Розанов Василий Васильевич
Последние листья. 1916

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   
   Розанов В. В. Собрание сочинений. Последние листья
   М.: Республика, 2000.
   

Последние листья. 1916

   3.I. 1916
   Неумная, пошлая, фанфаронская комедия.
   Не очень "удавшаяся себе".
   Ее "удача" произошла от множества очень удачных, остроумных выражений. От остроумных сопоставлений. И вообще от множества остроумных подробностей.
   Но поистине лучше бы их всех не было. Они закрыли собою недостаток "целого", души. Ведь в "Горе от ума" нет никакой души и даже нет мысли. По существу, это глупая комедия, написанная без темы "другом Булгарина" (очень характерно)...
   Но она вертлява, игрива, блестит каким-то "заимствованным от французов" серебром ("Альцест и Чацкий" А. Веселовского) и понравилась невежественным русским тех дней и последующих дней.
   Через "удачу" она оплоскодонила русских. Милые и глубокомысленные русские стали на 75 лет какими-то балаболками. "Что не удалось Булгарину -- удалось мне", -- мог бы сказать плоскоголовый Грибоедов.
   Милые русские: кто не ел вашу душу. Кто не съедал ее. Винить ли вас, что вы такие глупые сейчас.
   Самое лицо его -- лицо какого-то корректного чиновника Мин. иностр. дел -- в высшей степени противно. И я не понимаю, за что его так любила его Нина.
   "Ну, это особое дело, розановское". Разве так.

* * *

   5.I. 1916
   Поблядовать всем хочется...
   Спорьте, порицайте, проклинайте, отрицайте: но... поблядовать хочется.
   Да и в самом деле, метафизика: Гракх старший и Гракх младший родились от матери своей Корнелии, когда она, матушка, отвалившись на спину, "вкусно" поблядовала со своим бесцветным и бездарным мужем. Так "поддала" -- что вот и выскочили два таких заядлых мальчишки, с которыми весь Сенат не мог справиться. Сенату было бы нетрудно справиться, если бы в ту минуту ей не было так "вкусно", горячо и сладко. А как было "сладко" -- то "ничего не поделаешь".
   Да что толковать: детишки рождаются вообще не от "хорошего поведения" наших жен: а оттого, что наши матушки, каждая, была "хорошей блядью" под мужем на тот час; не как эти торговые дуры по улицам, вялые и холодные, а блядью во всем блядовском величии, так что взглянувший сказал бы:
   "Ну-ну..."
   И Корнелия, и все...
   И матери пророков и святых...
   Но я не к тому, а обширнее. Моя мысль простирается до дерзости сказать, что целомудреннейшие и чистейшие женщины таят под наружным покровом ледяного спокойствия, формы и величия, -- инстинкт к "абсолютной простоте" в этом отношении, инстинкт "пережить минутку", когда все дозволено, и -- "со всеми", с множеством, ей-ей -- со слоном, с тигром, а уж с minimum -- с чухонцем, корявою дрянью, с рабом, негром, слугою. "Чем ближе к животному -- тем лучше". О, великие ночи, священные ночи, страшные ночи. Они -- есть, есть, есть. И -- извечно.
   И вот -- сатурналии. У строжайшего в мире народа, где были все сплошь Милюковы (лидеры партий).
   "Партия-то партией. А хочется и под землю".
   И вот матроны собрались в ночи. В катакомбах. И творили то, от чего Сенат опять смутился.
   Эх, Сенат: коротко твое дело. Безносое. Все -- законы, leges. "Везут ли хлеб в Остию" (гавань Рима, устье Тибра). А ведь кому-то хлеб надо есть, жрать. Ротишкам человеческим. А ведь "ротишка"-то и "не-ма", если мы... собравшись в ночь, они кружились, крутились, выше подымая ноги, бедра, бесстыдно раздвигая бедра, с этим зовущим:
   -- Вкушай меня. Или я тебя проглочу.
   Разрыв. О, хочется разодрать руками, ногтями. У матрон, "таких милых вчера", сегодня отрастают когти тигриц, и они впиваются, впиваются и пьют кровь человеческую, сок человеческий, тело человеческое.
   "Священное тело"...
   Как будто оно все теперь из сосков, и все рты припали к соскам и пьют, пьют...
   Безумие.
   Из которого рождается Разум -- Человек.
   Будущий коллежский асессор.
   Да. Даже коллежского асессора нельзя родить, не "поблядовав маленько". И весь вообще мир -- из блядовсгва.
   "Священное блядовство".
   В сатурналиях было подчеркнуто и "обведено рамкою": что всякий огонь на земле и всякая искра жизни происходит вот "из того", что "мы здесь делаем под землею".
   "Подземные боги", "хтонические боги". Ночные, страшные. Страшные и прекрасные. Страшные и необходимые.
   "Я строга. Целомудренна и прекрасна. Но одну неделю в году я хочу, чтобы меня никто не видел: и я пойду в ней по улицам и отдамся всякому, старику, гнилому, противоположному мне, мальчишке бездомному, нищему... лучше бы негру, лучше бы всего слону: и пусть он войдет в меня, огромный и чудовищный, невиданный и неслыханный, и разорвет меня, раздерет: и я с ах! ах! ах! умираю!!! умру, чтобы воскреснуть "в третий день по Писанию" и вообще "в жизнь Вечную", "где ангелы... Где боги. И я буду ангелом и богом".
   Но я отвлекся в сторону от мысли о коллективности, на которой особенно настаиваю.
   "Пусть все придут и пьют мои груди. И все придут и войдут в СОКРОВЕННАЯ меня... Под землею, где не видно. Но все, именно все. О, я хочу быть океаном и напоить всю землю".
   "И пусть пьет мое молоко козел".
   "И пусть топчет мои груди копытами осел".
   "И пусть пантер совокупляется со мною".
   "Вся" и "для всех".

