# Наши землепроходцы (Рассказы о заселении Сибири). Д. Садовникова

Дмитрий Николаевич Садовников

Наши землепроходцы (Разсказы о заселеніи Сибири). Д. Садовникова. Изд. народнаго журнала "Грамотѣй". Москва, 1874 г.

Подъ этимъ страннымъ заглавіемъ описаны ратные подвиги тѣхъ русскихъ воителей, память о которыхъ едва сохранилась въ историческихъ актахъ, но которымъ Россія обязана громаднымъ расширеніемъ своей территоріи за предѣлы Уральскихъ горъ и до береговъ Великаго океана. Несмотря на странность заглавія этой книжки, она въ сущности мѣтко характеризуетъ тотъ способъ, которымъ пріобрѣтена была Сибирь. Въ самомъ дѣлѣ, нужно было только пройти эту обширную полосу земли отъ одного конца до другого, чтобы затѣмъ счесть ее своею и взять то, что почти никому не принадлежало, кромѣ дикихъ звѣрей и нѣсколькихъ туземныхъ племенъ, разбѣгавшихся во всѣ стороны при одномъ видѣ вооруженнаго чужеземца. Громадная мѣстность завоевывалась какимъ-нибудь десяткомъ-двумя казаками, которые шли впередъ безъ опредѣленнаго плана и съ единственною цѣлью искать какихъ-нибудь "новыхъ землицъ", брать ясакъ со встрѣчныхъ людей и "приводить ихъ подъ высокую государеву руку". Только одинъ Ермакъ располагалъ кой-какою боевою силой; онъ велъ съ собой 500 ратниковъ и съ ними, безъ сомнѣнія, ему легче было совершить свои подвиги и прославить свое имя, чѣмъ тѣмъ неизвѣстнымъ, но мужественнымъ и энергичнымъ людямъ, которые уходили въ самую глубину неизвѣданной страны съ ничтожной кучкой товарищей. На пути они терпѣли всевозможныя невзгоды, умирали съ голоду или подвергались истязаніямъ своихъ атамановъ. Въ челобитныхъ, которыя посылались въ Москву служилыми людьми, встрѣчаются постоянныя жалобы на "нужу" и "казацкое горе". "Царь, государь, смилуйся, пожалуй! писали казаки въ Москву изъ далекихъ сибирскихъ тундръ:-- мы, холопи твои, въ конецъ раззорены и пограблены, голодны, кормомъ нужны, ѣдимъ заморную рыбу кету?.. Въ другой челобитной говорится: "а будучи на твоей государевой службѣ недѣль по тридцати и больше, ободралися мы, холопи твои, на тѣхъ твоихъ государевыхъ, дальнихъ службахъ, наги ибосы. И будучи, государь, на твоей государевой службѣ, всѣ топоренки приломали. а новыхъ намъ, государь, холопямъ твоимъ, купить нечѣмъ", и почти всякая челобитная оканчивалась словами: "мы, холопи твои, нужны и бѣдны", "отъ иноземцевъ много приняли ранъ и смертнаго убойства, а отъ моря приняли много потопу". Зайдя въ глухую и совершенно безлюдную мѣстность, казаки нерѣдко кормились по дорогѣ сосной и кореньями. Въ одной челобитной, посланной ими въ Москву, они, между прочимъ, писали: "Служилыхъ людей Поярковъ (атаманъ) билъ и мучилъ напрасно и, пограбя у нихъ хлѣбные запасы, изъ острожка ихъ вонъ выбить и велѣлъ имъ идти ѣсть убитыхъ иноземцевъ, и служилые люди, не желая напрасною смертью помереть, съѣли многихъ мертвыхъ иноземцевъ и служилыхъ людей, которые съ голоду померли, и пріѣли человѣкъ съ 50". Сильно терпѣли казаки и отъ своихъ атамановъ, дикое своеволіе которыхъ не имѣло никакихъ границъ, и это тѣмъ болѣе удивительно, что казаки, отличавшіеся духомъ независимости и свободолюбія, терпѣли истязанія вдали отъ всякаго суда и возможной расправы за возмездіе, на которое вызывали ихъ несправедливость и жестокость атамановъ. Но казаки ограничивались лишь жалобами московскимъ властямъ и челобитными, на которыя отвѣть приходилъ не ранѣе двухъ лѣтъ. Въ особенности свирѣпствовалъ между казаками вышеупомянутый атаманъ Поярковъ, который, по словамъ челобитной, собственноручно убивалъ людей, приговаривая: "не дороги они, служилые люди! Десятнику цѣна 10 денегъ, а рядовому -- 2 гроша!" Въ другой челобитной казаки писали: "Терпѣли мы и отъ прежняго воеводы, терпѣли напрасно и кнутъ, и огонь, и всякій позоръ, наготу и голодъ". У воеводы, на котораго жалуется челобитная, батоги были, по описанію, въ полтора аршина длины, а толщиной въ ручной палецъ: "какъ учнетъ кого бить батоги (т. е. батогами), безъ вины измещаючи сердце свое, и товарищи его учнутъ бить челомъ и онъ пуще бьетъ" (стр. 105). Но и казаки, по свидѣтельству лѣтописцевъ, обращались не лучше съ покоренными туземцами; нѣкоторыя маленькія племена были истреблены до послѣдняго человѣка, многіе инородцы искали спасенія отъ завоевателей въ лѣсахъ и тундрахъ, гдѣ и погибали. Вмѣстѣ съ пришлымъ населеніемъ были внесены въ полудикую страну всѣ недостатки и пороки тогдашняго русскаго общества. Въ 1617 году въ Сибири открылись кружечные дворы и развелось повсемѣстное пьянство, такъ что уже въ 1622 году на это жаловался патріархъ Филаретъ въ письмѣ къ тобольскому архіепископу Кипріану, которому онъ указывалъ, между прочимъ, на то, что "въ Сибири казаки крестовъ, не носятъ, постныхъ дней не хранятъ, живутъ съ некрещеными женами, при отъѣздѣ закладываютъ ихъ на срокъ, а если нечѣмъ выкупить, такъ на другихъ женятся"...

