевик
   П. А. Моисеенко. Из "Воспоминаний"
   Сергей Семенов. Былое
   Владимир Петров. В далекие годы
   Игорь Попов. О писателе-отце
   Рюрик Ивнев. Из дневников
   Петр Кузько. Организатор и друг пролетарских писателей
   К. Новицкий. Писатель-гражданин
   Ек. Пешкова. Встречи с А. С. Серафимовичем
   Иван Козлов. Автор "Железного потока"
   Вл. Лидин. В переделкинских аллеях
   Ф. Гладкое. А. С. Серафимович
   Елизавета Ломтатидзе. Врезалось мне в память
   Рудольф Бершадский. Что я запомнил
   Анна Караваева. Наш старший товарищ и друг
   Мария Ангарская. Дружба отцов
   Григорий Санников. Большая душа
   Александр Исбах. Старшой
   Антал Гидаш. Вечер у Серафимовича
   Л. Горбатов. Обаяние человечности
   Максим Подобедов. Встречи и беседы
   Яков Шведов. О памятном, заветном и дорогом
   Вениамин Жак. Какой вы счастливый народ!
   И. Черкасов. Штрихи портрета
   Иван Рахилло. Летописец великого времени
   Алексей Бибик. Дружеская рука
   Юрий Либединский. О вечной молодости
   Александр Филатов. Творческий цех -- "Вальцовка"
   Владимир Шмерлинг. Серафимович и Мичурин
   В. Саянов. В Малеевке
   В. Билль-Белоцерковский. Жизнь большого человека
   Федор Кравченко. Гимн доброжелательству
   Л. Бать. Старейший
   В. Ильенков. Литература -- подвиг
   Аркадий Первенцев. Друг и учитель молодежи
   Константин Коничев. Далекое и близкое
   Николай Филатов. В совхозе "Зендиково"
   Виктор Петров. Юбилей
   Василий Гришаев. Задача -- учиться
   Халид Ошаев. В горах Чечни
   Михаил Давыдов. Дедушка
   Н. Моисеев. Радость за человека
   О. Кретова. "Похищение" Серафимовича
   П. И. Топорков. Человек большой души
   Константин. Симонов. Чистота и нравственное величие
   Михаил Аметистов. На орловской земле
   Е. Востоков. На фронте
   Павел Федоров. Незабываемое
   Г. А. Селиванов. В городе его имени
   И. А. Новиков. На родине писателя
   Ефим Дзиган. Счастливая встреча
   Г. Нерадов. Поездки по Советскому Союзу
   Вяч. Лебедев. Встреча с Серафимовичем
   Дм. Налбандян. Две встречи
   Григорий Ершов. Телефонный звонок
   Мирзо Турсун-заде. Памятные невстречи
   Николай Тихонов. О создателе "Железного потока"
   Об авторах
   

А. В. Луначарский

ПУТЬ ПИСАТЕЛЯ

I

   В наружности, в манере Александра Серафимовича Серафимовича есть что-то как будто несколько тугое, что-то веское, даже увесистое, несколько медлительное и очень сильное. Его друзья, например Леонид Андреев, с которым он дружил в лучшую пору этого писателя, называли его Лысогором. Писать он начал довольно поздно и тоже как ПУЛ, будто несколько туго.
   Если он рассказывает о себе, что ему приходилось просиживать иной раз много часов, чтобы как следует осилить десять строчек из "Капитала" Маркса, то он почти теми же словами повествует и о своих первых литературных работах -- тоже по десять строчек в сутки удавалось ему написать, делая бесконечное количество поправок.
   Этой туговатой, замедленной поступью прошел т. Серафимович большую часть своего жизненного и творческого пути. Он шел вперед, как танк, прокладывая себе очень прямой, очень уверенный путь. Эта неутомимым трудом, грудью проложенная дорога привела его к тому, что он вписал свое имя неизгладимыми чертами где-то очень близко от первых по времени и первых по качеству имен пролетарских писателей.
   "Железный поток" -- это значительное произведение Серафимовича, которое соединяет в себе художественную высоту, социальную значимость и обработку нового, послереволюционного материала. После "Железного потока" можно уже было, опираясь на факты, сказать, что пролетарская литература не только предсказывает, не только оценивает грядущие явления пролетарской революции, но и отражает ее самое. В этом отношении "Железный поток" должен был быть поставлен рядом с "Матерью" Горького.
   Серафимович и до революции был очень крупным писателем. Но та позиция, которую он занял непосредственно после Октября, и те произведения, которыми он откликнулся на послеоктябрьскую жизнь, бросили новый свет на весь его прошлый художественный путь и осветили этот путь так, что весь литературный подарок, который наш писатель принес людям, предстал как часть именно пролетарской литературы.
   

