Самарин Юрий Федорович
Письма из Риги

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   
   Самарин Ю. Ф. Православие и народность
   М.: Институт русской цивилизации, 2008.
   

Письма из Риги

май -- июнь
1848

I

   Занятия мои в Риге подходят к концу, и я надеюсь скоро отсюда выехать; но до того времени мне хотелось бы на месте собрать впечатления, произведенные во мне здешним краем, и общие результаты двухлетних занятий, посвященных его истории и современному устройству города Риги. Кроме желания проверить самого себя и тем разделаться с пристрастиями, почти неизбежными при долгом устремлении мысли на один предмет, меня побуждают к этому и другие причины. Время, проведенное мною в Риге, было богато происшествиями, возбудившими в Москве и Петербурге всеобщее участие и самые противоречивые отзывы, впрочем, редко благосклонные и еще реже основанные на знании дела. Вы помните, как доверчиво принимали за достоверные слухи очевидно пристрастные; вы не забыли тех изъявлений истинно рыцарского сочувствия к мнимо угнетенным, тех взрывов благородного негодования на угнетателей, которыми петербургское общество ознаменовало свое беспристрастие; наконец, вы знаете, каким обвинениям подверглись даже те, которые, хотя и не принимали прямого участия в мерах правительства, но заступались за них в разговорах, или только не хотели верить возгласам, так легко доставляющим в наших гостиных почетную известность. Все это возбуждает во мне желание прибавить несколько фактов к числу известных всем и оправдать -- не себя, а образ мыслей, не мне одному принадлежащий, но которого я не скрываю и не имею причины скрывать. Позвольте же мне обратиться к вам с отчетом в форме писем и попросить вас выслушать меня и рассудить.
   Современное состояние Остзейского края так тесно связано с его прошедшим, что нет возможности судить о первом, не припомнив существенных условий его исторического развития. Поэтому я начну с него, заранее предупреждая вас, что я ограничусь очерком и буду говорить подробнее о тех только фактах, которые или мало известны или ошибочно толкуются.
   Балтийское поморье, занимаемое нынешними губерниями Курляндскою, Лифляндскою и Эстляндскою, в XII веке тянуло к соседним русским княжениям. Князь Владимир Полоцкий владел Курляндиею, Ярославль получал дань от Дерптского округа, а восточная часть Эстляндии входила в состав Новгородской земли. Немецкие летописатели признают это единогласно; у них же мы находим свидетельства о мирном распространении православия между туземными племенами {В дополнение к статье епископа Рижского Филарета об этом предмете, я приведу слова немецкого летописца, недавно изданного. Вот что пишет Фома Гиерн, живший в XVII в., но сообщающий о первобытном состоянии Латышей и Эстов самые подробные и точные сведения: "В 1206 году Летголы были обращены Алабрандом; но сначала они не смели принимать крещение от Рижских священников, ибо были подвластны Псковитянам, которые, от времени до времени, посылали своих священников крестить тех, которые добровольно изъявили желание обратиться к христианству... Латыши находились издревле в подданстве у короля или князя Полоцкого. В 1211 году он имел свидание с епископом Рижским и старался ласкою и угрозами отклонить его от крещения язычников; ибо Русские, по обычаю своему, покоривши народ, довольствовались тем, что облагали его податью, но никого не принуждали силою принимать христианство, кто не соглашался на то по доброй воле" (прим. Ю.Ф. Самарина).}.
   Казалось, России предназначено было вести за собою Балтийский край к просвещению гражданскому и церковному, но внезапное нашествие немецких купцов, проповедников и крестоносцев надолго расстроило естественный ход начавшегося развития. Немцы отняли у Русских Балтийский край, католицизм отнял его у православия; но это свершилось не без борьбы. Кто видел нынешних Латышей и Эстов, тот мог бы усомниться в достоверности рассказов о долгом и отчаянном сопротивлении, ими оказанном, если бы все летописатели не свидетельствовали о нем единогласно. Под Икскюлем, Ригою, Дерптом происходили страшные битвы, или точнее резни, в которых Русские постоянно являются то предводителями, то союзниками Финнов. Но силы были слишком неравны: почти всегда крестоносцы, с головы до ног закованые в железо, выходили победителями, а после битвы воины креста принимались с равным усердием за роль палачей. Пощады не было, и, несмотря на то, толпы Латышей стремились одна за другою на отмщение братьев, то есть на верную смерть. Земля Балтийская досталась победителям вся пропитанная слезами и кровью мучеников. Наконец, война прекратилась. Немцы уже считали туземцев навсегда покоренными, однако три раза они поднимались и на время сбрасывали с себя ненавистное иго. Но в этой борьбе как будто истощилась вся энергия этого несчастного племени; его первые подвиги были в то же время его предсмертными судорогами. За победою следовало порабощение. Завоевателям нужна была не земля, а личная служба, и вследствие того тяжкое иго, сопряженное со всеми видами феодального насилия, пало непосредственно на жителей Балтийского края.
