Савинков Борис Викторович
То, чего не было

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 6.39*7  Ваша оценка:

OCR Nina & Leon Dotan (09.2002) ldnleon@yandex.ru

ldn-knigi.narod.ru ldn-knigi.russiantext.com

   
   

В.РОПШИН (Б.САВИНКОВ)

ТО, ЧЕГО НЕ БЫЛО

Издание третье

Москва "Задруга" 1918

Москва

"Художественная литература"

1990

ТО, ЧЕГО НЕ БЫЛО

Роман

Памяти M. A. П.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

   За границей Андрей Болотов испытывал ту же тревогу, какую испытывает ревнивый хозяин, доверив в чужие руки хозяйство. Огромная, разбросанная по всей Рос-сии, партия, со своими динамитными мастерскими, тайными типографиями, боевыми дружинами, областными и губернскими комитетами, крестьянскими братствами, рабочими группами, студенческими кружками, офицер-скими и солдатскими союзами, со своими удачами, по-ражениями, стачками, демонстрациями, интригами и арестами, казалась ему большим и сложным хозяй-ством, требующим всегда прилежного глаза. Он не по-нимал, что и товарищам его, -- старику Арсению Ивано-вичу, доктору Бергу, Вере Андреевне, Аркадию Розенштерну и многим другим, -- партия тоже представляет-ся цветущим хозяйством, но не его, Болотова, хозяй-ством, а любого из них. Но если б он это и понял, он бы не мог измениться. Он бы не мог перестать чувствовать то, что единственно давало силу работать и жить "неле-гально", то есть работать и жить без семьи, без угла и без имени, и безбоязненно ожидать тюрьмы или смерти. Только затаенная уверенность, что партия -- мать рево-люции и что он, Андрей Болотов, самый верный, самый послушный, самый самоотверженный ее член, -- уверен-ность, что без него, без хозяина, партия распадется и хозяйство его обнищает, давала ему эту силу. Поэтому он не только не отдыхал, но испытывал ту тревогу, ка-кую испытывает каждый хозяин.
   Когда Болотов закончил дела за границей и настало время возвращаться в Россию, тревога эта достигла крайнего напряжения. Он уверенно знал, что товарищи продолжают раздавать запрещенные книги, печатать воззвания, устраивать забастовки и изготавливать бом-бы. Он знал, что те люди, которые по самым разно-образным причинам собрались вместе и создали живое и многосложное целое, партию, продолжают, как мура-вьи в муравейнике, делать свою незаметную и необходи-мую им работу. И все же ему с жестокой отчетливостью казалось, что на этот раз, вернувшись домой, он найдет жалкие развалины того, что оставил: разрушенный и смятый дерзким врагом муравейник.
   Уже давно прошло трудное время, когда он чувство-вал страх. Как моряк привыкает к морю и не думает, что утонет; как солдат привыкает к войне и не думает, что будет убит; как врач привыкает к тифу или чахотке и не думает о заразе, -- так и Болотов привык к своей безыменной жизни и не думал, что его могут повесить. Но где-то в глубине усыпленной души жило темное и многотревожное чувство, -- то самое, которое не поки-дает ни моряка, ни врача, ни солдата. Повинуясь ему, Болотов безотчетно, по кучной привычке, следовал "кон-спирации". Он не прятался от родных и знакомых, а просто не мог бы понять, как можно без нужды, для развлечения видеться со знакомыми и родными. Он не умалчивал о партийных делах, а просто не мог бы по-нять, зачем говорить о них с посторонними. Он не чуж-дался каждого нового человека, а просто не мог бы по-нять, как можно верить первому встречному. Он не ви-дел, что все его отношения с людьми, начиная с дворни-ков и швейцаров и кончая матерью и отцом, построены на боязни, на усердном желании скрыть те подробности жизни, которые единственно занимали его. Но если б он это увидел, он бы не мог жить иначе. Он сказал бы себе, что эта ложь праведна, ибо только строгою тайною охраняется партия, то есть необходимое для револю-ции, его хозяйство.
