Салиас Евгений Андреевич
Подложный самоубийца

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ГРАФА Е. А. САЛІАСА.

Томъ XXVI.

Изданіе А. А. Карцева

МОСКВА.
Типо-Литогр. Г. И. Простакова. Москва, Балчугъ, д. Симон. монаст.
1901

Подложный самоубійца.

ПОВѢСТЬ.

I.

   Былъ третій часъ ночи, а Парижъ все еще гудѣлъ. Во всемъ городѣ, не только на бульварахъ и большихъ улицахъ, но даже въ переулкахъ было особенное оживленіе. Весь Парижъ былъ на ногахъ.
   Причина была особо-важная. Наканунѣ разразилась сразу революція, и король Людовикъ-Филиппъ тайно и поспѣшно бѣжалъ изъ дворца пѣшкомъ до площади "Согласія", оттуда въ каретѣ на край Парижа, а затѣмъ на почтовыхъ лошадяхъ выѣхалъ изъ предѣловъ Франціи.
   Въ одной изъ небольшихъ улицъ, прилегающихъ къ "Елисейскимъ полямъ", было особенно много народа. Изъ большого дома среди сада расходилась толпа во всѣ стороны; шумно, весело, говорливо, двигались группы людей. Но здѣсь, въ этой толпѣ, расходящейся по домамъ въ третьемъ часу ночи, не было ничего общаго съ событіями во Франціи, ничего общаго со смутой, скопищами и баррикадами.
   Это мѣсто была знаменитая "Альгамбра" -- одинъ изъ главныхъ игорныхъ домовъ Парижа.
   Впрочемъ, среди гулливой, шумящей толпы были и нѣкоторые индивидуумы, выходившіе молчаливо и угрюмо. Это были тѣ, которые въ эту ночь проигрались въ пухъ и прахъ.
   Въ числѣ послѣднихъ былъ высокій, плотный, рыжій, въ золотыхъ очкахъ, круглолицый, съ румянцемъ во всю щеку, пятидесятилѣтній человѣкъ, медленно и мѣрно шагавшій по троттуару, глядя себѣ подъ ноги. Это былъ не парижанинъ, а иностранецъ, англичанинъ родомъ, американецъ подданствомъ, гражданинъ города Нью-Іорка, банкиръ-милліонеръ, по имени Вильямъ Дикъ. Состояніе его духа было таково, что онъ даже не зналъ о совершившемся во Франціи событіи. Онъ не зналъ, что произошла революція, а въ кварталѣ св. Антонія уже строятся баррикады. Конечно, на весь Парижъ онъ одинъ не зналъ этого. Причины были простыя: во-первыхъ, онъ былъ не парижанинъ, а иностранецъ, во-вторыхъ, почти ни слова не зналъ по-французски, а въ третьихъ, за послѣдніе три дня онъ спускалъ послѣдніе стофранковые билеты, которые были у него въ бумажникѣ.
   Уже болѣе полугода былъ онъ въ Парижѣ. Пріѣхалъ онъ, имѣя въ карманѣ ровно сто тысячъ долларовъ, а именно сегодня онъ оставилъ въ "Альгамбрѣ" послѣдній франкъ. Выйдя и направляясь въ гостиницу, гдѣ онъ жилъ, онъ старался припомнить нѣчто крайне важное: дѣйствительно ли въ правомъ ящикѣ его письменнаго стола есть мелочь, франковъ пятьдесятъ или шестьдесятъ, которые онъ какъ-то на-дняхъ случайно вынулъ и бросилъ туда изъ жилетнаго кармана. Пятьдесятъ франковъ могли-бы немножко пригодиться завтра поутру. Еслиже ихъ нѣтъ и это ему только почудилось, то тогда у него буквально нѣтъ ни гроша за душой.
   Гостиница была на бульварѣ и около воротъ Сентъ-Дени, т.-е. довольно далеко отъ "Елисейскихъ полей". Тѣмъ не менѣе, мистеръ Дикъ шелъ пѣшкомъ, потому что нанять фіакръ было не на что. Въ послѣднюю минуту предъ закрытіемъ игорнаго дома онъ случайно ощупалъ въ карманѣ панталонъ мелочь -- серебро и одну золотую монету, и, прежде чѣмъ выходить, какъ настоящій игрокъ, вѣчно старающійся отыграться, онъ поставилъ и эти двадцать или тридцать франковъ, убѣжденный, что колесо фортуны повернется и за полчаса, которые остаются до закрытія игорнаго дома, онъ успѣетъ отыграть, пожалуй, и всѣ свои сто тысячъ долларовъ. Изъ-за этого соображенія приходилось теперь итти домой пѣшкомъ.