(услышав рассказ кн, В-ского, мне и Бурнакину как в одном чрезвычайном собрании особа совершенно неожиданная сказала, обращаясь к мужчинам: "traitez nous en coquottes" {"относитесь к нам, как к кокоткам" (фр.).}. И как Бурнакин, муж очень счастливый и счастливой жены, заскакал при этом, весь засветившись улыбками. И закричал: "Это есть, есть, -- и во всех женщинах, самых чистых")

* * *

   9.I. 1916
   Кого любить, тебя, его, весь свет? Но ведь тогда выйдет бл....ство! Ее, тебя, одну тебя, тебя вечно...
   О, тогда было бы хорошо: нам. Одним?
   Одним, solo.
   О, это хорошо. Забыть весь свет -- думать только о себе. Отлично...
   Летит планета, кружится, в мировом холоде, и замерзают и отлетают с нее снежинки -- люди, сосульки. Люди, замерзшие, обледенелые. "Которых Бог забыл".
   Забыл?
   Если человек забыл, как будет Бог помнить? Бог "помнит" через человека, -- заставляя помнить человека...
   Но это "бл....во". Всех помнить? О, бл...тво.
   Бл...ди, целомудренные, -- целомудренные бл...ди, кружатся, мерзнут, оттаивают, улыбаются, умирают... Шабаш, шабаш, круги, круги, свальный грех, "все вповалку".
   Господи: где же правда, в замерзании или в ночной теплой вони?

(в редакции внезапно)

* * *

   9.I. 1916
   Дух истории и историчности вытекает из чувства благодарности, и его не может быть у лица с неблагодарным сердцем, и если где некогда не за что благодарить.
   Его нет у Терсита и в Монако.

* * *

   10.I. 1916
   Темный и злой человек, но с ярким до непереносимости лицом, притом совершенно нового в литературе стиля.

(résumé о Некрасове)

   В литературу он именно "пришел", был "пришелец" в ней, -- как и в Петербург "пришел", с палкою и узелком, где было завязано его имущество. "Пришел" добывать, устроиться, разбогатеть и быть сильным.
   Он, собственно, не знал, как это "выйдет", и ему было совершенно все равно, как "выйдет". Книжка его "Мечты и звуки", -- сборник жалких и льстивых стихов к лицам и событиям, показывает, до чего он мало думал быть литератором, приноровляясь "туда и сюда", "туда или сюда". Он мог быть и слугою, рабом или раболепным царедворцем -- если бы "вышло", если бы продолжалась линия и традиция людей "в случае":
   
   На куртаге случилось оступиться, --
   Изволили смеяться...
   Упал он больно, встал здорово.
   Был высочайшей пожалован улыбкой.
   
