# Отрывок из повести "Страна"

Лидия Николаевна Сейфуллина

## ЛИДИЯ СЕЙФУЛИНА


## ОТРЫВОК ИЗ ПОВЕСТИ "СТРАНА"


Таню обидел отчим. Девочка его любила. Всякая размолвка с ним отягощала ее недетской сокровенной печалью. Сегодня, как всегда, они вдвоем пили ранний утренний чай Александр Андреич сумрачным пришел к столу. Таня этого не заметила, потому что она встала весело. Спеша есть, двигаться, говорить, она сбивчиво рассказывала события вчерашнего дня и свои, утренние мысли.

-- Ленин -- основоположник марксизма

Александр Андреич прервал ее:

-- Прежде чем сказать, люди думают. А ты?

Бывали случаи, когда он грубей обрывал Таню, но сегодня она учуяла в его тоне особое, неопровержимое презренье к себе, невыросшей. несамостоятельной. У ней от обиды захватило дух. Заносчиво, но неверным голосом девочка ответила

--Я всегда говорю вещи, в которые я убеждена.

Александр Андреич сердито передвинул стакан и, вставая, уронил стул.

-- В которых, а не в которые. Нет у тебя убеждений, потому что нет знаний. И говоришь ты чорт знает каким языком.

Он ушел, не простившись. В комнате кроме нее никого уже не было, но Таня запрокинула голову через спинку стула, чтоб слезы не выкатились из глаз. Как же у нее! нет убеждений, когда она -- пионерка? Если б ему, партийцу, кто-нибудь такую вещь сказал, он бы, небось, озверел.

По дороге в школу Таня не отмечала ни улиц, ни людей. Ноги шли, глаза смотрели, тело привычно уклонялось от трамваев, извозчиков. автомобилей, но мысль ее была поглощена обидой. Девочка думала со стесненным сердцем:

"Если взрослые так будут, то в конце концов можно и умереть. Глотнуть чего-нибудь и вообще взять да умереть. Нет, не "взять", а просто умереть. Если "взять", то есть самоубийство, то, конечно, скажут, никаких убеждений. Есенинщина. скажут, заела... "Не такой уж горький я пропойца, чтоб тебя, не видя, умереть", мысленно пропела Таня.

У ней защипало в горле, и слез проглотить уж не удалось. Они оросили щеки. Таня, всхлипнув, стерла их перчаткой, но они набегали снова и снова.

"Ну, "Письмо к матери" -- вообще упадочническое... Не признаю. А все-таки здорово трогательно. Как это?... "Мр-а-а-ке часто видится одно и то ж"... Да, умру, так пожалеют. Вот я умерла нормально, от скарлатины... Папа стоит у гроба... Нет, если нормально, то не все пожалеют. А вот умри я на посту... Вот случилось нападение на Москву".

Глаза у Тани высохли, щеки разгорелись. Она придумывала и переживала различные возможности доблестной смерти за СССР, за революцию. Перед ней ясно вставали подробности замечательных похорон.

"...даже вожди у моего гроба в почетном карауле. Из нашей школы все будут рассказывать: "У нас она училась, у нас".

Но когда в представлении встала долговечная урна с ее собственным, таниным. прахом, в час, когда все живые ушли от нее, Тане очень захотелось жить.

"Можно идейно пострадать, но не до смерти. Даже пускай ранят, но не до смерти. Вот, предположим, я в тюрьме, в капиталистической стране. Да, я в Америке, агитирую... Да, побег был исключительно смелый..."

Когда Таня входила в школу, она в воображении прожила не одну прекрасную героическую жизнь. Все эти жизни были схожи в основном. Каждая из них уходила на победоносное страданье за утверждение таниного мира. Танин мир был определенен. Он в совершенстве четко делился всего на два лагеря: своих и чужих. Свои -- те, с кем выросла Таня. Чужие -- никогда еще не обнаруженные в личном танином существовании, но общеизвестные враги "своих" -- капиталисты Европы и Америки, вредители в СССР. Для нее, как в старых убедительных трагедиях, "свои" были без единого из'яна, всегда во всем правы, враг жесток в чернейшей без просвета неправде. И пережитые девочкой в мечтаньи любовь и ненависть были подлины. Победа любви потрясла ее душу восторгом. Отсветы его легли на существующий повседневный мир. Они сделали его счастливей, добрей. Вот хотя бы Ким. Он вовсе не закоренелый бузотер и грубиян. Он страдал, раскаивался в таниных мечтах, когда ее мучили в американской тюрьме. Он сознавался с настоящей большевистской самокритикой:.

"Недооценивал я, товарищи, Таню Русанову".

Поэтому Таня сегодня подошла к нему сама и заговорила с ним таким пленительным тоненьким голосом, что Ким отверг разговор.

"Ах, не влюбляй меня навеки, покрасивей найдем".

Таня багрово покраснела, но в перебранку не вступила. Она только мстительно подумала:

"Горько тебе будет. Очень горько".

Весь школьный день девочка была с товарищами уступчива, на уроках прилежна. Но в конце дня с ней снова приключилась неприятность. Собственно, никакой неприятности не было. Все понимают, что Таня ответила правильно, а все-таки. В школе побывала сегодня Надежда Константиновна. Вышло, что у входа она поговорила с Таней, а на прощанье протянула ей руку. Девочка ответила, как надо:

-- В нашей организации мы руки не подаем.