   Я нарочно настаиваю на этом, потому что вся разница между рабством, до недавнего времени существовавшим в Остзейском крае, и крепостным состоянием, существующим у нас, объясняется происхождением того и другого. Там завоеватель по праву сильнейшего начал с того, что наложил руку на земледельца и уже вследствие этого присвоил себе дом, его жену и, наконец, его землю. У нас помещик занял землю, которую правительство назначило ему в кормление; земля же была нераздельна с личностью земледельца; она была издревле крепка ему. Столкнулись эти два права на один и тот же предмет: первое, т.е. право помещика, обусловленное служебными обязанностями и потому подкрепленное правительственною силою, перетянуло и распространилось, вследствие причин, независимых от чьей либо воли, от земли на земледельца, который, к счастью, предпочел утратить свободу, чем землю, и не дал себя оторвать от нее.
   Вторым последствием завоевания и порабощения было уничтожение общинного устройства. Села и города, о которых упоминается в эпоху прибытия немцев, были стерты с лица земли, и разбитое народонаселение начало совокупляться вокруг замков и на почтительном расстоянии от городов, в которые его не пускали.
   За угнетенный народ несколько раз поднимали голос римские первосвятители; благословив крестоносцев на завоевание, они оплакивали его последствия; разложив огонь, тушили пламя. Они старались внушить суровым победителям высокую мысль, что гражданское рабство несовместно с духовною свободою и не должно быть долею искупленных от смерти греховной; но эта мысль была не по времени, и запоздалые увещания, не подкрепленные принудительными мерами, остались бесплодными. Судьба народа определилась на много веков. Он был устранен от всякого участия в развитии собственной его земли и так далеко отодвинут на задний план, что история потеряла его из виду {Кроме отрывочных описаний обычаев и нравов простолюдинов и кратких свидетельств о жалком их положении, мы ничего не находим у Остзейских летописателей. Вот образчики тех и других. Фома Гиерн, уже цитированный мною, пишет следующее: "Стало известно, что Финны, уже после обращения их в христианство, имели обыкновение при похоронах класть мертвому в руку топор и приговаривать: иди, несчастный, на тот свет; там ты будешь господином над Немцами и будешь, в свою очередь, мучить их также, как они нас мучают на земле". Вот другое, много раз повторявшееся свидетельство Кельха: "Лифляндия (в XIV веке) была для дворян небом, для духовенства раем, золотым дном для иностранцев, а для крестьян -- адом". (Прим. Ю.Ф. Самарина.)}. Впрочем, об этом нечего распространяться, потому что так было не в одной Ливонии. Угнетение, разрыв между высшими сословиями и народом, презрение и насилие с одной стороны, ненависть и жажда мести с другой -- таковы условия внутреннего быта всех колоний, основанных на завоевании. Остается только сказать, что может быть нигде разобщение между туземцами и пришельцами не было так глубоко и гибельно для тех и для других, как в колонии Остзейской. Мы видим, что в других землях завоеванных Германцами, после нескольких веков туземцы сливались с пришельцами, по крайней мере сближались с ними, выучивались немецкому языку, проникались началами германской образованности, за неимением своей, и развивали их более или менее своеобразно. В Остзейском крае не было ничего подобного: жизнь народная была так подавлена, что не могла развиваться самобытно, а от германской жизни она ничего не заимствовала.
