Розанов Василий Васильевич
Переписка с М. О. Гершензоном

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   
   "Новый мир", No 3, 1991
   

ПЕРЕПИСКА В. В. РОЗАНОВА И М. О. ГЕРШЕНЗОНА.

1909--1918

Вступительная статья, публикация и комментарии В. ПРОСКУРИНОЙ.

   Переписка Василия Васильевича Розанова (1856--1919) с Михаилом Осиповичем Гершензоном (1869--1925) никогда прежде не публиковалась. Между тем ее литературное, социальное, культурфилософское значение трудно переоценить. В этой переписке скрестились пути двух выдающихся писателей-мыслителей -- на редкость несхожих в своем мировоззрении, идеологических ориентирах, складе личности. Но очевидное несходство не исключало взаимного притяжения и напряженного взаимного интереса, что в конечном итоге и позволило состоятся удивительному эпистолярному диалогу. Оба его участника любили и умели писать письма, оба знали, что письмо нередко позволяет сказать больше, чем то возможно в формах "канонической" литературы. И действительно, переписка позволила им ясно выговорить многое из того, что не до конца "выговаривалось" в их книгах, что было скрыто в подтексте их творчества или даже таилось в глубинах подсознания.
   Эпистолярный роман Розанова и Гершензона затрагивает много вопросов -- от бытовых до эстетических. Но практически сразу же определяется и его главная тема -- судьба России и судьба еврейства в России, их соотнесение и противопоставление. Обсуждение этой темы порою достигает драматического накала -- когда кажется, что вот-вот оборвутся все нити взаимных симпатий, что любые отношения сделаются далее невозможными... И все же оба удерживаются у роковой черты: этот разговор нужен обоим корреспондентам, нужен прежде всего для того, чтобы в диалоге прояснить свою собственную позицию, чтобы, попытавшись понять другого, лучше понять себя. В этом коренное отличие спора Розанова и Гершензона от большинства современных "дискуссий по национальному вопросу".
   Судьба свела Розанова и Гершензона в конце апреля 1909 года, когда В. В. Розанов в качестве корреспондента газеты "Новое время" приехал в Москву на торжества по случаю чествования Н. В. Гоголя. М. О. Гершензон подробно описал эту встречу в письме брату, А. О. Гершензону, 1 мая того же года: "В гоголевские дни пришел ко мне В. В. Розанов знакомиться. "Вех" он еще не читал, но полюбил меня, говорит, за Киреевского и, главное, за мой язык, "помещичий". "Когда я уезжал, мне все жена наказывала: пойди познакомься с Г-м". Просидел часа три; тонкость ума и художественность рассказов изумительные. Чудесно рассказывал про Победоносцева, которого хорошо знал. А уходя, расцеловался со мною" {ОР ГБЛ, ф. 746, к. 20, ед. хр. 11, л. 2--2 об. Обстоятельства знакомства запомнились и Розанову. На подаренной Гершензону книге "Опавшие листья" (СПб. 1913) Розанов сделал следующую надпись: "Дорогому Организатору книг Михаилу Осиповичу Гершензону с памятью "гоголевских дней в Москве". В. Розанов. Не сердитесь за кое-что здесь. P. S. Все мы слабы и все мы ничего не знаем" (частное собрание). За возможность познакомиться с библиотекой М. О. Гершензона приношу искреннюю благодарность М. А. Чегодаевой.}. Что же привело маститого писателя, имевшего уже большую, хотя и скандальную славу, в дом историка, архивиста, собирателя документов по истории русской интеллигенции?
   М. О. Гершензон как раз к этому времени получает серьезную известность. Уже вышли две его монографии: "П. Я. Чаадаев. Жизнь и мышление" и "История молодой России" (обе в 1908 году), уже определился новый круг интересов -- история славянофильства в России (не случайно Розанову запомнилась статья Гершензона "И. В. Киреевский", напечатанная в М 8 "Вестника Европы" за 1908 год). Не мог Розанов не знать и о сборнике "Вехи", инициатором которого был Гершензон, написавший статью, вызвавшую яростные нападки левой критики. Загадочным в этой связи выглядит заявление Розанова о том, что он еще "не читал" "Вехи", поскольку уже 27 апреля 1909 года в "Новом времени" появилась его статья "Мережковский против "Вех"", исполненная комплиментов в адрес веховцев, и в том числе Гершензона. А гоголевские дни в Москве -- это 26, 27 и 28 апреля! Видимо, как раз веховская статья Гершензона "Творческое самосознание" явилась ближайшим поводом к визиту Розанова, а его уверения о незнакомстве с "Вехами" -- обычная розановская игра {Позднее, в "Уединенном", Розанов напишет: "Из авторов "Вех" только двое -- Гершензон и Булгаков -- не разочаровали меня" (Розанов В. В. Сочинения. М. 1990, стр. 69). О веховской статье Гершензона см.: Проскурина В., "Творческое самосознание Михаила Гершензона".-- "Литературное обозрение", 1990, No 9, стр. 93--96.}. Гершензон представлялся Розанову любопытнейшей психологической загадкой, которую ему хотелось поскорее разгадать. В нем для Розанова было много притягательного {Известно, что Розанова тянуло к личному общению с евреями. Об этом не раз вспоминали современники; так, например, А. Ремизов писал в 1905 году: "Проще всего привести к Розанову еврея. Спросишь по телефону, назовешь -- никогда не откажет, какое-то особенное пристрастие и любопытство к евреям" (Рем и зов А. Кукха. Розановы письма. Нью-Йорк, 1978, стр. 29).}. Вопервых, Гершензон -- выходец из кишиневской правоверной еврейской семьи, иудей по своему вероисповеданию; между тем он -- уже признанный знаток русского умственного движения XIX века, блестящий мастер слова (язык его Розанов называет помещичьим). Во-вторых, удивила и обрадовала политическая позиция Гершензона, ярко проявившаяся в "Вехах": не случайно в своей рецензии Розанов с восторгом писал о появлении шатовых между суровыми революционерами. Облик еврея-"антиреволюционера" для Розанова был удивителен и нов. Наконец, в судьбе Розанова и Гершензона присутствовала схожая семейная драма, замешанная на религиозных ограничениях. Хорошо известно, как болезненно переживал Розанов невозможность официального оформления своего второго брака: первая его жена, А. Суслова, не давала согласия на развод. Около десяти лет состоял и Гершензон в гражданском браке с православной по вере М. Б. Гольденвейзер {Лишь в 1914 году, перейдя в лютеранство, М. Б. Гольденвейзер смогла официально оформить брак с М. О. Гершензоном.}. Для Розанова, напряженно размышлявшего над проблемой "брак и православие", эта биографическая параллель должна была представляться немаловажной.
   Инициатором знакомства выступил Розанов -- ему принадлежит и инициатива переписки. Для уяснения вопросов, связанных с еврейским присутствием в России, Гершензон был самым подходящим собеседником. Сразу установившаяся взаимная симпатия, откровенность, наконец, сам масштаб личности адресата служили порукой тому, что разговор выйдет серьезным.
   
