Кондратий Федорович Рылеев Войнаровский Поэма ---------------------------------------------------------------------------- Русская романтическая поэма. М., Правда, 1985 ---------------------------------------------------------------------------- ...Nessun maggior dolore Che ricordarsi del tempo felice Nella miseria... Dante {*} (* Нет большего горя, чем вспоминать о счастливом времени в несчастье... Данте (ит.).} А. А. Бестужеву Как странник грустный, одинокий, В степях Аравии пустой, Из края в край с тоской глубокой Бродил я в мире сиротой. Уж к людям холод ненавистный Приметно в душу проникал, И я в безумии дерзал Не верить дружбе бескорыстной. Незапно ты явился мне: Повязка с глаз моих упала; Я разуверился вполне, И вновь в небесной вышине Звезда надежды засияла. Прими ж плоды трудов моих, Плоды беспечного досуга; Я знаю, друг, ты примешь их Со всей заботливостью друга. Как Аполлонов строгий сын, Ты не увидишь в них искусства: Зато найдешь живые чувства, - Я не Поэт, а Гражданин. ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МАЗЕПЫ Мазепа принадлежит к числу замечательнейших лиц в российской истории XVIII столетия. Место рождения и первые годы его жизни покрыты мраком неизвестности. Достоверно только, что он провел молодость свою при варшавском дворе, находился пажем у короля Иоанна Казимира и там образовался среди отборного польского юношества. Несчастные обстоятельства, до сих пор еще не объясненные, заставили его бежать из Польши. История представляет нам его в первый раз в 1674 году главным советником Дорошенки, который, под покровительством Польши, правил землями, лежавшими по правой стороне Днепра. Московский двор решился присоединить в то время сии страны к своей державе. Мазепа, попавшись в плен при самом начале войны с Дорошенком, советами против бывшего своего начальника много способствовал успеху сего предприятия и остался в службе у Самойловича, гетмана малороссийской Украины. Самойлович, заметив в нем хитрый ум и пронырство, увлеченный его красноречием, употреблял его в переговорах с царем Феодором Алексеевичем, с крымским ханом и с поляками. В Москве Мазепа вошел в связи с первыми боярами царского двора и после неудачного похода любимца Сосрии князя Василья Васильевича Голицына в Крым в 1687 году, чтоб отклонить ответственность от сего вельможи, он приписал неуспех сей войны благодетелю своему Самойловичу; отправил о сем донос к царям Иоанну и Петру и в награду за сей поступок был, по проискам Голицына, возведен в звание гетмана обеих Украин. Между тем война с крымцами не уставала: поход 1688 года был еще неудачнее прошлогоднего; здесь в то время произошла перемена в правлении. Владычество Софии и ее любимца кончилось, и власть перешла в руки Петра. Мазепа, опасаясь разделить несчастную участь с вельможею, которому он обязан был своим возвышением, решился объявить себя на стороне юного государя, обвинил Голицына в лихоимстве и остался гетманом. Утвержденный в сем достоинстве, Мазепа всячески старался снискать благоволение российского монарха. Он участвовал в азовском походе; во время путешествия Петра по чужим краям счастливо воевал с крымцами и один из первых советовал разорвать мир с шведами. В словах и поступках он казался самым ревностным поборником выгод России, изъявлял совершенное покорство воле Петра, предупреждал его желания, и в 1701 году, когда буджацкие и белгородские татары просили его о принятии их в покровительство, согласно с древними обычаями Козаков, "прежние козацкие обыкновения миновались, - отвечал он депутатам, - гетманы ничего не делают без повеления государя". В письмах к царю Мазепа говорил про