   Это отсутствие внутреннего влияния сильнейшего племени на племя, во всех отношениях слабейшее, объясняется: во-первых, недостатком восприимчивости в характере финнов; во-вторых, малочисленностью первоприбывших колонистов и, в-третьих, наконец, зависимостью местной жизни от западноевропейской. Последняя причина требует пояснения. В XIII веке крестоносцы и купцы приезжали в Остзейский край на промысел и возвращались оттуда: первые с заслуженными индульгенциями, а вторые с барышами. Позднее, хотя и образовалось оседлое немецкое население, занявшее край, но, тесно связанное с Германиею, оно было постоянно обращено к ней лицом. Духовенство двигалось по мановению папы, Орден тянул также к папе и императору, города вошли в Ганзейский союз. Итак, все средоточия и пружины деятельности политической, духовной и торговой, в которой Остзейские сословия принимали участие, находились вне Балтийского края; местная жизнь возбуждалась общеевропейскими интересами, вовсе недоступными и непонятными для простого народа; она не могла найти себе целей в самом крае, ни сосредоточиться в нем. Поэтому начала образованности, ею выработанные, не переступили грозных стен, рассеянных замков и уединенных городов, не привились к народу и остались для него бесплодными.
   Народа, не в смысле низшего состояния, а как живого совокупления всех сословий в свободном общении, в этом, последнем, смысле, народа в Остзейском крае не было и нет -- поэтому не могло сложиться самостоятельного государства. Развитие этого вывода со всеми его неизбежными последствиями составляет содержание прошедшей истории Остзейского края и продолжается в настоящем. Нравственное зло, совершившееся при встрече германцев с финнами, плодится доселе, и всего хуже то, что нынешние потомки завоевателей XIII века не понимают зла, по крайней мере, не только оправдывают его, но даже гордятся им {Я позволю себе сделать отступление и на минуту перенестись в современность. Вот эпиграф, избранный, для первого периода Истории Лифляндии, г-м Киницом, издающим теперь в Дерпте историю своей родины в 24-х частях: "Aber es Ness sich unbezweifelt in den Kämpfen doch auch der endliche Sieg erwarten, der Sieg für das Licht des Christenthums, der Sieg reinerer Gottes Erkenntniss, der Sieg für den Geist deutscher Bildung, deutscher Denk -- und Lebensweise, deutschen Rechts und deutscher Sitte". Слово в слово: "Но (это но относится к самому содержанию первого периода, т. е. к резням и опустошениям, оставляющим в читателях грустное впечатление, а вслед за но автор предлагает читателю в утешение блистательный результат, по его мнению, вполне освящающий средства) можно было сквозь борьбу предвидеть несомненно конечное торжество для света христианства, торжество для духа немецкой образованности, немецкой мысли и жизни, немецкого права и немецких обычаев". -- А вот что мы читаем в первом No лучшего из остзейских журналов (das Inland) за 1848 год в статье о характере лифляндцев, эстляндцев и курляндцев: "Die Deutschen in den Ostsee-Provinzen herrschen seit lange über eine dienende und arbeitende Bevöl kerung die durch Blut, Sitte, Kleidung und Sprache von ihnen geschieden war. Dieser Gegensatz zweier Elemente der Bevölkerung war zwar nicht so hart wie der zwischen schwarzen Negern und weissen Pflauzern, er war aber bei weitem entschiedener als die Kluft, die in Deutschland das Landvolk von der höhern Schicht der Gessellschaft trennte. Wie aber die feinste Blüthe aristokratischer Bildung in den Häusern der reichen Plantagenbesitzer in West-Indien, der Madyarischen Adelsgeschlechter in Ungarn, der auf Unterlage der celtischen Irländer gebauten englischen Aristokratie sich entfaltet, so schlug sich auch in den Ostsee-Provinzen das Gemeine und Niedrige wie ein Bodensatz an die beherrschte Bevölkerung nieder. Mage s seine Gefahren