II

   Серафимович происходит из казацкой военно-чиновничьей семьи. С самых первых лет своей жизни он соприкасался, однако, не только с тем средним классом, к которому принадлежал. Припомним, с какой благодарностью и с какой глубокой любовью говорит Салтыков-Щедрин о глубоких уроках, которые он получил на кухне, в людской, среди дворовых, раскрывших ему глаза на помещичий быт еще в те годы, когда сердце его было по-детски мягко. Так же точно и Серафимович говорит о себе в комментариях к сборнику своих произведений, названному "В дыму орудий":
   "Я получил в семье двойственное воспитание. На белой половине меня учили "благородным манерам" и "хорошему тону". Заботливая нянька пичкала меня всякой вкусной снедью. На черной же половине я узнавал от денщиков и горничных многое такое, что знать мне возбранялось. Тут я узнавал, в каких тяжелых условиях и в каком порабощении живут трудящиеся. Многое из тогдашних впечатлений на кухне оставило след на всю жизнь".
   Уже с тех пор подросток, потом юноша, выглядевший немного увальнем (что сам Серафимович в себе отмечает), молчаливым степняком, стремится постичь быт обездоленных и трудовых масс.
   Писатель-реалист, писатель-народник, однако без народнических односторонностей, присматривавшийся с большим вниманием к пролетариату, Серафимович завоевал внимание интеллигентской публики, а через то и доступ в журналы; но его слишком плебейские, слишком глубоко со дна черпавшие свой материал рассказы прочитывались обычно хозяевами литературы с "кислой рожей".
   Эта "кислая рожа" в известной части (в то время очень и очень широкой части) русской интеллигенции превратилась в гримасу отвращения и негодования, когда Серафимович решительно встал на точку зрения пролетарской революции и принял на себя от Московского Совета исполнение известных, довольно важных функций.
   Сам Серафимович так картинно описывает это событие, что мы считаем полезным воспроизвести его здесь еще раз.
   Пришел он на так называемую "литературную среду". Было это вскоре после его назначения заведующим художественным отделом "Известий Московского Совета".
   "Вдруг встает один художник и говорит: "Господа, прежде чем приступить .. и так далее, должен сделать заявление: среди нас находится лицо, которому не место здесь. Это лицо сотрудничает в газете Московского совдепа. Я вынужден предложить этому лицу оставить собрание... и так далее". Юлий Бунин, помню, тогда председательствовал. Потом встает один из молодых писателей. "Я,-- говорит,-- горячо присоединяюсь к предложению. Что у нас может быть общего с большевиками, этими узурпаторами, не признающими свободы печати?.." и т. д. Тут я подумал: "Пожалуй, выгонят, сукины дети!" Я и говорю: "Что же? Все присоединяются?" Все как в рот воды набрали. Я нервничал, конечно. Повернулся к выходу, Один писатель, тот, что говорил об "узурпаторах", протянул ноги. Я споткнулся, чуть не упал. После там, говорят, были восторги такие, что трудно описать. "Русские ведомости", захлебываясь, писали об этом".
   Наш писатель, протянувший так смело руку пролетарской революционной организации, оказался, таким образом, выброшенным из среды пишущей братии. Он, однако, не так легко сдался, он протестовал. В его фельетоне дан ответ изгонявшим его господам. В этом фельетоне он спрашивал себя: "Как могло случиться, что пострадавшие за мужика и рабочего, вплоть до каторги, и те с ненавистью говорили об этом мужике, рабочем, солдате?" И он отвечал: "Это объясняется тем, что наступила социальная революция и, как масло в воде, отделились все имущие от неимущих. И стали мужики и рабочие на одном краю глубочайшей пропасти, а имущие и все связанные с имущими -- на другом".
   Прекрасно объяснил это явление т. Серафимович еще в таких словах: "30 лет и 3 года без ног сидел народ, а теперь поднимается. И пока без ног лежал, как чудесно, как тонко, как художественно воссоздавали его художники, как проникновенно, любовно писали они мужика, забитого, темного, корявого, озлобленного! А когда он стал подниматься, когда широко разомкнулись на сотни лет сомкнувшиеся глаза, когда он пытается говорить не косноязычное "тае", а по-человечески, тогда от него слепота перекинулась на художников".
   С тех пор А. Серафимович проникся еще большим желанием целиком и полностью пойти на службу революции. На службе у нее написал он и свою большую повесть "Железный поток", которая является только началом цикла "Борьба". На службе у нее написал он множество других прекрасных повестей и острых, правдивых летучих корреспонденции; на службе у нее он работал в качестве заведующего ЛИТО. И -- как это я лично помню, ведь мы всегда работали в Наркомпросе вместе, -- как заведующий заботился Серафимович прежде всего о привлечении талантов из самых недр пролетариата, об обучении их, о помощи им. Недаром еще в том фельетоне, которым он отмахнулся от своих врагов, он писал: "Продолжайте, товарищи, охранять чудесное наследство искусства прошлого и готовьте новое поколение, которое бы достойно умножило его. Берегите как зеницу ока то, что родилось среди вас, родилось, развернулось в громадное дарование и не оторвалось от вас".
   На службе революции остается маститый писатель и сейчас, и мы еще ждем новых даров от его творчества.
   

