Саларский Н.
Капитан Барбоскин

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Текст издания: "Русское Богатство", NoNo 2-3, 1902.

Н. Саларскій

КАПИТАНЪ БАРБОСКИНЪ.
(Разсказъ).

  

I.

   Уже болѣе десятка лѣтъ состоялъ на военной службѣ капитанъ Барбоскинъ. Собственно, настоящая его фамилія Полкашинъ, но когда-то, въ первые еще года его службы, кто-то назвалъ его Барбоскинымъ, и эта кличка замѣнила его фамилію до такой степени, что даже полные почтительности фельдфебеля докладывали своимъ ротнымъ, что вотъ-де въ Барбоскиной ротѣ заведено такъ и такъ...
   Вышедши изъ военнаго училища, Полкашинъ сразу попалъ въ военныя дѣйствія въ Туркестанскомъ краѣ, потомъ перевелся на Кавказъ, гдѣ принималъ участіе въ русско-турецкой войнѣ, наконецъ, попалъ въ Ахалъ-Текинскую экспедицію, которою и закончилась его боевая служба. Промыкавшись больше десятка лѣтъ въ степяхъ и горахъ, въ пескахъ и снѣгахъ, Полкашинъ вынесъ изъ этого мыканья рану шашкой въ голову, рану въ руку штыкомъ, изрядные ревматизмы, "дѣтскій, нутряной", какъ онъ называлъ, кашель, неунывающее расположеніе духа и нѣсколько своеобразные взгляды на все вообще и на себя въ частности.
   Когда послѣдняя экспедиція кончилась, наступившія мирныя времена застали капитана Полкашина совсѣмъ не приспособленнымъ къ мирному образу жизни. Хотя начальство и аттестовало его всегда храбрымъ и дѣльнымъ офицеромъ, но еще и въ военное время признавало за нимъ "нѣкоторыя маленькія странности", оказавшія вліяніе на служебные успѣхи Полкашина и явившіяся совсѣмъ неумѣстными въ мирное время.
   Сначала Полкашинъ рѣшилъ, что это только въ "Россіи" такъ на него смотрятъ, а въ Туркестанѣ, гдѣ онъ началъ свою службу и гдѣ сложился его характеръ,-- тамъ "совсѣмъ по другому", почему онъ и поспѣшилъ перевестись опять на свое первоначальное мѣсто службы. Оказалось, что Полкашинъ ошибся: и въ Туркестанѣ много измѣнилось противъ прежняго...
   Существуетъ анекдотическій разсказъ о командирѣ, который, приведя роту съ войны, держалъ ей приблизительно слѣдующую рѣчь: "Ну, ребята, довольно теперь пустяками заниматься, а починимся, почистимся, да и съ Богомъ, за настоящую нашу службу-матушку примемся". Полкашинъ тоже рѣшилъ, что прежняя его служба, когда онъ умиралъ отъ жажды со своими солдатами въ хивинскомъ походѣ, замерзалъ въ горахъ Азіатской Турціи, свалился съ бруствера подъ шашкой текинца, штыками своей роты отражалъ конную атаку туркменъ,-- все это пустяки въ сравненіи съ трудностями и требованіями службы мирнаго времени, когда "никоимъ чортомъ" не узнаешь, чего это инспектирующіе генералы кипятятся, кричатъ и предъявляютъ требованія "точно къ юнкеру въ училищѣ". Вѣдь, это только юнкера должны знать тактику, такъ какъ она необходима для производства въ офицеры, но ему, Полкашину, совершенно не нужна эта наука: онъ уже, слава Богу, не мало воевалъ и ни разу не видалъ, чтобы кто-нибудь дѣлалъ такъ, какъ учитъ тактика.
   Толкуютъ тоже, что онъ дѣлаетъ неустанныя построенія роты. -- "Ну, скажите ради Бога",-- ворчитъ Барбоскинъ, много уже лѣтъ не смотрѣвшій въ уставъ -- "рота ходила, останавливалась, дѣлала все что слѣдуетъ, а тутъ вдругъ "не по уставу"... Только въ стихотвореніяхъ нельзя своими словами, а команда -- не стихотвореніе. Это все "штабные"...
   Жилъ Полкашинъ всегда цыганомъ, не заводилъ ни мебели, ни посуды, ничего изъ того, что есть даже во всякомъ маленькомъ хозяйствѣ: ему и некогда со всѣмъ этимъ возиться, да и незачѣмъ: вѣдь, есть для этого офицерское собраніе, которое даже чайной посудой снабжало Полкашина, когда къ нему собиралось 2--3 товарищей. За то рюмокъ у него всегда бывало достаточно, и безъ употребленія они у него не застаивались. Водка для капитана была предметомъ первой необходимости; безъ нея было тускло и въ глазахъ, и въ сердцѣ. Вообще, по мнѣнію Полкашина, безъ водки строевому офицеру обойтись невозможно: "штабнымъ, ну тѣмъ можно шампанское и портеръ, а "намъ строевымъ" -- водку и пиво, иногда мѣстное вино". Предложить капитану портеру или заграничнаго вина -- значило почти обидѣть его.
   Такъ какъ водка для Барбоскина была источникомъ силъ и веселаго настроенія, то онъ никогда не бывалъ ни въ безсиліи, ни въ удрученномъ состояніи духа. Правда, кромѣ его роты у него не было никого и ничего, что бы могло его радовать или печалить, а его собственная 32--33 лѣтняя особа, одутловатая, съ ревматизмами и катаральнымъ кашлемъ, заставляла его думать о себѣ меньше, нежели о приготовленіи къ смотрамъ...
  