   Картина мира, какой она предстает в сочинениях Розанова, кажется на первый взгляд хаотическим порождением неудержимого потока сознания. Однако в действительности все сочинения Розанова -- от лирического откровения "Уединенного" до газетного фельетона -- связаны с тем, что является стержнем его религиозного мифотворчества. Центральный розановский миф -- миф о поле. Именно Пол в его физиологической наготе (не эстетизированный Эрос!) и первобытной деторождающей силе является главным богом Розанова. На сексуальную прочность проверяет он различные религии и нации. Культ Пола, освящение Пола заставляет Розанова усомниться в Христе, охладившем пол, и воскурить фимиам дохристианским религиям, обратясь к древнему семито-хамитическому Востоку. Не Христос, а специфически осмысленный Бог Ветхого Завета, ветхозаветное представление о лоне Авраамовом, освящение патриархального семейного быта привлекали Розанова.
   Для мировосприятия Розанова чрезвычайно показательно острое чувство рода, нации. Это сразу же уловил Гершензон, заявив: "...тяжело мне видеть в Вас, что Вы чувствуете национальность, что я считаю звериным чувством". О превалировании в воззрениях Розанова идеи рода, почти полном отсутствии идеи личности многократно писал Н. А. Бердяев {См.: Бердяев Н. А. Новое религиозное сознание и общественность. СПб. 1907, стр. 161.}. Взаимосвязь рода и пола -- самая прямая в философии Розанова. Он восхищается "fall'ичностъю", культом плоти, ее сакрализацией в религиозных воззрениях евреев. Он испытывает священный трепет, когда пишет об отношении евреев к любви и деторождению. В статье "О поэзии в Библии" (написана в 1909 году) Розанов замечал: "...не без основания же единственно у них (у иудеев.-- В, П.) эта физиология получила до такой степени бесспорно священный свет, священный вкус, как бы храмовый, церковный аромат" {Розанов В. В. Библейская поэзия. СПб. 1912, стр. 17.}.
   Однако в гимны еврейскому роду вторгаются и диссонирующие звуки; в той же статье появляются опасливые строки: ""Мы"... А "остальное" так себе..." {Там же, стр. 15.} И неожиданно на фоне библейских опаленных солнцем холмов возникает образ маленькой "богомольной сельской церкви" с ее вечерним звоном и горящими восковыми свечами... Образ этот глубоко символичен для Розанова. Здесь своего рода микромодель всей его картины мира. Столкновение двух наций, двух родов (еврейского и русского) претворится для Розанова в форму эротического соперничества "сильного самочного племени" евреев (см. его письмо Гершензону, отправленное около 10 сентября 1909 года) и слабого и также женственного племени русских.
   Обе нации в понимании Розанова -- носительницы женского начала в противовес арийскому корню, грубому, мужскому. В "Библейской поэзии" Розанов пишет: "Весь пресловутый "монотеизм" евреев есть "единомужие", "верность одному мужу"" {Там же, стр. 38.}. В "Опавших листьях" Розанов снова подтвердит: "...бабья натура евреев -- моя idée fixe" {Розанов В. В. Опавшие листья. СПб. 1913, стр. 52. При этом очень характерно, что соперничающая женская нация евреев, когда ее требуется "задеть", осмысляется Розановым как "слабая соперница" или "старая". Так, в "Обонятельном и осязательном отношении евреев К крови" Розанов напишет: "Жид в сущности баба (старая), которой ничего мужского "не приличествует"" (СПб. 1914, стр. 25).}. Женское начало в русских -- в исторически сложившейся безропотной "отдаче" всякому иноземцу: "Русские имеют свойство отдаваться беззаветно чужим влияниям... Именно у вот как невеста или жена -- мужу..." {Розанов В. В. Сочинения, стр. 328.