себя, что он один и что все окружающие его недоброжелательствуют России; просил, чтоб доставили ему случай показать свою верность, позволив участвовать в войне против шведов, и в 1704 году, после похода в Галицию, жаловался, что король Август держал его в бездействии, не дал ему способов к оказанию важных услуг русскому царю. Петр, плененный его умом, познаниями и довольный его службою, благоволил к гетману особенным образом. Он имел к нему неограниченную доверенность, осыпал его милостями, сообщал ему самые важные тайны, слушал его советов. Случалось ли, что недовольные, жалуясь на гетмана, обвиняли его в измене, государь велел отсылать их в Малороссию и судить как ябедников, осмелившихся поносить достойного повелителя Козаков. Еще в конце 1705 года Мазепа писал к Головкину: "Никогда не отторгнусь от службы премилостивейшего моего государя". В начале 1706 года был он уже изменник. Несколько раз уже Станислав Лещинский подсылал к Мазепе поверенных своих с пышными обещаниями и убеждениями преклониться на его сторону, но последний отсылал всегда сии предложения Петру. Замыслив измену, повелитель Малороссии почувствовал необходимость притворства. Ненавидя россиян в душе, он вдруг начал обходиться с ними самым приветливым образом; в письмах своих к государю уверял он более чем когда-нибудь в своей преданности, а между тем потаенными средствами раздувал между козаками неудовольствие против России. Под предлогом, что козаки ропщут на тягости, понесенные ими в прошлогодних походах и в крепостных работах, он распустил войско, вывел из крепостей гарнизоны и стал укреплять Батурин; сам Мазепа притворился больным, слег в постель, окружил себя докторами, не вставал с одра по нескольку дней сряду, не мог ни ходить, ни стоять, и в то время, как все полагали его близким ко гробу, он приводил в действие свои намерения: переписывался с Карлом XII и Лещинским, вел по ночам переговоры с присланным от Станислава иезуитом Зеленским о том, на каких основаниях сдать Малороссию полякам, и отправлял тайных агентов к запорожцам с разглашениями, что Петр намерен истребить Сечу и чтоб они готовились к сопротивлению. Гетман еще более начал притворяться по вступлении Карла в Россию. В 1708 году болезнь его усилилась. Тайные пересылки с шведским королем и письма к Петру сделались чаще. Карла умолял он о скорейшем прибытии в Малороссию и избавлении его от ига русских, и в то же время писал к графу Гавриле Ивановичу Головкину, что никакие прелести не могут отторгнуть его от высокодержавной руки царя русского и поколебать недвижимой его верности. Между тем шведы были разбиты при Добром и Лесном, и Карл обратился в Украину. Петр повелел гетману следовать к Киеву и с той стороны напасть на неприятельский обоз; но Мазепа не двигался из Борзны; притворные страдания его час от часу усиливались; 22 октября 1708 г. писал он еще к графу Головкину, что он не может ворочаться без пособия своих слуг, более 10 дней не употребляет пищи, лишен сна и, готовясь умереть, уже соборовался маслом, а 29, явившись в Горках с 5000 Козаков, положил к стопам Карла XII булаву и бунчук, в знак подданства и верности. Что побудило Мазепу к измене? Ненависть ли его к русским, полученная им еще в детстве, во время его пребывания при польском дворе? Любовная ли связь с одною из родственниц Станислава Легцинского, которая принудила его перейти на сторону сего короля? Или, как некоторые полагают, любовь к отечеству, внушившая ему неуместное опасение, что Малороссия, оставшись под владычеством русского царя, лишится прав своих? Но в современных актах ее не вижу в поступке гетмана Малороссии сего возвышенного