   Черезъ часъ мистеръ Дикъ уже поднялся по лѣстницѣ, вошелъ въ свой номеръ изъ двухъ комнатъ -- гостиной и спальни, зажегъ свѣчку и прежде всего отворилъ ящикъ стола, чтобы убѣдиться, есть-ли мелочь, брошенная въ ящикъ наканунѣ. Дѣйствительно, въ столѣ оказалось золотомъ и серебромъ около семидесяти франковъ.
   Дикъ сталъ надъ раскрытымъ ящикомъ и задумался...
   Завтра можно будетъ поставить эти деньги, раздѣливъ на два куша. И почемъ знать? Можетъ быть колесо фортуны...
   Но сердито захлопнувъ ящикъ, онъ отперъ другой, рѣшивъ мысленно, что находящееся въ этомъ другомъ -- лѣвомъ, въ данный моментъ гораздо нужнѣе и цѣлесообразнѣе. То, что судьба готовитъ ему на эти остающіеся семьдесятъ франковъ, неизвѣстно навѣрное, а то, что находится въ лѣвомъ ящикѣ, есть нѣчто, на что вполнѣ можно положиться безъ ошибки и безъ всякаго разочарованія.
   Въ лѣвомъ ящикѣ лежала пара большихъ пистолетовъ знаменитаго Кухенрейтера, огнестрѣльное оружіе котораго распространяется со славой по всему міру. Да, кто положится на карты, можетъ быть сто разъ обманутъ, а кто положится на пистолетъ и даже на пару заразъ, кто поручитъ свою судьбу г. Кухенрейтеру, тотъ никогда не будетъ обманутъ.
   Дикъ сбросилъ съ себя пальто, снялъ шляпу, потомъ скинулъ платье. Жилетъ упалъ на полъ, а часы которые онъ забылъ въ немъ, стукнули объ полъ.
   -- Ай!..-- невольно вырвалось у мистера Дика.
   Онъ поднялъ жилетъ, вынулъ часы и приставилъ ихъ къ уху. Они продолжали итти. Довольство выразилось на лицѣ англичанина: было бы обидно, если бы такой прекрасный хронометръ былъ испорченъ при паденіи. Однако, не все ли равно для человѣка, собирающагося застрѣлиться, испорчены или нѣтъ его часы.
   "Большая разница!" -- думалось мистеру Дику:-- "тутъ ничего общаго... Можно собраться испортить и даже совсѣмъ похерить человѣческій механизмъ, но зачѣмъ же при этомъ совершенно напрасно портить и хорошій часовой механизмъ?.."
   Положивъ на столъ золотые часы, которые показывали двадцать пять минутъ четвертаго, Дикъ задумался надъ вопросомъ, когда застрѣлиться: половина четвертаго или ровно въ четыре? Въ половинѣ четвертаго -- мудрено, такъ какъ надо еще написать письмо и записку. Въ гостиницѣ накопился снова маленькій счетъ, еще не уплаченный, кажется, за недѣлю. Отправляться на тотъ свѣтъ, не уплативши за номеръ и обѣды, было нехорошо.
   Разумѣется, Дикъ увидѣлъ, что въ половинѣ четвертаго застрѣлиться невозможно, а до четырехъ часовъ все можно успѣть сдѣлать. Онъ быстро сѣлъ за столъ и началъ писать. Сначала онъ написалъ записку къ одному знакомому соотечественнику-богачу, прося его расчитаться за него въ гостиницѣ и уплатить всѣ расходы скромныхъ похоронъ. Затѣмъ онъ сѣлъ писать письмо, начинавшееся словами:
   "Милая жена, я тебя и всѣхъ васъ обманулъ. Я еще живъ. Вѣрнѣе сказать, я еще былъ живъ, когда вы считали меня мертвымъ, но я буду, дѣйствительно, мертвъ, когда вы будете читать эти строки. Я былъ, такъ сказать, обманщикомъ, подложнымъ самоубійцей. Это было нѣсколько нечестно, во всякомъ случаѣ не по-джентльменски. Теперь, когда эти строки дойдутъ до Нью-Іорка, я буду настоящимъ, неподдѣльнымъ самоубійцей"...