}. Две женщины-нации находятся в постоянном соперничестве между собою: не случайно в письме Гершензону от 23 января 1912 года Розанов нарисует выразительный образ "русской бабищи" с ее вечным "задеря подол", а рядом с ней -- образ смуглянки-семитки с ее "ручками". Этот мотив эротической силы еврейства, противопоставленный асексуальной и жалостливой любви русских -- любви, близкой к сыновним чувствам (симптоматично, что свою жену Розанов постоянно называет другом и мамочкой),-- уходит корнями в сложный подсознательный мир писателя, лишь временами выплескиваясь из его глубин. Погруженность Розанова в сферу детских и юношеских "комплексов" очевидна. Показательны два его воспоминания, позволяющие отчасти реконструировать психологический подтекст мотива эротического соперничества, его направленность в сторону "еврейской угрозы". В письме H. Н. Глубоковскому от 23 мая 1907 года Розанов сообщает следующую деталь о своей первой жене, А. Сусловой: "Промаялись 4 года, и (по-видимому, влюбившись в юношу-еврея) кинула меня, жестоко и беспощадно, как она все делала" {Цит. по: Богданова Т. А., "Новые материалы к биографии В. В. Розанова (из переписки В. В. Розанова и H. Н. Глубоковского)" ("Проблемы источниковедческого изучения истории русской и советской литературы". Л. 1989, стр. 39).}. "Спасла" писателя его вторая жена, В. А. Бутягина. Ее появлением на свет Розанов обязан "какому-то врачу еврею", вылечившему от привычных выкидышей ее мать, А. А. Рудневу, Розановым высоко почитаемую {См. там же, стр. 45.}. В воспоминаниях Розанова можно уловить глубинную связь темы евреев с темой эроса, как и истоки двойственного отношения к еврейству вообще. Сексуально совершенный род евреев таит, по Розанову, опасность для другого рода -- русского. "Русские... конечно, погибнут, подшивая подолы у Ривок через 100 лет",-- сокрушается Розанов в письме Гершензону от начала января 1913 года. Подсознательные психологические импульсы антиеврейских выпадов Розанова были уловлены Гершензоном -- в ответных письмах он проницательно замечал, что в основе антиеврейских писаний Розанова лежит некий сложный "психологический узел".
   Письма Розанова, видимо, подтолкнули Гершензона к самосознанию и самоопределению в национальном вопросе. В письме А. Г. Горнфельду от 20 января 1910 года Гершензон нарисовал выразительнейший психологический автопортрет: "Мои писания в области истории рус<ской> литературы и общественной мысли, "Вехи", славянофилы и пр.-- не занятие "чужим делом"... я чувствую себя человеком и евреем и все это делаю sub specie humanitatis; но это правда, что я что-то люблю в России, очень крепко и нежно люблю. Последнее время мне не раз приходилось слышать иронию: Гершен<зон> -- славянофил. Плоская шутка, но мне надоело... Хочу прибавить. Вот мое непосредственное чувство: я чувствую себя евреем и социально, и субъективно-психологически. Насчет первого я как раз последнее время (постарел, должно быть) часто мучаюсь: не вижу для себя никаких путей к активному участию в еврейских делах. Второе же во мне всегда было очень ясно и теперь только сильнее; я чувствую свою психику совершенно еврейской и совершенно разделяю точку зрения Чуковского, Андрея Белого и пр., т. е. я уверен, что интимно понять русских я не в состоянии. Поэтому я тщательно избегаю таких тем (в противположность Айхенвальду, напр.). Вся моя работа в области рус<ской> литературы имеет предметом вечные темы -- общечеловеческие" {ЦГАЛИ, ф. 155, оп. 1, ед. хр. 269, л. 1--1 об.}.
