Селивановский Алексей Павлович
Письмо другу о красоте действительно индивидуальной жизни и поэзии

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

А. Селивановский

Письмо другу о красоте действительно индивидуальной жизни и поэзии

   ...Ты хочешь знать, какие события происходят в тепличной оранжерее, именуемой московской поэтической средой. Ты внимательно читаешь отчеты о "столичных" поэтических совещаниях -- и не можешь уловить главного. Ты привык с полуслова понимать людей, которые тебя окружают: машинистов, сталеваров, инженеров, хозяйственников, партийных работников. Но тебе непонятно, чем живут люди, умеющие "соединять слова посредством рифмы", какие мысли занимают их, какие чувства окрашивают их поступки...
   Твое любопытство законно, твои вопросы обоснованы. Думал ли ты над тем, что означают для искусства слова: "вторая пятилетка", "последний год трудностей"? Если врагам за рубежом не удастся сорвать политику мира, проводимую СССР, люди нашей страны будут жить всей полнотой счастливой, осмысленной, социалистической жизни. Они будут вдохновенно работать, думать, любить, смеяться, дружить. Полною грудью будут они жадно вдыхать воздух социализма -- и не только за себя, но и за своих дедов и отцов, лишенных этого при капитализме. Несколько лет назад Мейерхольд, мятущийся художник исканий, взлетов и падений, говорил о том, что мы должны "залить" страну красотой. Эта красота уже внедряется во все поры нашего быта. Заботы о красоте, об эстетической ценности вещей, создаваемых людьми социализма, проникают во все области нашего строительства. Берега шлюзов Беломорско-Балтийского канала усыпаны гирляндой клумб заботливо сделанных цветников. В столовых, в цехах многих заводов, на улицах городов растут ценные породы деревьев. В далеком Нальчике собирается конференция архитекторов, обсуждающая план переустройства аулов. В Донбассе между двумя районами возникает резкий конфликт из-за того, где именно будет работать опытный специалист-садовод, производящий озеленение поселков. На улицах Москвы вместо неуклюжих домов-коробок. плодов недавней спешной стройки, в более короткие сроки воздвигаются дома эстетически совершенной конструкции. Факты, факты, факты--каждый день, на каждом шагу...
   И все это -- только начало.

