Рубакин Николай Александрович
Читатели-писатели-самоучки

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    ОЧЕРК I. Поэт Иванов.


   

Читатели-писатели-самоучки.

(Изъ воспоминаній, наблюденій и переписки съ читателями изъ народа).

ОЧЕРКЪ I.
Поэтъ Ивановъ.

   Это было нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ. Я сидѣлъ и занимался у себя въ комнатѣ. Работа не клеилась, настроеніе было прескверное, да къ тому же нездоровилось. Въ такія минуты, какъ извѣстно, человѣкъ злится на всѣхъ и на все и весь Божій міръ видитъ въ самомъ мрачномъ свѣтѣ.
   -- Можно войти?-- вдругъ раздался незнакомый голосъ за дверью, и не успѣлъ я дать утвердительный отвѣть, какъ въ комнату вошелъ совершенно незнакомый мнѣ человѣкъ, низкорослый, широкоплечій, со всклокоченными волосами и еще болѣе всклокоченною бородой, одѣтый такъ, какъ обыкновенно одѣваются наши фабричные рабочіе. Лицо вошедшаго было не столько красиво, сколько выразительно. Особенно были выразительны большіе вдумчивые глаза, надъ которыми, между бровей, рѣзко обозначалась складочка; эту складочку, какъ говорятъ физіономисты, "чертитъ на лицѣ сила води и страданій". Лицо было испачкано чѣмъ-то чернымъ,-- не то сажей, не то типографскою краской. Въ темныхъ волосахъ серебрилась сѣдина. Вошедшій человѣкъ мялъ въ рукахъ свой картузъ и конфузливо переминался съ ноги на ногу.
   -- Вотъ васъ спрашиваетъ,-- сказала мнѣ горничная, которая провела въ мою комнату этого человѣка.-- Пришелъ на кухню и спрашиваетъ: можно ли съ вами насчетъ книжекъ и сочиненій поговорить?
   Я всталъ и, замѣтивъ, что смущеніе вошедшаго достигло крайнихъ предѣловъ, подошелъ къ нему и сказалъ нѣсколько ободрительныхъ словъ.
   -- Что же, очень радъ, давайте говорить о книжкахъ.
   -- Вотъ извольте видѣть,-- началъ свою рѣчь мой посѣтитель,-- я сочиненіемъ занимаюсь, страсть писать хочется... Только вотъ не съ кѣмъ побесѣдовать насчетъ того, какъ и что... Правила мысли узнать не откуда... А вы книжки пишете, я читалъ ихъ. Вотъ и пришелъ.
   Я смотрѣлъ на моего посѣтителя и слушалъ. Я не говорилъ ни слова.
   Совсѣмъ инымъ были заняты мои мысли, совсѣмъ иное настроеніе было въ1 душѣ. Отъ моего молчаливаго созерцанія гость, казалось, чувствовалъ себя еще болѣе неловко. Онъ говорилъ фразу за фразой, какъ бы спотыкаясь. Послѣ каждаго предложенія онъ дѣлалъ остановку и исподлобья посматривалъ на меня.
   -- Я, видите ли, по фабричной части, на фабрикѣ тутъ работаю. Быль прядильщикомъ, а теперь вотъ ткачемъ... Потому страшно мнѣ прядильной машины стало. Боюсь теперь ее, видѣть не могу* Она меня то лѣто вотъ какъ пристукнула, окаянная... Едва голову не раздавила!
   Гость мой поднялъ рукой лохматые волосы, непослушно падавшіе на его высокій красивый лобъ, и показалъ глубокій шрамъ, протянувшійся параллельно бровямъ.
   -- Что это у васъ такое?-- воскликнулъ я, выведенный, наконецъ, изъ своего оцѣпенѣнія.
   -- А это меня машина придавила. Голова, значить, попала между "коляской" и косячкомъ... Такъ придавило, что потомъ докторъ сказывалъ, что черепъ даже треснулъ... Три мѣсяца въ больницѣ вылежалъ... Всего мѣсяцевъ восемь оттуда... А вотъ съ этихъ поръ и началось...
   -- Что началось? О чемъ вы говорите?
