Савихин Василий Иванович
Богомолье

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Картинки минувшего).

   

БОГОМОЛЬЕ.

(Картинки минувшаго).

I.

   Августъ въ началѣ былъ... У дѣда Назара совсѣмъ поспѣлъ крыжовникъ на огородѣ,-- до того поспѣлъ, что его совсѣмъ стало мало... Поспѣлъ горохъ въ полѣ,-- то-то время хорошее! И хоть въ Назаровъ крыжовникъ ходить положенья намъ не было, а въ горохъ было положенье ходить только одинъ день за все время, въ Большой Спасъ, и ѣсть его въ этотъ хорошій праздникъ сколько душа захочетъ... Да мы, ребята, такъ придумали, что и въ крыжовникъ забѣгали, и въ иные дни заползали въ горохи, лишь съ разными хитростями -- будто идешь "такъ зря" по дорожкѣ среди ярового поля, да обглядишься кругомъ: нѣтъ ли бабы или мужика на примѣтѣ, изогнешься дугой и шмыгъ съ дороги на гороховую полосу, заляжешь на ней какъ въ раю, и до того налакомишься отборными стручьями, что еле встанешь, еле до деревни дойдешь; входишь въ околицу словно шаръ изъ гороха... отойдешь маленько,-- опять бѣжишь въ горохи... Воля!-- всѣ большаки деревенскіе съ ранняго утра въ поле ушли, дожинаютъ остатки ржи; чуть виднѣются люди вдали ржаного поля,-- сгибаются -- разгибаются, то и есть жнецы. Мужики въ разброску: которые снопы съ поля возятъ, которые на гумнахъ работаютъ, вѣютъ обмолоченное, отбирая лучшія зерна на сѣмяна, свѣжіе снопы сажаютъ въ ригахъ на сосновые колосники, чтобы просушить ихъ, а съ четвертаго пѣтуха -- молотятъ. Гдѣ мужика нѣтъ -- баба работаетъ, а гдѣ и бабы лишней не стало -- подростокъ умный хозяйствуетъ!
   И я тоже совсѣмъ умный былъ, а все еще въ родѣ дурачка состоялъ: за снопами въ поле не ѣздилъ, не просушивалъ ихъ, зерна не вѣялъ -- все бабушка дѣлала, а я только помогалъ бабкѣ да носилъ въ амбаръ чистыя зерна, насыпая ихъ въ мѣшокъ по три мѣры... И дивилась бабушка силѣ моей трехмѣрной; дивились ребята, а я радовался въ душѣ...
   Захотѣлось опять горошка поѣсть, иду за околицу -- въ яровое поле... Бѣжитъ изъ поля къ околицѣ Мишка Козелъ.
   -- Погоди!-- говорить Мишка, равняясь со мной близъ околицы,-- погоди, я бабкѣ твоей скажу -- ты въ горохъ идешь!..
   -- Ой, не лги, Мишка... Это я не въ горохъ собрался, а воронье гнѣздо бѣгу поглядѣть въ Углище... Да я бабки-то своей и не боюсь шибко! А вотъ ты изъ гороха бѣжишь,-- ишь стручья въ рукѣ! Я скажу всѣмъ... Еще я на своей полосѣ ѣлъ горохъ, а ты прошлый разъ ѣлъ на Амосовой... Вотъ -- погоди я скажу про тебя Амосу!..
   -- А по затылку хочешь?
   -- А ты хочешь?
   -- Ну-ка, тронь... Ну-ка!..
   Я наступилъ къ Козлу ближе; въ душѣ у меня заиграло... Козелъ отступилъ отъ меня подалъ.
   -- Эге!..-- кричалъ я, заготовляя кулакъ на драку,-- незалюбилось? Ужъ коли тебѣ въ затылокъ охота, ты и стой смирно... Эге, Козелъ окаянный!..-- И я скакнулъ на Козла въ родѣ зайца.
   Мишка пустился бѣжать вдоль улицы, онъ зналъ хорошо, что кулаки у меня крѣпкіе -- можжевеловые... А я зарадовался въ душѣ, повернулся и пошелъ въ поле ястребомъ. И видно въ полѣ: на зелени гороховыхъ полосъ человѣчки есть... Тутъ голова, тамъ голова, тамъ... а вонъ тамъ и двѣ вмѣстѣ! Вѣрно, братъ съ сестренкой, али два пріятеля задушевныхъ.