чувства, предполагающего отвержение от личных выгод и пожертвование собою пользе сограждан. Мазепа в универсалах и письмах своих к козакам клялся самыми священными именами, что действует для их блага; но в тайном договоре с Станиславом отдавал Польше Малороссию и Смоленск с тем, чтоб его признали владетельным князем полоцким и витебским. Низкое, мелочное честолюбие привело его к измене. Благо козаков служило ему средством к умножению числа своих соумышленников и предлогом для сокрытия своего вероломства, и мог ли он, воспитанный в чужбине, уже два раза опятнавший себя предательством двигаться благородным чувством любви к родине? Генеральный судья Василий Кочубей был давно уже в несогласии с Мазепою. Ненависть его к гетману усилилась с 1704 года, после того как сей последний, во зло употребляя власть свою, обольстил дочь Кочубея и, смеясь над жалобами родителей, продолжал с нею виновную связь. Кочубей поклялся отомстить Мазепе; узнав о преступных его замыслах, может быть, движимый усердием к царю, решился открыть их Петру. Согласившись с полтавским полковником Искрою, они отправили донос свой в Москву, а вскоре потом и сами туда явились; но двадцатилетняя верность Мазепы и шестьдесят четыре года жизни отдаляли от него всякое подозрение. Петр, приписывая поступок Кочубея и Искры личной ненависти на гетмана, велел отослать их в Малороссию, где сии несчастные, показав под пыткою, что их показания ложны, были казнены 14 июля 1708 года в Борщаговке, в 8 милях от Белой Церкви. А. Корнилович ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ВОЙНАРОВСКОГО Андрей Войнаровский был сын родной сестры Мазепы, но об его отце и детстве нет никаких верных сведений. Знаем только, что бездетный гетман, провидя в племяннике своем дарования, объявил его своим наследником и послал учиться в Германию наукам и языкам иностранным. Объехав Европу, он возвратился домой, обогатив разум познанием людей и вещей. В 1705 году Войнаровский послан был на службу царскую. Мазепа поручил его тогда особому покровительству графа Головкина; а в 1707 году мы уже встречаем его атаманом пятитысячного отряда, посланного Мазепою под Люблин в усиление Меншикова, откуда и возвратился он осенью того же года. Участник тайных замыслов своего дяди, Войнаровский в решительную минуту впадения Карла XII в Украину отправился к Меншикову, чтобы извинить медленность гетмана и заслонить его поведение. Но Меншиков уже был разочарован: сомнения об измене Мазепы превращались в вероятия, и вероятия склонились к достоверности - рассказы Войнаровского остались втуне. Видя, что каждый час умножается опасность его положения, не принося никакой пользы его стороне, он тайно отъехал к войску. Мазепа еще притворствовал: показал вид, будто разгневался на племянника, и, чтобы удалить от себя тягостного нажидателя, - полковника Протасова, упросил его исходатайствовать лично у Меншикова прощение Войнаровскому за то, что тот уехал не простясь. Протасов дался в обман и оставил гетмана, казалось, - умирающего. Явная измена Мазепы и прилучение части козацкого войска к Карлу XII последовали за сим немедленно, и от сих пор судьба Войнаровского была нераздельна с судьбою сего славного изменника и венценосного рыцаря, который не раз посылал его из Бендер к хану крымскому и турецкому двору, чтобы восстановить их противу России. Станислав Лещинский нарек Войнаровского коронным воеводою Царства Польского, а Карл дал ему чин полковника шведских войск и по смерти Мазепы назначил гетманом обеих сторон Днепра. Однако ж Войнаровский потерял блестящую и верную надежду быть гетманом всей Малороссии, ибо намерение дяди и желание его друзей