   -- Да вотъ это самое, сочинительство. Я вамъ все по порядку разскажу. Ужъ вы, сдѣлайте милость, послушайте, не смотрите, что я "сословнаго рода"... Мнѣ такъ ужъ хочется, такъ хочется...
   Мой посѣтитель не сказалъ, чего онъ хочетъ. Да, впрочемъ, и не нужна было говорить. Само собой было понятно, что въ душѣ этого человѣка происходить нѣчто не совсѣмъ обыкновенное. Объ этомъ говорили очень многіе признаки. Голосъ говорившаго былъ какой-то особенно напряженный и дрожалъ, и звучалъ своеобразными, хватающими за душу, тонами. Дрожали руки, судорожно искавшія чего-то въ карманѣ закопченаго и засаленнаго пальто; судорожная дрожь пробѣгала и по лицу и дѣлала его еще болѣе выразительнымъ и красивымъ. Незнакомый человѣкъ, пришедшій ко мнѣ, очевидно, гораздо больше чувствовалъ, чѣмъ говорилъ, да еслибъ и говорилъ, то все равно не могъ бы выразить и ясно формулировать всѣхъ своихъ стремленій. Я видѣлъ многихъ и многихъ читателей изъ народа, бесѣдовалъ со многими "самоучками",-- этими несчастными жертвами нашего строя народнаго образованіями очень рѣдко, лишь отъ очень немногихъ слыхалъ ясную отчетливую формулировку ихъ чаяній и стремленій. Хотятъ чего-то, стремятся къ чему-то, чувствуютъ что-то неопредѣленно-тоскливое, неопредѣленно-давящее, сосущее, ломающее, а что это, откуда, почему,-- не поймаютъ, не видятъ. А въ груди дѣйствительно бушуетъ буря, дѣйствительно пылаетъ огонекъ,-- искорка божественнаго огня,-- и тяжело отъ него, а вмѣстѣ съ тѣмъ, хорошо, мучительно хорошо, мучительно сладко. Мысль и чувство ищутъ какого-нибудь выхода, а выхода нѣтъ. Кругъ для души замкнутъ, какъ выразился одинъ мой знакомый. Онъ замкнуть всѣмъ строемъ понятій, привычекъ, всею условностью, перенятой въ готовомъ видѣ отъ дѣдовъ и отцовъ; надъ его замыканіемъ дружно работаютъ всѣ устоп, начиная школой и рекомендованною книгой, волостнымъ писаремъ, земскимъ начальникомъ, и кончая тѣмъ прекраснымъ "далеко", воздушными замками народнаго настроенія. Мысль ищетъ нашихъ отвѣтовъ, а отвѣты навязываются готовые; мысль ищетъ своихъ доводовъ, а на каждый свой доводъ-- доводъ новый, вычерпнутый,такъ сказать, изъ своей жизни, своихъ страданій,--отсюда, оттуда, съ разныхъ сторонъ, изъ разныхъ мѣстъ выставляются, выдвигаются, внушаются, втираются пѣтыя сотни уже готовыхъ, построенныхъ по всѣмъ правиламъ аристотелевскаго силлогизма. И чувствуетъ живая душа, что здѣсь что-то не такъ, что-то не ладно, и не можетъ справиться съ готовыми доводами и внушеніями. И согласиться не можетъ, и справиться не въ силахъ. И ищетъ своего, и не находитъ, потому что трудно добраться до него и живой деревенской душѣ по тѣмъ книгамъ и газетамъ, которыя "назначаются" и "рекомендуется" ей на усладу. А иныя газеты и книги, назначенныя для "чистой публики", еще рѣдко и мало доходятъ до живой рабочей и деревенской души. Да все это матеріалъ и не-удобопокупательный, да и неудобочитаемый, а многаго нѣтъ и на книжномъ рынкѣ; что касается до дешеваго и удобочитаемаго, вродѣ, напримѣръ, изданій пресловутой постоянной коммиссіи народныхъ чтеній, то они не только ничего не могутъ дать живой деревенской душѣ, но и еще болѣе затемнять ея сознаніе... Почти нѣтъ ей выхода изъ замкнутаго круга, не приложимо къ ней изреченіе: "толцыте и отверзется". Мы, привыкшіе пользоваться и публичными библіотеками, и толстыми