0x01 graphic

   Недавно в "Известиях" Е. Строгова сообщала о беседе, проведенной в одной из московских школ. Ребятам был задан лукавый вопрос: "Разве советская власть ничего не делает, чтобы люди получили удовольствие? В Москве, например, много цветочных магазинов, в столовых -- цветы". "Цветы, это для гигиены, а не для удовольствия",-- продекламировало сразу несколько голосов". Ребята, несомненно, получили психологическую травму вследствие своего доверия к учителю, который решил ограничить воспитание школьников neредачей им нескольких вульгаризированных "гигиенических" правил. А сколько еще таких любителей "гигиены" находится и в среде критиков! Человек усвоил, что искусство -- в конечном счете утилитарно, что оно подчинено политическим задачам класса, что оно -- выносит приговор над явлениями действительности. Все это он усвоил поверхностно, плоско, дальше плохо усвоенного не пошел, а заодно решил выбросить из социалистического обихода и самое понятие и "красоты", как понятие, присущее эксплоататорским классам, и только им. В журнале "Пролетарская литература" в свое время была помещена статья, автор которой (Н. Иезуитов) с ученым видом доказывает, что с ликвидацией последнего эксплоататорского класса, кулачества, ликвидируется и красота, как таковая.
   Разумеется, задачи искусства не с ограничиваются заботами о красоте. Да и красота социалистической жизни не имеет ничего общего с обывательской, мелкобуржуазной или буржуазной красотой, с "жакетом изысканным" из давнего стихотворения некоего автора. Мы говорим о социалистической красоте жизни, о сочетании практической целесообразности быта масс (масс!) с эстетически осмысленным удовольствием, получаемым от него. В "Дневниках" Мариэтты Шагинян, в одной из записей 1931 года, говорится: "Наше сегодняшнее незнание полезности или конструктивной в необходимости многих вещей влияет и на отделение категории эстетической от принципа целесообразности, а возможно, что если бы мы до конца знали всю зависимость и все связи вещей друг с другом, то оказалось бы, что красивое кажется красивым потому, что наиболее соответствует требованию данной целесообразности. Вообще отделить чувство красоты от всякой материальной закономерности и делать его субъективным -- это эстетика для нас уже "средневековая..."
   В социалистической эстетике категории эстетического и целесообразного неотрывны друг от друга. В "Страхе" Афиногенова Клара, с выражая эстетические принципы автора, говорит: "В искусстве, Валя, с самое главное--передать простоту. и Ты, вот, бывала летним вечером в т. поле? Трава тогда свежая-свежая, облака, как вымытые, туман с реки, земля теплая, и время движется тихо. Все ведь просто--березы, луг, перелески, рожь, а от простоты этой чувства и мысли становятся чище и глубже..." Мне кажется, что устами Клары Афиногенов здесь выражает эстетические взгляды и несколько... устарелые, уже по одному тому, что они прекрасно совместимы, например, с эстетикой фетовской школы XIX века. Среди наших поэтов имеется несколько свирепых урбанистов. Они, конечно, неправы, эти урбанисты. Эстетика социализма отнюдь не может отбросить эстетические категории, связанные с природой Впечатление а от последней, от гор, от ледников, от полей, от озер, от заката и рассвета, от моря и пустыни, и ассоциации, вызываемые ими, входят и будут входить вовсе не последним элементом в искусство социализма. Но, думается, не в том суть, что "время движется тихо". Не с этим будут связаны здесь определяющие эмоции. Художник социализма (а вместе с ним -- зритель, читатель или слушатель) будет испытывать огромное впечатление от природы, и это не будет фетообразное впечатление: "Время движется тихо". Он будет глядеть на природу так, и как, например, смотрит Кирилл Ждаркин в 3-й книге "Брусков" на расстилающуюся перед ним долину: "Как художник на свою еще совсем недоконченную картину". Понимание законов движения вселенной, понимание законов создания "второй природы" вовсе не убивает непосредственности чувства, вызываемого природой, но придает ему другое качество. Не так давно один из кулачествующих поэтов горько жаловался, рассказывая про свою родину: "Понимаете, раньше там болото было, топи разные, выпь кричала, а теперь болото осушили, трактор пустили... Исчезла красота. Ну, как теперь писать стихи?" Это похоже на анекдот, но это было. А вот Кирилл Ждаркин, у которого есть стихийное, могучее ощущение природы, он не может отделить это ощущение от ощущения творца-художника, работающего над картиной, еще не законченной. Мариэтта Шагинян права, утверждая неотрывность чувства красоты от "материальной закономерности". Она неправа в другом: в желании свести без остатка понятие красоты к понятию конструктивной целесообразности.
   Архитектурные украшения на домах, которым, например, уделяется сейчас так много внимания, не сводятся целиком к требованиям целесообразности данной конструкции, хотя и не существуют без последних. Тут есть взаимозависимость, а не взаимопоглощение. Но в этом письме я не хочу спорить с М. Шагинян по такому поводу.
   Теперь -- "непосредственно о поэзии. Она становится самою собою только тогда, когда она рождает у читателя "звук отзывный", не ослабевающий, а все более ширящийся, заставляющий десятки раз перечитывать одни и те же строки, заучивать их наизусть, неожиданно проявлять их в памяти, по-дружески годами жить с ними. Она становится сама собою только тогда, когда за нею стоит огромный опыт жизни, отцеженный в образах, ритме и интонации. Красота в поэзии социализма, неотделимая от ее политических задач, есть синоним силы выношенной мысли, воплощенной в чувство социалистического человека. Я не хочу, чтобы ты меня неправильно понял: я отнюдь не снижаю роли поэтической "технологии". Но поэзия не начинается с этой "технологии", а заканчивается ею. Спор о роли "технологии" среди серьезных поэтов обычно является подменой распри различных "технологических" систем. Этого не следует забывать.
   Мы с тобою, и все наши друзья,-- будет ли это старый большевик, или человек, родившийся на рубеже XX века, или же комсомолец, вошедший в сознательную жизнь в годы пятилетки,-- являемся участниками одной большой семьи пролетарской революции. Между с нами есть различия в глубине и охвате жизненного опыта, в зрелости восприятия мира, наконец, в характере возрастных интересов.
   Но все это не удаляет от нас понимания того, что именно эти -- различные -- повеления подготовили победу социализма, построили его фундамент и строят сейчас бесклассовое социалистическое общество. Здесь больше черт сходства, чем отличия. И никто, никогда, ни один поэт будущего не скажет о нашем времени таких проникновенных слов, какие частично уже сказали (но неполным еще голосом), и с большею силою скажут еще именно современные нам поэты пролетарской революции.