III

   Постараемся охарактеризовать коротко этот дар Серафимовича, каким он лежит сейчас перед нами.
   С самого начала, когда у писателя проснулась жажда литературного творчества, он обратил внимание на то, что всегда призывало его, призывало мучительно: на судьбу тружеников. Серафимович прекрасно понимает, что труд -- великое благо, что труд -- все порождающая сила, что труд -- творческая радость. Но в действительности он не находил такого труда. Характерным для труда, для работы того времени было своеобразное полурабство, которое, уже освободившись от легальных крепостнических черт, экономически было не менее мощным и мрачным. "Суровый и угрюмый север", куда закинула Серафимовича ссылка, показал ему на своих детях этот "проклятый" труд, безрадостно напряженный, отдающий свои плоды другому, эксплуататору-имущему. Картины этого жестокого, как пытка, труда, связанного с постоянным риском жизнью, проходят в первых полотнах Серафимовича, и они-то заставили такого мастера, как Короленко, признать крупнейшее дарование новичка.
   Замечательно, однако, что в этой первой серии рассказов ("Месть", "На море" и др.) Серафимович изображает не только труд. Он имеет дело с тружениками-собственниками или с таким слоем, где труд и собственность сталкиваются и соприкасаются. Столько же места, как безрадостный героизм труда на других, занимает в произведениях Серафимовича и жажда приобретения, стяжательная страсть. Когда затронута собственность этого корявого, сурового, северного морского человека, он не знает пощады, он преобразуется в лютого зверя, и вы чувствуете, как ужасающе сильна власть демона-собственника над человеком.
   Помните, читатель, как после страшного побоища между мелкими собственниками-рыбаками и ворами в живых остаются только двое? Обессиленные, они взбираются на опрокинутый баркас. Сперва, спасшись, они разговаривают довольно мирно. Мелкий собственник расспрашивает: как же это воровали, почем продавали.
   "Тот молчал, и мрачное серо-зеленое лицо его чуть тронулось:
   -- Да сот на шесть...
   И осекся. Этот, с задрожавшим от ярости подбородком, прохрипел, давясь словами:
   -- Нашими... кровными... трудовыми... а-а, кровопийцы!
   Вцепился в горло, и оба рухнули в расступившуюся воду".
   Серафимович насмотрелся много этакого, и с жуткой силой и простотой, правдивым художественным словом изображает он эксцессы, муки, преступления собственности.
   Мы живем в первую пору организующегося социализма, но было бы странно отыскать среди нас человека, который бы не понял всего значения анализа полного скорби и ненависти изображения собственничества. Это наваждение еще не прошло, оно держит в своих руках огромное количество мещан наших городов и крестьян обновляющейся страны.
   Недаром предупреждал нас великан Ленин, что легче покончить с титанической мощью крупного капитала, владеющего сотнями миллионов, обладателями заводов, копей, железных дорог, чем с этой мещанской мошкарой, с этим мещанским гнусом, который все еще наполняет воздух вокруг нас.
   Оздоровить воздух, почву можно, только отдавая себе полный отчет в том, каков этот враг наш. И потрясающие повести Серафимовича о собственническом озверении -- мотив, проходящий через многие и многие его произведения,-- остаются поучительными и сейчас.
   Но, раз начав свои очерки труда, Серафимович переходит прямо к рабочему. Конечно, его рассказы о рабочих -- "Шахтер", "Под землей", "На заводе", "Стрелочник" и другие -- рисуют еще рабочих старого времени. В их героях еще нет настоящей активности. Это не классово сознательный пролетариат. Серафимович относится с состраданием к этим труженикам, как сострадал он нищим-рыбакам, работавшим на хозяина. Но он сострадает им с глубоким уважением.
   Особое место занимают в жизни и творчестве нашего писателя очерки, написанные им под влиянием потрясающих событий 1905 года. Пожалуй, и тут Серафимович еще не распознал до конца или, по крайней мере, не сделал объектом своего художественного внимания активность пролетариата в ее сознательной форме. Две вещи бросаются ему в глаза, две линии явлений и сопровождающих их чувств видим мы в этих рассказах: героическую решимость протестовать и жесточайшую кару, которая обрушивается за этот протест на рабочих:
   "А как убьют? -- спрашивают рабочего. -- Под грохот канонады?" Тот отвечает: "Убьют -- не откажешься... Нас давно убивают, не в диковину".
   Рассказы-очерки "На Пресне", "Мертвый на улице" и другие остаются прекрасным памятником тех многознаменательных дней.