   -- Эй!..-- кричу я толстымъ мужичьимъ голосомъ,-- кто въ горохѣ сидитъ?..-- И вдругъ ни одной головы не стало, одна зелень гороховая стелется по землѣ, да яровые на волнистомъ полѣ желтѣются, колышутся во всю ширь свою отъ теплаго вѣтра, и словно нѣтъ живой души на раздольѣ, словно одинъ стою, живу-любуюсь, радуюсь душой на желтыя дали!..
   Уродилъ Господь жито высокое, овесъ высокій, уродилъ горохъ, гречку... И на толокно будетъ, и на кашу, на кисели, на блины, на кокоры!.. Будемъ всю зиму ѣсть съ бабушкой да съ мамушкой, да съ теткой Груфеной.
   -- А гдѣ же ребята? Эй -- кричу я опять:-- это я, братцы, не бойтесь меня, кажите головы изъ гороха...
   Нѣтъ никого... И долго нѣтъ никого и тихо. Гляжу: кучка ребятокъ совсѣмъ въ другой сторонѣ виднѣется, гдѣ не только гороха, а и овса не засѣяно... И все далѣ-далѣ уходятъ ребята, оглядываются къ моей сторонѣ: будто они и не они вовсе. На брюхѣ уползли съ версту,-- отъ грѣха прочь... Самъ я оглядѣлвя кругомъ, старичкомъ изогнулся и юркнулъ съ дороги на гороховое раздолье, улегся плашмя... Господи, какъ хорошо! говорилъ я себѣ:-- эхъ, кабы мнѣ гороховымъ царемъ сдѣлаться...
   Да прошла недѣля и горохъ сжали.
   Около этого времени стали по вечерамъ заходить въ избу нашу старухи орѣховскія: Филимониха, Назариха, баба Груня: самыя главныя пріятельницы моей бабки -- Авдотьи Петровны Зубчиковой. Межъ старухами шла рѣчь про божественное. Стали сговариваться онѣ пойти въ дальній Успенскій погостъ -- помолиться пресвятой Богородицѣ. Изъ рѣчей я узналъ, что тамъ и "печера" есть и образъ святой-явленный. И я чутко сталъ вслушиваться во всякое слово старушечье, и самъ помаленьку наполнялся божественнымъ.
   -- Не все намъ, бабы, думать про хозяйство свое,-- говорила Назариха,-- надо поберечь и душу, и вспомнить Мать-Богородицу, Она, Заступница, къ намъ изъ Ерусалимъ-града пришла; а намъ-то всего сорокъ верстъ пройти... Идти надо, бабы!
   -- Идти, идти, родненькія!-- поддакнула Груня;-- вѣдь пока живы, по тѣ поры и молиться надо, умремъ -- не дадутъ помолиться. Я и корову свою оставлю, и избу запру, а пойду... Придетъ смерть: и корова, и изба на деревнѣ останутся, а грѣхи на тотъ свѣтъ пойдутъ вмѣстѣ. Встанешь ты этакъ передъ судомъ небеснымъ... а грѣхи-то стѣной кругомъ, и не видно будетъ души Владыкѣ небесному, и Онъ скажетъ: "Нѣтъ здѣсь души! А соръ грѣшный заметайте въ сѣру горячую!"
   И пойдетъ разговоръ... Про судъ Божій, про грѣхи тяжкіе, про чудеса земныя, про милость небесную, да такъ все хорошо, складно-ясно... Такъ близко къ хорошимъ людямъ милость Господня, что только не лѣнись человѣкъ, бери ее да помни Владыку небеснаго. А какъ помнитъ человѣкъ Владыку небеснаго: и его никто не обидитъ, и онъ никого зломъ не тронетъ, и все дается ему, все спорно идетъ, и на душѣ у того человѣка весь вѣкъ ясно...
   Морщинистыя лица старухъ прояснятся, словно молодѣютъ онѣ отъ такихъ разговоровъ диковинныхъ, словно подъ сѣрой кожей ихъ -- ваша ребячья душа разжигается.
   Глядя на старыхъ, слушая про диковины, я самъ разгорался пуще душой, до края переполнялся божественнымъ, и словно видѣлъ передъ собой ту дорогу далекую, ту печеру святую. И душъ я: эхъ, кабы мнѣ быть старухой... И я бы сейчасъ пошелъ помолиться Пресвятой Богородицѣ! Охъ-бы хорошо пройти въ одной артели со старыми бабами? То-то бы я намолился, на ихнюю сторону наглядѣлся, ихняго бы попа и дьячка послушалъ!..