haben, herschende Klasse zu sein, Herschaft ist doch schön. Nur darum war in Griechenland so viel Adel und Geist, weil alle Nothdurft und Arbeit in der Niederung des Sclavenstandes zurucrblieb, der Grieche selbst aber bloss der freien Darstellung seiner menschlichen Anlageu und in ihr eintm heitern Selbstgenusst lebte". (Немцы в остзейских губерниях издавна господствуют над племенем, исправляющим всякую службу и всякого рода труд, и которое разнится с ними происхождением, обычаями и языком. Эта противоположность двух стихий народонаселения была, конечно, не так резка, как та, которая отделяет черных негров от белых плантаторов, хотя , с другой стороны, гораздо глубже черты, отделяющей в Германии сельских жителей от высших слоев общества. Но подобно тому, как лучший цвет аристократической образованности распускается в домах богатых вестиндийских плантаторов, в мадьярских дворянских родах в Венгрии, в аристократических английских родах, возносящихся над массою кельтического населения в Ирландии -- так и в остзейских губерниях все грубое и низкое, как осадок, спустилось вниз и пристало к подвластному племени. Конечно, не безопасно быть господствующим племенем; пусть так, но зато как прекрасно господство! И в Греции потому блеснуло столько благородства и духовных сил, что нужда и труд были предоставлены в удел низкому классу рабов, сам же грек жил только для свободного воплощения своих духовных стремлений и для веселого самонаслаждения в своих созданиях. -- Не правда ли, что тот, кто написал эти строки, нынешний грек-остзеец, обличил в себе богатый запас menschlichen Anlageu? Спасибо ему за признание. Мы видим теперь, чего ожидать для народа от потомков крестоносцев XIII века, от достойных продолжателей их подвигов (прим. Ю.Ф. Самарина).}.
   Устранив туземцев, посмотрим теперь на немецкое население, взятое отдельно. И здесь, не смотря на единство происхождения, веры, языка и даже многих интересов, мы найдем такое же преобладание начал враждебного разъединения, но не племенного, а сословного. Основные стихии, вошедшие в состав всех западных государств, были перенесены немецкими выходцами в их Балтийскую колонию, за исключением одной. Духовенство, дворянство, среднее сословие имели здесь представителей и развивались в том же духе как и в Западной Европе, повторяя в меньших размерах все ее средневековые явления; но недоставало того начала, которое в Германском мире приняло в себя историческое наследство Римской монархии, накинуло сеть государственности на феодальный мир, внесло в него идею о благе общественном и водворило правомерный порядок и административное единство на развалинах средневекового разновластия. Начало верховной власти в Остзейском крае не имело местного представителя; заменить же его не могли ни папы, ни императоры (считавшиеся верховными владыками края, но слишком от него удаленные и потому бессильные), ни ландтаги или земские сеймы, собиравшиеся временно, никому не подчиненные, состоявшие исключительно из представителей тех же враждовавших между собою сословий и потому являвшие в себе тот же хаос в сокращенном виде.
   И вот почему во всей истории Остзейского края, ни в какую эпоху, не встречается ни одного события, в котором бы послышалось биение цельной жизни и проявилось бы единодушное стремление к какой бы то ни было цели; почему всякое нападение извне производило внутреннее распадение на партии; почему в минуты всеобщей опасности или всеобщих бедствий выступал не дух самопожертвования для блага земли, а чувство самосохранения, эгоистической заботливости о сословных правах и частных выгодах; почему, при высоком развитии внешней образованности в Балтийском крае выработались провинциальные пристрастия, чувство сословной чести, сознание сословных интересов и ничего лучшего; почему, наконец, Остзейцы не могли возвыситься до идеи Отчизны.