   Проникнутый уважением к рабочему, Серафимович накопляет тем большее презрение к праздноболтающему либералу, к слабодушному меньшевику (рассказ "Мать"). Эти по размерам еще мелкие, но уже очень глубокие произведения подводят Серафимовича к большому полотну -- "Город в степи". Это -- роман, достойный Бальзака. Перед нами громадный организм города, возникшего около железной дороги и по-американски растущего так, что меняется не только его облик, но и характер его жителей и взаимоотношений. Процесс капиталистического набухания города, процесс расслоения его на классы показан на десятках людей, из которых каждый представляет собой замечательный тип. Роман чрезвычайно богат содержанием. Его социологические выводы бьют далеко. Вместе с тем он читается с захватывающим вниманием. На каждой странице читатель найдет нечто поучительное и для нашего времени.
   Пришла революция, пришел окончательный переход Серафимовича на ее службу. Во время гражданской войны Серафимович работает больше всего как революционный корреспондент с театра военных действий, отчасти из тыла.
   Вся серия в широком смысле слова батальных произведений Серафимовича собрана в томе "В дыму орудий". К этому тому Серафимович приложил свои комментарии. Они заслуживают большого внимания. Автор пишет в них:
   "У меня был опыт "военного корреспондента", но корреспондировать . в буржуазную газету -- это одно, а в пролетарскую -- совсем другое. Я, можно сказать, был пионером, бродил ощупью. Но как-то инстинктивно осмысливал, что самое главное и важное -- быть ближе к правде. Читателю-пролетарию не нужно никакого приукрашательства. Нужно, чтобы он вполне поверил корреспонденту. Тогда затраченная энергия не пропадает даром. Я ставил себе чисто утилитарные цели. Нужно было, чтобы из моей работы получился определенный результат".
   Вот почему Серафимович как корреспондент не бил "на чувство, на психологию". Он говорит:
   "Прежнее романтизирование театра войны было неуместно, тон моих корреспонденции был деловой. В империалистическую войну можно было более медлительно обрабатывать материал и давать образы.
   В гражданскую же войну некогда было. Нужен был практический подход".
   Из этих слов автора можно как бы сделать вывод, что его корреспонденции с театра гражданской войны менее художественны, менее обработаны, чем корреспонденции с театра войны империалистической. Однако это вовсе не верно. Простота тона, отсутствие украшений, стремление к деловитости сказались также и художественно большим плюсом.
   Что мы находим в образцовых произведениях Серафимовича, написанных среди тягот похода, часто в условиях невероятно тяжелых? Прежде всего необыкновенную серьезность автора; вдумчивыми, зоркими глазами смотрит он на эти лица, на эти черты, слушает эти слова, пропускает через себя чувства суровые, простые, героические. Но и за этим серьезным и скупым, но верным, как хорошая гравюра, изображением стоят определенные чувства, крепко сросшиеся с идеей: идея -- чувство, трепетное участие в этом деле, желание победы, желание содействовать, помочь.
   Самым большим произведением Серафимовича, написанным на службе революции, является "Железный поток". Я уже говорил о том, каково значение этого произведения в смысле самоутверждения пролетарской литературы. Но это формальное значение может быть великим только в силу глубокой значительности произведения по существу. Хотя "Железный поток" стратегически есть отступление (его даже сравнивали с "Анабазисом" Ксенофонта -- отступление 10 тысяч греков из Малой Азии), но политически это наступление. Отступление шло среди боев, среди страшных бедствий, среди огромного напряжения сил, среди возникших эпидемий, сомнений и протестов, вызванных чрезмерными, почти нечеловеческими усилиями. Все это нужно было побеждать. Целью отступления было, во-первых, спасти жизнь колонны, во-вторых, привести ее на соединение с глазными силами, социалистическими силами Красной Москвы.
   Именно этот характер повести придает ей значение прообраза.
   Составленная из мелкого люда, казацкой и крестьянской бедноты, колонна крепнет в боях. Путь ее поистине тернист: она внутренне, социально-психологически несет в себе полярные процессы: с одной стороны, мы видим людей, готовых отпасть, усталых, озлобленных, отчаивающихся; с другой стороны, какие-то иные силы колонны оказываются мощно центростремительными, преодолевают все препятствия, чтобы победить, дойти!
   Так наша страна, как гигантская колонна, тоже в огромном большинстве по составу своему пестрая, крепнет, идя через неслыханные трудности, потому что она сознает в себе железную волю вождей, которые в состоянии побудить и принудить ее к действию и в то же время поддержать, обнадежить, руководить, организовать.
   Вот почему, помимо своих огромных непосредственных художественных достоинств, помимо яркого реалистического описания этого непомерного похода через горы и бои, "Железный поток" близок сердцу каждого из нас, ибо, повторяю, он есть прообраз всего великого наступления, которое мы ведем уже второй десяток лет и которое так часто делало нас свидетелями явлений, близких к изображенным Серафимовичем.
   