II.

   Въ одинъ прекрасный сентябрьскій день все офицерство баталіона, и въ томъ числѣ Барбоскинъ, было взволновано приказомъ въ "Русскомъ Инвалидѣ", извѣщавшимъ, что въ баталіонъ выпущенъ изъ военнаго училища подпоручикъ Таргинъ. Баталіонъ стоялъ въ одномъ изъ тѣхъ городковъ Туркестанскаго края, гдѣ небольшое число офицеровъ гарнизона и администраціи, да нѣсколько чиновниковъ составляютъ лучшее и единственное русское общество въ городѣ, почему всякое увеличеніе этого общества отъ души привѣтствуется всѣми членами и подаетъ надежды на нѣкоторую новизну, нсобходимую тамъ, гдѣ всѣ извѣстны и переизвѣстны другъ другу.
   Всѣ ждали Таргина, какъ источника новостей, новыхъ развлеченій и разсказовъ, какъ человѣка, освѣдомленнаго, "что творится тамъ, въ высшихъ сферахъ". Ротные командиры ждали его еще какъ сильнаго, свѣдущаго работника, который поможетъ въ старомъ и укажетъ кое-что новое въ постоянно совершенствующемся военномъ дѣлѣ. Каждый изъ нихъ даже очень настойчиво указывалъ и адьютанту, и баталіонному командиру на необходимость назначить Таргина -- именно въ его роту. Одинъ только капитанъ Барбоскинъ относился къ этому назначенію равнодушно, и баталіонный командиръ, чтобы не обидѣть никого изъ трехъ просившихъ его о Таргинѣ ротныхъ командировъ, назначилъ подпоручика именно къ четвертому -- Барбоскину. Прочитавъ неожиданно объ этомъ приказъ, ротные сначала рѣшили про себя, что Барбоскинъ -- "политикъ", но потомъ сами устыдились своей несправедливости и рѣшили, что "Батя", какъ они называли баталіоннаго командира, "большая умница".
   Таргина ждали очень нетерпѣливо и офицеры, и баталіонные дамы. Наконецъ, въ одинъ изъ тѣхъ прекрасныхъ дней средины октября, которые бываютъ только въ Туркестанѣ, онъ прибылъ въ баталіонъ. Явился онъ совершенно неожиданно, когда всякій говоръ о немъ почему-то затихъ для того, должно быть, чтобъ послѣ возобновиться съ новой силой. Тихонько и скромненько пошелъ онъ пѣшкомъ съ почтовой станціи въ канцелярію баталіона, гдѣ адьютантъ уже приготовлялся "закрывать лавочку". Адьютантъ немедля сводилъ его на квартиру командира баталіона, гдѣ Таргинъ представился своему новому начальнику и узналъ, что онъ назначенъ въ роту капитана Полкашина. Таргинъ рѣшилъ, что и адьютантъ, и командиръ, и жена командира всѣ очень милые люди, и что теперь надо заодно явиться капитану Полкашину. Таргинъ вышелъ изъ квартиры командира и очутился въ центрѣ русской колоніи. Площадь была окружена жалкими мазанками, въ которыхъ ютились офицеры баталіона; нѣкоторыя изъ этихъ мазанокъ, очевидно, происходили по прямой линіи отъ сартовскихъ саклей и только русскими энциклопедистами-солдатами были приведены въ нѣсколько "христіанскій видъ".
   -- Эй, братецъ,-- обратился Таргинъ къ проходившему мимо солдату:-- гдѣ живетъ капитанъ Полкашинъ?
   Солдатъ сдѣлалъ недоумѣвающее лицо.
   -- Такого нѣтъ, вашъ-бродь -- доложилъ онъ.
   -- Какъ нѣтъ?
   -- Такъ точно, нѣтъ, вашъ бродь.-- Есть у насъ капитанъ Зеленовъ, капитанъ...
   -- Да, капитанъ Полкашинъ, командиръ 3 роты?
   Унтеръ-офицеръ, стоявшій по близости и слышавшій этотъ разговоръ, осмѣлился вмѣшаться:
   -- Дура ёнъ, ваше благородіе!.. Капитана Барбоскина не знашь,-- строго обратился онъ къ солдату.
   -- Барбоскинъ,-- обрадовался солдатъ,-- дозвольте я проведу вашъ-бродь.
   И солдатъ, пройдя площадь, провелъ Таргина по закоулкамъ, потомъ остановился предъ типичной сартовской калиткой и толкнулъ ее. Таргинъ вошелъ въ маленькую комнату съ землянымъ поломъ, со сложенымъ очагомъ, предъ которымъ, при свѣтѣ, проникавшемъ сквозь маленькое окошечко, возился солдатъ, очевидно, "казенная прислуга".
   -- Капитанъ дома?
   Деньщикъ живо, обернулся и, раскрывъ предъ Таргинымъ низенькую двустворчатую, сартовской работы, дверь, прибавилъ:
   -- Пожалуйте, вашъ-бродь.
   Таргинъ сильно согнулся и вошелъ.
  