   Нужны ли доказательства? В XIII и XIV веках рыцари воюют с архиепископом и наводят на Ливонию диких Литовцев; города подстрекают дворяне и духовенство к междоусобной брани и обманывают тех и других. На истощенную и, по свидетельствам всех летописателей немецких, до костей развращенную Ливонию поднимается царь Иоанн IV Она покупает постыдным обещанием право прожить в роскоши и наслаждениях еще несколько лет; этот срок проходит в бездействии, и грозный царь посылает на нее тучу Татар. Загорается война. В ней, несмотря на познания в ратном деле и доблесть нескольких полководцев Ордена, несмотря на отчаянное мужество нескольких отрядов, обнаруживается вся бессвязность общества и непрочность его устройства. Дворяне и города защищаются и договариваются врозь, отнюдь не думая помогать друг другу; народ сначала вовсе не действует и даже обнаруживает расположение к русским; но, потом, раздраженный бедствиями войны и жестокостью татар, он начинает без разбора резать и грабить своих и чужих. Все государи, домогающиеся владычества над Лифляндиею, находят в ней приверженцев, готовых помогать им против своих единоземцев; образуется польская партия, шведская партия Магнуса, наконец, даже Иоанну Грозному, которого все проклинали, усердно служат Таубе и Крузе с шайкой. Настает для Остзейского края решительная необходимость прибегнуть под защиту одной из соседних держав, и он распадается на части. Это совершается как-то легко и без сожалений. Эстляндия пристает к Швеции, Лифляндия к Польше, Курляндия, под покровительством Польши, удерживает некоторую самостоятельность. Взгляните теперь на каждую из этих областей, взятых отдельно; вы не найдете ни единодушия, ни общего совета. Орден заключает с Польшею особенный договор, архиепископ с своими вассалами другой, и уже вся Ливония принадлежит Польше, а Рига еще несколько лет держится отдельно и помышляет о том, как бы подчиниться Немецкому императору.
   Итак, вследствие образования Остзейского края он не мог извлечь и выработать государственного начала из самого себя; оно должно было проникнуть в него извне. Утрата политической независимости была обнаружением его внутренней несостоятельности. Таков естественный вывод из первого периода его истории, обнимающего четыре века, от XIII до конца XVI.
   Я сказал, что до сих пор в борьбе сословий, в развитии их прав и учреждений, гражданских понятий и религиозных верований, повторялся исторический процесс средневековой Европы. Сочувствием и тесною связью с Германиею поддерживалось в ее Балтийской колонии начало деятельности и совершенствования; Остзейский край шел по пятам за Германиею и подвигался вперед. Так, добрался он до Реформации. Но когда соседние державы оторвали колонию от метрополии и притянули первую к себе, начало самостоятельного развития в ней замерло. Она отстала от Германии, не пристала ни к Польше, ни к Швеции и обрекла себя на неподвижность. С этого времени деятельность Остзейских сословий приняла отрицательный характер. Постоянное противодействие духу времени, упорное отрицание исторических требований во имя отжившей старины, борьба провинциализма и начала сословного разъединения с государственным и народным -- вот что представляет второй период истории Остзейского края.
   Подчинение Лифляндии Польше было, очевидно, историческою случайностью; ибо один страх, наведенный Иоанном Грозным и его татарами, заставил немцев прибегнуть под ее защиту, как ближайшей державы, давнишней соперницы России и в то время соперницы счастливой. Несмотря, однако же, на это, несмотря на нескладное устройство самой Польши, не умевшей водворить единства в своих пределах, необходимость государственного начала в Остзейском крае была так очевидна, призвание его так ясно определено заранее, что польское правительство не могло ошибиться в своих целях, а разве только в средствах. Оно стремилось: скрепить случайную связь Ливонии с Польшею, усилив действие верховной власти свободным содействием частных интересов, самим правительством созданных; водворить единство в порядке суда и администрации учреждением общих инстанций и заменою обычного произвола писанными законами; сблизить сословия между собой уравнением их дотоле исключительных прав; наконец, поднять но возможности угнетенный народ. Вот чего хотело правительство и что выразил Стефан Баторий в своих конституциях; но из всего этого очень немногое осуществилось. Я не намерен вдаваться в рассмотрение средств, употребленных для достижения исчисленных целей; но я не могу не остановиться на том, что относится до первой из них. Польское правительство понимало, что до тех пор, пока местные сословия будут заключать в себе одних Остзейских уроженцев, воспитанных в понятиях феодальных времен, государственное начало будет бессильно, ибо не только не найдет в них сочувствия, но даже встретит неминуемое противодействие. Нужно было ввести в них людей новых, преданных правительству и способных служить посредниками между ним и местными уроженцами. С этою целью, польские короли роздали своим служилым людям, Полякам и Литовцам, в поместное владение множество земель, казенных и конфискованных у частных лиц. Число этих новых помещиков постоянно увеличивалось, так что (как видно из протоколов комиссии, ревизовавшей католические приходы при Стефане Батории) в некоторых округах вовсе не осталось землевладельцев из немцев. Первые, т.е. поляки и литовцы, занимали все высшие коронные должности, как то: воевод, старост, кастелянов; заведовали, наряду с лифляндцами, делами сословного управления; имели право выбора, доступ ко всем должностям; участвовали в составлении проекта рыцарского права и посылали депутатов в комиссию, ревизовавшую дворянские имения, словом: они пользовались в Ливонии всеми сословными правами, предоставленными коренному дворянству того края; напротив того, лифляндские уроженцы первоначально пользовались своими правами в одной Лифляндии, и лишь позднее некоторые из них в награду за оказанную ими верность были причислены к дворянству польскому. Итак, литовцы и поляки с самого начала получили все то, чего могли требовать в новоприобретенном крае; немцы же не только не сохранили никаких преимуществ пред ними, но оставались в положении завоеванной и обиженной нации. Таким образом, мера, придуманная для сближения, не была выдержана; вместо того, чтобы принести пользу, она только раздражила и посеяла вражду.