IV

   Несколько слов о методах Серафимовича как художника.
   Серафимович -- убежденнейший реалист. Он говорит в одном месте:
   "Я твердо усвоил, что романтизм противоестествен. То, что не соответствует правде, меня в литературе всегда отвращало".
   Действительно, правдивость -- это сила Серафимовича. Его правдивость, однако, особенная. Он говорит:
   "Я всегда боялся что-нибудь подсказать читателю, я хотел, чтобы мои образы, как зубами, схватили его и привели к должным выводам".
   Как видите, Серафимович одновременно чуждается тенденциозности, чуждается белых и красных ниток в своем произведении, но в то же время прекрасно сознает, что образы должны убедительно приводить к определенным выводам.
   Но для этого нужно соответствующим образом распределить наблюденный материал, сделать его выпуклее, значительнее, выдвинуть на первый план то, что важнее для цели, поставленной себе автором. Это делает Серафимовича представителем социалистического реализма. Он не фотограф, он проповедник, но проповедует он образами.
   Проповедует он и тем, что показывает ужасы жизни, ужасы нищеты, ужасы подневольного труда, ужасы забитости женщины, ужасы невежества, мещанского лицемерия и т. д. и т. д. Временами Серафимович так ярко изображает эти ужасы, что его больно читать. Но это нужно, это "страшное" в жизни приковывает читателя, как голова Медузы.
   Серафимович совсем не похож на таких реалистов-полуромантиков, как Флобер или Мопассан в его романах. Он показывает ужасы не для того, чтобы поделиться своим унынием, и не для того, чтобы растворить этот страх в совершенстве передающих его образов. Нет. Серафимович полон любви. Он полон надежды. Без этих двух чувств нет социалистического реализма.
   Чем он беспощаднее обрисовывает уродство людей, чем более отвратительны их поступки, вытекающие из их жизни и положения, чем более они раздавлены, чем более свирепы кары, низвергающие их и заставляющие протестовать, тем сильнее звучит в глубине вера в возможность исхода и тем громче слышится биение сердца, полного симпатии к страдающему люду.
   Серафимовичу повезло -- он дожил до социалистической революции, он узнал ее, он пришел к ней. Вот почему поздние его произведения озарены солнцем революции. Отблеск этого солнца пышно и богато лег на весь путь Серафимовича, пройденный им тяжелой и размеренной поступью. Все те литературные памятники, которые построил Серафимович вдоль этого пути, навсегда останутся в русской литературе и, что еще важней, в пролетарской литературе.
   
   1933
   

Михаил Шолохов

ПИСАТЕЛЬ-БОЛЬШЕВИК

   Девятнадцатого января мы отмечаем семидесятипятилетие Александра Серафимовича Серафимовича. Семьдесят пять лет! Какая подкупающая, мужественная старость у этого человека. Когда встречаешься с ним, не веришь, что человек этот достиг уже таких преклонных лет, ибо он бодр, жизнерадостен, весел и общителен. С ним всегда чувствуешь себя так, словно никакой разницы возрастов нет.