   Еще у всех были в памяти убийство Плеве, кровавое воскресенье, взрыв 4-го февраля, и Ляоян, и Порт-Ар-тур, и Мукден. Все старые и молодые, чиновники и ра-бочие, военные и студенты, сторонники правительства и социалисты одинаково чувствовали, что происходит что-то новое, небывалое и потому страшное: колеблется ветхий, привычный, веками освященный порядок. Но хотя все это чувствовали, все продолжали жить как всегда: своими ничтожными житейскими интересами. Так же, как все, жил и Болотов. Он читал в революци-онных листках и сам писал в партийных газетах, что "народ пробудился", что "уже гордо поднято красное знамя" и что "недалеко то время, когда падут оковы са-модержавия". Но он читал и писал это не потому, что понял величавый смысл совершавшихся в то время со-бытий, а по многолетней привычке говорить и писать именно эти слова. Зоркий хозяин, он давно заметил рост своей партии и, заметив его, уверовал в неотврати-мую и победоносную революцию. Победы правительства он предвидеть не мог; он думал, что восстанут крестья-не, сто миллионов русских крестьян. И, думая так, он был занят своим ежедневным хозяйским делом, и пока он был занят именно им, он действительно был полезен той революции, в которую верил.
   В Берлине, накануне отъезда в Россию, он сбрил бо-роду, выбрал английское, темное, не бросающееся в гла-за пальто, снял улику -- широкополую шляпу -- и надел котелок. Не отдавая себе отчета, он сделал это тщатель-но и обдуманно. Ему нужно было слиться с толпой;
   слиться с толпой и быть таким, как и все, -- значило из-бежать досадного "наблюдения".
   Уже сидя в вагоне, он купил не любимый социали-стический "VorwДrts", а бульварную, чужую ему газету. По привычке закрывшись ею, он просмотрел телеграм-мы. На первой странице было крупными буквами напе-чатано: "Гибель русской эскадры".
   Когда Стессель сдал Порт-Артур и потом, после ро-кового Мукдена, -- Болотов не испытал ничего, кроме радости. Всякую войну он считал преступлением, во вся-кой войне видел бойню, всегда вредную и жестокую. Но если бы кто-нибудь спросил, что он думает о японской войне, он бы без колебания ответил, что японская "авантюра" хотя и жестока, но полезна. Он бы не мог ответить иначе. Он думал, что поражение России -- по-ражение самодержавия, победа японцев -- победа рево-люции, то есть победа партии; то есть его, Болотова, победа. Противоречия этих двух мнений он не видел, как не видел никто, кто слушал на митингах его речи.
   Но теперь, прочитав телеграмму, он не испытал ра-дости -- знакомого и немного стыдного чувства своей победы: в эскадре Рожественского служил его брат, лей-тенант флота, Александр Болотов.
   "Как только дым пронесло, -- телеграфировал не-мецкий корреспондент, -- бой возобновился с удвоенной силой.
   Все японские корабли сосредоточили огонь на броненосце "Ослябя", и скоро "Ослябя", весь в пламени, вышел из строя. Пожары начались и на "Суворове", и на следовавшем за ним "Александре". Потом загорелось "Бородино" и другие суда. Все японские силы были в полном составе, и так продолжался бой до 2 ч. 20 м. по-полудни. В 2 ч. 50 м. "Ослябя" пошел ко дну".