III.

   Шелъ 3 годъ "мирной" службы Полкашина, и бѣдный капитанъ чувствовалъ, что творится что-то неладное, что онъ не попалъ въ надлежащую колею. Сначала ему казалось, что "это такъ только: еще не наладилось", потомъ вину онъ видѣлъ въ "Россіи"; но и переводъ въ Туркестанъ не помогъ ему: дѣло не налаживалось, и капитанъ началъ "сумлѣваться", какъ выражались солдаты.
   На видъ казалось все хорошо: рота на хорошемъ счету, всѣ инспекціи сходятъ благополучно, ротный писарь пишетъ ротную отчетность и капитанъ ее подписываетъ съ полной вѣрой, что тамъ написано именно то, что надо, начальство говоритъ "хорошо", но такъ говоритъ это "хорошо", съ такимъ растягиваніемъ и не то вопрошающимъ, не то недоумѣвающимъ взглядомъ, что капитанъ и самъ начиналъ думать, что дѣйствительно какъ будто не все хорошо. Сомнѣнія начинали мучить его и въ служебной, и личной его жизни. Во всѣхъ своихъ походахъ онъ всегда рекомендовалъ своимъ товарищамъ, молодымъ ротнымъ командирамъ, и своимъ артельщикамъ и каптенармусамъ "начхать" на всякія книги и на всякую отчетность и чувствовалъ справедливость и умѣстность такого совѣта. Въ трудныя минуты походной жизни онъ съ легкимъ сердцемъ и даже нѣкоторымъ удовольствіемъ отдавалъ приказаніе для облегченія вьюковъ и подводъ сбросить прежде всего "въ тартарары", всякую "погань", во главѣ которой стояла ротная канцелярія. Теперь же сдѣлалъ большую уступку: онъ призналъ необходимость всѣхъ "листовъ о припасахъ", "книжекъ артельщика" и т. д., только объявилъ фельдфебелю, что "это дѣло ротнаго писаря, пусть тамъ пишетъ, что слѣдуетъ, а я ужъ подпишу... только смотри ты у меня въ оба"... И тѣмъ не менѣе капитанъ чувствовалъ, что здѣсь что-то не такъ, что съ его стороны "есть какая-то нехватка", и что надо что-то исправить.
   Вотъ тоже "солдатскія книжки": прежде изъ его роты люди умирали отъ солнечнаго удара, замерзали, гибли отъ тифа, отъ туркменскихъ шашекъ, отъ турецкихъ пуль и гранатъ, а были ли у нихъ книжки, интересовалось ли высшее начальство этими книжками, капитанъ не помнилъ; кажется, что книжекъ даже не было, хотя по закону онѣ должны были бы быть; но его роты жили, работали, получали деньги и все, что слѣдуетъ, тратили, служили и умирали какъ будто безъ книжекъ. А вотъ въ прошломъ году малярія очень косила народъ, у него въ ротѣ тоже умерло 4 человѣка, и канцелярія потребовала ихъ книжки, и потомъ вернула съ предписаніемъ о неправильномъ веденіи этихъ книжекъ, съ выговоромъ въ приказѣ, да еще потребовала съ него семь рублей денегъ, которыя якобы по этимъ книжкамъ значились, хотя Барбоскинъ зналъ, что будь эти люди живы, то ни въ какомъ случаѣ не считали бы за нимъ 7 рублей, скорѣе даже наоборотъ... Но по книжкамъ выходило, что онъ долженъ, не доплатилъ солдатамъ.
