Розанов Василий Васильевич
Дневник туриста

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Место девичества русской Императрицы
    Еще испорченный памятник
    Дневник туриста
    В театре "Deutsche Kunst"
    В Cristlische Hospice

   
   Розанов В. В. Сочинения: Иная земля, иное небо...
   Полное собрание путевых очерков, 1899-1913 гг.
   М.; Танаис, 1994.
   

ДНЕВНИК ТУРИСТА

СОДЕРЖАНИЕ

   Место девичества русской Императрицы
   Еще испорченный памятник
   Дневник туриста
   В театре "Deutsche Kunst"
   В Cristlische Hospice
   

-- Вот и старость... и болезни... и может быть...
-- Может быть, подлечимся и еще поживем.

I

   В столовой "Carlton-Hôtel" в Наугейме, на небольшом отдельном столике, стоит торжественно красивый томпаковый самовар... "Вот прелестно... Можно напиться чаю", -- подумал я вслух.
   -- Нет, -- ответила русская старожилка отеля. -- Его никогда не ставят.
   -- Почему?
   -- Не умеют.
   -- Я их научу.
   Действительно, я люблю ставить самовары: удовольствие для меня сходное с ездою на велосипедах. Сперва трудно и неприятно (пока руками катят велосипед, -- до вскакивания), зато потом продолжительное удовольствие.
   Самовар должен не "кипеть", а вскипеть, т.е. фыркать паром...
   И тогда длинная беседа, милые разговоры... воспоминания, признания -- все льется "около самовара", так легко и красиво, как это не может выйти за обедом, где все утоляют голод, т.е. озабочены и работают ртом, сознаюсь, довольно некрасиво.
   -- Я им поставлю самовар, -- сказал я, готовый "споспешествовать" русской культуре.
   -- Невозможно.
   -- Отчего?
   -- У них нет угольев... в городе, в стране, кроме каменного угля, которым топят паровозы, нет обыкновенных угольев из печки.
   -- Да, в самом деле, тогда невозможно. Самовар есть, вода есть, чай есть, сахар есть, но невозможно "поставить самовар".
   Теперь я понял, отчего не "распространяется самовар" на Западе, где уже давно его знают и, конечно, не прочь бы перенять, как все хорошее и удобное.
   -- "Нет углей"!
   Собственный их чай омерзителен. Это что-то теплое и недоваренное. Именно не "вскипел самовар"... Прелесть чая -- не столько вкусовое, сколько художественное.
   Бедные русские покупают здесь кастрюльки, жалким образом кипятят в них воду и пьют "кое-что", а не чай.
   И сахар у них отвратительный. Вообразите, желтоватого цвета, -- и рассыпчатый, как склеенный песок. Нашего белого, крепкого, кристального -- и в помине нет.
   

II

   Уныло тянутся больные... Какой грустный вид... Многих везут на двуколесках. Молодых очень мало. Преобладающий возраст от 50 и до 60--70 лет; немного -- среднего возраста; совсем немного -- молодых, изредка, однако, попадаются подростки -- мальчики и девочки. Красивые, улыбающиеся -- они там "везутся" в двуколесках наемными служителями и служительницами.
   -- Это не безногие. Но во время лечения тяжелым больным запрещается всякое движение, даже ходьба. И они "гуляют" лежа...
   Так пояснили мне.
   Какие есть странные и... благородные болезни. Большинство лечащихся в Наугейме страдают так называемым "утомленным сердцем", "усталым сердцем". Сердце не имеет никакого порока, у многих не перенесло даже никакой болезни и вполне нормально и здорово по своей структуре и анатомии. Но в жизненной заботе, в жизненной тревоге, наконец, в "домашних хлопотах", "беспокойстве" -- или на тяжелой, хлопотливой и ответственной службе -- оно переутомилось просто от того, что долгие годы билось усиленно и тревожно.
   И я смотрю с немножко богомольным чувством на всех этих старушек и старичков.
   Полные, спокойные. Много очень благородных лиц, по очерку, по окладу. Все "усталые сердца", "усталые от жизни".
   И, встречая взглядом их на тротуарах, на аллеях, я мысленно говорю: "Не бойтесь! Отрастут крылья! И опять полетите в возможную заботу и труд".
   

III

   Не понимаю, отчего немцы не едят нормальных кушаньев нормальным образом.
   Напр., картофель: ясно, что "молодой картофель" надо есть со свежим сливочным маслом... разрезая горячую, очень горячую картошку и покрывая каждый кружок ломтиком твердого холодного масла. Так вкусно, что ничего лучше не придумаешь.
   Но немцы подают... тоже молодой и рассыпчатый картофель, чуть тепловатый и вымазанный в чем-то коричневом.
   Яйцо: что может быть прелестнее яйца "в мешочке", яйца всмятку, -- особенно, если выпустить 2--3 яйца на кусочки разломанного черного хлеба, и все это посолишь и перемешаешь... получится объеденье.
   Наконец, -- яичница, с кусочками ветчины и ломтиками прожаренного в масле хлеба.
   Сам Бог так устроил.
   Но немцы все переиначили: они на большом блюде подают не то яичницу, не то просто выпушенные яйца, с чем-то зеленым и мокрым...
   Мясо: что яснее рубленых котлет с сладким зеленым горошком или с картофельным пюре. Не догадаются... Котлет совсем нет. Не имеют понятия "рубить мясо". И подают все какие-то кусочки, непременно замазанные.
   У них все намазано.
   "Суп" ихний -- это тарелочка, в которой чего-то намазано на донышке или разлито 5--6 ложечек. Цыплят нет жареных, а какие-то моченые.
   