   Болотов закрыл глаза. Он попытался вообразить, как идет ко дну броненосец. Однажды, в океане, у француз-ского берега, он заметил затонувшую шхуну: вершины двух сиротливых мачт. И теперь, воображая "Ослябю", он невольно видел перед собою этот неизвестный ко-рабль. Он знал, что на затопленном броненосце погибло в море несколько сот молодых и здоровых людей. Как социалист и революционер, он должен был возмутить-ся, -- возмутиться тем, что он называл преступною бой-ней. Но не было возмущения: он не мог представить се-бе ни разгрома эскадры, ни разбитых, горящих судов, ни гибели "Осляби", ни простой и страшной матросской смерти. Газетная телеграмма оставалась сухим клочком печатной бумаги.
   "Когда вышли из строя "Суворов" и "Александр", -- читал Болотов дальше, -- корабли повел броненосец "Бородино", оставшийся головным. "Суворов", охвачен-ный пламенем, все еще продолжал бой, но вскоре, под японским огнем, потерял переднюю мачту и обе трубы. Находившийся на "Суворове" главнокомандующий ад-мирал Рожественский еще в начале боя был ранен осколком и передан на дестройер "Буйный". Командова-ние перешло к адмиралу Небогатову. В 7ч. вечера на-чался сильный пожар на "Бородине", и он, весь в пламе-ни и дыму, пошел ко дну".
   Болотову вспомнился его брат, невысокий, широко-плечий молодой офицер во флотском мундире. О брате он думал редко. Он знал, что брат на войне, на Дальнем Востоке, и не сочувствует революции. Этого было до-вольно. Было некогда думать о том, что непосредственно не касалось возлюбленной партии. Но теперь стало жут-ко: "Не убит ли... Кто?.. Брат?.. Саша?.. Не убит ли Саша там, в Цусимском бою?.."
   И отчетливо, во всех подробностях, ясно, как иногда бывает во сне, встала перед его глазами картина боя. Вот тяжелый, черный, израненный броненосец. Расстре-ляны трубы. Разбиты пушки. Раздроблены мачты. Но еще вьется Андреевский флаг... А вот бледный, в изор-ванном мундире, весь в крови Саша. Даже видно, где он лежит: на горбатой и мокрой железной палубе, навзничь, у правой кормовой башни. Даже показалось, что качнуло корабль и через полузатопленную корму с пле-ском бьют волны. Даже был слышен этот гремучий плеск.
   "Адмирал Небогатов, -- уже не понимая слов, читал Болотов, -- поднял сигнал о сдаче, и четыре русских броненосца: "Николай I", "Орел", "Апраксин" и "Сенявин", 16 мая в 10 ч. 30 м. утра сдались японской эскадре".
   "...Саша убит... Неужели Саша убит?.." И снова четко вспомнился брат, каким он видел его в последний раз в Петербурге на Невском в осенний холодный и солнеч-ный день. Спокойные, молочно-голубые глаза и насме-шливая улыбка: "Прощай, Андрюша, нам с тобою не по дороге..." Вспомнился и свой жестокий ответ. И захоте-лось вернуть этот солнечный день, свои озлобленные слова, и обнять, и забыть, -- как казалось теперь, -- на-прасную рознь.
   Поезд, свистя, загремел буферами. Блеснули мутные фонари. Мелькнули серые шинели жандармов.
   В вечер-нем воздухе странно прозвучали русские голоса. Грани-ца. Александрове.
   Болотов бросил газету. Стараясь не думать ни о Цу-симском бое, ни о Небогатове, ни о брате, ни об "Осля-бе", он пошел к дверям таможенной залы. Высокий, бритый, худой, с сигарой в зубах, он напоминал англи-чанина. И действительно, у него в кармане был англий-ский паспорт: Генри Мак-Мюк. В тесной, полной жан-дармов, зале было жарко и скучно ждать. И его доброе и твердое, с такими же, как у брата, голубыми глазами, лицо, не выражало ничего, кроме брезгливой скуки.
   Утром, уже из Варшавы, он дал телеграмму в Берлин:
   "Alles bezahlt", что значило: "проехал благополучно".
   