Г. Садовниковъ разсказываетъ очень много эпизодовъ изъ исторіи заселенія Сибири; разсказъ его весьма обстоятеленъ, мѣстами довольно живой, мѣстами-же сухъ и содержитъ не мало скучныхъ повтореній, что зависитъ, впрочемъ, отъ самаго свойства предмета. Почти всѣ подвиги казацкихъ атамановъ, отправлявшихся за поисками новыхъ землицъ, похожи одинъ на другой и совершались въ одномъ и томъ-же направленіи: пришла горсть казаковъ, завидѣла толпу иновѣрцевъ, выстрѣлила по нимъ разъ-другой и овладѣла необъятнымъ пространствомъ земли, о чемъ и посылалась грамота въ Москву съ приложеніемъ ясака или подати въ видѣ соболиныхъ, лисьихъ или бобровыхъ шкуръ. Завоеватели, чтобы закрѣпить за собою новую землю, наскоро рубили городокъ, и это было, конечно, самымъ важнымъ и похвальнымъ подвигомъ сибирскихъ "землепроходцевъ". Въ городкѣ и основывались завоеватели, а за ними шла новая толпа казаковъ, которая устремлялась дальше и продолжала въ томъ-же порядкѣ дѣло заселенія Сибири и покоренія ея и безъ того покоренныхъ и побѣжденныхъ суровой природой обитателей. Въ заключительной главѣ г. Садовниковъ бросаетъ общій взглядъ на природу Сибири и характеръ главнѣйшихъ дикихъ племенъ, съ которыми сталкивались казаки. Но мы должны замѣтить, что эта глава весьма неудачна, чтобъ не сказать болѣе. Г. Садовниковъ пускается тутъ совершенно некстати въ скучныя разсужденія о причинѣ и слѣдствіи и притомъ говорить вовсе не народнымъ, но какимъ-то книжнымъ языкомъ, прибѣгаетъ къ весьма страннымъ и даже нелѣпымъ сравненіямъ и вообще мудрствуетъ не по разуму. Такъ въ одномъ мѣстѣ, г. Садовниковъ, желая объяснить, почему въ Сибири холодно, между прочимъ, говоритъ: "Предположимъ, что вы знаете, какъ застываетъ все и сжимается отъ сильнаго холода; можетъ быть, вамъ это въ первый разъ пришло на умъ при сравненіи своихъ покраснѣвшихъ на морозѣ рукъ съ руками, распаренными въ теплой комнатѣ. (!!!). Послѣ пришлось объ этомъ еще прочесть (гдѣ вы сами-то читали объ, этомъ?), и вотъ вы, такимъ образомъ, изъ опыта и изъ книги узнали одинъ законъ природы, на основаніи котораго и отвѣтили, что Ледовитое море, его льды и вѣтры дѣлаютъ тундры безжизненными" (стр. 161). Далѣе г. Садовниковъ дѣлается еще болѣе загадочнымъ въ своихъ объясненіяхъ и уподобленіяхъ; примѣры его или смѣшны, или невозможны. Такъ, на стр. 163 г. Садовниковъ поучаетъ, что есть люди, которые однимъ ударомъ кулака могутъ пробить печку или отбить уголъ у избы (!); но особенной неумѣлостью отличаются объясненія г. Садовникова на послѣдней страницѣ, гдѣ онъ указываетъ на цѣль, съ которою написаны его историческіе разсказы. Сколько мы могли догадаться, цѣль эта сама по себѣ весьма разумна" такъ-какъ г. Садовниковъ, повидимому, желалъ побѣдить въ своихъ мало развитыхъ читателяхъ (онъ писалъ свою книгу для народа) индеферентное отношеніе къ явленіямъ окружающей и исторической жизни и старался пробудить въ нихъ стремленіе отыскивать причины этихъ явленій. Намѣреніе достойное всякаго уваженія, какъ видятъ читатели, но г. Садовниковъ взялся за свои объясненія такъ неискусно, что, по всей вѣроятности, немногіе поймутъ его. Онъ начинаетъ издалека и въ своихъ усиліяхъ высказаться поистинѣ уморителенъ. "Въ русскомъ языкѣ, приступаетъ г. Садовниковъ,-- есть одно, часто употребляющееся слово: такъ. Нерѣдко приходится его слышать при разныхъ случаяхъ. Видите, напримѣръ, вы, что человѣкъ боленъ и говорите своему знакомому, что онъ, вѣрно, вчера простудился, потому что, напившись чаю, вышелъ на вѣтеръ. Вамъ отвѣчаютъ, что это такъ. Ребенокъ кричитъ благимъ матомъ и мать говоритъ нянькѣ: "поищи, нѣтъ-ли на немъ блохи, что онъ такъ кричитъ",-- а нянька совершенно спокойно отвѣчаетъ: "такъ, что-нибудь".-- И къ чему тутъ была хитрить, прибѣгать къ блохамъ, къ русскому языку и пр., когда все это можно было объяснить прямо въ нѣсколькихъ словахъ?


"Дѣло", No 3, 1874