IV

   Вечер... Большая толпа гуляющих. Мы еще только идем "на музыку"... Передо мною в двух шагах идет старушка, маленькая, тонкая и прямая. Видя, что она идет уж очень изящно, я стал вглядываться в подробности: волосы не белые, но всею массою серые, т.е. на два седых волоса один темный. Около тонкой шеи ажурный воротничок, -- "мое почтение". Кофточка, черная, шелковая, вся вышита. На голове сделана прическа, с ихнею "подкладкою", что ли. Вся мала, вся стара: а идет молодо и прямо великолепно.
   Я шепнул своим:
   -- Обратите внимание: ей не меньше 65 лет, а как одета!
   Старожилка наугеймская ответила:
   -- Еще в Германии так и этак, но во Франции и Англии нет старух.
   Я изумился. Она продолжала:
   -- Вы нигде не видите старух. Старые женщины одеваются совершенно так же тщательно, с таким же изяществом, как молодые...
   Передо мною шедшая старушка была "совершенно молодая". Вместе с тем она была безупречно скромна, в движении, походке. Ее одежда, очевидно, вытекала не из желания или надежды нравиться (65 лет), но... я думаю, из нежелания чей-нибудь взгляд оскорбить зрелищем старости как усталости, как небрежности, как неряшества.
   Это не гениально, но красиво.
   

V

   Как же все это произошло?.. Иду мимо огромного пруда с завивами, с заливами, среди огромного парка.
   Глаз любовался на широкую гладь вод.
   Сколько бы жаркое солнце взяло дани с этой глади вод, в виде паров, которые потом свернутся в дождь. Конечно, этот пруд ничтожен в смысле обещания дождя. Но его масса охлаждает воздух кругом. И вспомнил я знойные поля в безлесном Елецком уезде... Три недели, месяц ни дождя, ни росы. Даже ночью воздух дышит жаром. В комнате развешивают мокрые простыни: нет возможности заснуть без этого. В деревне изморенный скот и обессиленные крестьяне. Какой-то колодезишко в конце села.
   Все задыхается.
   И связал это с окружающими господами на "Дне" Горького. Вот незабываемый "барон", идущий с корзиной чего-то краденого на базар; выдающийся Лука; летящий на парах "алкоголик" и еще несколько господ, обыгрывающих добросовестнрго огромного татарина. Не "знают", "куда преклонить головушку", к чему "приложить рученьки".
   Ну, господа: если "рабочая республика", то "все за работу". Сразу всего не осуществить, а по частям можно и давно бы пора начать. Всем этим господам со "Дна", потерявшим себя, собственно, по безволию и по без-"путию" (потеряли "путь" жизни), нужно давно предложить работу не мудреную, не сложную, но в форме довольно усидчивой -- копать глубокие и широкие пруды-озера по засыхающим, знойным местам России. По Звенигородской улице, где я живу в Петербурге1, вплоть до Загородного проспекта стоят в расстоянии 10--15 сажен один от другого ряд пареньков-нищих, до того здоровых и сильных, что хоть куда. Стоят и протягивают руки прохожим. Настоящие женихи: не только сильны, но и красивы. И почему-то ни одного старого, все лет от 16--23. Все Адонисы "с ручкой". По утрам, видишь, полицейские по всем направлениям конвоируют молодой и крепкий люд: кажется, для бесплатной высылки "до Любани", оттуда они возвращаются "зайцами" в Петербург, а Петербург опять их "высылает". Что-то глупое, непонятное, всероссийское.
   Почему бы им не копать пруды? По всей России таких "неопределенных" людей наберется до 500 000. В год тысяча человек выкопала бы "агромадных" два пруда. Все -- 100 прудов. Через 50 лет Россия имела бы 50 000 таких прудов: и гладь вод дала бы солнцу питье, а земле благодетельную влагу дождя.
   А живы, следовательно, кормятся и, следовательно, одеты. Сыты хлебом с мужицкой нивы, одеты в лен с крестьянского поля.
   Этим можно было бы "предложить с настойчивостью", но есть следующая степень социального состояния, где положительно должен быть создан обязательный труд. Почему совершившие "вину" против общества, "отбывающие наказание", отбывают его таким способом, что становятся пенсионерами жителей, против которых "вина" совершена? Что такое за государственное сутенерство? Государство берет себе в каких-то "любовников" всех преступников и "содержит" их, в последнем анализе, конечно, на народный счет, на счет трудовых людей.
   Ведь конечно же это так! Ведь, конечно, таков именно кругооборот государственного колеса.
   Пока работаешь, никто тебе не поможет.
   Как украл, пырнул ножом, сейчас принимается на казенное содержание.
   Странствуя по России, живя в России, где бы вам это ни случалось, вы везде встречаете "лодырничающих людей"... Это -- народное слово, народ их так окрестил: "Лодыри". Это -- люди без дела, слоняющиеся, ни к чему не приставленные, от всего отставшие.
   Без пути, без воли и только с аппетитом.
   Государство должно им дать путь и волю -- и подставить под залог этого обеспечения аппетита.
   