призывали его в преемники сего достоинства, отклонил от себя безземельное гетманство, на которое осудили его одни беглецы, и даже откупился от оного, придав Орлику 3000 червонных к имени гетмана и заплатив кошевому 200 червонцев за склонение Козаков на сей выбор. Наследовав после дяди знатное количество денег и драгоценных каменьев, Войнаровский приехал из Турции и стал очень роскошно жить в Вене, в Бреславле и Гамбурге. Его образованность и богатство ввели его в самый блестящий круг дворов германских, и его ловкость, любезность доставили ему знакомство (кажется, весьма двусмысленное) с славною графинею Кенигсмарк, любовницею противника его, короля Августа, матерью графа Морица де Сакс. Между тем как счастие ласкало так Войнаровского забавами и дарами, судьба готовила для него свои перуны. Намереваясь отправиться в Швецию для получения с Карла занятых им у Мазепы 240 000 талеров, он приехал в 1716 году в Гамбург, где и был схвачен на улице магистратом по требованию российского резидента Беттахера. Однако ж, вследствие протестации венского двора, по правам неутралитета, отправление его из Гамбурга длилось долго, и лишь собственная решимость Войнаровского отдаться милости Петра I предала его во власть русских. Он представился государю в день именин императрицы, и ее заступление спасло его от казни. Войнаровский был сослан со всем семейством в Якутск, где и кончил жизнь свою, но когда и как, неизвестно. Миллер, в бытность свою в Сибири в 1736 и 1737 годах, видел его в Якутске, но уже одичавшего и почти забывшего иностранные языки и светское обхождение. Такова была жизнь Войнаровского, и нрав его виден в делах. Он был отважен, ибо Мазепа не вверил бы ему многочисленного отряда людей независимых, у коих одни личные достоинства могли скреплять власть; красноречив, что доказывают поручения от Карла XII и Мазепы; решителен и неуклончив, как это видно из размолвки его с Меншиковым; наконец, ловок и обходителен, ибо тщеславие не нарекло бы его в Вене графом {В Вене называли его графом. (Прим. Рылеева.)}, если бы любезный дикарь сей не имел тонкости светской; одним словом, Войнаровский принадлежал к числу тех немногих людей; которых Великий Петр почтил именем опасных врагов. Без сомнения, Войнаровский, одаренный сильным характером, которому случай дал развернуться в такую славную эпоху, принадлежит к числу любопытнейших лиц прошлого века - лиц, равно присвоенных истории и поэзии, ибо превратность судьбы его предупредила все вымыслы романтика. А. Бестужев ЧАСТЬ ПЕРВАЯ В стране метелей и снегов, На берегу широкой Лены, Чернеет длинный ряд домов И юрт {1*} бревенчатые стены. Кругом сосновый частокол Поднялся из снегов глубоких, И с гордостью на дикий дол Глядят верхи церквей высоких; Вдали шумит дремучий бор, Белеют снежные равнины, И тянутся кремнистых гор Разнообразные вершины... {* Цифры в поэме отсылают к примечаниям, приложенным Рылеевым к первой части поэмы (см. стр. 145. - Ред.)} Всегда сурова и дика Сих стран угрюмая природа; Ревет сердитая река, Бушует часто непогода, И часто мрачны облака... Никто страны сей безотрадной, Обширной узников тюрьмы, Не посетит, боясь зимы И продолжительной и хладной. Однообразно дни ведет Якутска житель одичалый; Лишь раз иль дважды в круглый год, С толпой преступников усталой, Дружина воинов придет; Иль за якутскими мехами, Из ближних и далеких стран, Приходит с русскими купцами В забытый город караван. На миг в то время оживится Якутск унылый и глухой; Все зашумит, засуетится, Народы разные толпой: Якут и юкагир пустынный, Неся богатый свой ясак {2}, Лесной тунгуз и с пикой длинной Сибирский строевой козак. Тогда зима