   Ушли изъ избы старухи, да не сразу все порѣшили, уговорились еще разъ скопиться. А въ моей головѣ ужъ зашло-заходило все новое. О ужъ коли что зайдетъ мнѣ въ голову,-- вонъ колотушкой не вышибешь... Еще бы отецъ, тотъ бы, пожалуй, вышибъ на часъ, да отца дома не было; а бабкѣ своей я такіе подведу лясы, что и не поперечитъ она.
   -- А скажи мнѣ, бабушка, какая такая печера есть въ томъ погостѣ?-- спросилъ я на утро, видя, что бабка моя совсѣмъ въ добромъ духѣ и дѣла большого нѣтъ на рукахъ: колеса у телѣги дегтемъ намазываетъ, а я подаю ей мазилку...
   -- А печера, дите,-- это откуда пришла-явилась заступница. Это, вишь-ли, такая нора въ горѣ: однимъ концомъ выходитъ она въ Успенскій погостъ, а другимъ въ Ерусалимъ-градъ выходитъ. И человѣку въ нее идти можно до самаго озера,-- есть такое озеро подземельное, а ужъ за озеро хода нѣтъ... А баютъ, что прежніе люди до самого Ерусалима ходили печерой, и назадъ приходили; да Богородица запретила путь. Пошелъ, вишь, пьяный одинъ...
   -- Къ Богу-то, бабушка!
   -- Да вотъ... къ Богу. Вѣдь всякіе люди, дитятко, есть на свѣтѣ!.. Иному хоть ризу надѣнь на плечи, а онъ все свое наровитъ, худое... О окуня, и всякую иную рыбицу съѣстъ въ посту, и вина натрескается.
   -- Это дураковой породы, бабушка?
   -- Да ужъ, стало быть, дураковой, дите... Ужъ, стало быть, одолѣетъ грѣхъ человѣка, засядетъ бѣсъ на него, засядетъ и куда хошь поѣдетъ!.. Охъ, Филатка, силенъ бѣсъ поганый; только глупъ ты -- не понять тебѣ этого.
   -- А ты про печеру, бабушка... Какъ старинные люди ходили туда, вотъ я и пойму все!
   -- Ну, и вотъ... и ходили. Стоить разгородка на серединѣ: кто не молился -- туда направо идетъ, а кто помолился сюда направо идетъ. А въ глубинѣ-то молебны служатъ, и святая вода стоить въ озерѣ.
   -- Какъ же, бабушка, въ разныя стороны идутъ, а направо?..
   -- Экой ты какой, дуракъ Филатка! ужъ такое тамъ заведенье.-- Не мы съ тобой порядки тамъ заводили... О ужъ за тѣмъ подземельнымъ озеромъ хода нѣту; тамъ ужъ и свѣча сама-собой тухнетъ, и будто гудитъ что въ темени... Баютъ: одинъ старичекъ захотѣлъ попытать Божью силу, зажегъ свѣчку и пошелъ за озеро, а только и до сей вотъ поры о немъ слуха нѣту... А сперва-то и попы не знали того, что есть ходъ въ печерѣ. Да объявилась странница и научила пустить въ нее зайца. Ну, и пустили зайца... А три года прошло -- слухъ дошелъ, что заяцъ тотъ выскочилъ въ Ерусалимѣ. Послѣ зайца -- странникъ одинъ прошелъ со свѣчей, а потомъ и другіе старики пошли, и старушки. Давно это было, дите,-- можетъ, тыща годовъ прошло.
   -- Бабушка, а я думаю: охъ,-- хорошо коли и ныньче тамъ кто живой побываетъ?
   -- Хорошо, дите!.. И грѣховъ тому сбавится. И наслушается и наглядится тамъ на хорошее. Вотъ и меня бабы сманиваютъ туда... Всѣмъ намъ охота чтобы грѣховъ поубавилось.
   -- Идти надо, бабушка.
   -- Идти?.. Ай, внучекъ, это ты хорошо сказалъ! Вѣдь и у меня это же сидитъ въ головѣ: "Поди, баба, помолись Богородицѣ; грѣховъ у тебя тучей скопилося, а годы старые -- на закатѣ!.."
   -- Бабушка, а коли собираться задумала, и меня имай вмѣстѣ!.. У меня тоже четыре грѣха накоплено...
   Бабка положила въ горшокъ мазилку дегтярную, распрямилась, подняла кверху брови, чтобы сдѣлать глазамъ шире мѣсто, и зорко поглядѣвъ на меня, спросила:
   -- А какіе у тебя грѣхи, дитятко? Покайся мнѣ...
   -- Эхъ,-- думалъ я,-- вотъ хорошо подошло... узнаетъ про грѣхи бабушка, и пойдемъ мы съ ней и отмолимъ...-- Я, бабушка, воровскимъ манеромъ весь постъ въ горохи ходилъ... А вечеромъ въ дѣдовъ Назаровъ кружовникъ на брюшкѣ ползаю: кружовникъ-то у дѣда, какъ медъ... А еще... стояло у тебя винцо въ подпольѣ, я и винца отвѣдалъ...
   -- Какъ ты отвѣдалъ, дите...
   -- Э, бабушка, вѣдь я ловкій?.. Залѣзъ я въ подполье: вижу -- стоитъ на завалѣ бутылка съ винцомъ, я и думаю самъ себѣ: А ну-ко-ея я попробую винца изъ бутылки? Да взялъ вотъ этакъ за горло ее, да вотъ этакъ въ ротъ... И сразу возвеселило меня отъ винца!.. А послѣ я зазвалъ Яшку Терехова въ подполье и мы пили съ Яшкой...
   -- Кайся, кайся...
   -- А еще я, бабушка, барана неподобнымъ словомъ бранилъ. Баранъ-то нашъ въ вороты не шелъ, все хотѣлъ къ Тереховымъ овцамъ идти, тутъ я -- хвать палку да палкой его, да неподобнымъ словомъ, да опять палкой, да еще хуже -- словомъ!.. А еще... Я отъ тебя потихоньку сметану ѣлъ... А еще...
   -- Э, бра-атъ, какой ты есть у меня!..-- перебила мои покаянія бабушка. И я не успѣлъ увернуться, какъ уже волосы мои очутились въ костяныхъ рукахъ бабки, и что-то грузное больно упало мнѣ на спину, еще разъ упало...
   -- Бабушка,-- раскаивался я,-- я во вѣки вѣковъ не буду больше!..
   -- Нѣтъ, окаянный, врешь!..-- кричала бабка, отжаривая меня вгорячахъ дегтярной мазилкой...-- за эти грѣхи тебя не этакъ надо, а вотъ какъ!.. вотъ какъ надо!.. Не воруй Назаровъ кружовникъ, не ходи въ горохъ, не срами свою бабку... Bö-какъ тебя надо!.. Не пей вина... Вотъ я тебя какъ отжарю!.. Вотъ какъ отзвоню, распомажу!.. Не ѣшь тайнымъ манеромъ сметаны, шельмецъ... А я-то, грѣшница, все на твою мать думала, да на Груфену думала... Вотъ тебѣ -- за сметану... Вотъ какъ! Э-вотъ-какъ!..
   -- Бабушка ласковая,-- кричалъ я,-- обливаясь слезами,-- кинь драку свою... Я замолю у Бога. Я тебя во вѣки-вѣковъ слушать стану... Вѣдь всѣ ребята такъ дѣлаютъ!..
   На мое счастье тетка Груфева подошла къ избѣ, отбила меня отъ ярой бабки... Побѣжалъ въ поле я, и помазанный отъ шеи до пятокъ дегтемъ, въ бредовомъ кустѣ просидѣлъ по поздняго вечера. И все чудилось мнѣ, что бабка бѣжитъ изъ деревни: ухватъ въ одной рукѣ, мазилка въ другой,-- до самой смерти хочетъ меня докалачивать...
   Да прошла ночь и позабылось все,-- бабушка у меня была добрая, только сердцемъ горячая.
   А вечеромъ опять старушечье скопище, опять разговоръ про святое. И ужъ знать отъ битья пошло счастье мнѣ: и тетушка Груфена, и мамушка замолвили обо мнѣ бабкѣ слово...
   -- Возьми и Филата съ собой,-- сказала мамушка,-- пущай погоститъ у тетки. Моей сестрѣ поклонъ снесете, и заночуете тамъ. Она тоже Успенью Богородицѣ празднуетъ и всѣмъ угоститъ васъ до-сыта...
   А такъ и было: въ той сторонѣ, куда собрались старухи на богомолье, мамушкина родная сестра -- Аксинья была вышедши замужъ за мельника. И хоть за далью мѣста, наши не водили съ теткой Аксиньей дружбы большой, и мамушка тамъ была только два раза, да къ этому разу такъ хорошо подошло, что лучше и нарочно не выдумать!..
   Мамушкинъ разговоръ совсѣмъ ободрилъ меня. Я племянникъ родной, по моей роднѣ и бабкѣ побольше почета дадутъ. На мельницу погляжу -- какая она; и на всѣ мѣста ихнія... А мѣста всякія разныя я люблю.