   Все это очень могло бы случиться, если бы Некрасов "пришел" в Петербург лет на 70 ранее. Но уже недаром он назывался не Державиным, а Некрасовым. Есть что-то такое в фамилии. Магия имен...
   Внутренних препон "на куртаге оступиться" в нем не было никаких: и в Екатерининскую эпоху, в Елизаветинскую эпоху, а лучше всего -- в эпоху Анны и Бирона он в качестве 11-го прихлебателя у "временщика" мог бы на иных путях и иными способами сделать ту "счастливую фортуну", какую лет 70 "после" ему приходилось сделать и он сделал, естественно, уже совершенно другими способами.
   Как Бертольд Шварц -- черный монах, -- делая алхимические опыты, "открыл порох", смешав уголь, селитру и серу, так, марая разный макулатурный вздор, Некрасов написал одно стихотворение "в его насмешливом тоне", -- в том знаменитом впоследствии "некрасовском стихосложении", в каком написаны первые и лучшие стихи его: и показал Белинскому, с которым был знаком и обдумывал разные литературные предприятия, отчасти "толкая вперед" приятеля, отчасти думая им "воспользоваться как-нибудь". Жадный до слова, чуткий к слову, воспитанный на Пушкине и Гофмане, на Купере и Вальтер-Скотте, словесник удивленно воскликнул:
   -- Какой талант. И какой топор ваш талант.
   Это восклицание Белинского, сказанное в убогой квартирке в Петербурге, было историческим фактом -- решительно начавшим новую эру в истории русской литературы.
   Некрасов сообразил. Золото, если оно лежит в шкатулке, еще драгоценнее, чем если оно нашито на придворной ливрее. И, главное, в шкатулке может лежать его гораздо больше, чем на ливрее. Времена -- иные. Не двор, а улица. И улица мне даст больше, чем двор. А главное или по крайней мере очень важное -- что все это гораздо легче, расчет тут вернее, вырасту я "пышнее" и "сам". На куртаге "оступиться" -- старое. Время -- перелома, время -- брожения. Время, когда одно уходит, другое -- приходит. Время не Фамусовых и Державиных, a Figaro-èi, Figaro-là {Фигаро здесь, Фигаро там (фр.).}.
   Моментально он "перестроил рояль", вложив в него совершенно новую "клавиатуру". "Топор -- это хорошо. Именно топор. Отчего же? Он может быть лирой. Время аркадских пастушков прошло".
   Прошло время Пушкина, Державина, Жуковского. О Батюшкове, Веневитинове, Козлове, кн. Одоевском, Подолинском -- он едва ли слыхал. Но и Пушкина, с которым со временем он начал "тягаться" как властитель дум целой эпохи, -- он едва ли читал когда-нибудь с каким-нибудь волнением и знал лишь настолько, чтобы написать параллель ему, вроде:
   
   Поэтом можешь ты не быть,
   Но гражданином быть обязан.
   
   Но суть в том, что он был совершенно нов и совершенно "пришелец". Пришелец "в литературу" еще более, чем пришелец "в Петербург". Как ему были совершенно чужды "дворцы" князей и вельмож, он в них не входил и ничего там не знал, -- так он был чужд и почти не читал русской литературы, и не продолжал в ней никакой традиции. Все эти "Светланы", баллады, "Леноры", "Песнь во стане русских воинов" были чужды ему, вышедшему из разоренной, глубоко расстроенной и никогда не благоустроенной родительской семьи и бедной дворянской вотчины. Сзади -- ничего. Но и впереди -- ничего. Кто он? Семьянин? Звено дворянского рода (мать -- полька)? Обыватель? Чиновник или вообще служитель государства? Купец? Живописец? Промышленник? Некрасов-то? Ха-ха-ха...
   Да, "промышленник" на особый лад, "на все руки" и "во всех направлениях". Но все-таки слово "промышленник" в своей жесткой филологии -- идет сюда.
   "Промышленник", у которого вместо топора -- перо. Перо как топор (Белинский). Ну, он этим и будет "промышлять". Есть промышленность, с "патентами" от правительства, и есть "промыслы", уже без патентов. И есть промыслы великороссийские, а есть промыслы еще и сибирские, на чернобурую лисицу, на горностая, ну -- и на заблудившегося человека.