на миг единый От мест угрюмых отлетит, Безмолвный лес заговорит, И чрез зеленые долины По камням Лена зашумит. Так посещает в подземелье Почти убитого тоской Страдальца-узника порой Души минутное веселье Так в душу мрачную влетит Подчас спокойствие ошибкой И принужденною улыбкой Чело злодея прояснит... Но кто украдкою из дому В тумане раннею порой Идет по берегу крутому С винтовкой длинной за спиной; В полукафтанье, в шапке черной И перетянут кушаком, Как стран Днепра козак проворный В своем наряде боевом? Взор беспокойный и угрюмый, В чертах суровость и тоска, И на челе его слегка Тревожные рисует думы Судьбы враждующей рука. Вот к западу простер он руки; В глазах вдруг пламень засверкал, И с видом нестерпимой муки, В волненье сильном он сказал: "О край родной! Поля родные! Мне вас уж боле не видать; Вас, гробы праотцев святые, Изгнаннику не обнимать. Горит напрасно пламень пылкий, Я не могу полезным быть: Средь дальней и позорной ссылки Мне суждено в тоске изныть. О край родной! Поля родные! Мне вас уж боле не видать; Вас, гробы праотцев святые, Изгнаннику не обнимать". Сказал; пошел по косогору; Едва приметною тропой Поворотил к сырому бору И вот исчез в глуши лесной. Кто ссыльный сей, никто не знает; Давно в страну изгнанья он, Молва народная вещает, В кибитке крытой привезен. Улыбки не видать приветной На незнакомце никогда, И поседели уж приметно Его и ус и борода. Он не варнак; смотри: не видно Печати роковой на нем, Для человечества постыдной, В чело вклейменной палачом. Но вид его суровей вдвое, Чем дикий вид чела с клеймом; Покоен он - но так в покое Байкал {4} пред бурей мрачным днем, Как в час глухой и мрачной ночи, Когда за тучей месяц спит, Могильный огонек горит, - Так незнакомца блещут очи. Всегда дичится и молчит, Один, как отчужденный, бродит, Ни с кем знакомства не заводит, На всех сурово он глядит... В стране той хладной и дубравной В то время жил наш Миллер {5} славный: В укромном домике, в тиши, Работал для веков в глуши, С судьбой боролся своенравной И жажду утолял души. Из родины своей далекой В сей край пустынный завлечен К познаньям страстию высокой, Здесь наблюдал природу он. В часы суровой непогоды Любил рассказы стариков Про Ермака и Козаков, Про их отважные походы По царству хлада и снегов. Как часто, вышедши из дому, Бродил по целым он часам По океану снеговому Или по дебрям и горам. Следил, как солнце, яркий пламень Разлив по тверди голубой, На миг за Кангалацкий камень Уходит летнею порой. Все для пришельца было ново: Природы дикой красота, Климат жестокий и суровый И диких нравов простота. Однажды он в мороз трескучий, Оленя гнав с сибирским псом, Вбежал на лыжах в лес дремучий- И мрак и тишина кругом! Повсюду сосны вековые Иль кедры в инее седом; Сплелися ветви их густые Непроницаемым шатром. Не видно из лесу дороги... Чрез хворост, кочки и снега Олень несется быстроногий, Закинув на спину рога, Вдали меж; соснами мелькает. Летит!.. Вдруг выстрел!.. Быстрый бег Олень внезапно прерывает... Вот зашатался - и на снег Окровавленный упадает. Смущенный Миллер робкий взор Туда, где пал олень, бросает, Сквозь чащу, ветви, дичь и бор, И зрит: к оленю подбегает С винтовкой длинною в руке, Окутанный дохою {6} черной И в длинношерстном чебаке {7}, Охотник ловкий и проворный... То ссыльный был. Угрюмый взгляд, Вооруженье и наряд И незнакомца вид унылый - Все душу странника страшило. Но, трепеща в глуши лесной Блуждать один, путей не зная, Преодолел он ужас свой И быстрой полетел стрелой, Бег к незнакомцу направляя. "Кто б ни был ты, - он так сказал, - Будь мне вожатым, ради бога; Гнав зверя, я с тропы сбежал И в глушь