   -- Бабушка,-- заговорилъ я при всей роднѣ,-- имай меня помолиться угодникамъ!.. Сколько горя я видѣлъ, какъ жилъ дома батюшка, битья всякаго, разнаго... Сама ты къ Гаврилѣ старостѣ бѣгала жалиться за меня. А Богу я помолюсь тамъ отъ чистаго сердца: и за тебя, и за мамушку, и за тетушку. И коли ты умрешь скоро, вотъ я какъ поминать тебя стану: "Помяни, Господи, бабушку мою Авдотью Петровну Зубчикову во царствѣ своемъ золотомъ, посади ее ближе къ праведникамъ: къ Флору и Лавру, къ Алексю Божьему человѣку, къ Николаю угоднику".
   Полюбились мои слова бабушкѣ.
   -- Это ты хорошо, дите...-- говорила она,-- спасибо! Этакъ и въ родительскую субботу помянутъ не всякаго. Дьяконъ и тотъ поминаетъ хуже покойниковъ: Калину -- Марину, Филарета -- Стратилата, Дарью -- Марью, а про рай и про угодниковъ ни словечка.
   -- Я еще и не этакъ съумѣю, бабушка,-- говорилъ я бойко,-- я смогу и складнѣе. Ты только попробуй, возьми меня...
   -- Да и не добѣжать тебѣ!-- говорила упрямая бабка.-- Нуко-съ ты на серединѣ дороги завалишься? А мнѣ на крикушкахъ не свести этакого...
   -- Да я, бабушка, и самъ снесу кого хочешь! Коли я коня распрягаю, коли я три мѣры ржи ношу изъ гумна въ амбаръ -- въ гору... Коли я Ѳедьку Молоткова побилъ, коли я съ версту на одной ногѣ проскакаю, а на конѣ стоймягой иной разъ ѣзжу?..
   -- Да вѣдь туды сорокъ верстъ!
   -- А и пущай сорокъ, бабушка. И Богъ-то поглядитъ на васъ, скажетъ...
   -- Ну, инъ-ладно... Возьму на пробу.
   

II.

   Еще до нашего выхода изъ Орѣховой оставалось дня три, а я уже весь ушелъ думами въ дорогу хорошую; и на яву и во снѣ мнѣ видѣлось все "тамошнее", а въ серединѣ видѣній -- печера святая съ удобнымъ, лишь запретнымъ ходомъ въ Ерусалимъ градъ Господень. И хоть немного мы съ бабушкой знали о градѣ Ерусалимѣ, а все же въ головѣ моей онъ представлялся дивомъ-дивнымъ изъ всего того, что на свѣтѣ есть: тамъ Христа распяли, тамъ и воскресъ Христосъ. А свѣтъ Божій я только и зналъ пока, что наща деревня Орѣхова, да село Заянье, да еще три-четыре смежныхъ деревеньки. Недаромъ я рвался душой туда -- дальше, гдѣ и мѣста невѣдомыя, и люди незнаемые, и святости Господней побольше нашего.
   И хоть говорила про запретный путь бабушка, да другое мнѣ стало думаться; стало думаться, что теперь-то и будетъ самое подходящее побывать мнѣ черезъ печеру въ святомъ городѣ Ерусалимѣ, поглядѣть на него, помолиться.
   -- Господи, подсоби мнѣ на это!..-- молился я образу. И уже отчетисто видѣлъ и себя, и бабку свою въ печерѣ у подземельнаго озера: стоимъ мы съ нею на обрывистомъ берегу его, бурлитъ святая вода ключемъ, плаваютъ святые окуни; свѣчи въ рукахъ у насъ восковыя, горятъ огнемъ яснымъ; молимся. Стоить батюшка со крестомъ, дьяконъ съ кадильницей, дьячекъ съ книгой, а кругомъ, что лѣсомъ -- народомъ обставлено! Тутъ я кинулся въ озеро и поплылъ къ "той" дорогѣ... Заахалъ народъ въ одинъ голосъ, заахалъ батюшка, дьячекъ, дьяконъ; а бабушка вопитъ громче всего народа: воротись, Филатка, не спокидай меня на старости въ чужомъ мѣстѣ!..