   Письмо вышло пространное; Дикъ объяснялъ въ немъ всѣ обстоятельства своей жизни въ Парижѣ въ теченіе полугода. Когда онъ уже кончилъ письмо, дописалъ четвертую страницу и собирался расписаться со своимъ обычнымъ росчеркомъ, кудряватымъ, очень похожимъ на какую-то летящую птицу, онъ взглянулъ на часы и снова произнесъ едва слышно:
   -- Ай!..
   Время, назначенное для того, чтобы застрѣлиться, было пропущено... На часахъ было восемь минутъ пятаго.
   -- Какая досада!-- выговорилъ Дикъ вслухъ.-- И какимъ это образомъ? Я былъ увѣренъ, что успѣю написать!..
   И затѣмъ онъ началъ думать и разсуждать:
   "Не все-ли равно, когда, собственно, "прекратить жизненные платежи?" Часъ тутъ не причемъ!.."
   Однако, онъ рѣшилъ, что нѣтъ, не все равно: надо все дѣлать аккуратно, всякое занятіе на свѣтѣ дѣлается по часамъ, все начинается въ извѣстный часъ, не только работы въ мастерскихъ, но и занятія въ банкирскихъ конторахъ, даже обѣдня начинается въ извѣстный часъ, поэтому отправляться въ путь на тотъ свѣтъ какъ-то приличнѣе тоже въ извѣстный часъ.
   Но вдругъ Дику пришло на умъ новое соображеніе: ночью застрѣлиться -- полная безсмыслица. Онъ даже удивился, какимъ образомъ такая нелѣпость, несообразица, могла ему прійти на умъ. Вдругъ сейчасъ въ гостиницѣ, гдѣ масса народа, и всѣ благодушно спятъ, человѣкъ, пожалуй, до полутораста -- мужчины, женщины, дѣти, хозяинъ, прислуга -- вдругъ раздадутся два гулкихъ выстрѣла, да еще какихъ выстрѣла! Изъ прелестнѣйшихъ пистолетовъ Кухенрейтера! Что же это будетъ? Всѣ повскакаютъ, начнутъ бѣгать, кричать, наконецъ, прибѣгутъ къ нему и, увидавъ на полу его мертвое тѣло, узнаютъ, что это именно онъ -- мистеръ Дикъ -- человѣкъ, считавшійся благовоспитаннымъ, поступилъ самымъ невѣжливымъ образомъ, во всякомъ случаѣ поступилъ не такъ, какъ подобаетъ джентльмену.
   -- Какъ это глупо!-- досадливо выговорилъ англичанинъ.
   Черезъ полчаса въ номерѣ было уже темно, а въ постели лежалъ и мѣрно дышалъ человѣкъ, рѣшившій на утро, проснувшись, напиться чаю, проглотить два яйца всмятку, съѣсть сочный, кровавый бифштексъ, запить все стаканомъ портвейна, а затѣмъ, конечно, не ради пищеваренія, прибавить ко всему этому, какъ бы ввидѣ сладкаго блюда, нѣчто изъ кухенрейтеровскаго изобрѣтенія.
   Пустить себѣ въ голову заразъ двѣ пули въ оба виска было давнымъ-давно рѣшено Дикомъ на томъ основаніи, что одна пуля -- дура.
   

II.

   Мистеръ Дикъ былъ бы оригинальный человѣкъ, если бы не былъ англичаниномъ. Но, если онъ просто только уподоблялся многимъ своимъ соотечественникамъ, то былъ безспорно въ оригинальномъ положеніи. Онъ мирно и сладко спалъ теперь въ постели, какъ бы досыпая свою послѣднюю ночь на бѣломъ свѣтѣ, а между тѣмъ онъ хорошо зналъ и часто вспоминалъ съ чувствомъ стыда, что у себя на родинѣ, у себя въ семьѣ, въ домѣ, въ кругу знакомыхъ и чуть не во всемъ городѣ Нью-Іоркѣ онъ уже болѣе полу года считается на томъ свѣтѣ.
   Тому назадъ мѣсяцевъ шесть-семь онъ написалъ длинное письмо на имя жены, гдѣ объяснялъ, что онъ не настолько глупъ, чтобы продолжать существовать на свѣтѣ, и, желая всякаго благополучія женѣ и дочери, заявлялъ, что, исчезнувъ изъ дома, онъ покончитъ съ собой, но такъ аккуратно, что и тѣла его нигдѣ не найдутъ. Затѣмъ Дикъ тотчасъ же вышелъ изъ дому, захвативъ съ собой сто тысячъ долларовъ ввидѣ крупныхъ процентныхъ бумагъ.