   -- "Они тамъ полагаютъ -- ворчалъ капитанъ, подразумѣвая подъ "они" высшее начальство,-- что я обдеру солдата, если не буду писать въ книжку, дѣла на честность не понимаютъ; привыкли къ своимъ канцеляріямъ".
   Прежде, ни въ одномъ походѣ онъ ничего не записывалъ. Правда, онъ клалъ солдатскія деньги въ тотъ же карманъ и на тотъ же зеленый столъ или замѣнявшій его въ походѣ барабанъ, какъ и свои собственныя; онъ издерживалъ ихъ и проигрывалъ въ штоссъ съ равнымъ успѣхомъ, безъ зазрѣнія совѣсти объявляя приходившему къ нему за деньгами солдату: "подожди, братецъ, нѣтъ денегъ; выиграю скоро, тогда приходи".
   И солдатъ уходилъ, какъ будто даже радуясь тому, что его деньги пригодились командиру на проигрышъ. За то когда Барбоскинъ выигрывалъ или получалъ жалованье, то праздновала вся рота. Завелось даже обыкновеніе, что раздача солдатскихъ денегъ происходила въ дни полученія содержанія капитаномъ, или когда деньщикъ его извѣщалъ, что "нашъ баринъ выигралъ".
   Раньше такой порядокъ вещей казался совершенно нормальнымъ, какъ и то, что Барбоскинъ "на всякій случай" объявилъ словесно своимъ наслѣдникомъ роту, а своими душеприказчиками фельдфебеля и своего "субалтера", какъ его называли солдаты. Въ полку знали о такомъ завѣщаніи и, умри Барбоскинъ въ военное время,-- все было бы исполнено въ точности. Теперь все какъ то перевернулось, и Барбоскинъ чувствовалъ, что распоряженія его и солдатскимъ, и своимъ собственнымъ имуществомъ какъ-то неудобны, неумѣстны, не согласны съ духомъ времени. Бѣдняга не зналъ, что ему дѣлать, чтобы все было "какъ слѣдуетъ"... И прежде случалось ему проигрывать въ карты; разъ, наканунѣ серьезнаго дѣла, онъ даже револьверъ проигралъ и участвовалъ въ дѣлѣ безъ всякаго оружія, если не считать тупой сабельки, которую онъ даже не вынималъ изъ ноженъ въ теченіе всей кампаніи. И всѣ знали объ этомъ проигрышѣ и шутили самымъ добродушнымъ образомъ, разспрашивая Барбоскина, что онъ будетъ дѣлать, если на него наскочитъ "турка". Барбоскинъ отшучивался, грозя, что "послѣ дѣла" онъ возьметъ реваншъ и сниметъ съ шутниковъ не только револьверы, но даже и штаны...
   Теперь все это измѣнилось: играющихъ стало очень мало, да и на тѣхъ смотрятъ какъ-то особенно. Въ присутствіи командира играть въ штоссъ уже нельзя, а если и сыграешь безъ него, то потомъ слышишь: "вы, капитанъ, все поигрываете!.. Смотрите доиграетесь"! Странно! Очень странно! -- ворчалъ Барбоскинъ, но гдѣ-то въ глубинѣ его души начинало шевелиться сознаніе, что въ сущности страненъ онъ самъ, что за нимъ есть какой то недочетъ, какая-то "нехватка": неумѣлость, непониманіе или что-то въ этомъ родѣ.
   Въ такихъ случаяхъ капитанъ выпивалъ, но и тутъ не находилъ уже полнаго удовлетворенія.
   Вѣдь вотъ въ походѣ случалась выпивать и по двѣ бутылки въ день и всегда онъ считался отличнымѣ офицеромъ... А теперь, небось, говорятъ: "Барбоскинъ благовыпиваетъ"; ну что жъ!.. Ну, и благовыпиваю, а рота у меня внѣ разряда по стрѣльбѣ... Вотъ если бы я пьянымъ въ строй выходилъ... А то пью ли я на тощакъ или послѣ обѣда,-- дѣло мое.