0x01 graphic

   Маркс в 1844 году, подготовляя "Святое семейство", писал о будущем социалистическом обществе: "Предположи человека человеком, а его отношение к миру человечным -- и ты сможешь обменивать и любовь только на любовь, доверие только на доверие и т. д. Каждое из твоих отношений к человеку и к природе должно быть определенным проявлением твоей действительной индивидуальной жизни, соответствующей предмету твоей любви". В том же году записано: "Только благодаря предметно развернутому богатству человеческой сущности возникает богатство суб'ективной человеческой чувственности, возникает музыкальное ухо, глаз, умеющий понимать форму,-- словом отчасти впервые порождаются, отчасти развиваются человеческие, способные наслаждаться чувства". И еще (в "Немецкой идеологии"): "При коммунистической организации общества отпадает местная и национальная ограниченность художника, вытекающая из разделения труда, и замыкание художника в рамках какого-нибудь определенного искусства, что делает его исключительно живописцем, скульптором и т. д. В коммунистическом обществе не существует живописцев, существуют лишь люди, которые между прочим занимаются живописью".
   У нас еще нет коммунистической организации общества, но у нас уже есть такая социальная организация, которая на основе "предметно-раэвернутого богатства человеческой сущности" создает все возможности "проявления действительной индивидуальной жизни". У нас еще не ликвидированы пережитки капитализма в сознании людей, еще остра и напряжения классовая борьба, но в нашей стране уже можно "обменивать любовь только на любовь, доверие только на доверие и т. д.". У нас еще существует "замыкание художника в рамках какого-либо определенного искусства", но разве не ясно, что это замыкание преодолевается и что сопротивление такому преодолению обозначает смерть для искусства? И именно потому советское искусство дает сегодня уничтожающий практический ответ опасениям за судьбы искусства при социализме, выраженным у Гейне, у Брюсова, у ряда других писателей.
   Намеренное замыкание в профессии определенного искусства пришло в непримиримое противоречие с новым типом отношений между людьми в нашей стране, характеризующимся "предметно-развернутым богатством человеческой сущности". Что делаешь и чем живешь ты? Ты -- рабочий высокой квалификации. Ты совершенствуешься в "профессии определенного искусства". Ты делаешь доклады не только на общие, но и на специальные производственные или партийные темы. Ты учишься в вузе. Ты читаешь, любишь, негодуешь, у тебя есть богатая личная жизнь. Предположи, что ты стал поэтом-профессионалом, на манер большинства обитателей поэтической оранжереи. Будет ли у тебя, как теперь, развиваться "богатство субъективной человеческой чувственности?" Не выйдет это!
   Через все искусство капиталистического общества проходит мотив тоски по утраченному целостному восприятию мира.
   Ты понимаешь теперь, почему так настойчиво говорят сейчас о борьбе с литературщиной. Она еще есть, эта литературщина, и среди прозаиков, и среди критиков (это -- в порядке самокритики). Но нигде она так не сильна, как в "поэтической среде". Борьбу с литературщиной некоторые малюсенькие уязвленные самолюбия хотят изобразить походом против такого-то (имя рек) поэта или группы поэтов. Это неверно! Борясь с литературщиной, мы боремся за сохранение и рост наличных кадров советской поэзии, за поэта с "цельной душой", за поэта, через сердце которого проходят радиоволны эпохи, не порождая в нем трещин, мучительного разлада, дисгармоничности.
   Практика партии создала поэзию Д. Бедного и Безыменского; практика революции переработала по новому и подняла талант Маяковского и Асеева; практика гражданской войны и революционной работы того поколения, которое сейчас начинает (или вот-вот начнет) седеть, вызвала к жизни поэзию Багрицкого, М. Светлова, А. Прокофьева, М. Голодного, продиктовала им лучшие их строки; та же практика гражданской войны и социалистической реконструкции и отказ от "старинных книг в шагреневом переплете" открыла поэзии Н. Тихонова и В. Луговского выход в мир большого искусства. А Н. Дементьев, автор "Матери"? А растущее хорошее поколение молодых пролетарских поэтов?