   Гершензон, психологически и социально осознавая себя евреем, в философском плане был начисто лишен "родового мышления". Напротив, все его творчество -- это своеобразная апология личностей, культ индивидуального устроения души. Национальное всегда воспринималось Гершензоном сквозь призму общечеловеческого. Даже собственная "еврейская психика", о которой он пишет в письме Горнфельду, это отнюдь не националистические "комплексы", а индивидуальные особенности его духа, особые очертания его творческой личности. Гершензон полагал, что "национальность в человеке -- имманентная, стихийная, Божья сила; поэтому мы можем спокойно забыть о ней: она сама за себя постоит" {Гершензон М. О. Судьбы еврейского народа. Пб.-- Берлин. 1922, стр. 58.}. "В нашей душе,-- писал он,-- борются две воли -- личная и родовая: будь же личностью" {Там же.}. В этом смысле иудаизм Гершензона (равнодушного к конфессиональным вопросам) был также актом личного выбора: отказ от религии отцов только во имя карьеры или социального благополучия расценивался им как бесчестный и постыдный. В подобном взгляде отразилась, если угодно, гордость Гершензона -- но гордость индивидуальная, а не родовая.
   Однако гордый и благородный Гершензон вызывал у Розанова уже знакомое нам амбивалентное чувство. Мотив эротического соперничества своеобразно преломляется в мотив творческого соперничества с евреем-писателем. Заметка, написанная Розановым в качестве преамбулы к письмам Гершензона, свидетельствует как раз об этом: здесь облик Гершензона теряет свои реальные черты. Розанов творит свой "миф о Гершензоне", страшном своей талантливостью ("слишком великолепен"), ученостью (к "стыду русских", он "лучший историк русской литературы"), мастерством "делать" книги ("У него "все на месте""). Сублимация комплекса неполноценности выражается в "страхе" вытеснения Гершензоном некоей русской субстанции ("он такой русский"), с которой Розанов идентифицировал свое "я". Наиболее яркое воплощение этого мотива -- письмо Розанова от середины января 1912 года, где предпринята попытка реконструировать "агрессивное" подсознание Гершензона ("Да. Я еврей..."). Образ Гершензона как сильного соперника утверждается и развивается в письмах Розанова параллельно с образом грозной соперницы -- еврейской нации, "вытесняющей" "слабых" русских из правительства, общественности, литературы и -- даже! -- из "союза русского народа" (см. письмо от середины августа 1909 года).
   Активные эпистолярные отношения между Розановым и Гершензоном прервались в 1913 году -- несомненно прежде всего в связи с процессом Бейлиса. Суд над евреем, обвиненным в ритуальном убийстве мальчика-христианина, потряс Россию и способствовал резкой поляризации сил в русском обществе. С протестом против судилища, преследовавшего слишком откровенные политические цели, выступили многие -- от В. Г. Короленко до деятелей православной церкви. Розанову же этот процесс дал обильную пищу для комплексов и психопатических страхов. В 1913--1914 годах он пишет серию статей и выпускает одну за другой несколько книг, в которых былые опасения-нападки перерастают в устрашающее мифотворчество. В его отношении к еврейству, колеблющемся между юдофильством и юдофобией, в этот момент решительно перевешивает последняя. В ситуации, когда розановская "жидобоязнь" перестала быть фактом личного -- хотя и весьма парадоксального -- мироощущения, но сделалась компонентом реальной политики, продолжать переписку Гершензон, конечно, не мог.
   Розанов между тем продолжал внимательно следить за творчеством своего былого корреспондента -- и размышлять над ним. Плодами этих размышлений стали заметка-преамбула к письмам Гершензона, относящаяся к 1916 году, и тогда же опубликованная статья "Левитан и Гершензон" ("Русский библиофил", 1916, No 1), в которой обобщены мысли Розанова о стилизаторской, имитирующей природе еврейства, вторгающегося в русскую культуру.
   Апокалипсис большевистской революции, вскрывший химеричность прежних страхов и обнаживший истинные бездны зла, вновь связал Розанова с Гершензоном. Розанов, испытавший несколько страшных ударов судьбы, из Сергиева Посада обращается с письмами-воплями о помощи ко многим, в том числе и к Гершензону. Гершензон оказался одним из немногих, кто реально помог уже умиравшему писателю...