журналами, и учеными трактатами, толкающими и научную, и общественную мысль впередъ и впередъ, и разными популярными книгами въ двадцать печатныхъ листовъ; мы, воспринимающіе изъ нихъ многія азбучныя и неазбучныя истины, дающія содержаніе общественной жизни, общественному настроенію, въ круговоротѣ котораго мы живемъ,-- мы и понять себѣ не можемъ состояніе той деревенской или вообще рабочей души, которой негдѣ узнать этихъ азбучныхъ истинъ, которая еще до сего времени находится на той стадіи эволюціи, когда эти азбучныя истины не были угаданы, найдены, доказаны, когда надъ ихъ угадываніемъ и открытіемъ трудились и мучились, и умирали за нихъ герои мысли и знанія,--умирали какъ будто для того, чтобъ ихъ открытія сдѣлались нашимъ достояніемъ,-- насъ, "чистыхъ господъ", а не всѣхъ людей... Мы воспринимаемъ эти истины готовыми, а тѣ, другіе деревенскіе и рабочіе, должны сами до нихъ доходить. Не тому нужно удивляться, что далеко не вся народная масса дошла до нихъ, а что существуютъ и тѣ немногіе, которые до нихъ дошли. У этой массы, у этого большинства мысль ищетъ "азбучныхъ истинъ" и не находить, и на своей спинѣ выносить все удовольствіе ихъ незнанія и непониманія. И какъ это тяжело, такое душевное состояніе, -- чувствовать, что есть, что должны быть очень простые и ясные, и справедливые отвѣты па наболѣвшіе вопросы, и не знать ихъ, и пути къ нимъ не находить, и жить въ темнотѣ, чувствуя, что такъ нельзя жить, чувствуя, что душа горитъ и мучается, понимая, что неясные образы и туманныя догадки не есть отвѣтъ. "Мнѣ такъ хочется, такъ хочется",-- сказалъ мой посѣтитель. Но онъ не договорилъ своей фразы. Онъ не сказалъ, что онъ хочетъ не иного чего, какъ яснаго пониманія окружающей дѣйствительности, онъ хочетъ уразумѣть, почему эта дѣйствительность такъ тяжело отражается именно на немъ, а не на другихъ, онъ хочетъ формулировать, выразитъ, передать другимъ свои мысли, стремленія, надежды и мечты... И не можетъ, не можетъ,-- гдѣ ему, неученому, темному, задавленному работой и нуждой! И все это изъ-за азбучныхъ истинъ, а что же сказать о не-азбучныхъ? И если страдаетъ и мучается самая обыкновенная живая душа, то что же сказать о душѣ талантливой, одаренной болѣе или менѣе тонкою психическою организаціей? Состояніе этой души, насколько мы понимаемъ и представляемъ его,-- адъ, такой адъ, какого и не воображаетъ "чистый господинъ", усвоившій всевозможныя азбучныя истины чуть ли не изъ первоисточниковъ, многое уразумѣвшій, выработавшій быть-можетъ даже очень красное міросозерцаніе и покрывшій его зеленымъ или синимъ сукномъ.
   Признаюсь, мнѣ было тяжело смотрѣть на моего посѣтителя; мнѣ бше тяжело бесѣдовать съ нимъ, тяжело потому, что я его жалѣлъ. А когда изъ нашей дальнѣйшей бесѣды выяснилось, что передо мною душа дѣйствительно живая, мыслящая, чувствующая, несмотря на своя сорокъ пять лѣтъ,-- мнѣ стало еще тяжелѣе.