II

   
   Приехав с утренним поездом в Петербург, Болотов в тот же день под вечер, когда стемнело, позвонил в пя-том этаже громадного дома на Лиговке. Еще из прихо-жей, снимая пальто, он услышал сухой и резкий, над-треснутый бас Арсения Ивановича. Отвечал ему чей-то другой, взволнованный голос.
   -- Да нет, что же тут страшного? -- внушительно говорил Арсений Иванович. -- Страшного, кормилец, я не вижу тут ничего: вода не на их, а на нашу мельницу. Третьего дня -- Порт-Артур, вчера -- Мукден, сего-дня -- Цусима. Кто в барышах? Японцы? Не одни только японцы... Я -- человек старый, а я вам скажу: к осени армия будет наша. Вы думаете, у нас там нету людей? Есть, кормилец, найдутся. Наши люди всюду пройдут... где прыжком, где бочком, где ползком, а где и на карач-ках... -- прибавил он весело и засмеялся.
   Болотов уже много лет знал Арсения Ивановича. Арсений Иванович, бодрый, белый как лунь старик, был один из основателей партии. Он гордился тем, что отец его был крестьянин и что сам он в юности пахал землю. Но от этого былого крестьянства остались только муд-реные поговорки, слово "кормилец", густая, лопатою бо-рода да незыблемый авторитет человека, не из книг, а из жизни знающего деревню. "Мое слово -- оло-во", -- часто говаривал он, и его слову верили и ценили его.
   -- Что значит?.. Я не о том, -- горячился молодой, незнакомый голос. -- В этом я с вами согласен... Я спрашиваю: как можно служить? Разве социалист может служить в войсках?.. странно... Когда это прин-ци-пи-ально недопустимо...
   И вдруг тут, в полутемной, чужой прихожей, между грязными шляпами и пальто, перед Болотовым снова в мельчайших подробностях ясно встала картина бесслав-ного боя. Вот тяжелый, черный, четырехтрубный ко-рабль. У правой кормовой башни, навзничь, в крови, ле-жит Саша, и через полузатопленную корму лениво пле-щут шумящие волны.
   Арсений Иванович говорил прописи, партийные истины, именно то, что на его месте сказал бы сам Болотов. Но на этот раз эти затверженные слова по-казались неправдивыми и ненужными. "...Саша... Где Саша?.."
   Но дважды ангел вострубит, На землю гром небесный грянет, И брат от брата побежит, И сын от матери отпрянет...
   "Брат от брата побежит..." -- вспомнил Болотов за-бытые стихи Пушкина. "Вот и Саша ушел... А Арсе-ний Иванович смеется...
   Да что это я? Разве Арсений Иванович не прав? Разве армия скоро не будет наша? Разве Цусима не откроет солдатам глаза?.. Что это со мною?.." -- опомнился он и сильно толкнул скри-пучую дверь.
   В свинцовых волнах табачного дыма тонули Арсений Иванович, доктор Берг и неизвестный Болотову молодой человек, товарищ Давид. Вера Андреевна, высокая, еще не старая женщина с изнуренным, желтым лицом, по-тюремному торопливо шагала по комнате. Два раза в неделю собирались они для своего ежедневного пар-тийного дела, и это ежедневное дело казалось им тяж-ким бременем управления партией. Как каменщик, роя фундамент, разгружая кирпич и поднимая ведра с це-ментом, исполняет скромную и полезную работу строи-теля, так и они, долготерпеливо и скромно, камень за камнем, строили партию. Но как каменщик не властен разрушить дом или недостроить его, а властен в этом только нанявший его хозяин, так и они были не властны над революцией, и попытки их руководить ею были всег-да и неизменно бессильны.
   Когда Болотов окончил доклад о своей заграничной поездке, доктор Берг сухо изложил важнейшую цель за-седания. Товарищ Давид, "военный организатор", член партии, "работающий" исключительно в войсках, прие-хал в Петербург сообщить, что в городе N волнуется пе-хотный полк, что в полку этом готово вспыхнуть восста-ние. Члены местного комитета, и в том числе он, Давид, не решились что-либо предпринять, не испросив дозво-ления старших товарищей.
   И сейчас же, в накуренной, душной комнате, они пе-решли к делу, то есть заговорили о том, следует или нет начинать восстание. Они говорили в уверенности, что от их разговоров зависит судьба двух тысяч солдат. Они забывали, что если люди решаются на убийство, на бунт и на смерть, то, конечно, не потому, что пятеро неизве-стных считают это хорошим, полезным и нужным и что решение этих людей зависит от неисчислимого множе-ства непредвидимых и случайных причин. Главное же, они забыли, что никто над чужою жизнью не властен и что люди в минуту смертельной опасности руководству-ются не запретами и приказами, и даже не чувством долга, а своими тайными, им одним понятными, интере-сами. И седому Арсению Ивановичу, и доктору Бергу, и измученной Вере Андреевне, и самому Болотову каза-лось естественным и законным, что товарищ Давид, близкий десятку солдат, приезжает от имени всего полка спросить у них, неизвестных, когда именно нужно всему полку начать убивать и умирать. И Давиду это тоже казалось естественным и законным.