нечаянно попал; Скажи, где на Якутск дорога?" - "Она осталась за тобой, За час отсюда, в ближнем доле; Кругом всё дичь и лес густой, И вряд ли до ночи глухой Успеешь выбраться ты в поле; Уже вечерняя пора... Но мы вблизи заимки {8} скудной: Пойдем - там в юрте до утра Ты отдохнешь с охоты трудной". Они пошли. Все глуше лес, Все реже виден свод небес... Погасло дневное светило; Настала ночь... Вот месяц всплыл, И одинокий и унылый, Дремучий лес осеребрил И юрту путникам открыл. Пришли - и ссыльный, торопливо Вошед в угрюмый свой приют, Вдруг застучал кремнем в огниво, И искры сыпались на трут, Мрак освещая молчаливый, И каждый в сталь удар кремня В углу обители пустынной То дуло озарял ружья, То ратовище пальмы {9} длинной, То саблю, то конец копья. Глаз с незнакомца не спуская, Близ двери Миллер перед ним, В душе невольный страх скрывая, Стоит и нем и недвижим... Вот, вздув огонь, пришлец суровый Проворно жирник {10} засветил, Скамью придвинул, стол сосновый Простою скатертью накрыл И с лаской гостя посадил. И вот за трапезою сытной, В хозяина вперяя взор, Заводит странник любопытный С ним о Сибири разговор. В какое ж Миллер удивленье Был незнакомцем приведен, - И кто бы не был поражен: Стран европейских просвещенье В лесах сибирских встретил он! Покинув родину, с тоскою Два года Миллер, как чужой, Бродил бездомным сиротою В стране забытой и глухой, Но тут, в пустыне отдаленной, Он неожиданно, в глуши, Впервые мог тоску души Отвесть беседой просвещенной. При строгой важности лица, Слова, высоких мыслей полны, Из уст седого пришлеца В избытке чувств текли, как волны. В беседе долгой и живой Глаза у обоих сверкали; Они друг друга понимали И, как друзья, в глуши лесной Взаимно души открывали. Усталый странник позабыл И поздний час, и сон отрадный, И, слушать незнакомца жадный, Казалось, весь вниманье был. "Ты знать желаешь, добрый странник, Кто я и как сюда попал? - Так незнакомец продолжал: - Того до сей поры изгнанник Здесь никому не поверял. Иных здесь чувств и мнений люди: Они не поняли б меня, И повесть мрачная моя Не взволновала бы их груди. Тебе же тайну вверю я И чувства сердца обнаружу, - Ты в родине, как должно мужу, Наукой просветил себя. Ты все поймешь, ты все оценишь И несчастливцу не изменишь... Дивись нее, странник молодой, Как гонит смертных рок свирепый: В одежде дикой и простой, Узнай, сидит перед тобой И друг и родственник Мазепы! {11} Я Войнаровский. Обо мне И о судьбе моей жестокой Ты, может быть, в родной стране Слыхал не раз, с тоской глубокой... Ты видишь: дик я и угрюм, Брожу, как остов, очи впали, И на челе бразды печали, Как отпечаток тяжких дум, Страдальцу вид суровый дали. Между лесов и грозных скал, Как вечный узник, безотраден, Я одряхлел, я одичал, И, как климат сибирский, стал В своей душе жесток и хладен. Ничто меня не веселит, Любовь и дружество мне чужды, Печаль свинцом в душе лежит, Ни до чего нет сердцу нужды. Бегу, как недруг, от людей; Я не могу снести их вида: Их жалость о судьбе моей Мне нестерпимая обида. Кто брошен в дальние снега За дело чести и отчизны, Тому сноснее укоризны, Чем сожаление врага. . . . . . . . . . . . . . . . И ты печально не гляди, Не изъявляй мне сожаленье, И так жестоко не буди В моей измученной груди Тоски, уснувшей на мгновенье. Признаться ль, странник: я б желал, Чтоб люди узника чуждались, Чтоб взгляд мой душу их смущал, Чтобы меня средь этих скал, Как привидения, пугались. Ах! может быть, тогда покой Сдружился бы с моей душой... Но знал и я когда-то радость, И от души людей любил, И полной чашею испил Любви и тихой дружбы сладость. Среди родной моей земли, На лоне счастья и свободы,