   Посѣтитель, пришедшій ко мнѣ, чтобы поговорить о своихъ "сочиненіяхъ" и "правилахъ мысли", оказался поэтомъ. Онъ довольно хорошо владѣетъ стихомъ, онъ довольно много читалъ, главнымъ образокъ произведенія нашихъ лучшихъ поэтовъ, начиная отъ Державина и кончи Надсономъ. Онъ доставалъ эти книги изъ какой-то частной библіотеки, гдѣ цѣлыхъ два года былъ усерднымъ подписчикомъ. Книги, въ которыхъ "излагаются мысли", были не такъ понятны и вразумительны ему, какъ тѣ, гдѣ "излагаются чувства". Музыка чувствъ задѣла его, и онъ сталь чувствовать еще сильнѣе. Больше всего задѣли его тѣ поэты, которые "затронули струны, натянутыя его собственною жизнью", какъ выражается Брандесъ. А жизнь натянула у него не мало струнъ,-- было на чехъ играть. Мой посѣтитель,-- назову его хоть Ивановымъ,-- родился и выросъ. въ деревнѣ, въ малоземельной, обнищавшей деревнѣ, пробавляющейся уже тридцать пятъ лѣтъ даровымъ надѣломъ и арендуемою господскою землей, перемѣнившей за это время ровно семь хозяевъ, изъ которыхъ каждый что-нибудь уносилъ съ нея. "У насъ земли што есть, што нѣтъ -- все равно, разсказывалъ мнѣ Ивановъ, и затѣмъ прибавлялъ, иронически улыбаясь:-- "мы за харчами путешествуемъ по Рассеѣ матушкѣ. Ходилъ я вотъ въ Екатеринославскую и Ставропольскую губерніи на полевыя работы, нѣсколько лѣтъ ходилъ, пока оттуда насъ паровыя молотилки да всякія жнеи, да косилки не вытѣснили. Послѣ того сталъ на фабрику ходить. По двору работалъ сначала, потомъ у машины сталъ стоять. Сначала только зимой стоялъ, а потомъ, когда пріучился, да принавыкъ, да узналъ всякія винтики, да колесики, да сорта,-- и не сподручно стало ходить въ деревню".
   -- Почему такъ?
   -- Да потому, что заработокъ больше сталъ. Оцѣнили меня какъ знающаго человѣка. Прибавили. Тамъ еще прибавили. И сталъ я получать въ воицѣ-концовъ больше, чѣмъ земля даетъ. Чего же тогда на землю идти? Я и здѣсь свое зарабатываю. Ну, и оттянулся отъ деревни.
   Ивановъ такъ и сказалъ: оттянулся. Не самъ ушелъ, а оттянулся. И съ землею -- да безъ земли сталъ жить. И жилъ, и скитался по разнымъ фабрикамъ уже нѣсколько лѣтъ, все же сохраняя въ душѣ скрытыя симпатіи къ покинутой деревнѣ, скитался,-- пока на одной изъ фабрикъ не попалъ головою въ прядильную машину. Грамотѣ его никто никогда не училъ,-- самъ выучился, благодаря тому, что товарищи грамотные буква за буквой показывали. Съ неимовѣрными усиліями ума онъ научился складывать и сливать буквы. Объ этомъ сливаньи онъ самъ догадывался и, стоя у машины, ломалъ голову, потѣлъ, добираясь до грамоты. Нитки прядильной машины чаще рвались, заработокъ отъ этого уменьшался, а Ивановъ все потѣлъ, все потѣлъ, пока не добился своего и не сталъ, по его собственному выраженію "зрячимъ". Читать сталъ. Четыре раза подрядъ прочелъ Гуака,-- это ради практики чтенія, потому что другихъ книгъ не было, да къ тому же тогда почему-то особенно строго было на той фабрикѣ насчетъ книгъ: онѣ отбирались, ихъ даже искали и жгли. Это было въ концѣ семидесятыхъ годовъ. У одного рабочаго отобрали сочиненія Лермонтова (первый томъ, изд. съ предисловіемъ А. Пыпина) и сожгли. И тѣмъ не менѣе, Иванову сослужилъ службу и Гуакъ. Ивановъ "напрактиковался" и по этой книжкѣ. "И тошнехонька она была для меня. Распротивѣла,-- вотъ такъ бы я бросилъ. И два раза штрафъ изъ-за нея ставили,-- это, значитъ, зачѣмъ я читаю ее у машины, во время работы. И все же ничего не взяли. Выучился! Ивановъ съ особенною радостью сказалъ это слово и повторилъ съ удареніемъ: "Выучился-таки! Съ первой получки книгъ накупилъ на базарѣ. Читалъ, читалъ, самъ читалъ, вслухъ товарищамъ читалъ. Съ фабрики на фабрику ходилъ, за заработками-то, и книжки съ собою таскалъ. Изъ Москвы до Питера пѣшкомъ дошелъ. И на сколькихъ фабрикахъ былъ! Сколько колотушекъ-то получилъ! И-и, Господи! А вотъ когда попалъ это головой въ машину, да легъ въ больницу, и дума меня взяла: для чего это, Господи, я маюсь? И по какой такой причинѣ моей душѣ выхода нѣтъ? Да что же я, въ самомъ дѣлѣ? Видитъ Богъ, сколько я чувствую и понимаю. До сѣдыхъ волосъ доросъ, да и родился не дуракомъ, хоть съ умными и учеными господами и не сталкивался, потому я человѣкъ "сословнаго рода". И думалъ я, думалъ. Лежалъ и думалъ. Больные вокругъ стонутъ да охаютъ. И я охаю и плачу. И кажется мнѣ, что я до многаго, многаго дошелъ, до чего другіе еще не дошли. И то понимаю, и это, а главное -- душа болитъ, очень чувствуетъ. Въ себѣ трудно держать. И захотѣлось мнѣ говорить, такъ захотѣлось, что и выразить не могу. Лежу и думаю: и это бы сказать, и то. Сказалъ бы: ей вы, души живыя человѣческія, родня вы моя,-- слушайте, слушайте, что чувствуетъ мое сердце болѣзное. Я и битый, я и обиженный, я -- скиталецъ житейскій. И въ думахъ-то у меня слова всѣ такъ ясно подбираются, одно въ одному, а вотъ когда говорить начну -- не выходитъ... Ну а сердце вотъ такъ и жжетъ, и словно обида какая на душѣ, а отъ кого самъ -- не знаю. Вскочилъ я съ постели, достать бумаги и карандашъ -- и сталъ писать. Пишу какъ будто вижу все, что пишу. А слова такъ вотъ подбираются. И самъ я не понимаю, откуда они приходятъ въ душу. И кажется мнѣ, что все такъ складно, складно... Вотъ съ этого времени я стать писать...
   Слова Иванова записаны мною почти буквально. Они врѣзались мнѣ въ память. Врѣзались и черты лица Иванова. Складочка межъ бровей стала еще рѣзче, глаза смотрѣли особенно вдумчиво и страдальчески. И столько боли душевной, и столько жизни выражалось на этомъ лицѣ, что сразу можно было видѣть, изъ какой глубины души льются эти слова.
   -- И что же, вы пишите теперь?-- спросить я.
   -- А вотъ посмотрите!-- отвѣчать Ивановъ, дрожащей отъ волненія рукой протянуть мнѣ листы исписанной бумаги. Это была сѣрая, мѣстами почернѣвшая отъ копоти, грязная писчая бумага. На ней были написаны крупными буквами какіе-то стихи. Строчки шли вкривь и вкось: буквы склонялись то вправо, то влѣво; онѣ то выпрыгивали выше строка, то погружались куда-то внизъ. Нечего и говорить, что правописаніе было ужасно. Особенное пристрастіе писавшій питалъ къ буквѣ ѣ. Онъ выписывать: мѣстъ, плачѣтъ, сѣрдцѣ и проч. Онъ сливать два слова въ одно, раздѣлялъ одно на два, не отличая предлоговъ и т. п. Я съ трудомъ принялся за чтеніе этихъ стиховъ съ трудомъ вчитался въ нихъ. Но, вчитавшись, я не пожалѣть объ этомъ. Правда, здѣсь, какъ вообще у большинства самоучекъ, преобладали подражательныя ноты, слышались гдѣ-то читанные, знакомые перепѣвы; но, вмѣстѣ съ тѣмъ, чувствовалось нѣчто свое, то-есть присущее данному поэту, его душѣ, его личной жизни и настроенію. Рядомъ съ подражательнымъ хламомъ мелькали живые оригинальные образы, искорки своеобразнаго таланта, хотъ і очень маленькаго, но своеобразнаго настолько крѣпкаго, что не погибъ онъ въ мучительной неурядицѣ жизни и въ тискахъ прядильной машины. Чувствовалось, что эти далеко не художественные стихи льются изъ горячей души, у которой многое наболѣло, которой хочется пѣть. Я читалъ:
   