   Давид, болезненный, тщедушный, с белокурой бород-кой, еврей, стоя посреди комнаты, говорил, заикаясь и в волнении размахивая руками:
   -- В полку сорок процентов сознательных унтер-офицеров. В каждой роте кружок. Вся учебная коман-да наша... Ну... В полку недовольство... Восстание впол-не возможно, а главное, понимаете, главное, солдаты этого требуют... Пропаганда поставлена с осени... Аре-стов не было... Полковой командир зверь... Когда я уез-жал, товарищи, представители рот, решили единоглас-но... И если вы не позволите, восстание все равно бу-дет... -- почти закричал он, не видя, что этими слова-ми уничтожает всякий смысл разговора.
   Доктор Берг, потирая белые тонкие руки, поверх оч-ков посмотрел на него и небрежно спросил:
   -- Позвольте узнать, товарищ, сколько в городе гар-низона?
   -- Что значит гарнизон? -- смутился Давид. -- Ког-да я вам говорю...
   -- В партийных делах точность необходима, -- за-метил холодно доктор Берг, -- не откажите сообщить, сколько в городе гарнизона?
   -- Ну, хорошо... Ну, стоят еще казаки и батарея... Но что такое казаки?..
   -- Присоединится батарея к восстанию?
   -- Странно... Вы спрашиваете... Разве я знаю?..
   -- А казаки?
   -- Казаки? Нет... Вероятно, нет...
   -- Вероятно или наверное?
   -- Ах, Боже мой... Ну, хорошо... Ну, наверное...
   -- Больше ничего. Благодарю вас, товарищ, -- ска-зал с усмешкой доктор Берг.
   Закрыв глаза, он откинулся на спинку замасленного дивана, точно хотел показать, что он, деловой человек, уже решил вопрос о восстании и что все остальное не важно и ему, доктору Бергу, неинтересно.
   -- Ах, да разве дело в казаках? -- краснея багровы-ми пятнами, окончательно смутился Давид. -- Я же вам говорю, полк непременно восстанет...
   При последних словах Вера Андреевна перестала хо-дить и остановилась прямо против Давида.
   -- Но если полк непременно восстанет, -- с раздражением сказала она, -- зачем же вы приезжали? Если полк не подчиняется комитету, то о чем говорить? Вы уверяете, что комитет работал... В чем же его работа? Я не вижу.
   -- Не в том дело... Ах, Боже мой!.. -- плачущим го-лосом воскликнул Давид. -- Я же вам говорю: что мне делать?.. Если солдаты восстанут... Ну?..
   -- Мое мнение такое, -- примирительно начал Арсе-ний Иванович,-- если, конечно, ребята хотят восстать, удержать их трудно, но, однако, не невозможно. В горо-де стоят казаки и батарея. Если они не присоединятся, восстание будет опять неудачно. Нужно избегать неу-дачных восстаний... Нужно, -- меняя внезапно тон, мяг-ко и ласково продолжал Арсений Иванович, -- нужно, кормилец, повременить, удержать пока нужно... Глубже пашешь, веселей пляшешь... Так-то, кормилец... Осе-нью -- дело другое, а теперь не по делам, кормилец, не по делам...
   -- Что значит удержать?.. Да как же я могу удер-жать?.. Научите... Ах, Боже мой, Боже мой... Странное дело... Разве я могу удержать? Когда они говорят, что восстанут... Вот вы говорите: не по делам... А что я мо-гу? Что комитет может? Мы работали. Для чего? Для восстания... Ну, они и хотят восставать... Что же мне де-лать? Ну?.. Боже мой. Боже мой...
   Давид в отчаянии забегал по комнате. Вера Андреев-на отошла в угол к окну и скрестила на груди руки: она не желала вмешиваться, как казалось ей, в безнадежное дело. Доктор Берг, прислонившись к спинке дивана, по-прежнему не открывал глаз.
   Болотов смутно почувствовал тяжелую бесплодность этого разговора. Он почувствовал, что Давид, вернув-шись домой, непременно пойдет в казарму и неизбежно погибнет. И ему стало ясно, что вопрос даже не в том, чтобы Давид не погиб, ибо и это было уже не в их вла-сти, а единственно в том, чтобы он, погибая, знал, что смерть его светла и прекрасна и что партия благослови-ла его.
   И, еще сам не зная зачем, Болотов, с неожидан-ными слезами на добрых глазах, быстро встал со своего кресла и крепко поцеловал Давида.
   -- Поезжайте, голубчик, назад... Вы там нужнее, чем здесь. С Богом, голубчик...
   Просиявший Давид ушел. Доктор Берг еще долго и деловито говорил о своем: что опять вовремя не достав-лены прокламации, что на заводе Коровина стачка, что арестован студент Никандров, что вчера получено пись-мо от крестьянского братства и что завтра необходимо потолковать о передовой статье для газеты "Рассвет".
   