   Пробывъ менѣе сутокъ въ маленькой гостиницѣ, онъ сѣлъ на отходящій въ Европу пароходъ, черезъ двѣ недѣли былъ въ Шербургѣ, чрезъ сутки въ дилижансѣ явился въ Парижъ, черезъ часъ уже ѣхалъ въ фіакрѣ въ Елисейскія поля, еще черезъ нѣсколько минутъ былъ уже за игорнымъ столомъ въ "Альгамбрѣ" и сразу въ этотъ день спустилъ двадцать тысячъ франковъ, въ надеждѣ, что завтра отыграется.
   Сто тысячъ долларовъ, увезенныхъ изъ дому, и были поступкомъ мистера Дика очень скромнымъ и благоразумнымъ. Домъ, изъ котораго онъ вышелъ, былъ извѣстенъ во всемъ Нью-Іоркѣ. Этотъ домъ былъ не простой домъ: это былъ банкирскій домъ. Контора Вильяма Дика и Ко была извѣстна во всей Америкѣ.
   Люди, посвященные въ финансовыя дѣла, часто спорили о томъ, какую сумму изображаютъ обороты дома Дика. Одни, отчасти враги, считали, что обороты идутъ до трехъ и четырехъ милліоновъ. Люди безпристрастные были убѣждены, что эти обороты доходятъ и до двѣнадцати милліоновъ. Во всякомъ случаѣ, банкирская контора была одной изъ первыхъ въ городѣ. Если бы мистеръ Дикъ былъ болѣе жадный или легкомысленный человѣкъ, то онъ, написавъ женѣ, что отправляется на тотъ свѣтъ, отправился бы въ Старый свѣтъ, по крайней мѣрѣ, съ милліономъ въ карманѣ.
   Но зачѣмъ и почему все это произошло?
   Мистеръ Дикъ былъ женатъ уже болѣе двадцати лѣтъ, когда-то женился по любви, около десяти лѣтъ любилъ свою жену, затѣмъ второе десятилѣтіе очень уважалъ ее. У него были дѣти -- дочь и сынъ. Мальчикъ девяти лѣтъ былъ глуповатъ и дуренъ, но дочь, всегда прелестная, теперь стала красавицей, причемъ была симпатичной, умной и сердечной дѣвушкой. Алису свою, конечно, отецъ очень любилъ. Были и друзья въ Нью-Іоркѣ, настоящіе, искренно его уважавшіе, въ особенности за его денежные обороты.
   Казалось-бы, мистеръ Дикъ могъ считаться самымъ счастливымъ человѣкомъ на свѣтѣ и продолжать желать существовать. Но именно счастье въ семьѣ, уваженіе согражданъ и огромныя денежныя средства, именно то обстоятельство, что у мистера Дика было все, чего можетъ пожелать человѣкъ, -- это все и понудило его пожелать прекратить скучные "платежи существованія".
   Національная болѣзнь, или хворость, испоконъ вѣка посѣщающая сыновъ Альбіона, посѣтила и его. Болѣзнь эта, вдобавокъ, была и остается до сихъ поръ неизлѣчимой. Она называется "сплинъ". Терминовъ этой болѣзни въ другихъ языкахъ всего свѣта не существуетъ.
   На мистера Дика напалъ сплинъ. Единственное лѣченіе, которое онъ надумалъ, но которое было только палліативомъ, была игра. И онъ началъ проводить цѣлые вечера и часть ночи въ разныхъ игорныхъ притонахъ, въ разныхъ трущобахъ города, гдѣ никто не могъ бы признать въ немъ извѣстнаго банкира Дика.
   Когда онъ спускалъ черезъ чуръ большія суммы, и это обращало на себя особое вниманіе, то уже болѣе въ этотъ притонъ онъ не возвращался, а искалъ другой. Такимъ образомъ, онъ проигралъ въ теченіе года огромную сумму денегъ, какую -- онъ и самъ не зналъ или, вѣрнѣе, не хотѣлъ подсчитать, такъ какъ это было непріятно его самолюбію. Но, конечно, этотъ проигрышъ достигалъ до полумилліона долларовъ.
   Однако, благоразуміе взяло верхъ, и мистеръ Дикъ рѣшилъ, что надо покончить.