   Каждый день я все думушку думаю,
   Не придумаю что написать...
   Какъ бы жизнь измѣнить мнѣ угрюмую?
   Буду-жъ скромныя пѣсни слагать,
   Или сказки разсказывать чудныя,--
   Такъ отъ скуки тряхнувъ стариной,--
   Но какъ вспомню дѣла наши трудныя,
   То махну безнадежно рукой;
   Мнѣ-ль бѣднягѣ равняться съ поэтами?
   Мнѣ-ль любовныя пѣсни слагать?...
   
   Далѣе авторъ говорить, что когда онъ читаетъ въ журналахъ "повѣсти, фельетоны, романы, стихи", то многое въ нихъ его не радуетъ: "есть статьи тамъ совсѣмъ не по совѣсти, есть большіе, большіе грѣхи"... Далѣе онъ продолжаетъ:
   
   Богъ судья имъ... Я понялъ, я чувствую--
   Вдохновенье у всѣхъ не одно...
   
   И, тѣмъ не менѣе, не мирится съ чужими пѣснями "не по совѣсти", хочетъ пѣть свои пѣсни:
   
   Но что будетъ, то будетъ,--подумаю,
   И одинъ хоть стишокъ напишу,
   Про нужду, про судьбину угрюмую,
   Чтобъ пустили въ печать попрошу.
   А не пустятъ, съ душой сокрушенною,
   Подавляя обиду и гнѣвъ,
   Эту пѣсенку, мной сочиненную,
   Буду пѣть я одинъ нараспѣвъ:
   Ой ты, долюшка, долюшка бѣдная,
   Что тревожишь ты сердце тоской?
   Весь мой вѣкъ твоя пѣсня побѣдная
   Оглушая звучитъ надо мной!
   Словно воинъ въ плѣну безъ оружія
   Нахожусь я во власти твоей!...
   Не сносилъ бы главу разудалую,--
   Кровь волнуется, местью кипитъ.
   Кабы дали мнѣ помощь хотъ малую,
   Кабы дали копье мнѣ и щитъ!
   Но увы! гдѣ же помощь, гдѣ силушка
   Что напрасно о счастьи мечтать?
   И куда же идти?... Лишь могилушка
   Будетъ жертву свою поджидать...
   
   Въ этомъ стихотвореніи я оставляю стихъ, его размѣръ и риѳмы неисправленными, исправляя лишь кое-какія выраженія, вкрадывающіяся въ работу при ея спѣшности. Авторъ жаждетъ сказать то, что чувствуетъ; онъ не можетъ не говорить этого. И тѣмъ не менѣе онъ чувствуетъ, что не можетъ и сказать такъ, какъ нужно, чтобы другіе поняли. Онъ пишетъ цѣлый рядъ стиховъ о своей долюшкѣ и долюшкѣ всѣхъ его братьевъ, рабочихъ и крестьянъ, о разныхъ неурядицахъ жизни, объ издѣвательствѣ надъ личностью человѣческою,--издѣвательствѣ, которое происходило у него на глазахъ всю жизнь. "Не горе печалить, не бѣдность съ нуждой,--говоритъ онъ.--Нѣтъ, сердце тревожить и колетъ, какъ ножъ, людская неправда, безумная ложь, презрѣнье людское, всегдашній попрекъ". Обращаясь къ своему брату бѣдняку, онъ говоритъ ему, что "какъ бы ни былъ ты, брать мой, прекрасенъ, какъ бы честностью пи былъ богатъ,--все равно, много басенъ, обиднѣйшихъ басенъ надъ тобой всегда и вездѣ вѣдь звучать. Вотъ смѣется счастливецъ надменный, вотъ смѣется и сытый богачъ надъ твоею работой двусмѣнной.
   
   Въ пору зимнюю терпишь ты стужу,
   Лѣтомъ терпишь ты солнечный зной,
   Жалокъ образъ твой. Крестикъ наружу,
   Ты въ рубашкѣ въ заплатахъ... худой...
   Зипунишко -- вотъ все одѣянье,
   И лаптишки изъ лыкъ на ногахъ.
   Почернѣло лицо отъ страданья,
   И унынье и горе въ глазахъ.
   На ладоняхъ -- большія мозоли.
   Поясница, что колъ,-- не согнешь.
   Утромъ стонешь ты, стонешь отъ боли,
   А работать-то все же идешь?
   Далеко отъ тебя сожалѣнье,
   Знать, страдать тебѣ вѣкъ суждено.
   Только тѣмъ ты счастливъ, что терпѣнье
   Тебѣ Богомъ до гроба дано!...
   