   "Ты вотъ,-- продолжалъ размышлять Барбоскинъ, обращаясь къ какому-то невидимому оппоненту,-- по утрамъ чай пьешь, а я не могу,-- у меня катарръ,-- я утромъ водки стаканъ выпью, и иду на службу и все вижу, все понимаю и дѣло дѣлаю... Ты съ дѣтьми своими и женою дома развлекаешься, а я въ походахъ больше десятка лѣтъ отбарабанилъ: нѣтъ у меня ни жены, ни дѣтей" -- со злостью вслухъ заключалъ Барбоскинъ, иной разъ такъ громко, что даже деньщикъ заглядывалъ изъ кухни въ "горницу"... Но, увидѣвъ, что баринъ, привставъ съ ободранной тахты, наливаетъ рюмку изъ бутылки, стоявшей на простомъ некрашенномъ столѣ, онъ находилъ что все въ порядкѣ -- и спокойно удалялся на кухню...
   Барбоскинъ выпивалъ съ сознаніемъ своей правоты, и опять ложился на тахту, служившую также и кроватью... Но мысль о томъ, что "все это натяжка", что на самомъ дѣлѣ онъ не правъ, а только подбираетъ себѣ оправданія, продолжала грызть его. "Въ общемъ -- положеніе все-таки скверное,-- разсуждалъ Барбоскинъ,-- и надо изъ него выкарабкаться. Вотъ пріѣдетъ ко мнѣ Таргинъ, такъ все дѣло и исправлю: ему отдамъ ротное хозяйство, сдамъ солдатскія деньги, поручу веденіе книжекъ; себѣ оставлю стрѣльбу, строевое образованіе и молодыхъ; подпрапорщику -- ротную школу. Играть буду, но только уже теперь правая рука въ лѣвый карманъ! ни-ни!.. Свои проиграю и стопъ! Солдатскія всѣ сдамъ Таргину".
   Что же касается "благовыпиванія",-- то тутъ дѣло казалось труднѣе: вѣдь если утромъ не выпить, такъ и руки дрожатъ, и глаза плохо видятъ, и ѣсть совсѣмъ не хочется... Ну, да это дѣло другое! Вопросъ о водкѣ Барбоскинъ оставилъ не рѣшеннымъ...
   Небольшая въ два окна комната капитана Барбоскина, съ кирпичнымъ поломъ была не богата ни углами, ни пирогами: знакомая тахта, крытая солдатскимъ холстомъ, служила постелью, диваномъ и кушеткой. Некрашеный грязный столъ, табуретка съ глинянымъ тазомъ, истрепанный, валявшійся на полу чемоданъ-вьюкъ, ящикъ съ книгами и бумагами да нѣсколько некрашеныхъ табуретокъ, стоявщихъ кучей предъ раскрытымъ карточнымъ столомъ, составляли все убранство комнаты; восточная ниша въ стѣнѣ замѣняла собою "шкапы", "шкатулки", ящики. Барбоскинъ считалъ себя большимъ хозяиномъ: вотъ -- говорилъ онъ,-- если сегодня, завтра походъ,-- я ничего не потеряю: столъ и табуретки сожгу и испеку на нихъ баранины въ походъ, ломберный столъ проиграю, тахту подарю Гульгулюшкѣ, всѣ же остальныя вещи на вьюкъ и готовъ.