   А мнѣ ужъ и бабку не жаль, никого не жаль стало. Весь я въ Бога ушелъ, а горитъ у меня въ рукахъ свѣча восковая, горитъ свѣча и не гаснетъ! А самъ все иду... иду... иду три года и три дня ровно, и вышелъ сразу на свѣтлое мѣсто... Стоитъ на высокой горѣ святой городъ, и все церкви-церкви... Кресты золотые переливаютъ на церквахъ яснымъ сіяніемъ, колокола звонятъ перезвоны. Народъ ерусалимскій ходить по улицѣ съ крестами и херувимами, поетъ молитвы и молится. И я запѣлъ молитву, самъ крещусь на всѣ стороны, на всѣ стороны кланяюсь, поминаю въ царствѣ небесномъ родителей: дѣда Герасима, дѣда Захара, бабушку Маланью, Дарью, Марью пропавшую, младенцевъ -- Петра и Никифора, и всѣхъ нашихъ орѣховскихъ сродниковъ. И даетъ мнѣ ерусалимскій батюшка просвиру большенную, въ родѣ сайки,-- и иду я съ просвирой въ рукахъ въ нашу деревню Орѣхову...
   

III.

   Утро Успенскаго кануна въ хлопотахъ прошло незамѣтно. Сборы въ дальнюю дорогу, чужой погостъ, чужіе люди, и печера и мельница... Чуть свѣтъ забрезжилъ, а ужъ баба Назариха пришла къ намъ въ избу готовая по дорожному. Бабушка вынимала изъ укромныхъ угловъ праздничные наряды: башмаки, сарафанъ, коленкоровую рубаху, платъ цвѣтной темный. Достали и мнѣ рубаху -- розовую, сапоги съ закорюченными носами, шапку съ полированымъ козыремъ... Передо мной словно алый туманъ стоялъ, а въ душѣ -- попрыгунчики.
   На солнечномъ восходѣ вышла наша артель изъ Орѣховой: я, бабка моя, Груня, Филимошиха и Назариха,-- первая баба-ходокъ на деревнѣ Орѣховой: да и остальныя бабки хорошо выглядѣли и рѣзво шагали къ деревенской околицѣ. Всѣ сряжены по праздничному, у каждой съ харчами узелокъ про запасъ, дубинка; у бабушки кожаные башмаки въ рукѣ, на ногахъ -- берестовые; у Груни тоже; двѣ другія старухи босикомъ идутъ, а берестовые башмаки и чулки гарусные въ рукахъ держутъ... У меня крючконосые сапоги вздѣты на ольховую палку и черезъ плечо перекинуты. Дорогой только дурачки въ сапогахъ идутъ, а умные босикомъ ходятъ,-- такъ говорила бабушка,-- потому что нога доморощевая, а за сапоги деньги заплачены.
   Выйдя въ поле, мы помолились на небеса и пошли вдоль изгородей, мимо кустовъ, перелѣсковъ. Я взбирался на всякій высокій бугоръ, на всякій камень, забѣгалъ впередъ, отставалъ сзади, не зная, куда дѣваться отъ бодрости,-- въ душѣ у меня словно два юдуна расхаживали... А бабки старыя идутъ себѣ тихо -- ровно, то словомъ обмолвятся, то про себя ведутъ думы, лица у всѣхъ такія хорошія, ясныя. Угомонился и я маленько, видя, что по дорогѣ все то же идетъ... поля, перелѣски, кочки, камни да кусты бредовые, вересковые. А еще погодя не весело сдѣлалось и жаль стало ребятишекъ орѣховскихъ, ужъ еле успѣваю за бабьей артелью, ужъ и отставать началъ... Въ поясницѣ заболѣло, въ ногахъ одубѣло. Ужъ и Господа Бога и пресвятой Богородицы не захотѣлось мнѣ, домой захотѣлось...
   -- Ты чего отстаешь, Филатка?-- сказала бабушка.
   -- Да я, бабушка, раздумалъ идти... Пусти меня домой лучше. Гляди, я и ногу накололъ хворостиной, и по камню ковырнулъ пальцемъ!..
   -- Теперь ужъ, братъ, иди, коли взялся. Семнадцать верстъ отшагали, поздно теперь домой поворачивать. Ты иди, какъ мы... и хорошо будетъ; а Пречистая намъ засчитаетъ все,-- увидитъ съ небесъ, скажетъ: "Вотъ идутъ старые, а впереди-то малый бѣжитъ!" Вотъ скоро и на отдыхъ засядемъ. Тутъ и двадцать верстъ будетъ. Пирожка тебѣ дамъ, яичка. Тамъ и святой ключъ кипитъ у горы,-- водицы попьешь холодной, и сейчасъ у тебя силы прибавится, ума прибавится.