   Эту скорбь объ униженій человѣческой личности, задавленной, приниженной, авторъ выражаетъ не только въ дидактическихъ разсужденіяхъ, но и въ образахъ. Въ числѣ стихотвореній есть одно, очень необработанное по формѣ, но сильное по содержанію, гдѣ описывается такая картина деревенскихъ нравовъ. У крыльца богатаго деревенскаго міроѣда стоятъ два нищихъ мальчугана, Павелъ и Еремѣй. "Вотъ изъ дома вышелъ сынъ купца счастливый, Васька шаловливый. У него въ рукахъ пшеничный пирожокъ, онъ сытъ, обуть, доволенъ, а тѣ босы, и раздѣты и голодны". Затѣмъ разыгрывается такая сцена: нищіе поспѣшно къ Васькѣ подбѣжали и просить уныло Христа ради стали. Но не понялъ Васька имени Христова: онъ въ привѣтъ бѣдняжкамъ не сказалъ ни слова. "Коль ужъ ѣсть хотите, такъ сейчасъ по знаку пирожокъ я брошу, вы-жъ бросайтесь въ драку! Бросилъ имъ тутъ Васька пирожокъ съ усмѣшкой. Бросились бѣдняжки съ небывалой спѣшкой. Первымъ ухватился за пирогъ Павлуша, за него-жъ Ерема,-- бьетъ его и душитъ. Еле мой Павлуша добѣжалъ до дома. Его кулаками провожалъ Ерема. Любо стало Васькѣ: онъ стоитъ, хохочетъ! А легко-ль достался нищему кусочекъ?" "Кабы былъ я съ талантомъ поэта,-- пишетъ Ивановъ,-- сколько-бъ грусти я выразить могъ! Умъ мой теменъ и слабъ,-- безъ просвѣта. Темный труженикъ я,-- не пророкъ по картина людского страданія заставляетъ невольно грустить". И онъ рисуетъ картину за картиною этого страданія. Особенно характерна пѣсенка, гдѣ Ивановъ воспѣваетъ нищенскую суму, хорошо знакомую ему, и всѣмъ тѣмъ, чье горе и страданія онъ выражаетъ въ своихъ стихахъ. Онъ поетъ:
   
   Ты сума, моя сума,
   Изъ лохмотьевъ сшита,
   Не накормишь ты меня
   Никогда до сыта.
   Вотъ ужъ сколько лѣтъ хожу
   По міру съ тобою,
   Корки черствыя гложу
   Съ горемъ съ нуждою.
   Гдѣ-жъ меня, сума, съ тобой
   Встрѣтятъ -- приласкаютъ?
   Чуть завидятъ, что иду --
   Двери запираютъ.
   Лишь одинъ всегда почетъ
   И привѣтъ съ сумою:
   "Ну, проваливай скорѣй!
   Слышь ты, Богъ съ тобою!"
   Подойдешь ты подъ окно,
   Просишь Христа ради,--
   А тебя,-- ахъ, какъ смѣшно!--
   Рвутъ собаки сзади...
   Знать, довольна ты, сума,
   Участью такою:
   День ли, ночь ли, свѣтъ ли, тьма --
   Все хожу съ тобою.
   Вѣрно съ плечь моихъ долой
   Вѣкъ ты не соскочишь,
   Распрощусь же я съ тобой,
   Хочешь иль не хочешь!
   Только какъ тебя стряхнуть,--
   Крѣпко ты пристала.
   Я хожу,-- нѣтъ силъ вздохнуть,
   А тебѣ все мало!...
   Ты, сума, моя сума,
   Изъ лоскутьевъ сшита,
   Не накормишь ты меня
   Никогда до сыта!...
   