   Въ одинъ прекрасный день, послѣ такихъ размышленій, Барбоскинъ съ удовольствіемъ окинулъ взоррмъ хозяина свою обстановку, и вдругъ непривычный предметъ поразилъ его взглядъ: предъ столомъ стоялъ стройный молодой офицеръ въ парадной новенькой формѣ; ужасная мысль поразила Барбоскина. Онъ вспомнилъ, какъ въ 1878 году, придя изъ похода, они съ товарищами праздновали миръ; праздновали такъ долго и усердно, что одинъ изъ пировавшихъ былъ отправленъ въ госпиталь въ бѣлой горячкѣ: ужасныя видѣнія преслѣдовали больного...
   Случай этотъ взволновалъ тогда Барбоскина очень сильно. Сидя въ тотъ же вечеръ въ саду и попивая "мѣстное", Барбоскинъ вдругъ поблѣднѣлъ и, указывая пальцемъ въ землю, зашепталъ товарищу:
   -- Митя, Митя, что такое?
   -- Какъ что, лягушка.
   -- Настоящая?
   -- Вотъ дурень, конечно, настоящая.
   -- Слава Богу! -- съ облегченіемъ вздохнулъ Барбоскинъ,-- а я уже думалъ, что и мнѣ чудится...
   -- Чудится или нѣтъ? -- подумалъ и теперь Барбоскинъ и нѣсколько разъ быстро открылъ и закрылъ глаза,-- офицерикъ стройно, на вытяжку, съ шапкой въ лѣвой рукѣ и перчаткой поперекъ герба и "отличія" стоялъ предъ ошеломленнымъ, лежавшимъ на тахтѣ Барбоскинымъ.
   -- Г. капитанъ, честь имѣю представиться -- подпоручикъ Таргинъ; являюсь по случаю назначенія во ввѣренную вамъ роту.
   -- Таргинъ, Таргинъ! -- вскочилъ съ тахты обрадованный капитанъ,-- ну, конечно, Таргинъ, я зналъ, что вы Таргинъ... конечно, конечно... ужасныя глупости... конечно, Таргинъ...-- вѣдь придетъ же въ голову такая глупость...
   Капитанъ смѣшался окончательно и, не подавъ даже руки изумленному Таргину, залпомъ выпилъ рюмочку водки и быстро налилъ другую.
   -- Прошу,-- залепеталъ онъ, встрѣтивъ изумленный взглядъ Таргина, и указалъ на рюмку.-- Что? Не пьете? Ну, конечно! Ахъ, какой я дуракъ! -- быстро заключилъ Барбоскинъ, опять залпомъ выпилъ рюмку, запахнулъ полы халата, передвинулъ на головѣ маленькую шапочку, которую называлъ "чаплашкой", и рѣшительно опустился на тахту.
   Таргинъ не могъ скрыть своего изумленія и во всѣ глаза глядѣлъ на Барбоскина; тотъ въ свою очередь воззрился на юнаго подпоручика... Наступило тяжелое молчаніе. Вдругъ Барбоскинъ густо покраснѣлъ, вскочилъ съ тахты и, потрясая руку Таргина, быстро заговорилъ:
   -- Ради Бога, простите... я... извините... понимаете?.. я... Вы... пожалуйста... очень радъ... Вы въ мою роту... будемъ работать... да, на пользу службы... очень хорошо... я очень радъ... Вы мнѣ много поможете... Мы отстали... Вы свѣжіе... съ молодыми силами... Знаете, многое надо измѣнить... Вы меня простите... я въ халатѣ... у насъ только на прошлой недѣлѣ лѣтнюю форму, кителя... Вы въ мундирѣ... въ новенькомъ... какъ это на васъ все аккуратно... очень радъ.
   Барбоскинъ началъ путаться окончательно. Таргинъ съ нимъ заговорилъ о своемъ дѣлѣ въ ротѣ, о распредѣленіи занятій, о томъ, какъ расположенъ баталіонъ, и разговоръ мало-по-малу получилъ болѣе плавное теченіе.
   Таргинъ скоро перезнакомился со всѣми 18 наличными офицерами баталіона, сталъ ходить въ роту и служба пошла своимъ чередомъ...
  