(прервал, вздумав переделать на фельетон. См. фельетон)

* * *

   11.I. 1916
   Как при "обработке голоса" (школа, консерватория) прибавляются "две ноты сверху" и "две ноты снизу", -- диапазон расширяется, голос "вытягивается", -- так точно нельзя усомниться, что, "обрабатываясь" далее и далее в законе чадородия, евреи "вытягивали" линию плодоношения, ураняя начало его и упоздняя конец. И это входило в ноуменальную мысль чадородия. "Жезл Ааронов", т. е. по идее и факту давно срубленная палка, давно высохшая и обделанная в "жезл", т. е. столярная поделка -- чудесно прорастает и выкидывает ветви. Это -- упоздне- ние, осеннее "выкидывание цветов" яблонями и вишнями. Символ говорит, внушает: "Не взирайте на засохшее чрево и иссохшие сосцы старицы, не смотрите на прекращение менструаций: ваше дело -- продолжать совокупляться. И вы всегда можете ждать, что над вами совершится чудо". Замечательно, что "клима[к]терический период" продолжается иногда года два: регулы то прекращаются, то вновь повторяются, возобновляются. Можно быть уверенным, что женщина в климактерическом периоде, выйдя замуж за юношу, опять бы расцвела и у нее появились ежемесячные. Таковое же замужество с юношею могло бы, я думаю, возобновить вообще не так давно прекратившиеся регулы и даже, может быть -- прекратившиеся года 172. У старцев, во всяком случае при женитьбе на юных, "силы восстанавливаются". Этим объясняется неодолимое желание старицами и старцами -- юных. "Убегаю старости и возвращаюсь в юность". На посмертном портрете К. Маковского (в "Нов. Вр.") была напечатана "Семейная группа" художника: жена его, с тремя младенцами на руках и около плеч, веселая, цветущая -- сидит возле художника мужа, который ласково протягивает к ней руки. У знакомого мне ученого художника (В. Влад. Суслов) дети каждогодно рождаются, и жена его говорит: "Во время беременности проходят у меня всякие недомогания". Она страстно любит мужа, ревнует его (он еще ухаживает), ей 28, ему 58. Она говорит: "Я счастливее всех моих сестер" (замужних). Она помещица Саратовской губернии. Вообще, к чести и благородству женщин, нужно заметить, до чего оне рады родить именно от стариков. Оне дают жизнь "засыхающим стволам" и восхищены сыграть свою космологическую роль. Дай Бог, чтобы подобное разыгралось в юношах и они получили желание сосать сосцы стариц (ничуть не увядающие, -- как мне случалось наблюдать). Нужно заметить, что старица, если она правильно рожала всю жизнь и была верна мужу, вообще целомудренна, -- стареет одним лицом: я знал 40-летнюю, у которой груди, маленькие и полные, были как у девушки 15--17 лет (они не были очень маленькие и необыкновенно изящны) и все остальное тело было "как яичко", твердое, юное. Для поцелуев и ласк оно было прелестно. Инстинкт жениться на "старше себя", чаще всего лет на 17, -- космологически целесообразен, и он есть. Но его надо культивировать. Оставляя примеры, возвращаюсь к основной мысли. Диапазон растягивается от культуры, от воспитания. И предпосылки ему есть. Лет 18 назад я встретил на гулянье свояченицу (сестру жены) Е. А. Е-ва: у него (Е-ва) жена была плотная, красивая, с могучею шеею, нежная и молчаливая. Увидав ее сестру, я удивился, что она "в том же роде", но еще дебелее: настоящая трамбовка (трамбуют мостовую). Застенчиво шла около нее девочка, в коротком платьице, и застенчиво мне протянула руку при словах матери: "Моя дочь". "Сколько же ей лет", -- спросил я. "Одиннадцать", -- ответила ее мать. Она была не только сформировавшаяся (груди и проч.), но была крупнее, "обильнее" телом обеих сестер женщин.
   От Фед. Ил. Булгакова (ред. "Нов. Вр.") я с удивлением выслушал, что у сестры одного писателя, мне очень неприятного, месячные появились не то на 9-м, не то даже на 8-м году: что-то невероятное. Ему не было никаких причин выдумывать.
   Но "месячные" -- возможность "родов": при культуре брака несомненно с первыми месячными уже отдавались замуж, ибо "кто может родить -- совокупление тому безболезненно" (аксиома), ибо "от чего родят", всегда раз в 7--8 менее объема всякого рождающегося ребенка.
   Но "культура растягивала брак": и я думаю нормально в тех странах для замужества отнюдь не дожидались появления регул, рассчитывая основательно, что брак и совокупления поманят вперед месячные, как лопухом травы мы заставляем вытянуть вперед шею -- корову. Месячные, которым "прийти бы на 13-м году", появлялись на год, на два раньше этого срока, если девушка вступала в брак лет 11-ти, десяти. В Талмуде записано о случаях брака до того ранних, что стыдно цитировать, и я до сих пор думаю, что это -- опечатки (5 лет, 4 и раз 3 1/2 года) (у Переферковича; цитату лень искать, но хорошо помню). По Талмуду -- правило: срок вступления в брак определяется появлением первых трех волос на соответственном месте. Тогда отрока или отроковицу приводили в храм, покупали жертвенного ягненка, над ним состригали эти три волоса, которые падали в волну жертвенного зверька: и приносили в жертву Богу этого ягненка. По наблюдениям в бане я знаю, что на лице отрока не появляется еще никакой растительности, выражение лица не только гладкое, но и невинного, чистейшего мальчика: между тем как орган совершенно сформирован, "здесь" он -- совершенно взрослый мужчина, хоть бы 30-ти лет, и волос не "три", а -- подушка ("хоть набивать подушку"). Присматриваясь к этому -- просто поражаешься. Зачем же это космологически? Зачем Космосу -- столь раннее? Да, очевидно, in nature rerum {В природе вещей (лат.).} предустановлено и предуказано, во-первых, чистейшая невинность, в коей брак должен заключаться. И (моя гипотеза) -- что касается отроков, они должны быть утешением старости стариц. Ну, или близящихся к старости, лет 42, 46, 48. Тогда старость для них отодвинется, и они станут "старицами" не в 52 года, а в 62 года. "Сара" здесь уже выглядывает в окошечко и смеется: "Господи... вот Розанов и меня не забыл, когда нами пренебрегает весь мир".