   Въ другомъ стихотвореніи Ивановъ даетъ такіе совѣты своему другу: "не женись, не женись, безпріютный бѣднякъ. Лучше жизнь проводи безъ жены, кое-какъ". Онъ совѣтуетъ другу подумать о возможной и даже неизбѣжной кабалѣ, которая угрожаетъ всякому бѣдняку, принужденному добывать кусокъ хлѣба для многихъ ртовъ, добывать во что бы то ни стало. "И тогда-то, другъ мой, исполинскій герой,-- иронически говоритъ Ивановъ,-- понависнетъ бѣда надъ твоей головой. Упадетъ на тебя, словно каменный сводъ, много крупныхъ заботъ, много тяжкихъ невзгодъ. Нужды нѣтъ, что въ груди жаръ любви такъ горитъ,-- будетъ злою тоской какъ водой онъ залить" и т. д. Это своеобразно-горькая проповѣдь мальтузіанства, выраженная безыскусственно просто, звучитъ особенно зло и угнетающимъ образомъ дѣйствуетъ на читателя. Въ числѣ стихотвореній, переданныхъ мнѣ Ивановымъ, есть цѣлая поэма, называющаяся "Покинутая жена" написанная довольно звучнымъ, хотя далеко не вездѣ выдержаннымъ стихомъ, и описывающая нравственное паденіе крестьянской женщины, подъ давленіемъ безысходной нужды и подъ напоромъ людского жестокосердія. Это жестокосердіе, вмѣстѣ съ несправедливостью, занимаетъ значительное мѣсто въ стихахъ Иванова. По, посвящая имъ свои горячія строки, нашъ авторъ самъ какъ будто чувствуетъ, что не въ отдѣльныхъ людяхъ дѣло, что есть нѣчто болѣе общее и могущественное, что и создаетъ для однихъ возможность быть несправедливыми, для другихъ -- необходимость споятъ эту несправедливость. Но это общее очень неясно Иванову. Онъ что-то чувствуетъ, что-то думаетъ, чего-то ищетъ, и въ своихъ исканіяхъ часто сбивается съ пути. Въ одномъ стихотвореніи онъ, наприм., вмѣняетъ въ добродѣтель воспѣваемому имъ мужичку Тимохѣ, что тотъ былъ "русскій человѣкъ душою", то-есть что онъ "богатырь въ терпѣньи былъ (sic), не гнушался долею злою,-- все терпѣлъ и все сносилъ". Ниже я скажу о громадномъ значеніи этой черточки для характеристики такихъ людей, какъ Ивановъ. Теперь же я лишь отмѣчаю ея существованіе. Очень интересно ее сопоставить съ другой черточкой, въ силу которой Ивановъ признаетъ, что онъ не можетъ не нѣтъ, не можетъ молчать, не можетъ не болѣть душою, видя страданія въ окружающей жизни. Терпѣть терпи, а въ защиту бѣднаго люда все же говори, пой... Ивановъ пишетъ цѣлое стихотвореніе, которому даетъ названіе: "Сомнительное стремленіе". Это стихотвореніе такъ характерно, что и на него стоитъ обратитъ вниманіе. Онъ пишетъ:
   
   О, муза! Зачѣмъ ты меня привлекла
   Своею волшебною властью!
   Зачѣмъ ты лишила покоя и сна
   И духъ мой наполнила страстью?
   Взяла ты отъ темнаго крова меня,
   Отъ міра меня удаляешь,
   И пѣсней волшебной куда-то впередъ.
   Впередъ за собой увлекаешь...
   Стремлюсь за тобою, не знаю куда,
   Въ какомъ-то отрадномъ забвеньи...
   Но мутятся мысли мои, все сильнѣй.
   Ихъ злое тревожитъ сомнѣнье.
   Куда же, куда я стремлюсь за тобой?
   Стремлюсь ли я въ міръ просвѣщенья?
   Иль ближе и ближе я къ пропасти злой,
   Гдѣ ждетъ меня мракъ и забвенье?
   И вотъ ужъ мнѣ душу терзаетъ тоска,
   И слезы изъ глазъ выступаютъ,
   И та же мечта, что меня увлекла,
   Теперь ужъ меня угнетаетъ.
   Мнѣ слышится голосъ: зачѣмъ ты свой кровъ
   Покинулъ и пѣсней прельстился?
   А мало-ль онъ требуетъ знаній, трудовъ?
   Ты въ путъ безъ припасовъ пустился...
   Бѣднякъ, ты погибнешь на трудномъ пути,
   Отъ злобы, насмѣшекъ, презрѣнья.
   До цѣли желанной тебѣ не дойти
   Безъ помощи, безъ поощренья...
   Но пѣснь надо мною слышнѣе звучитъ
   И Муза такъ нѣжно ласкаетъ,
   И тѣшитъ, и манитъ, и взоръ веселитъ,
   Все дальше меня увлекаетъ.
   Забылъ я тревогу всѣмъ мыслей своихъ (sic)
   И въ край отдаленный пустился.
   Дождусь ли я солнца лучей золотыхъ,
&n