   Я очень люблю старика. Это настоящий художник, большой человек, произведения которого нам так близки и знакомы. Серафимович принадлежит к тому поколению писателей, у которых мы, молодежь, учились. Лично я по-настоящему обязан Серафимовичу, ибо он первый поддержал меня в самом начале моей писательской деятельности, он первый сказал мне слово ободрения, слово признания.
   Это, конечно, кладет свой отпечаток на наши отношения.
   Никогда не забуду 1925 год, когда Серафимович, ознакомившись с первым сборником моих рассказов, не только написал к нему теплое предисловие, но и захотел повидаться со мною. Наша первая встреча состоялась в Первом Доме Советов. Серафимович заверил меня, что я должен продолжать писать, учиться. Советовал работать серьезно над каждой вещью, не торопиться. Этот наказ я старался всегда выполнять.
   Пять лет тому назад партия, правительство и советская общественность отмечали 70-летие Александра Серафимовича. Юбиляр отмахивался тогда от всех нас, заявляя, что если человек старится, то это прежде всего неприятность и нечего, мол, это отмечать. Мне кажется, что тут мы, советские писатели, не должны соглашаться с Серафимовичем, хотя бы потому, что его "Железный поток" является первым по времени большим произведением о гражданской войне. Ничего другого не было у нас в те годы. И "Железный поток" так и остался в ряду лучших произведений советской литературы.
   Но Серафимович дорог нам не только своим классическим "Железным потоком". Мы знаем и ценим Серафимовича как одного из тех писателей-большевиков старшего поколения, которые сумели пронести сквозь тьму реакции всю чистоту и ясность своей веры, оставаясь преданными революции и рабочему классу в самые тяжелые годы, когда немало людей изменило пролетариату. Разве роман "Город в степи" или многочисленные рассказы Серафимовича не дали нам картины старой России со всеми ее "прелестями"?
   Большую и долгую жизнь прожил Серафимович. Серафимович прошел царские тюрьмы и ссылку. Он лично знал старшего брата Ленина, покушавшегося на Александра III. В качестве корреспондента "Правды" изъездил он фронты гражданской войны.
   Несмотря на свой возраст, он все так же бодр и подтянут, как и пять, как и десять лет назад. Значит, есть что-то такое, что молодит этого неутомимого старика, которого словно не берет время.
   Мне вспоминается сейчас приезд Серафимовича в станицу Вешенскую. В течение нескольких дней гостил он у меня. Какой бы ни была холодной вода в Дону, он никогда не отменял своего купанья. Всегда тщательно выбритый, искупавшийся, свежий, он поражал меня своей неутомимой, неиссякаемой бодростью.
   Больно он молод душой!
   