III

   
   В грязном трактире "Волна", на Выборгской стороне, Болотова ожидал Ваня, черноволосый, скуластый юноша лет двадцати двух, с калмыцкими, узкими, как щели, глазами. Было угарно и душно. Пахло пивом. Хрипел по-держанный граммофон.
   -- Вы хотели видеть меня? Ваня слегка привстал.
   -- Да... Я просил... Только я уж не знаю... С чего и начать, не знаю... Я, главное, работаю тут, на заводе...
   -- Вы слесарь?
   -- Да-с, слесарь... Работаю тут, на заводе... Только, безусловно, больше я не могу...
   -- Чего не могу? Ваня замялся.
   -- Так что возьмите меня в террор...
   Болотов никогда не "работал" в боевых "предприяти-ях" и никогда никого не убил. Он видел в терроре жерт-ву и не задумывался над тем, что террор, кроме того, еще и убийство. Он не спрашивал себя, можно и должно ли убивать. Этот вопрос был решен: партия давала ответ. Он нередко писал и всегда подчеркивал на собраниях, что "товарищи с душевной печалью прибегают к крова-вым средствам". Но печали он не испытывал. Наоборот, когда взрывалась удачная бомба, он был счастлив: был убит еще один враг. Он не понимал, что чувствует чело-век, когда идет убивать, и простодушно радовался тому, что в партии много людей, готовых умереть и убить. И оттого, что таких людей было действительно много, и от-того, что на партию он смотрел как на свое наследствен-ное хозяйство, он постепенно привык, что в партии уби-вают, и мало-помалу перестал выделять террор из вся-кой другой "работы".
   -- Господи, как свеча перед Истинным, -- говорил Ваня быстро, изредка вскидывая на Болотова черные за-стенчивые глаза, -- я перед вами как на духу... Разве можно иначе? К такому делу надо в чистой рубашке... Может, я еще недостоин за революцию умереть... Вы су-дите, как знаете, а только я вам все расскажу. Нужно вам знать, я допрежь главнее в хулиганах состоял. Как отец мой был черносотенец, что я дома мог видеть? Брань, пьянство, безусловно, одни побои... Ну, стал пить, хулиганом сделался... Подлости во мне этой -- море... И очиститься как, не знаю. Если откажете, как же мне быть? Потому что иначе я, безусловно что, не могу...
   -- Не можете? -- улыбнулся Болотов.
   -- Не могу. Бросил я, знаете, пить, из хулиганов вы-шел... Книжки разные стал читать, про землю, например, или Михайловского сочинения... Жил это тихо... Случа-лось, в день целковых три зарабатывал... Да...
   -- А почему бросили пить?
   -- Как вам сказать?.. Безобразие одно. Что я, балчужник, что ли?.. Ну, и бросил, конечно. Вы только не сомневайтесь, я теперь, безусловно, не пью. Разве можно в партии, например, пить? Уж лучше вовсе тогда этим делом не заниматься, а опять в хулиганы пойти... Я так полагаю, если ты за народ, за землю или за волю, так ты должен себя соблюдать, чтобы ни Боже мой, и всегда го-тов к смерти... Ну, так вот... Живу я этаким манером, да-же женился. Проходит, знаете, время... Работал я тогда в Нижнем. На заводе у нас забастовка. Приехали казачишки. Туда-сюда, туда-сюда... Мы, знаете, камней на-кидали, заборы -- в щепы, вот тебе и есть баррикада. Готово дело. А казачишки, безусловно, стрелять... Меж-ду прочим, жена подвернулась... Ну, значит... Ну... убили ее казаки... -- закончил он глухо и замолчал.