IV.

   Барбоскина прежде всего поразила внѣшность его "субалтера": сухощавый, тоненькій, стройный, бѣлокурый.-- Таргинъ производилъ впечатлѣніе развитаго не по лѣтамъ мальчика, съ глубокими задумчивыми сѣрыми глазами, которые точно спрашивали о чемъ-то своимъ взглядомъ. Таргинъ не франтилъ, но на немъ сидѣло все такъ аккуратно, такъ чистенько и въ пору, что, казалось, онъ сорвался съ картины. Самъ онъ былъ "точно точеный" или "хорошей, тонкой стамеской отдѣланный",-- какъ выражался о немъ Барбоскинъ, ну точно карандашикъ изъ дамской записной книжечки.
   Прочіе офицеры тоже нашли, что Таргинъ похожъ именно на карандашикъ изъ дамской записной книжечки, и въ баталіонѣ всѣ стали называть его карандашикомъ, хотя ни съ кѣмъ не сошелся онъ настолько, чтобы дозволить хотя бы маленькій намекъ на амикошонство; скорѣе онъ былъ сдержанъ, рѣдко появлялся въ офицерскомъ обществѣ, не участвовалъ въ маленькихъ пирушкахъ, но пикниковъ и другихъ развлеченій не избѣгалъ; держалъ себя немного букой, какъ бы недовѣрчиво. На вечерахъ танцовалъ не дурно, но безъ увлеченія, и, должно быть, старался протанцовать съ каждой изъ дамъ, чтобы не подать повода къ догадкамъ -- кто ему изъ нихъ больше нравится. Часто сидѣлъ дома и читалъ. Приходящихъ къ нему товарищей принималъ радушно, но ни съ кѣмъ изъ нихъ въ разговоры и откровенности не пускался, такъ что черезъ 2--3 мѣсяца послѣ его пріѣзда о немъ знали почти столько же, сколько и въ первые дни.
   Капитанъ службой Таргина былъ чрезвычайно доволенъ. Таргинъ уже больше мѣсяца "присматривался и наблюдалъ", много слушалъ, что говорится въ ротной канцеляріи между ротнымъ и фелъдфебелемъ, посматривалъ, испросивъ разрѣшенія Полкашина, въ ротную кухню, въ ротную отчетность, часто задавалъ вопросы артельщику, но больше дѣлалъ все молча, такъ что артельщикъ уже начиналъ чувствовать какую-то тоску и недоумѣніе.
   Фельдфебель и прочая аристократія роты тоже воздерживались пока отъ своего заключенія о новомъ "субалтерѣ"...
   Въ одно прекрасное утро, Таргинъ на занятіяхъ подошелъ къ курившему въ канцеляріи роты капитану:
   -- Г-въ капитанъ,-- сказалъ онъ серьезно,-- позвольте вамъ доложить,-- у насъ въ ротѣ ротная отчетность и вообще хозяйство идетъ, какъ будто, не согласно съ "положеніемъ о хозяйствѣ въ ротѣ"...
   Полкашинъ заволновался:
   -- Знаете, голубчикъ карандашикъ, вотъ я вамъ хотѣлъ тоже самое сказать; именно такъ, "не согласно"... Знаете, и Батя мнѣ уже кое-что подпускалъ на этотъ счетъ... И знаете... артельщикъ у меня жохъ и ротный писарь тоже хватъ, но... не согласно, не согласно, вотъ именно!..
   Таргинъ молчалъ. Полкашинъ опять началъ путаться:
   -- Знаете, карандашикъ, вы не пріѣзжали еще, а я думалъ, да, думалъ... передъ вашимъ пріѣздомъ... я передъ этимъ въ Россіи служилъ... въ N -- скомъ полку... Знаете, карандашикъ, возьмите вы на себя хозяйство-то, хозяйство-то это...-- заключилъ капитанъ и вопросительно-смущенно посмотрѣлъ на Таргина.
   Тотъ точно ждалъ этого предложенія:
   -- Если вы позволите, капитанъ, я къ вамъ зайду послѣ занятій и у васъ мы переговоримъ... А здѣсь... неудобно.
   О чемъ толковали ротный съ "субалтеромъ", неизвѣстно; но толковали они долго; даже на вечернія занятія въ роту не пришли, и занятія велъ подпрапорщикъ; только къ вечеру они потребовали листы о припасахъ, книжку артельщика, ротную книгу, долго толковали, считали и около полночи разошлись, при чемъ капитанъ вручилъ подпоручику всѣ свои наличныя деньги и еще остался долженъ около 100 рублей, которые на слѣдующій же день занялъ и радостно вручилъ Таргину. За то, когда къ нему обратился артельщикъ съ какимъ-то хозяйственно-денежнымъ вопросомъ, то капитанъ съ какой-то хитрой и торжествующей улыбкой отрицательно закивалъ головой: "къ имъ" торжественно произнесъ онъ, указывая пальцемъ на Таргина. "Къ имъ" же надо было обращаться и по поводу собственныхъ солдатскихъ денегъ, денежныхъ писемъ, записи жалованія, аммуничныхъ и т. д.
   Эти новые порядки сначала понравились не всѣмъ: прежде другихъ былъ недоволенъ артельщикъ-консерваторъ, удивившійся и не понявшій новаго направленія, почему онъ съ нѣкоторымъ скандаломъ и уступилъ свою должность другому. Часть роты тоже недоумѣвала: на что-же теперь, въ случаѣ чего, ротному отыграться въ карты,-- спрашивали старослужащіе солдаты,-- ежели онъ "ротныя" и солдатскія отдалъ "субалтеру". Только когда деньщикъ Барбоскина -- Ефимъ сообщилъ, что баринъ "задуваетъ попрежнему", эти "консерваторы" облегченно вздохнули и успокоилясь. Насуупило счастливое время общаго довольства и въ ротѣ, и ротой.
  