   Успокоенный бабушкой, обрадованный вѣстью о животворной водицѣ, я позабылъ недуги свои, и опять полетѣлъ впереди нашей артели дружной, и все дальше рвался впередъ, чтобы примѣтнѣе было Пресвятой Богородицѣ.
   Не жарко свѣтило солнышко, то выглянетъ на часокъ, то опять захоронится въ бѣлыя облака. Дорога пошла съ горы на гору; деревни стоятъ вдоль дороги, народъ глядитъ на насъ изъ окошекъ, и мы идемъ -- глядимъ на окошки.
   Выступила впереди крутая поросшая мелкимъ лѣсомъ гора. Подивился я, глядя на эту гору: отчего она поднялась такъ? Я зналъ, что когда муку сѣетъ бабушка, то мука подъ рѣшетомъ на манеръ ровнаго пригорка ссыпается. Ужъ не сѣяли-ли и тутъ съ небесъ святые угодники?
   Мы близко подошли къ горѣ. Подъ горой, близъ дороги, сидѣли кучками незнакомые мужики, а больше бабы и молодицы,-- сидятъ -- отдыхаютъ, хлѣбцемъ закусываютъ, разговоры говорятъ потихоньку. Поклонились мы народу и тоже сѣли на травку.
   Закусили мы съ бабушкой пирожка съ окунемъ, на прибавку я съѣлъ два яичка. Поднялись наши старушки, дорожный обѣдъ святой водицей запить -- пошли вверхъ къ ключу... Такая луночка крохотная, и будто пляшетъ вода въ этой лункѣ и бѣжитъ внизъ къ дорогѣ крохотнымъ ручейкомъ, межъ зеленой травы, межъ вереска, перекатываясь отъ камешка къ камешку. Вода холодная, свѣтлая. Прилегъ я надъ ключемъ, испилъ водицы, и слышу сейчасъ -- побѣжала святая вода по жилкамъ и по суставамъ, и силы и ума мнѣ прибавилось.
   Сѣли у ключа бабки. А мнѣ съ большого ума захотѣлось побыть на верху горы, поглядѣть съ ея маковки нашу деревню Орѣхову. Полѣзъ я, хватаясь руками за молодыя лѣсинки, упрѣлъ -- употѣлъ весь, оглянулся съ вышины на бабку свою, а бабка внизу съ ворону кажется, весь народъ съ ворону... И самъ я будто на стѣнѣ повисъ -- и подо мной круча и надо мной круча.
   -- Эй, парнекъ, зачѣмъ лазишь тамъ!-- кричалъ кто-то снизу;-- оборвешься -- шею вонъ вывернешь...
   -- Ты у меня завсегда, Филатка, колѣны выкидываешь,-- ворчала бабушка,-- чего тебѣ на Божьей горѣ занадобилось?
   -- А я, бабушка, хотѣлъ свѣтъ поглядѣть съ горы... Я и на тебя поглядѣлъ: ты какъ ворона сидишь и носъ -- этакъ -- книзу... Хе-хе!.. Ты поди-ко погляди съ горы, бабушка, а я сяду...
   -- Перестань, Филатъ!
   Закопошились добрые люди: одна кучка, другая, третья, и всѣ потянулись впередъ по дорогѣ. Пошла и наша артель. Теперь я не забѣгалъ впередъ, а шагалъ нога въ ногу съ бабой Назарихой. И чѣмъ дальше мы шли, мѣста краше дѣлались: куда ни кинешь взглядъ -- вездѣ хорошо ему, и передаетъ взглядъ все увидѣнное хорошее на душу... И я, забывъ все отъ радости, запѣлъ малиновымъ голосомъ:
   
   Зеленая рощица
   Всю ночку шумѣла,
   А я, молодешенька,
   Всю ночку не спала...
   Всю-то ночку я не спала,
   Дружка поджидала!
   
   -- Что ты!.. Что ты, Филатка!-- закричали разомъ всѣ мои спутницы:-- въ божье мѣсто идешь и экую пѣсню затягиваешь?..
   Я устыдился.
   Передъ нами завиднѣлась синяя стѣна лѣса. Жилье пропало. Лѣсъ, какъ говорила Груня, разросся на девять верстъ въ. поперечникѣ, на сорокъ въ длинникѣ... Идемъ по лѣсной дорогѣ: съ боковъ береза бѣлая пряная, высокая съ зелеными маковками; то пойдетъ въ перемежку вѣтвистая ель, сосна въ два обхвата, съ огромными лапами. Тихо въ лѣсу. Дорога словно просѣка вдаль уходитъ и кажется на концѣ узкой щелью.