   Лѣкарство, очевидно, не дѣйствовало. По вечерамъ и ночамъ во время игры сплинъ его покидалъ, но на утро, при пробужденіи, снова какъ-бы хваталъ за горло и держалъ въ своихъ лапахъ до вечера. Такимъ образомъ, болѣзнь продолжалась, а употребляемое лѣкарство, не излѣчивающее, все-таки губительно дѣйствовало по отношенію къ дому, семьѣ и имени. И однажды мистеръ Дикъ рѣшилъ самого себя обуздать, поставивъ въ безвыходное положеніе. Онъ рѣшилъ взять только сто тысячъ долларовъ, уѣхать въ Европу и начать играть на эти деньги столько времени, сколько судьба этого пожелаетъ. Когда же онъ проиграетъ все, то далѣе уже не будетъ въ состояніи запускать руку въ кассу банкирскаго дома, и на чужой сторонѣ ему волей-неволей придется ликвидировать себя самого.
   Поселившись въ Парижѣ, Дикъ началъ тамъ аккуратно скучать днемъ, бродя по улицамъ и бульварамъ, и аккуратно играть по вечерамъ, постоянно проигрывая и рѣдко выигрывая. Однако, играя азартно, онъ все-таки иногда возвращался домой съ такимъ страшнымъ выигрышемъ, который возвращалъ проигрышъ цѣлаго мѣсяца. И мистеръ Дикъ съ ужасомъ убѣждался, что это только оттягиваетъ ликвидацію его особы.
   Изрѣдка англичанинъ думалъ о своемъ второмъ отечествѣ -- Америкѣ, о семьѣ, но вспоминалъ довольно хладнокровно. Его немножко удивляло, иногда раздражало, извѣстіе, полученное косвеннымъ путемъ, что въ Нью-Іоркѣ продолжаетъ процвѣтать банкирскій домъ Дикъ и Ко. Опредѣленія "вдова" или "наслѣдники" не было. Это обстоятельство заключало въ себѣ нѣкотораго рода загадку. Будь у него сынъ совершеннолѣтній или братъ, дѣло было бы ясно. Его жена была крайне ограниченная женщина, вялая, сонливая, а двадцатилѣтняя дочь -- была только веселая, свѣтская дѣвушка. Какимъ же образомъ могли онѣ устроить свои дѣла такъ, что фирма существуетъ и даже якобы процвѣтаетъ?
   "Тѣмъ лучше!.." -- думалось иногда мистеру Дику.-- "Это очень странно!" -- мелькала у него зачастую мысль.
   И иногда онъ принимался спорить съ самимъ собой. Рѣшивъ, что если жена и дочь устроились хорошо, продолжаютъ отлично вести банкирскій домъ, то и слава Богу, онъ тотчасъ раздражался, оскорблялся и начиналъ доказывать себѣ же, что онъ поглупѣлъ, судитъ, какъ полоумный. Мистрисъ Дикъ и миссъ Алиса не имѣютъ права злоупотреблять именемъ покойнаго мужа и отца. Вѣдь, онъ -- покойникъ! Для нихъ! А не нынче -- завтра онъ, дѣйствительно, будетъ вообще покойникъ. Что же это такое? И какъ они изворачиваются, когда его нѣтъ налицо? Неужели никто изъ кліентовъ за полгода не потребовалъ лично видѣться съ главой банкирскаго дома даже для переговоровъ?
   -- Странно! Странно! Странно!-- говорилъ мистеръ Дикъ.
   Влѣпить себѣ пулю въ лобъ, совершенно не зная, какимъ именно образомъ все это устроилось, казалось тоже нѣсколько досаднымъ. Существованіе банкирскаго дома Вильяма Дика въ Нью-Іоркѣ, когда самъ Вильямъ Дикъ категорически письменно заявилъ женѣ, что отправляется на тотъ свѣтъ, было оригинальнымъ казусомъ, не только загадочнымъ, но даже просто не въ порядкѣ вещей.
   И, засыпая теперь, мистеръ Дикъ снова объ этомъ вспомнилъ. Однако онъ эгоистически, съ нѣкоторымъ облегченіемъ на сердцѣ, соображалъ, что завтра поутру, хорошенько выспавшись и позавтракавъ, онъ это странное стеченіе обстоятельствъ разрѣшитъ моментально при помощи пары прелестнѣйшихъ машинокъ.