-----

   Основной массив переписки В. В. Розанова и М. О. Гершензона хранится в ОР ГБЛ: 13 писем Гершензона (ф. 249, кн. 4197, ед. хр. 1--5) и 21 письмо Розанова (ф. 746, к. 40, ед. хр. 57). Письмо 33 публикуется по: ЦГАЛИ, ф. 130, on. 2, ед. хр. 13. Записка Розанова (письмо 12) на некрологе А. С. Белкина публикуется по: ЦГАЛИ, ф. 419, оп. 1, ед. хр. 169 (указано В. Г. Сукачем); письмо 34 публикуется по: ЦГАЛИ, ф. 419, оп. 1, ед. хр. 412 (см.: Розанов В. О себе и жизни своей. М. 1991, стр. 793; прим. В. Г. Сукача). Все письма печатаются по автографам. Отсутствующие в письмах Розанова указания дат написания восстанавливаются на основе датировок писем к нему Гершензона или иных косвенных данных, а также -- в некоторых случаях -- на основе сохранившихся почтовых штемпелей на конвертах. Подчеркнутое в автографе одной чертой передано в публикации разрядкой, двумя -- курсивом, тремя -- полужирным шрифтом.
   

1. <Записка В. В. Розанова>

   Мих. Осипов. Гершензон к печали русской и стыду русских -- лучший историк русской литературы за 1903--1916 гг., хотя... он слишком великолепен, чтобы чуть не было чего-то подозрительного. "Что-то не так". "Он такой русский". Но у русского непременно бы вышло что-нибудь глуповато, что-нибудь аляповато, грубо и непристойно.
   У него "все на месте". И это подозрительно. Я думаю, он "хорошо застегнутый человек", но нехороший человек.
   В конце концов я боюсь его. Боюсь для России. Как и "русских патриотов", Столпнера и Гарта 1.
   Эх... приходи, Скабичевский, и спасай Русь 2.
   
   Записка Розанова предваряет пачку писем Гершензона (ф. 249, кн. 4197, ед. хр. 1, л. 1) и служит своеобразной преамбулой к письмам Гершензона (видимо, Розанов планировал их публикацию); написана после получения всех писем Гершензона этой коллекции (то есть после 1913 года).
   1 Столпнер Борис Григорьевич (1871--1937) -- философ, социолог, переводчик, сотрудник "Еврейской энциклопедии". Гарт Самуил Соломонович (настоящая фамилия -- Зусман, род. 1880) -- публицист.
   2 Об ироническом подтексте записки говорит упоминание презираемого Розановым Александра Михайловича Скабичевского (1838--1910), критика, публициста-народника (ср. с письмом 8, где речь идет о "мякинной голове" Скабичевского), названного им "Навуходоносором нашей новой критики и истории" (см.: Розанов В., "Интересные размышления Скабичевского".-- "Мир искусства", 1901, No 6, стр. 319).
   