   1938
   

П. А. Моисеенко

ИЗ "ВОСПОМИНАНИЙ"1

1 Печатается по книге: П. A. Моисеенко. Воспоминания. 1873--1923. М., изд-во "Красная новь", Главполитпросвет, 1924, стр. 108--113.

   В 1887 году прибыл к нам {В ту пору в Мезени ссыльными была организована коммуна.} товарищ Александр Серафимович Попов, студент Петербургского университета, донской казак. Он внес в нашу семью еще больше сплочения и солидарности и, одобрив наше занятие, принялся и сам с увлечением за работу.
   В конце июля мы начали готовиться к сенокосу. Наладили косы и отправились я, жена и Петр Самсонович {П. С. Кравченко -- один из ссыльных.} косить. Мы с женой хорошо косили, а Петра Самсоновича пришлось учить. Косили мы для нашей поставщицы мяса, которая была замечательной женщиной. Она любила политических ссыльных, ссужала их деньгами, товаром, всем, чем только могла; никогда не просила долга, а, напротив, сама всегда еще спросит, есть ли у нас деньги, предложит взять, если нужно. Мы не злоупотребляли ее доверием, старались платить ей как можно чаще. Вот этой женщине мы и собрались помочь, насколько можно.
   К сожалению, долго мне не пришлось косить, так как нагрянуло предписание посадить меня под арест при полиции на три месяца, к которому я был приговорен коронным судом. Пришлось сесть. Я попросил исправника поставить в камере небольшой верстак, чтобы не сидеть без дела. Исправник разрешил, и я устроился как дома. Товарищи и жена посещали меня ежедневно, носили мне пищу и инструмент для точки, косы налаживать. Приходила и местная публика с различными просьбами. Однажды приходят рано, приносят обед.
   -- Что так рано?
   -- Едем на маевку.
   -- Ну хорошо, привезите ягод, наберите грибов, а потом расскажете, как вы праздновали.
   Вечером вваливаются ко мне всей гурьбой, хохочут.
   -- В чем дело?
   -- Да как же, тебе рассказать -- и ты будешь хохотать.
   -- Да говорите, что случилось?
   Начинают рассказывать, как донской казак с мезенской кобылы упал. Дело было так. Задумали согреть чаю, нужно было принести воды. Серафимович вызвался съездить. Вот он сел верхом, взяв чайники; только тронул -- чайники загремели, кобыла испугалась и стала бить задом. Серафимович не удержался и полетел с кобылы, а чайники -- в сторону. Кобыла ушла в лес. Поднялся хохот, а Серафимович, очень застенчивый от природы, был страшно сконфужен перед дамами. Это так на него подействовало, что он растерялся и не знал, что ему