V.

   Барбоскинъ торжествовалъ: раньше каждая повѣрка, каждая инспекція, каждый смотръ -- разстраивали его ужасно, отравляли состояніе духа, порождали неувѣренность и даже робость въ храбромъ боевомъ капитанѣ. Теперь онъ шелъ на все это съ видомъ побѣдителя, хотя, по правдѣ сказать, онъ теперь зналъ еще меньше, чѣмъ прежде, что у него написано "тамъ" въ ротной книгѣ и во всей этой "отчетности". " Всѣмъ этимъ завѣдывалъ Таргинъ, и только, когда было нужно,-- звалъ къ себѣ на квартиру Барбоскина, который и расписывался тамъ, гдѣ Таргинъ указывалъ пальцемъ.
   Барбоскинъ видѣлъ, что "Батя" знаетъ о новыхъ порядкахъ въ ротѣ: онъ пересталъ говорить объ игрѣ въ карты, хотя Барбоскинъ игралъ еще сильнѣе прежняго. И, удивительно! -- въ игрѣ ему тоже везло больше. "Благовыпиванія" капитанъ, конечно, придерживался по прежнему, совѣсть особенно не упрекала его по этому поводу, а если по временамъ и являлось какое то безотчетное представленіе о томъ, что "такъ не годится", то капитанъ быстро успокаивалъ себя тѣмъ, что вѣдь онъ одинокъ, что другого развлеченія у него нѣтъ, да наконецъ, нельзя отстать отъ старой привычки безъ вреда для здоровья. И дѣйствительно, Барбоскинъ не могъ заняться никакимъ дѣломъ, не выпивъ съ утра хоть 5--6 рюмокъ.
   Къ Таргину Барбоскинъ чувствовалъ живѣйшую симпатію. Онъ даже въ гости къ нему заходилъ,-- очень рѣдко, но все-таки заходилъ. Въ этихъ случаяхъ Таргинъ угощалъ капитана чаемъ, котораго тотъ никогда не пилъ у другихъ; къ чаю подавался дорогой коньякъ; подавая для другихъ гостей водку, Таргинъ приказалъ деньщику для капитана ея не подавать, а ставить спеціально для Барбоскина купленный коньякъ. Барбоскинъ садился за столъ и дѣлалъ для Таргина двѣ уступки: во-первыхъ, пилъ чай и, во-вторыхъ, не обижался, что его угощали коньякомъ, какъ "какого-нибудь штабнаго". Говорили они во время этихъ свиданій очень мало: потолкуютъ о ротныхъ дѣлахъ, да и замолчатъ; Таргинъ уткнется въ книгу, а Барбоскинъ вынетъ изъ кармана карты и начинаетъ метать банкъ, волнуясь при выигрышѣ или проигрывая на загаданную карту...
  

VI.

   Наступила весна, земля подсохла. Свѣжій, мягкій воздухъ былъ весь пропитанъ запахомъ распускающихся почекъ. Что-то живительное, бодрящее, что-то манящее, обѣщающее было въ струяхъ его. Миндаль и черешня зацвѣли; урюкъ началъ распускаться и горьковатый запахъ его цвѣтовъ окуталъ бѣло-розовыя купы деревьевъ. Ночи стали тяжелы, возбужденные нервы не давали уснуть. Изъ долгузъ, прудовъ и арыковъ неслось кваканье лягушекъ... Лишь только спускался вечеръ и голубое небо становилось синимъ,-- въ воздухѣ являлись тихіе жалобные звуки; они усиливались, росли, сталкивались, сливались въ одну странную для непривычнаго уха мелодію. Они какъ бы рождались, таяли, замирали и вновь оживали въ воздухѣ, въ странномъ сочетаніи съ жужжаніемъ и пискомъ невидимо рѣющихъ въ сумракѣ насѣкомыхъ и съ тѣми таинственными звуками весеннихъ ночей, о которыхъ киргизы говорятъ, что это стонетъ просыпающаяся земля... Лошади въ эти дни плохо ѣдятъ кормъ и рвутся на волю, въ степь; собаки цѣлыми ночами сосредоточенно и напряженно смотрятъ предъ собой, и человѣку отъ этой музыки весенней ночи дѣлается и жутко, и сладко.
   Съ Барбоскинымъ тоже происходило въ это время что-то неладное: дадутъ ему за игрой карту, онъ загнетъ уголъ или поставитъ на не или перепе и вдругъ засматрится изъ окна на стоящую во дворѣ бѣлую купу деревьевъ, наклонится вдохнуть ихъ горьковатый ароматъ, и вдругъ покажется ему что давно-давно, онъ уже и забылъ когда, слышалъ онъ такой ароматъ, и тогда было что-то очень хорошее, и былъ онъ не одинъ... Какъ будто возлѣ него былъ еще кто-то, кто-то очень хорошій... Правда, всегда были у него хорошіе товарищи