2. В. В. Розанов -- М. О. Гершензону

<Начало мая 1909"

   Читаю, мой м<илый> Герш<ензон>, о Чаадаеве, 115--124--130 1. Страницы так и бегут. Как хорошо Вы пишете. "Вот кто мог бы воскресить Константина" Леонтьева",-- подумал я о Вас 2.
   Анонимы (жен<ские>) к Чаадаеву: мне показалось, что это лучше "Фил<ософических> п<исем>", это -- настоящее, живое 3. В Чаад<аеве> хорошо только остроумие (колокол, пушка, "персиянин") (стр. 118)4.
   Прочее я думаю -- невыносимый вздор. Хороший отчет Поц<цо> д<и> Борго 5. Хорошо, что Вы отметили точность и худож<ественную> верность Перфильева (116 стр.) 6.
   Берегите свое время и перо. Может быть Бог наведет Вас на Леонтьева. Жене -- привет. Вспоминаю Ваш холодный кофе.
   Мне печально, что меня разлюбил Столпнер (такой исключительный человек)7. По глупостям,-- как всегда у русских.

В. Розанов.

   1 Речь идет о книге М. О. Гершензона "П. Я. Чаадаев. Жизнь и мышление" (СПб. 1908).
   2 С Константином Николаевичем Леонтьевым (1831--1891) Розанов познакомился в 1891 году; письма Леонтьева Розанов опубликовал в "Русском вестнике" (1903, No 4--6). Неординарная фигура критика, соединяющего "эллинский эстетизм" со "строгим загробным идеалом", оказала огромное влияние на Розанова.
   3 На самом деле на указанных страницах Гершензон поместил лишь одно женское анонимное письмо Чаадаеву, остальные принадлежат близким знакомым Чаадаева Е. Г. Левашовой и А. С. Норовой. Подчеркивая преимущества этих писем, Розанов выражает свое неприятие личности "басманного философа" (см. об этом в прим, к письму 30).
   4 См.: Герцен А. И. Былое и думы, ч. 4, гл. XXX. Слова Чаадаева цитирует в своей книге Гершензон: "В Москве, говаривал Чаадаев, каждого иностранца водят смотреть большую пушку и большой колокол. Пушку, из которой стрелять нельзя, и колокол, который свалился прежде, чем звонил..." Здесь же приведена острота о "национальном" костюме К. Аксакова, которого народ на улицах принимает за "персиянина".
   5 Поццо ди Борго Карл Осипович (1764--1842) -- французский государственный деятель, в 1796 году покинул родину и с 1812 года служил в русском дипломатическом корпусе.
   6 Цитируя донос московского жандармского генерала С. В. Перфильева об образе жизни Чаадаева, Гершензон называет этот донос художественно верным.
   7 Столпнер был постоянным посетителем воскресений Розанова, высоко отзывавшегося об этой столь значимой для него личности (см. письмо 26). В письме H. Н. Глубоковскому 29 декабря 1909 года он писал: "Столпнер -- еврей, редкой честности и младенчества жизни, но редкой начитанности и ума..." (ГПБ, ф. 194, оп. 1, ед. хр. 757; цит. по: "Русская литература", 1989, No 3, стр. 217). В 1909 году произошел их разрыв, после которого Столпнер, осуждая Розанова за "двурушничество", перестал бывать у него (см. его письмо Розанову от 14 декабря 1910 года.-- ЦГАЛИ, ф. 419, оп. 1, ед. хр. 725, л. 49--51).
   

3. В. В. Розанов -- М. О. Гершензону

<Около 8 мая 1909>

Многоуважаемый Михаил Осипович!

   Посылаю Вам новую мою книжку 1. Совестно просить, а что делать: при всех "достоинствах", из которых не ложно одно:
   
   День каждый, каждую годину
   Привык я в думах провождать 2,--
   
   книги мои никогда не имели успеха, а только "почтительное признание". Шуба красивая, но не теплая.-- Словом, мой добрый энтузиаст, соберитесь с силами и дайте о книге отзыв в "Вестн<ике> Евр<опы>". Сам я много раз эту вещь делал для других,-- и может быть Бог простит, что прошу ее -- однако впервые -- сделать для себя.
   Поклон Вашей жене. С кем-то Вам надо познакомиться -- это Флоренский у Троице-Сергия: интересант и Чаадаева и Киреевского 3. С. Н. Булгаков его знает 4. Поклон жене. Ваш В. Розанов.
   