   Вмѣстѣ съ тѣмъ, мистеръ Дикъ, засыпая, думалъ о томъ, какъ было бы неудобно жить на свѣтѣ, если бы не было изобрѣтено огнестрѣльное оружіе, а въ особенности пистолеты. Обращаться къ помощи веревки или бритвы, или какого-либо вещества изъ аптеки -- крайне непріятно, а вдобавокъ хлопотливо. Между тѣмъ, порохъ и пули имѣютъ въ себѣ что-то особенное, граціозное, поэтическое. Даже болѣе! Они имѣютъ въ себѣ именно что-то...
   Но мистеръ Дикъ не додумалъ, что именно, потому что заснулъ сладчайшимъ сномъ.
   

III.

   На другой день, когда мистеръ Дикъ проснулся, яркое солнце свѣтило въ окна. День былъ великолѣпный. На улицѣ, какъ и всегда, было сильное движеніе и гулъ однотонный, непрерывный, какъ отъ прибоя волнъ океана.
   Лежа въ постели, англичанинъ соображалъ, что нынѣшній день -- интересный день въ его существованіи. Послѣдній! Сегодня чрезъ часъ произойдетъ задуманное имъ и вполнѣ рѣшенное "прекращеніе умственныхъ и тѣлесныхъ платежей" окружающему міру.
   Медленно и порядливо окончивъ свой туалетъ, мистеръ Дикъ позвонилъ и спросилъ себѣ завтракъ. Прежде чѣмъ садиться за маленькій столикъ, уже накрытый, онъ снова отворилъ ящикъ стола и внимательно освидѣтельствовалъ пару пистолетовъ, чтобы окончательно убѣдиться, что это послѣднее угощеніе въ полномъ порядкѣ. Проглотивъ два яйца всмятку, мистеръ Дикъ взялся за бифштексъ, и лицо его насупилось.
   -- Черти французы!-- проворчалъ онъ себѣ подъ носъ.-- Не умѣютъ приготовить простой бифштексъ. Какая-то подошва!
   И ему стало особенно досадно. Онъ всю жизнь любилъ, даже уважалъ сочный кровавый кусокъ мяса, но теперь хорошій бифштексъ имѣлъ, вѣдь, особенное и огромное значеніе: вѣдь, это былъ послѣдній, который онъ съѣстъ на этомъ свѣтѣ! А на томъ свѣтѣ, почти навѣрное можно сказать, бифштексовъ никакихъ не будетъ, даже и этакихъ -- пережаренныхъ.
   Вообще, и американецъ, и англичанинъ, собирающіеся покончить съ собой, любятъ, чтобы въ послѣдніе дни, а въ особенности въ самый послѣдній день ихъ существованія, все было въ полномъ порядкѣ, удобно и пріятно.
   Однако, мистеръ Дикъ, ворча, началъ все-таки рѣзать кусокъ мяса и обмакивать каждый кусокъ въ коричневый соусъ по имени "ворчестерширсосъ". У непривычнаго человѣка отъ этого соуса дѣлается во рту настоящій пожаръ, нёбо, языкъ и горло превращаются въ нѣчто огнедышащее, но нашъ англичанинъ еще прибавилъ въ него немного перцу. Едва только съѣлъ онъ, ворча и бранясь "подошву", какъ въ его дверь постучали.
   -- Войдите!-- отозвался онъ сурово и устремилъ глаза на дверь, такъ какъ лакей, служившій ему, уже приходилъ три раза, не стуча въ дверь.
   "Кто бы это могъ быть?" -- подумалъ онъ.-- "Вотъ уже совсѣмъ не кстати!.."
   Дверь отворилась. На порогѣ стоялъ высокій, стройный, очень красивый молодой человѣкъ. Онъ почтительно раскланялся, держа сѣрый цилиндръ въ одной рукѣ и красивую трость въ другой. На рукахъ его были пунцовыя перчатки, а сѣрый клѣтчатый костюмъ былъ съ иголочки.
   -- Извините меня, -- заговорилъ онъ, -- что я осмѣливаюсь безпокоить васъ, но я счелъ долгомъ явиться...
   -- Что прикажете?-- отвѣтилъ Дикъ, вставая вмѣстѣ съ салфеткой въ рукахъ и дѣлая шага три къ гостю.
   -- Я счелъ долгомъ своимъ явиться къ вамъ. Не будетъ ли, можетъ быть, какихъ приказаній?