   И я не согласен с теми, кто утверждает, что советская поэзия за последнее время находится на ущербе. Она отстает от прозы, она не удовлетворяет пред'являемых к ней требований, отвратительна калечащая дарования многих поэтическая среда, -- это лак. Но ведь именно за последнее время, за год-полтора, она дала нам немало произведений, в большем количестве и лучших, чем она давала за предшествующие годы. Ликвидация РАПП сыграла и здесь большую положительную роль. И (что самое главное) при всех трудностях, переживаемых сейчас советской поэзией, намечаются пути к их преодолению.
   В чем они, эти пути? На одном из "поэтических совещаний" возникли термины: "мозговики" и "чувственники". Некоторые подхватили их,-- полемически и всерьез. А между тем нет ничего нелепее споров под знаменами "да здравствуют мозговики" или же "да здравствуют чувственники". Нам памятна судьба столь же нелепого и упрощенческого деления советской литературы на "западников" и и "почвенников". Да и по сути: не придется ли, придерживаясь подобнаного деления, советским "мозговикам" принять в свою среду или установить добрососедские отношения, например, с поэзией Н. Заболоцкого, типичного "мозговика" в своей творческой работе? И наоборот, не придется ли советским "чувственникам" гостеприимно приютить у себя есенинское "буйство глаз и половодье чувств"? А куда может быть зачислена, к примеру, поэзия Багрицкого? Такие вопросы возникают в беспредельном количестве. Значит, порочна сама по себе возникшая в очередном дискуссионном порядке схемочка.
   Но если отказаться от нее и выяснить причины ее мертворожденного появления на свет, то мы установим, что, действительно, на каких-то творческих флангах советской поэзии существует и "мозговая", рассудочная поэзия, и поэзия эмоционального напора и мутного сознания. Условимся заранее говорит с тобою о советской поэзии. И для нас станет ясным, что, во-первых, ни тот, ни другой фланг вовсе не исчерпывают всего многообразия советской поэзии, а, во-вторых, что оба эти фланга питаются по преимуществу соками того, что мы назвали выше "литературщиной".
   Но чего же нехватало многим советским поэтам до последних времен? Прежде всего -- высокой идейности, большого и емкого содержжания. Мы, критики РАПП, говорили: "Изучайте философию диалектического материализма". Мы, критики РАПП, часто, восставая на и словах против рассудочности, на деле толкали многих поэтов именно к рассудочности. Это -- дело прошлое. Нас выправила и выправляет партия, мы не прошли мимо уроков жизни. Но если искусство не "копательство" (Гете), а способ воплотить для нашего поколения и для потомков в эстетической, "красивой" форме прекрасное содержание нашей эпохи и нашу "действительно индивидуальную жизнь", то здесь нельзя говорить: "с одной стороны" и "с другой стороны".
   Здесь практика понимания, как "предметно-развернутое богатство человеческой сущности", ведет через идейную высоту к "богатству суб'ективной человеческой сущности", к выражению "способных наслаждаться чувств".
   Я знаю, что некоторые критики и наших дней, наподобие автора статьи в No 9 "Нового мира" П. Рожкова, получат лишнюю возможность процитировать еще одного "здорового эмпирика". Пусть так! Путь к "большим страстям", внушаемым большими идеями, ведет только через практику, через столь презираемую П. Рожковым "эмпирию", через разгром литературщины. Последняя же вопреки т. Рожкову вовсе не абстрактна, а весьма конкретна.
   Так вот, следовательно, в чем суть горячих споров на "поэтических совещаниях", мой друг! Споры разгорелись -- на деле -- не вокруг мелких и частных споров, зачастую подсовываемых нам с "мозговым" или "чувственным" видом. Споры разгорелись вокруг коренных проблем искусства и поэзии и вокруг биографии поэта.
   Полнота жизни, она включает в себе все чувства ребенка, юноши, взрослого человека социалистического общества. Полнота жизни, она невозможна без того понимания мира, которое порождает напряженность советского искусства наших дней, вглядывающегося в будущее. Был поэт Александр Блок. Многие -- возможно, большийство из его стихов будут накрепко забыты, ибо изменился состав социального воздуха, вбираемого нашими легкими. Но -- в числе прочего -- не будут забыты строки из поэмы "Возмездие". Не понимая многого и сопротивляясь новому, он ;тем не менее напряженно ощущал подземные толчки, сигнализировавшие о будущих событиях. В первой главе "Возмездия" он писал о "неустанном реве машины" и о "первом взлете аэроплана в пустыню неизвестнынх сфер". А вслед за тем г шли строки:
   