   Идутъ старухи гуськомъ, упираются на дубинки, нѣтъ-нѣтъ словцомъ перекинутся. Кто-то аукнулъ позади насъ, понеслось то ауканье широкимъ гулкимъ раскатомъ на всѣ разныя стороны. Я крикнулъ: эй!.. И мое побѣжало, раскатилось, волной хлестнулось на разныя стороны... зеленѣютъ муравыя лужайки, мелькнетъ лужица водяная, словно зеркальце въ муравомъ ободкѣ, грибъ покажется изо мха большой -- бурый, какъ шляпа поповская, а кругомъ дѣтки маленькіе красноголовенькіе.
   -- Эхъ, славно бы кошель захватить!-- говорилъ я себѣ, сшибая хворостиной грибы. А по верху лѣса дремучаго, по зеленымъ густымъ маковкамъ шумитъ глухо вѣтеръ. И все гуще лѣсъ, и словно вечерѣетъ вокругъ... Того и жди: выскочитъ медвѣдь изъ-за могучей лапчатой ели, встанетъ на заднія лапы: "мя-мя-мя!.." и ну, ломать нашу артель богомольную?.. Глядь, а ужъ бабки наши почти изъ вида ушли по дорожкѣ... Догоняю старухъ, опять храбро сдѣлалось на душѣ, и медвѣдь уходитъ изъ памяти.
   А дорога лѣсная будто къ небу пошла: все выше, выше переднимъ концомъ поднимается. Охъ, недолго пути и по лѣсу, и по дорогѣ!..
   Да, зарѣдѣлъ лѣсъ, показались близъ дороги дровяныя укладки,-- жилье значитъ близко. А мы все выше да выше взбираемся, и когда пришли на самое высокое мѣсто, остановились всѣ, стали мѣсто оглядывать. Народъ сидѣлъ близъ дороги; которые по зади насъ шли, вытягивались изъ лѣса и всѣ опять садились на отдыхъ. Въ пройденной сторонѣ тучею залегъ синій лѣсъ до самаго края небеснаго, и сами мы на это мѣсто высокое будто пришли изъ-за небеснаго края!.. А впереди, по неоглядной низинѣ раскинулось озеро синее, за озеромъ церковь виднѣется: высокая бѣлая, съ синими головами, съ горящими на вечернемъ солнцѣ крестами!.. Большое село вокругъ церкви разсыпалось. А вдаль совсѣмъ -- еще, еще туманныя деревни виднѣются... Рѣка большая течетъ изъ озера, то тамъ, то -- вонъ тамъ блеститъ она широкой свѣтлой полосой между береговъ и кустарниковъ.
   Весь богатый погостъ лежалъ передъ нами. И, Господи, какъ хорошо намъ было глядѣть-любоваться всѣмъ. Эко, жилого мѣста у Бога сколько намъ грѣшнымъ отмѣряно!..
   Въ десятый разъ уже крестились наши старухи на церковь бѣлую; крестился и я, глядясь на синія головы, на кресты.
   -- Господи,-- говорился себѣ,-- церковь-то какъ хорошо стоитъ, въ раю словно... Вѣрно, это на землѣ самое расхорошее мѣсто, вѣрно, и попъ тутъ святой живеіъ. Эхъ бы пожить тутъ намъ съ бабушкой, съ мамушкой да съ теткой Груфеной?.. А озеро-то!.. Ишь, вонъ въ ту сторону и края ему не видно, къ небу ушло... И, вонъ, мужикъ плыветъ на челнѣ тоже къ небу. Вотъ бы хорошо и мнѣ поплыть съ мужичкомъ этимъ къ небу?
   Чувства мои захлебнулись; и посидѣть я забылъ, вертѣлъ головой въ ту, въ эту сторону... Не то клубокъ закатился подъ ложечку, не то всплескомъ незримой волны въ грудь ударило. Экія мѣста широкія-хорошія, Господи!.. И забылись сами собой мои прежнія выдумки: на яву-то лучше Божьи чудеса обозначились...
   -- Эхъ, братцы мои -- ребята Сенькины Миколай да Гаранька, эхъ, Яшка Тереховъ, Васька Холодный, Мишка Козелъ, вы и не знаете про меня... А я вотъ стою, вокругъ-то народъ честной, а вонъ озеро, а вонъ церковь Господня бѣлая-голубая!..
   Въ лучахъ закатывавшагося солнца спустились мы съ нагорья въ низину, къ селу пришли: село со всѣхъ сторонъ наполнялось молельщиками, со всѣхъ сторонъ тя