<НАДПИСЬ НА КНИГЕ:>

М. О. Гершензону

   "...и при конце печаль Ваша обратится в радость"5. Посылаю Вам, дорогой Михаил Осипович, эту книжку и крепко жму руку.

В. Розанов.

   1 Речь идет о книге Розанова "Итальянские впечатления" (СПб. 1909).
   2 Слегка измененная цитата из стихотворения А. С. Пушкина "Брожу ли я вдоль улиц шумных...".
   3 Дружба Розанова с о. Павлом Флоренским (1882--1937) завязалась в 1903--1904 годах и прошла через всю жизнь писателя. К идеям И. Киреевского Флоренский обращался в своем труде "Столп и утверждение истины" (М. 1914, стр. 608). Гершензон посвятил И. Киреевскому статью ("Вестник Европы", 1908, No 8), которая понравилась Розанову.
   4 Оба (Розанов и Гершензон) были к тому времени в близких отношениях с Сергеем Николаевичем Булгаковым (1871--1944). Письма Булгакова Розанову см.: "Вестник Русского христианского движения", 1979, No 130 и 1984, No 141.
   5 Инверсированная цитата из Книги Притчей Соломоновых: "...и концом радости бывает печаль" (Пр., 14:13).
   

4. М. О. Гершензон -- В. В. Розанову

Москва, 8 мая 1909 г.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

   Сердечно благодарю Вас за книгу и за надпись на ней. Да будут Ваши слова пророчеством! О книге вероятно напишу, но где именно, вперед не знаю; во всяком случае, тогда пришлю 1. У меня к Вам две просьбы: 1) пришлите мне адрес Столпнера и "библиографию" К. Леонтьева, как обещали, и 2) напишите для "Критического Обозрения" о книге Волынского "О Достоевском", вышедшей сейчас новым изданием, напишите 6--7 тысяч букв и пришлите к половине августа сюда же, по моему адресу 2. Книгу, т. е. это новое издание ее, купите и, посылая рецензию, сообщите мне ее стоимость; эти деньги будут Вам присланы вместе с гонораром. Очень прошу Вас не отказаться. Спасибо за статью о "Вехах" и Мережковском; и по существу хорошо, а главное -- чудесно было написано 3. В Вашем слоге совсем нет лигатуры. Только и есть такой язык -- у Вас в Ваших лучших страницах да в письмах Пушкина: чистый расплавленный сверкающий металл без всякой примеси. Только что у Пушкина он более упруг, у Вас же льется жиже.
   Летом с моря заеду в Петерб<ург>; если разыщу Вас, то зайду к Вам.
   Жена кланяется Вам, а я жму Вашу руку, которая умеет так хорошо писать.

Ваш М. Гершензон.

   1 Рецензию Гершензон не написал.
   2 Речь идет о книге А. Л. Волынского "Ф. М. Достоевский. Критические статьи" (2-е изд., СПб., 1909). Заведующим критическим отделом журнала "Критическое обозрение" являлся Гершензон.
   3 Розанов сочувственно откликнулся на сборник "Вехи" в статье "Мережковский против "Вех"" ("Новое время", 27 апреля 1909 года).
   

5. В. В. Розанов -- М. О. Гершензону

<Около 10 мая 1909>

Многоуважаемый Михаил Осипович!

   1) Адрес Столпнера: Борис Григорьевич Столпнер, СПб., Петербургская сторона, Рыбацкая ул., д. 6, кв. 16.-- Спешите писать, ибо он по веснам уезжает -- высылается из Петерб<урга>.
   2) "Из переписки К. Н. Леонтьева" -- "Русский Вестник" за 1903 год,-- апрель, май, июнь.
   3) О Волынском постараюсь написать.
   Хотя: едва мне скажут -- "напишите", как у меня является неодолимое отвращение писать именно об этом ("на заказ"). Но всеми силами постараюсь.
   4) Наш адрес: Финляндская жел. дор., станция Тюрсево (сейчас за Териоками), деревня Лепенене, дача Хайкена, No 4.
   Прелесть. Милости просим. С ночевкой и с семьей. Разместимся.

Ваш В. Розанов.

   

6. В. В.