   Мистеръ Дикъ вытаращилъ глаза.
   -- Если я опоздалъ, -- продолжалъ молодой человѣкъ, -- и если вы меня обогнали, то это не моя вина! Въ дорогѣ у парохода сломалось колесо, и мы чуть не цѣлую треть океана проѣхали на одномъ колесѣ, и вамъ немудрено было, конечно, выѣхавъ изъ Нью-Іорка хотя бы пятью днями позже меня, прибыть въ Парижъ прежде.
   "Я ничего не понимаю!" -- хотѣлъ сказать мистеръ Дикъ, но только подумалъ, промолчалъ, а вмѣсто этого спросилъ:
   -- Съ кѣмъ я имѣю честь говорить?
   -- Я -- агентъ вашего дома, Алексонъ. Виноватъ, что я самъ тотчасъ же не назвался. Извините, что я наивно вообразилъ, что вы меня сами узнаете. Это было наивностью съ моей стороны. У васъ столько служащихъ, и, кромѣ того, они имѣютъ честь видѣть васъ такъ рѣдко, мимоходомъ, что, если они хорошо знаютъ въ лицо васъ, то вамъ, конечно мудрено знать ихъ всѣхъ. Итакъ, честь имѣю представиться -- агентъ вашего дома! Не будетъ ли какихъ приказаній? Я возвращаюсь послѣзавтра.
   -- Вы -- агентъ банкирскаго дома Вильямъ Дикъ и Ко въ Нью-Іоркѣ?
   -- Точно такъ-съ!
   -- И фирма эта продолжаетъ существовать?
   Молодой человѣкъ изумленно поглядѣлъ въ лицо Дика.
   -- Я хочу сказать обороты дома идутъ хорошо?
   -- Болѣе или менѣе хорошо, хотя, какъ вамъ извѣстно, не столь хорошо, какъ шли прежде. Но, я полагаю, -- любезно улыбнулся молодой человѣкъ,-- что ваша неожиданная поѣздка сюда поправитъ дѣла.
   -- Гм...-- мычнулъ Дикъ и прибавилъ мысленно:-- "Самъ чертъ тутъ ничего не пойметъ"!..
   Онъ двинулся и пригласилъ гостя сѣсть, затѣмъ предложилъ ему стаканъ портвейну и сигару, но молодой человѣкъ сталъ конфузливо отказываться. По всему было замѣтно, что онъ не прочь былъ бы отвѣдать и того, и другого, но считалъ предложеніе простой любезностью со стороны мистера Дика и счелъ долгомъ отказаться: согласіе было бы съ его стороны фамильярностью по отношенію къ банкиру-патрону.
   -- Какимъ образомъ вы нашли меня?-- спросилъ Дикъ, тараща глаза.
   -- Я пришелъ въ эту гостиницу, чтобы повидать одного знакомаго, и когда я искалъ его имя на доскѣ, то случайно прочелъ ваше имя. Сначала я страшно удивился, такъ какъ, выѣзжая изъ Нью-Іорка, я зналъ, что ѣду въ командировку по вашему же выбору и приказанію, переданному мнѣ г. Германомъ, но затѣмъ, вспомнивъ, что мой пароходъ отъ несчастнаго случая въ морѣ запоздалъ, я, конечно, тотчасъ же сообразилъ, что вы могли выѣхать послѣ меня и прибыть во Францію раньше.
   -- Давно ли вы служите въ банкирскомъ домѣ Дикъ и Ко?
   -- Болѣе полутора года, почти два года. Я началъ съ довольно маленькой должности и только съ полгода тому назадъ сдѣлался агентомъ для поѣздокъ по Америкѣ, а теперь въ первый разъ по вашему порученію являюсь въ Европу.
   -- Но отчего у васъ такой акцентъ? У васъ выговоръ необыкновенный!-- спросилъ Дикъ.
   -- Я -- не американецъ и даже не англичанинъ. Я -- русскій...
   -- О-о?!-- Ре -- шенъ!!-- протянулъ, изумляясь, Дикъ, но, тотчасъ же, вспомнивъ главное, спросилъ: -- За это послѣднее время часто ли вы видѣли мистера Вильяма Дика?
   Молодой человѣкъ снова изумленными глазами уперся въ лицо говорящаго.
   -- Много ли разъ я имѣлъ честь васъ видѣть?-- спросилъ онъ.