* * *

   11.I. 1916
   Для того чтобы любить отечество -- нужно что-нибудь для него сделать.
   Но эти господа -- от декабристов до социалистишек -- старались только в чем-нибудь повредить России.
   И естественно ее ненавидеть.

("как разрешается проблема")

* * *

   12.I. 1916
   Господи, я ничего так не хочу, как Тебя. Но я Тебя не знаю.

(глубокая ночь)

* * *

   14.I. 1916
   Не возраст и не мой порок, но что-то глубоко истинное шепчет мне, что "разврат есть сущность мира"... В сущности, так думают и монахи, отвергая брак, или (что одно и то же) поставив девство, "нетронутость", выше брака. Они как бы говорят, т. е. говорят все святые церкви: "Знаем мы вас..." "Кружевца, тюльчих, бледность мадонны у невесты -- но не в этом дело..." "Радость родителей об устроении дочери, "пристроилась" и проч., но -- тоже не в этом дело..."
   Действительно, не в "этом". Никто не признается, все отрицаются, но втайне безусловно каждый, кроме одних маленьких детей, знает, что не в этом "дело"...
   Дело в 1 1/2--2--3-х минутах, когда "небеса ржут, вселенная угощает молоком, любовники стонут, задыхаются, ничего не помнят, не помнят родителей, не нужно им будущих родов: и наступило великое СЕЙЧАС, только СЕЙЧАС, одно СЕЙЧАС, которое поглотило весь мир и проглотило их самих"...
   Муж проглотил жену, проглотившую мужа.
   И вот опамятовались. "Мы живы?" -- Да: и жив третий -- ребенок ваш. Но о нем они не думали, никто не думал. Бабушка и дед его -- не думали. Подумал один Бог.
   Точнее -- как-то и почему-то "дал младенца -- в вечную жизнь" (с потомством уже самого младенца).
   Но до последней степени очевидно, что младенец собственно не играет в эти 1 1/2 минуты никакой роли. Он забыт. До бешенства, до искоренения. Собственно, если бы в эти 1 1/2 минуты "родители" помнили, что они "зарождают младенца" -- то он ни в каком случае бы не родился по убожеству этих 1 1/2 минут, их хладности и притом проклятой хладности. По изуродованносги этих 1 1/2 минут. Он родился бы хромым, в насмешку, идиотом. В нем не было бы никакой жизни, и он был бы воистину скорбью мира, посмешищем в миру, тяготился бы собою и всех бы отягощал. Он был бы нищий, самоубийца или преступник, потому что самое его зачатие было бы преступным.
   Нет.
   Суть в забвении. И сказано -- "небеса ржут" -- и больше ничего.
   Аскеты правы: не в зефирах дело, а "вот когда заржут все... все... оба... и им покажется, что ржет весь мир".
   Что же такое, в чем дело? Что в сей минуте, которую никто не описал и изъяснить которую кажется невозможно?
   Как известно, она беспамятна. Dernier moment {Последний миг (фр.).} -- беспамятен. Его не помнят сами участники, сами совершители.
   Но около? В приближениях? "Если нельзя постигнуть зерно, рассмотрим почву, в которой оно лежит".
   Эта почва -- минуты "перед". Суть их -- в снятии "стыда", того "стыда", о котором и смысле коего столько всемирных споров.
   Минуты "перед" -- величайшего бесстыдства. Все, что всегда таилось и всеми утаивается, -- обнажается, открывается. И... смотрите внимательнее -- это, именно это, только это и исключительно это -- обращает к себе, вызывает собою, родит из себя такие ласкания, какие совершенно немыслимы ни в отношении чего в мире, не даются родителям, не даются детям, не даются друзьям, не даются царю, герою, победителю, композитору, Рафаэлю, Бетховену. Удивительнее всего, что подводится это к мраку ночи, когда ничего не видно, лица не видно, когда нет "милой жены" и "почитаемого мужа", а в тени и мраке и распознается только это, и для распознания "это" располагает устроенными космологически признаками. "Есть цветы, которые благоухают только ночью" -- вот подчеркнутость смысла пахучести одних половых органов в мире, или их -- преимущественно: т. ч. пахучесть ствола дерева или всего тела у животных -- явно имеет корнем себе ("откуда все растет") пахучесть собственно половой сферы. И вот еще знак: когда эти "минуты" по исключению бывают днем -- любовники закрывают глаза.
   Инстинктивно, неодолимо.
   "Глаз не нужно, смотреть нельзя".
   Потому что это далеко. Смотрим издали?