   Болотов знал наизусть эти чистосердечные исповеди рабочих, стыдливо-искренние рассказы студентов, юно-шей, девушек, стариков, -- тех бесчисленных рядовых террора, которые умирали за революцию. Но теперь, слу-шая Ваню, видя его доверчивые глаза, он почувствовал беспокойство. "Вот он верит мне, -- думал он, -- верит, что и я в любую минуту готов сделать то, что так просто, без размышлений сделает он, -- готов умереть. Веря мне, он убьет и умрет, конечно. А я?.. почему я до сих пор жив?.. Потому, -- тотчас же мысленно отвечал он себе, -- что я нужен всей революции, всей партии, и еще потому, что необходимо разделение труда..." Но, сказав себе так, то есть сказав себе те лишенные смысла слова, которые товарищи всегда повторяли, на которых особен-но настаивал доктор Берг и с которыми он в глубине ду-ши желал согласиться, он на этот раз не поверил им. "Ведь и Ваня мог бы так рассуждать... Ведь и Ваня уве-рен, что нужен всей партии... Чем я лучше его? А ведь он так не скажет... У него убили жену, и он тоже убьет, если уже не убил... А я?" Усилием воли отогнав эти мыс-ли, он повернулся к Ване и, наливая пива, сказал:
   -- Так что дальше-то было?
   -- Так вот, значит, убили жену... Хорошо-с... Прош-ло малое время, я и говорю заводским ребятам:
   "Слышь, ребята, я Гаврилова убить порешил..." А Гаврилов у нас надзиратель, пес цепной, а не человек... Мне ребята и говорят: "Брось, Ваня, что есть такое Гаврилов? Рук не стоит марать". -- "Нет, говорю, и жук -- мясо. Почему Гаврилову жить?.." Ну, однако, отговорили... Безусловно, я тут загрустил. Вот ноет что-то во мне, и ноет, и ноет, и ноет, совсем покоя ре-шился, не ем и не сплю. Думал, знаете, -- я ведь вам как на духу говорю, -- думал, да и решил: тот -- госпо-дин, кто может сделать один. Был у меня фельдшер знакомый, Яша. Пошел это я к Яше и говорю: "Яша, го-ворю, друг сердечный, дай ты мне, пожалуйста, сделай такое одолжение, яду". -- "Зачем, говорит, тебе яд?" -- "Как, говорю, зачем? Я крыс травить бу-ду". -- "Крыс? -- говорит. -- Та-ак-с..."
   Усмехнулся он, ну, однако же, ничего, говорит: "Ладно". -- "Только, го-ворю, дай такого яду, который покрепче, чтобы, безу-словно, ошибки не вышло". -- "Хорошо, говорит, будь покоен". Дал он мне яду. Поехал я тут домой, к себе, значит, в деревню. А на деревне стоят казаки. Тоже бунт был: мужики бунтовали. Матери у меня нет. Отец спрашивает: "А где же, спрашивает, Авдотья, жена моя, значит?" -- "Авдотья, говорю, так и так, приказала вам долго жить". Рассказал ему все, как было. О Рождестве напекли пирогов, невестки пекли: братья у меня тоже женаты, в Москве.
   Я говорю: "Иди, отец, позови, гово-рю, казаков. Пирогами я их угощу". Подивился отец. "Что ты рехнулся, что ли?" Я говорю: "Зови". Посмот-рел он на меня, ничего не сказал. Приходят казаки, четверо их пришло. Помолились Богу, сели за стол. Вина выпили. Господи благослови, за пироги принялись. Я говорю отцу: "Лучше не ешь". Не стал отец есть. Я гляжу: что будет? Съели по пирогу... Ничего... Неужто, думаю, Яша надул? Не может этого быть... Уж и не знаю, право, как вам рассказать?.. -- остановился в смущении Ваня и покраснел.