   Возвышая поляков и литовцев насчет немцев, польское правительство, в то же время и с тою же целью, не довольствуясь покровительством католиков, силилось поднять римскую церковь в Лифляндии с явным угнетением протестантства. Свобода протестантского вероисповедания была торжественно обеспечена многими договорными статьями; из этого последователи его выводили, что никакое другое вероисповедание не должно быть у них терпимо: так протестанты понимали свободу. Но польское правительство понимало ее в противоположном смысле. Стефан Баторий даровал своим единоверцам право беспрепятственно отправлять богослужение, уравнял их во всех отношениях с протестантами, строго запретил городским магистратам удалять католиков от должностей, разрешил свободный переход из лютеранизма в римскую церковь, основал католическую кафедру в Вендене, наделил ее вотчинами, дал епископу второе место в высшей судебной инстанции, возвратил в Риге две церкви католическому духовенству из числа отнятых у него и основал Иезуитскую Коллегию. Все это было справедливо и законно, но польское правительство этим не ограничилось: скоро запрещено было протестантскому духовенству проповедовать в деревнях, и обнаружились признаки готовившегося гонения. Здесь также мера была переступлена, и прозелитизм Польши, не находивший сочувствия в народе, раздражил духовенство и среднее сословие и приготовил отпадение всего края.
   При подчинении Лифляндии шведскому владычеству, повторилось то же, что было при подчинении Польше. Дворянство первое изменило и пристало к победителям; Рига продлила сопротивление и сдалась на выгоднейших условиях. Между Остзейским краем и Швециею было, конечно, более сродства и сочувствия, чем между ним и Польшею: их связывало единство вероисповедания, чрезвычайно важное в ту эпоху, когда вся Западная Европа резко делилась на две половины, католическую и протестантскую. Но, с другой стороны, Швеция приобрела Остзейский край точно так же, как и Польша, т. е. случайно, как бы мимоходом, в минуту сверх-естественного напряжения всех ее сил, за которым должно было следовать неминуемое падение; она могла завоевать его, но не была в состоянии удержать. Шведское правительство во многих отношениях следовало примеру польского. Треть имений лифляндских была роздана шведам; при учреждении ландратской коллегии (дворянского представительства) было постановлено, чтобы половина членов ее выбиралась непременно из шведов; помещики шведские назначались с утверждения генерал-губернатора в должности судей в ланд-герихтах и в гофгерихтах, участвовали на ландтагах с правом голоса и вообще пользовались всеми правами местного дворянства, а многократные просьбы лифляндцев о принятии их в состав дворянства шведского были отвергнуты правительством. Первые меры конечно не выходили из пределов строгой справедливости, но последняя очевидно носила на себе печать односторонности, погубившей польское правительство, и в этом случае возбудила одинаковое нерасположение к Швеции. К этому присоединилась другая причина неудовольствия: это беспрестанные наборы, увеличение налогов на торговлю и промыслы, земских повинностей вещественных и личных, и наконец редукция, возбудившая в дворянстве всеобщий плач и негодование.