Лицо Надежды Константиновны просветлело от хорошего смеха, но в глазах как будто мелькнуло смущенье. Так показалось Тане. Это ее расстроило. Она размышляла:

"Надо было руку пожать. Не из подхалимажа, а из уваженья. Нет, не надо. Она понимает, что у нас в организации не зря выдумывают".

Но чем больше Таня убеждала себя, что поступила правильно, тем смутней становилось ее душевное состояние. На обратном пути домой она тягуче говорила Игорю Серебрякову:

-- Мне уже двенадцать лет, а я все не решила, кем я буду. Как ты думаешь, кем я буду?

-- А я откуда знаю? Вот я буду летчиком или моряком. Море или небо, без никаких.

-- А я ни на чем еще не остановилась. В прошлом году я хотела быть киноактрисой. Очень заманчиво. Ну а потом решила--это занятье несущественное. У них там какие-то кулисы да за-кулисы, вообще что-то, интриги. А я еще не знаю, есть ли у меня талант. Вообще мне многие занятия не нравятся. Вот, например, зубным врачом,-- ни за что. Всю жизнь смотреть в чужие, дурно пахнущие рты.

-- Д-да, невесело. Когда зубы болят, все воют. Я один раз как взвыл, так зубодерка убежала.

-- Конечно, и зубные и другие врачи очень полезные люди, но об себе тоже надо подумать. Я думаю, Игорь, все-таки я буду горным инженером.

-- Горняком? Валяй. Одобряю. . -- А все-таки я еще сомневаюсь.

-- А ты собиралась еще композитором.

-- Ну его, нет. У меня мама композитор...

-- Ну, что ж, у нее, кажется, позиция правильная.

-- А что с того? Она -- свой человек, хоть и беспартийщина. Но все невеселая да невеселая. Со своими никогда не смеется. Нет, я маму; люблю, но жить с ней -- спасибо, не надо. Она хорошо придумала, что за третьего замуж вышла.

-- Уж за третьего?

-- А как же? Первый муж -- мой; отец. Ну, мама его чего-то отшила? записала меня на себя, я его не знаю. Второй -- Александр Андреич, мой теперешний отец. Ты знаешь, он очень доволен, что я его сама выбрала. Когда мама уходила, я кричала, плакала, что не уйду. Он и Соня меня усыновили, оттого я -- Русанова, а мамина же фамилия Балк. Только у нас бывают с ним разногласия...

Таня глубоко вздохнула и неожиданно для себя рассказала Игорю утреннюю сцену. Рассказав, рассердилась на себя за это, покраснела и нахмурилась. Игорь оживленно подхватил:

-- Удивительно наши предки любят придираться к словам. Впопыхах что-нибудь неясно скажешь, пойдут разутюживать. На меня отец вз'елся, когда мы из лагеря вернулись. Я прекрасно вел работу в деревне. Ну, докладываю отцу-матери: "Я три колхоза организовал". Он говорит: "Ты организовал?" И начал меня унижать.

-- Игорь, ты "Отцы и дети" читал?

-- Чье сочиненье? А, да, этого, как его... Нет еще.

-- Я тоже нет еще. Соня с чего-то советует проработать.

-- Наверно, сама недавно прочитала. Им как что понравится, сейчас и мы прорабатывай.

-- Там как будто дело в том. что Базаров -- марксист, а родители его наоборот. А после плачут на могилке.

-- Расстраиваться они умеют и без могилки. Особенно матеря. Слушай-ка, ты вот что -- прочитай "Войну и мир". Художественное сочинение. Я летом читал. Только несколько длинно. И охота узнать, что дальше, и прямо устаешь, замучился, но прочитал. Интересно.

-- Игорь, а я иногда страницы пропускаю.

Игорь поправил на голове шапку, отвел глаза в сторону.

-- Я тоже кое-что несущественное промахнул, а вообще -- нет, не следует. Я не пропускаю. Ну, пока.

-- А ты мне обещал по математике об'яснить .

-- Я к тебе вечерком загляну. Вон обще не расстраивайся.

Игорь свернул в боковую улицу. Зажигались огни. Они возникали четко, будто являлись на дозор. следить, куда уходит отслуживший день. Воздух во власти ни света, ни темноты, а странного их соединенья, казался зыбким. Громкое дыханье машин, везущих людей или многообразную для них кладь, истеричное всегда неожиданное взваниванье трамваев, отдаленное зычное оханье паровозов, заводские гудки, неизмеримо слабый в сравнении с ними, но повсеместный непрерывный человеческий голос,-- весь этот слитный шум большого города стлался далеко и гулко окрест, как запуганный рев сильного чудовища. В утробе города, в эти сумеречные часы, самодовлеюще жили только маленькие дети и необрачившиеся влюбленные. Люди другой поры, подвластной воспоминаньям. испытывали тоскливое чувство разобщенности с миром. Отчетливо ложились перед ними грани своей отдельной человеческой судьбы И Таня показалась себе самой всеми забытой утомленной Девочка плелась, пришаркивая на ходу подошвами. На крышах лежал некрасивый снег. Встреченные тоже не нравились Тане.


"Литературная газета", No 4, 1933