   -- Почему?
   -- Грех большой вышел.
   -- Ничего. Рассказывайте, как было.
   -- Ну, ладно... -- Ваня вздохнул. -- Думаю, без-условно, ошибка. Одна, значит, комедия. Только гляжу:
   зашатался один, голову на стол опустил, будто пьяный напился... "Так, думаю, значит, верно..." Другой тоже, гляжу, помутнел весь, молчит. А я угощаю: "Кушайте, говорю, на здоровье... Мы вам рады всегда..." Что ж? Все четверо поколели...
   Болотов с изумлением смотрел на Ваню. Трудно бы-ло поверить, что этот серый, с калмыцким лицом и до-верчивыми глазами рабочий решился на такое страшное дело. Еще труднее было поверить, что он один, без помо-щи и совета сумел задумать и выполнить такой лукавый и вероломный план. "Если бы все так мстили, у нас дав-но бы не было ни виселицы, ни казаков, ни розог... Разве я умею так мстить?.. -- спросил себя Болотов и сейчас же нашел ответ: -- "Я не умею так мстить, потому что это злодейство. Это не революция и не террор, а я член партии и революционер..." Но и эти слова не успокои-ли его.
   -- Ну, -- взглянув исподлобья на Болотова, продол-жал Ваня, -- ну, ушел я, конечно... Розыск делали... На-чальства разного понаехало... Однако меня не нашли...
   Ваня умолк. Трактир был полон гостей. Не переста-вая, без отдыха, хрипел граммофон. Ругались пьяные го-лоса. Звенела посуда. Половые шмыгали между столами. Болотов, положив голову на руки, думал: "Что я скажу? Что могу я сказать? Где у меня право с ним говорить?.. Ах! все вздор... Он ждет моего слова, и я обязан его ска-зать. А остальное -- суета, малодушие... И не надо ду-мать об этом..."
   -- Так могу я надеяться? -- робко спрашивал Ва-ня. -- Я ведь и сам понимаю, каких я делов наделал... Только сделайте милость, дайте мне послужить... Не мо-гу я всех этих безобразий видеть... -- со злобой ударил он кулаком по столу.
   Болотов поднял голову. Он хотел сказать Ване, что товарищи ценят его преданность и решимость. Но вме-сто этих казенных слов он, забывая свою, как казалось ему, обязанность перед партией, побледнев и не глядя на Ваню, сказал:
   -- Я не занимаюсь террором.
   -- Чего-с? Резко повысив голос, Болотов повторил:
   -- Вам не со мной говорить: я не занимаюсь тер-рором.
   Не давая Ване опомниться, он встал и вышел на улицу. Он почувствовал, что, быть может, впервые осмелил-ся сказать правду. Это новое, странное чувство было так сильно, что он даже остановился. "Зачем я сказал?-- встревожился он. -- Разве я не занимаюсь террором? Разве я не обязан был выслушать Ваню? Разве я не отвечаю за кровь? За кровь вот этих казаков, которых Ваня убил? За его, Вани, кровь?.. Так разве не хуже те-перь? Ведь он ничего не понял... Зачем я смутил его?.." На этот раз ответа он не нашел. Налево безмолвно и ве-личаво катила свои глубокие воды Нева. На другой сто-роне, за Невой, чернел громадный, неосвещенный Зим-ний дворец. Накрапывал дождь.
   

IV

   
   С того дня, как Болотов