   Так как эта последняя мера играет важную роль в истории земского сословия, которое оправдывало ею свою измену Швеции, я должен сказать о ней несколько слов. Редукция учреждена была с двойною целью: отобрать в казну все государственные имущества, по существу своему неотчуждаемые, но поступившие по различным поводам в частное владение, и обратить имения, розданные в поместное владение и впоследствии перешедшие в вотчинное, к их первоначальному значению. Необходимость этой меры могла бы быть доказана тем, что по требованию шведских чинов она была приведена в исполнение в самой Швеции несколькими годами ранее, чем в Эстляндии и Лифляндии; но она становится очевидною, если вспомнить, что в то время все служебные обязанности вытекали из поместного владения, и потому правительство, лишившись казенных земель и своих прав на поместья, через это самое лишилось бы всякой возможности содержать войско и чиновников. Законность шведской редукции, в существе ее, также могла бы быть выведена из тогдашних начал земского владения; но я не намерен вдаваться в этот многосложный предмет и замечу только, что ее оправдывают: во-первых, примеры предшествовавших веков, ибо несомненно, что в эпоху гермейстеров не раз производились редукции имений казенных или столовых, как называли их в то время; во-вторых, пример самого дворянства, часто прибегавшего к конфискациям, но, разумеется, для своих сословных выгод, как мы увидим далее. Впрочем, с какой бы стороны ни смотрели на редукцию, в том виде, в каком шведское правительство применило ее к Лифляндии, она была разорительна для дворянства, ибо лишила его трех четвертей его недвижимого имущества. Но этим не ограничились его бедствия: сопротивление, оказанное лифляндцами действиям местного начальства, и произвольное учреждение сословного представительства pro salvanda re puclica справедливо раздражили Карла XI, который одним ударом упразднил должность ландратов, отнял у ландтагов право подавать жалобы и поставил их в совершенную зависимость от генерал-губернатора. Таким образом, перед началом Северной войны дворянство утратило и материальные и юридические условия своего существования как сословия.
   Итак, в период времени, обнимающей немного более полутораста лет, две державы пытались утвердить свое владычество в Остзейском крае, но безуспешно; ибо ни та ни другая не имела на то ни призвания, ни достаточных сил. В самых действиях их, во многом между собою сходных, выразилось как бы невольное признание исторической беззаконности их притязаний. Как польское, так и шведское правительство смотрели на Остзейский край как на случайное приобретение, на жителей его как на чужих; оба для своих целей, вводили в него своих коренных подданных; но ни то ни другое даже не пыталось привлечь к себе остзейцев; напротив, оба держали их в стороне и отдалении от себя. Кроме того, Польша насильно старалась восстановить в нем церковь, не имевшую в крае приверженцев; Швеция беспощадно разоряла его для восполнения своей казны. Оба правительства действовали как представители начал и интересов, умышленно противопоставленных местной жизни; ни то, ни другое не проявило в себе достойным образом государственных начал, и потому нельзя безусловно винить остзейцев, которые, противодействуя мерам обоих правительств, не признали этого начала и не помирились с ним.
   Не менее того, нельзя отрицать великих заслуг Польши и Швеции: они сделали первые шаги, всегда самые трудные, на пути государственного устройства Балтийского края; они внесли в хаос сословного разновластия некоторый навык к подчиненности, в мир обычного произвола несколько твердых юридических начал изданием различных уложений и уставов; наконец, они постоянно были верны своему назначению: быть заступниками простого народа.
   Польское правительство первое, после бесплодных увещаний римских первосвятителей, замолвило несколько слов в его пользу. Стефан Баторий изъявил скромное намерение привести его в сносное положение, ибо, как выражался королевский наместник в 1586 г., дворянство позволяло себе в обращении с крестьянами жестокости, неслыханные даже между язычниками и варварами; но ранняя смерть Батория помешала осуществлению его мыслей. При шведском владычестве, Карл IX предложил несколько мер для обуздания жестокого обращения помещиков с крепостными людьми; Густав-Адольф отнял у землевладельцев право уголовного суда над крестьянами и позволил последним в некоторых случаях приносить жалобы на своих господ; Карл XI на ландтаге 1681 г. предложил уничтожить крепостное состояние. Но на все подобные вызовы дворянство отвечало, что народ груб и не оценит блага свободы; что народ дик и употребит всякое право во зло; что нужно держать его в страхе, иначе в нем прока нет и т. д. Эти общие места, о которые, к сожалению, не в одном Остзейском крае долго разбивались все благие намерения верховной власти, помеш