   Что же это значит? Значит, что космологически запрещено удаление; как бы кто-то велительно прошептал: "сближайтесь".
   Сближайтесь через обоняние? Сближайтесь через вдыхание?
   Что же может сделать бедный человек, когда аромы гремят. Он (они) сближаются.
   Вдыхают, обоняют.
   "Вдыхание" тем замечательно, что оно не матерьяльно и не нематериально. Вдыхается именно материя, но не втягивается носом никакой предмет, вещь. Вдыхается материя нематерьяльная, невесомая (потому что ведь запах не весит) и входит во вдыхающего, ложась прямо на мозг его, "о котором никто ничего не знает" (т. е. в сути), -- кроме одного, впрочем, что в мозгу родятся желания, образы... Посему если "желание" есть, а нет около желаемого существа -- нос уже "что-то вдыхает", ищет "вдохнуть" и заставляет (в ночи по запаху) искать "подобного себе". Так происходят сближения и животных ночью. "Ночью цветы особенно благоухают", и можно думать, что на ночь падает обострение самой способности обонять, а может быть, в ночи aprior'но рождаются и влечения к пахучестям, перерождается -- против дневного -- категория влекущих запахов...
   О дальнейшем скажем через Диану Эфесскую: тысячи, смотревшие ее, не обратили внимания, что несколько рядов "грудей", обрамляющих грудную клетку богини, на самом деле вовсе не суть груди по явному и подчеркнутому в них отсутствию сосков. Пусть, взяв изображение, каждый вглядится: и все ахнут от изумления. "Конечно, это не груди!!! Не только нет соска, но и вовсе другая форма... массивная, тяжеловесная, от которой "ржут небеса" и стонет вся вселенная. Но помещены они,-- в таком числе!! -- на том месте тела богини, где предполагаются и должны бы быть соски, к которым (ведь она богиня) "припадает вселенная"...
   И она "припадает": действительно припадает в тех ночных беспамятных ласках, о коих ласкающиеся никогда не скажут и всякий их начинает сам, от себя и про себя. Здесь великое "САМ". Никто не учил, "САМ ЗНАЮ". Потому что априория, п. ч. ноумен, "врожденная идея" и мировое повеление гремит...
   Что же это значит, что такое в совокупности?
   Мрак. Ночь. Ничего не видно. "Скрылись лицо невесты и жениха и мужа и жены". И они, разумные и сознательные, "совершают хождение в Мекку", всю жизнь отрицаемую или всю жизнь скрываемую. Между тем это совершается довольно часто, и нельзя не сказать, что это в конце концов наполняет их жизнь и составляет стержень жизни, стержень связи, любви, любования. Вот странно: никогда не говорят, а "в сущности, этим связаны". Что же это такое и как понять...
   В результате -- прекрасный младенец, которого никто не "ждал", не "хотел" и в эти часы (минуты) малейше о нем не думал. "Откуда-то взялся" и поистине "спал с небеси". Потому что ведь как же иначе: о нем не молили, его не просили. "Сам взялся"...
   Темное всемирное сознание говорит: "Младенец дан как дар любящим", любящие "награждены младенцем". Их любовь "получила награду".
   Это -- она-то? во тьме? и со всем, что проистекает из Дианы Эфесской и из пахучести цветов?
   В чем же дело. Боже, в чем?
   Опять обратимся к минутам "перед" -- расчленим их и назовем, что в них? Если что не оказывается нижё "герою", ниже "царю", -- то может оказываться разве одному только Богу. Что же еще больше и выше за героем, за царем, за спасителем отечества? Человеческое проходит и начинается порядок божественных существ. Не так ли? Из космологического устроения "ласок" (не человек же их придумал, ведь все "само собой" и неодолимо) -- совершенно вытекает, что предмет их, объект их выходит за чреду мира, и они потому так ласкаются, что им -- и притом одним им, исключительно только им -- это приличествует, подобает, должно.
   "Так вот что выражает Диана Эфесская".
   ДОЛЖНО.
   Обратим внимание на уничижение, на как бы нравственное склонение "идолослужителя". Что он делает -- он не понимает, не дает отчета себе. Но всякий, кто прорезая взглянул бы на него как в свете, изрек бы: это все "какие-то знаки благоговения, почитания, покорности" -- каких не оказывают ни царю, ни герою, ни завоевателю, а только священному предмету или святому существу.