   ... И Черная земная кровь,
   Сулит нам, разрывая вены,
   Все разрушая рубежи,
   Неслыханные перемены,
   Невиданные мятежи.
   
   Он не был, конечно, Александр Блок, "провидцем" грядущих событий. Он мог только ощущать зыбкое неблагополучие того строя общественных отношений, в котором он жил. Характер его эмоций и интонации его сейчас далеки от с нас более чем когда-либо. Я не хочу, чтобы и советский поэт был "провидцем". Но я хочу в его стихах увидеть то, что живет сейчас в сознании лучших людей страны: страстное выражение огромного, всемирно-исторического смысла переживаемых нами событий.
   Я пишу это письмо 7 ноября 1933 года. Я видел парад Красной армии на Красной площади. Я видел миллионные потоки демонстраций. Я видел радость и гордость за нашу страну, соединенные с пониманием ответственности того, что еще придется нам совершить. Я вспомнил о прошедших шестнадцати годах. И я еще раз (и быть может, с новой силой) понял, как нам нужна великая социалистическая поэзия, подлинно демократическая в своем существе, понимающая и страстная, и как беспочвенны споры о том, что "нужнее": поэтическая ли публицистика, или поэтический эпос, или "лирика индивидуальной жизни".
   Ты спросишь, почему я начал с мыслей о красоте? Я тебе отвечу словами Маркса: "Животное формирует лишь в меру и по потребностям вида, к которому оно принадлежит, между тем как человек умеет производить в соответствии с мерой каждого вида и повсюду умеет прилагать внутренне присущую предмету меру; человек поэтому формирует также и по законам красоты".
   Вот почему я и думал о мере, "внутренне присущей предмету", -- т. е. социалистическому обществу и людям его.
   До встречи.

"Литературная газета", No 54, 1933

   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru