# Ладонка

Иван Савин

"Я - Иван, не помнящий родства..."

"Оттого высоки наши плечи..."

Первый бой

"Любите врагов своих..."

Корнилову

"Не бойся, милый. Это я..."

"Мальчик кудрявый смеется лукаво..."

"Одна догорела в Каире..."

"Ты кровь их соберешь по капле, мама..."

"Когда палящий день остынет..."

Ревность

"И канареек. И герани..."

## Иван Савин (Саволайнен)


## Ладонка


## (Белград, 1926)


Оригинал здесь -- http://uusikotimaa.org/5/004.htm


***


Я -- Иван, не помнящий родства,

Господом поставленный в дозоре.

У меня на ветреном просторе

Изошла в моленьях голова.

Все пою, пою. В немолчном хоре

Мечутся набатные слова:

Ты ли, Русь бессмертная, мертва?

Нам ли сгинуть в чужеземном море!?

У меня на посохе -- сова

С огненным пророчеством во взоре:

Грозовыми окликами вскоре

Загудит родимая трава.

О земле, восставшей в лютом горе,

Грянет колокольная молва.

Стяг державный богатырь-Бова

Развернет на русском косогоре.

И пойдет былинная Москва,

В древнем Мономаховом уборе,

Ко святой заутрене, в дозоре

Странников, не помнящих родства.


1923


***


Оттого высоки наши плечи,

А в котомках акриды и мед,

Что мы, грозной дружины предтечи,

Славословим крестовый поход.

Оттого мы в служенье суровом

К Иордану святому зовем,

Что за нами, крестящими словом,

Будет воин, крестящий мечом.

Да взлетят белокрылые латы!

Да сверкнет золотое копье!

Я, немеркнущей славы глашатай,

Отдал Господу сердце свое...

Да придет!.. Высокие плечи

Преклоняя на белом лугу,

Я походные песни, как свечи,

Перед ликом России зажгу.


1923

Первый бой


Он душу мне залил метелью

Победы, молитв и любви...

В ковыль с пулеметною трелью

Стальные легли соловьи.

У мельницы ртутью кудрявой

Ручей рокотал. За рекой

Мы хлынули сомкнутой лавой

На вражеский сомкнутый строй.

Зевнули орудия, руша

Мосты трехдюймовым дождем.

Я крикнул товарищу: "Слушай,

Давай за Россию умрем".

В седле подымаясь, как знамя,

Он просто ответил: "Умру".

Лилось пулеметное пламя,

Посвистывая на ветру.

И чувствуя, нежности сколько

Таили скупые слова,

Я только подумал, я только

Заплакал от мысли: Москва...


***


Любите врагов своих... Боже,

Но если любовь не жива?

Но если на вражеском ложе

Невесты твоей голова?

Но если, тишайшие были

Расплавив в хмельное питье,

Они твою землю растлили,

Грехом опоили ее?

Господь, упокой меня смертью,

Убей. Или благослови

Над этой запекшейся твердью

Ударить в набаты крови.

И гнев Твой, клокочуще-знойный,

На трупные души пролей!

Такие враги -- недостойны

Ни нашей любви, ни Твоей.


1924


Корнилову


В мареве беженства хилого,

В зареве казней и смут,

Видите -- руки Корнилова

Русскую землю несут.

Жгли ее, рвали, кровавили,

Прокляли многие, все.

И отошли, и оставили

Пепел в полночной росе.

Он не ушел и не предал он

Родины. В горестный час

Он на посту заповеданном

Пал за страну и за нас.

Есть умиранье в теперешнем,

В прошлом бессмертие есть.

Глубже храните и бережней

Славы Корниловской весть.

Мы и живые безжизненны,

Он и безжизненный жив,

Слышу его укоризненный,

Смертью венчанный призыв.

Выйти из мрака постылого

К зорям борьбы за народ,

Слышите, сердце Корнилова

В колокол огненный бьет!


1924

***

Брату Борису


Не бойся, милый. Это я.

Я ничего тебе не сделаю.

Я только обовью тебя,

Как саваном, печалью белою.

Я только выну злую сталь

Из ран запекшихся. Не странно ли:

Еще свежа клинка эмаль.

А ведь с тех пор три года канули.

Поет ковыль. Струится тишь.

Какой ты бледный стал и маленький!

Все о семье своей грустишь

И рвешься к ней из вечной спаленки?

Не надо. В ночь ушла семья.

Ты в дом войдешь, никем не встреченный.

Не бойся, милый, это я

Целую лоб твой искалеченный.


1923


***

Брату Николаю


Мальчик кудрявый смеется лукаво.

Смуглому мальчику весело.

Что наконец-то на грудь ему слава

Беленький крестик повесила.

Бой отгремел. На груди донесенье

Штабу дивизии. Гордыми лирами

Строки звенят: бронепоезд в сражении

Синими взят кирасирами.

Липы да клевер. Упала с кургана

Капля горячего олова.

Мальчик вздохнул, покачнулся и странно

Тронул ладонями голову.

Словно искал эту пулю шальную.

Вздрогнул весь. Стремя зазвякало.

В клевер упал. И на грудь неживую

Липа росою заплакала...

Схоронили ль тебя -- разве знаю?

Разве знаю, где память твоя?

Где годов твоих краткую стаю

Задушила чужая земля?

Все могилы родимые стерты.

Никого, никого не найти...

Белый витязь мой, братик мой мертвый,

Ты в моей похоронен груди.

Спи спокойно! В тоске без предела,

В полыхающей болью любви,

Я несу твое детское тело,

Как евангелие из крови.

1925


***

Сестрам моим, Нине и Надежде


Одна догорела в Каире.

Другая на русских полях.

Как много пылающих плах

В бездомном воздвигнуто мире!

Ни спеть, ни сказать о кострах,

О муке на огненном пире.

Слова на запекшейся лире

В немой рассыпаются прах.

Но знаю, но верю, что острый

Терновый венец в темноте

Ведет к осиянной черте

Распятых на русском кресте,

Что ангелы встретят вас, сестры,

Во родине и во Христе.

1924


***

Братьям моим. Михаилу и Павлу


Ты кровь их соберешь по капле, мама,

И, зарыдав у Богоматери в ногах,

Расскажешь, как зияла эта яма,

Сынами вырытая в проклятых песках,

Как пулемет на камне ждал угрюмо,

И тот в бушлате, звонко крикнул: "Что, начнем?"

Как голый мальчик, чтоб уже не думать,

Над ямой стал и горло проколол гвоздем.

Как вырвал пьяный конвоир лопату

Из рук сестры в косынке и сказал: "Ложись",

Как сын твой старший гладил руки брату,

Как стыла под ногами глинистая слизь.

И плыл рассвет ноябрьский над туманом,

И тополь чуть желтел в невидимом луче,

И старый прапорщик, во френче рваном,

С чернильной звездочкой на сломанном плече,

Вдруг начал петь -- и эти бредовые

Мольбы бросал свинцовой брызжущей струе:

Всех убиенных помяни, Россия,

Егда приидеши во царствие Твое...


1925

***


Когда палящий день остынет

И солнце упадет на дно,

Когда с ночного неба хлынет

Густое лунное вино,

Я выйду к морю полночь встретить,

Бродить у смуглых берегов,

Береговые камни метить

Иероглифами стихов.

Маяк над городом усталым

Откроет круглые глаза,

Зеленый свет сбежит по скалам,

Как изумрудная слеза.

И брызнет полночь синей тишью.

И заструится млечный мост...

Я сердце маленькое вышью

Большими крестиками звезд.

И, опьяненный бредом лунным,

Ее сиреневым вином,

Ударю по забытым струнам

Забытым сердцем, как смычком...


1924


Ревность


Спросила девочка тихо:

"О чем ты, мальчик, грустишь?"

За дверью -- поле, гречиха

И такая густая тишь.

Колыхнулся и вспыхнул синее

Над закрытою книгою взор.

"Я грущу о сказочной фее,

О царевне горных озер".

Соловей вскрикнул напевно.

Упала с ветки роса.

"А какая она, царевна?

И длинная у нее коса?"

"У царевны глаза такие --

Посмотрит и заманит в плен.

А косы ее золотые,

Золотая волна до колен".

И сказала крошка, играя

Черной косичкой своей:

"...Тоже... радость большая --

В рыжих влюбляться фей!"


1925


***


И канареек. И герани.

И ситец розовый в окне,

И скрип в клеенчатом диване,

И "Остров мертвых" на стене;

И смех жеманный, и румянец

Поповны в платье голубом,

И самовара медный глянец,

И "Нивы" прошлогодний том;

И грохот зимних воскресений,

И бант в каштановой косе,

И вальс в три па под "Сон осенний".

И стукалку на монпансье, --

Всю эту заросль вековую

Безумно вырубленных лет,

Я -- каждой мыслию целуя

России вытоптанный след, --

Как детства дальнего цветенье,

Как сада Божьего росу,

Как матери благословенье,

В душе расстрелянной несу.

И чем отвратней, чем обманней

Дни нынешние, тем родней

Мне правда мертвая гераней,

Сиянье вырубленных дней.


1925