   -- Я спрашиваю, сколько разъ за два года имѣли вы случай видѣть близко или разговаривать съ мистеромъ Вильямомъ Дикъ, главой банкирскаго дома Дикъ и Ко?-- холодно проговорилъ англичанинъ.
   -- Разговаривать мнѣ не приходилось ни разу, этой чести, какъ вамъ извѣстно, никто изъ мелкихъ служащихъ не удостаивается, но видѣть мнѣ приходилось васъ прежде нѣсколько разъ. Прежде, а не за эти послѣдніе полгода.
   -- И вы находите между нимъ и мной сходство, г. Алексонъ?..
   Наступило молчаніе. Лицо красиваго молодого человѣка стало даже некрасивымъ, такъ какъ онъ широко разинулъ ротъ, вытаращилъ глаза и сидѣлъ, какъ истуканъ, даже какъ дуракъ.
   -- Я долженъ вамъ сказать, молодой человѣкъ,-- заговорилъ мистеръ Дикъ,-- что вы ошибаетесь! Если я ношу то же имя, что и вашъ патронъ, то я не могу допустить мысли, чтобы, сверхъ имени, было между мной и имъ сходство. Это была бы слишкомъ странная игра судьбы. Я думаю, что одно и то же прозвище повліяло на васъ? Вы, вѣроятно, никогда не видали или плохо видѣли вашего патрона и вообразили себѣ теперь, что я на него похожъ.
   Наступило снова молчаніе, но затѣмъ Алексонъ понемногу овладѣлъ собой, крайнее изумленіе исчезло съ его лица, и онъ выговорилъ:
   -- Извините меня за мою невольную ошибку, но все-таки я осмѣлюсь утверждать, что между моимъ патрономъ и вами очень большое сходство. Быть можетъ, между вами и имъ есть дальнее родство? Теперь, всматриваясь въ васъ, я могъ только замѣтить, что вы, быть можетъ, немножко моложавѣе, лѣтъ на пять, на шесть. Но такъ... вообще... извините... но это поразительное сходство! Я думаю, что, если бы мой патронъ, мистеръ Дикъ, увидѣлъ васъ, то онъ самъ былъ бы пораженъ! Ему бы показалось чудомъ!
   "Да", -- подумалъ про себя Дикъ, -- "если бы я самъ себя встрѣтилъ и увидѣлъ себя гдѣ нибудь предъ собой, помимо зеркала, то, конечно, почелъ бы эта чудомъ"...
   -- Очень вѣрю,-- прибавилъ онъ вслухъ,-- что я похожъ на вашего патрона, но все-таки повторяю вамъ, молодой человѣкъ, что, вѣроятно, вы преувеличиваете. На васъ просто сильно повліяла одна и та же фамилія, подѣйствовала на ваше воображеніе. Послѣдній разъ говорю вамъ, что между мной и вашимъ патрономъ нѣтъ ничего общаго, что мы -- даже не родственники и никогда не видѣлись, конечно, такъ какъ я никогда изъ Лондона не выѣзжалъ и только теперь въ первый разъ пріѣхалъ въ Парижъ на нѣсколько дней. Въ Америкѣ я тоже никогда не бывалъ. Но теперь я начинаю вспоминать, что слышалъ или читалъ въ газетахъ, что существуетъ въ Нью-Іоркѣ банкирскій домъ моего однофамильца. Да, я начинаю смутно вспоминать... но тоже вспоминаю нѣчто... Развѣ тому назадъ такъ около полугода не ходилъ слухъ, что мистеръ Вильямъ Дикъ, вашъ патронъ... какъ бы это сказать? Что-то такое случилось... именно около полугода... онъ закрылъ свою контору или, кажется, чуть ли не пропалъ безъ вѣсти? Что-то въ этомъ родѣ мнѣ смутно вспоминается...
   И, говоря это, англичанинъ пытливо глядѣлъ въ лицо Алексона, но молодой человѣкъ снова изображалъ на своемъ красивомъ лицѣ одно только крайнее изумленіе.
   -- Не знаю!-- замоталъ онъ, наконецъ, головой.-- Ничего подобнаго не было. Онъ живехонекъ и...
   -- Стало быть, -- оживляясь, заговорилъ мистеръ Дикъ:-- банкирскій домъ существуетъ и процвѣтаетъ, и мой однофамилецъ точно такъ же?
   -- Да-съ, процвѣтаетъ, хотя не такъ уже, какъ бывало прежде, какъ я имѣлъ честь ва