~

   Но продолжим же: так вот -- святые были правы, говоря, что дело не в зефирах, а в этом таинственном "идолослужении", от которого кружится голова и самим любовникам кажется, что всюду "лошадиные морды", "бычачьи рога" и "звериные клювы", которые, кстати, украшают странным образом нижние ярусы, от бедр и колен начиная, Диану Эфесскую. Суть брака, как твердят монахи, "не в браке, а в неистовстве". Не в "хорошем поведении", а именно "в нехорошем поведении".
   Но это "нехорошее поведение" -- одно во всех "бывающих случаях" и даже в "единичных встречах", отсюда, кажется, и течет глубочайший родник вечно сущей проституции... Даже в том, что "острие" брака, самое его острое острие -- ничуть и ни одной капли не отличимо от проституции. И воистину каждая целомудрейшая жена и чистейшая дева потом в браке -- становится в эти, т. е. в самые-то главные, в главнейшие из всех главных минут бытия своего -- просто обыкновенной проституткой, или, как ругают ее, -- "непотребной женщиной", б......, св...... Тут голова закружится. Потому что это совершенно несомненно, что нет женщины без "непотребства" в ней, и восхождение ее на самые, на самый престол бытия ее, личного и особенного бытия, "призвания", -- есть в то же время нисхождение в "непотребство", б...... Нужны ли здесь самые грубые слова, грубо-ругательные, грязнящие, хлещущие "по морде женщину", чтобы постигнуть какое-то невероятно быстрое движение в зерне дела -- понятия, в этом страшном водовороте, о котором мы говорим. Тут "воронка мира", "глубь мира"... "Ах ты, шельма, б..., прорва, вонь, паскуда: естество твое -- омерзительное, и вся ты -- вонь и воняешь, топчу тебя ногами"; вдруг из-под ног, ваших и целого мира, подымается она "вся в лучах": "Я исполнила свое назначение, а вот -- ребенок мой". Чудо. Загадка. В одной секунде -- весь мир. Ибо без "этого" она просто -- резиновая, -- кукла, и не только не "человек", а просто манекен из "Американской резиновой мануфактуры".
   А с "этим" -- что-то больше человека. В лучах. Посему греки и изобразили: Диана Эфесская.
   Но что же, что же дальше, грязь -- фимиамы, паскудство -- живое, выше человеч