VI

   Одна из отличительных особенностей "заграницы" есть полное исчезновение этих "слоняющихся" или "стоящих по стенкам и по заборам" людей, с ленивым и толстым лицом, с неопределенным взглядом, с повислыми руками. Зрелище это до того отсутствует по переезде Вержболова, что наши "трутни" представляются каким-то "дурным сном на родине". Кажется этот факт невероятным... За границею он неуместен: просто не нашлось бы угла, не нашлось бы места, не нашлось бы помещения для такого.
   Как можно "стоять" среди улицы, когда все по ней идут твердым шагом к определенному делу? Идут непременно за чем-нибудь?
   Как это детина в 20 лет "задумался", "ковыряет в носу" и "никуда не хочет"...
   И какой черт ему скажет: "Бедненький, может, ты хочешь покушать".
   Не в Наугейме... не в Германии... Вся наша "пенитенциарная"2 система, якобы научная, выросла из какого-то дурного и больного юродства. Ее родина -- не наука, но те рвы возле Московского Кремля, где еще 80 времена Иоаннов и Василиев собиралась "нищета Убогая", которую кормили царь и бояре3. "Бога для..." Пока не пришел Петр и не погнал всего этого дубиной... Не погнал на верфи, в казенную работу, к обязательной грамоте. Но после Петра Русь опять размякла и раскислась.
   

VII

   Не могу не привести о Наугейме одного замечания мною услышанного. Конечно -- от русской:
   -- Я видела много курортов. Но Наугейм выдается тем, что вполне законченный курорт. Неряшливость небрежность, недоделанность, недовершенность раздражает глаз и ум, хотя бы она к вам и не относилась, вас не задевала. Эта же законченность сообщает больному уверенность и твердость жизни, дает покой. Знаешь и видишь, что уже лучше ничего нельзя.
   Нужно заметить, что сердечные больные, -- не по душе и характеру, но от болезни, -- страдают все раздражительностью, волнуемостью, повышенною впечатлительностью! И покой -- главная составная часть лечения.
   Тропинка идет с таким медленным подъемом кверху, что только на большом расстоянии глаз замечал, что это неровная дорога. Это для усложнения ослабнувшей мышцы сердца. Неужели этот "медленный подъем" -- природа? Отчего же именно такого я никогда не встречал? А если то же сделано или "прибавлено" (к природе), "приноровлено" (в природе), -- то опять чего это стоило!!
   "Все мало-помалу", "все кусочек за кусочком"; "рано вставали, поздно ложились", "хлебец не даром ели", -- как будто отвечают те утихнувшие хулиганы, которые без этой работы, может быть, "свернули бы голову" маленькой немецкой землице, с ее когда-то маленьким правительством, маленьким войском, маленьким князьком.
   

Место девичества русской Императрицы

   Задыхаясь от усилия и страшно ударяя копытами о камень, пара лошадей подымалась по узкому въезду в замок Фридберг, с поседелыми от древности стенами и с огромной красивой башней, уносившейся ввысь. Все говорило о войне, страхе; об упорной защите против кого-то; о врагах, не знавших пощады; о крови, оружии и о воинах, закованных в железо с головы до ног.
   Такова нахмуренная наружность и замка, и дворца, где наша Императрица провела свое девичество, как гессенская принцесса.
   У входа нас встретила девочка лет 15 -- прелестная, как Гретхен, по скромности, миловидности и манерам; ее -- во время осмотра -- незаметно сменил ее отец -- огромная фигура, с красивым, свежим, почти молодым лицом и с таким его выражением, будто счастливее его никого нет на свете. Впрочем, почему это и не так! С женою -- некрасивой пожилой женщиной -- и прелестной дочкой он один живет в старинном замке, охраняя его и там и здесь производя неторопливый ремонт.
   Благополучие его, однако, основывается не на одном удобстве занимаемой должности. Это -- само собою; это "хлеб"; но "не о хлебе едином жив бывает человек"4. Поэзия его, размолодившая его лицо, -- это воспоминания "о русской теперешней Императрице, нашей маленькой принцессе Алисе, которая провела в этом замке детство и девичество".
   Он поступил сюда, когда ей было три года, и, естественно, носил ее еще на руках. Об этом он первым Делом упомянул. Ее лицо и детские слова -- за разные годы возраста -- точно врезались в его ум и память: и он непрерывно говорит о ней, и только о ней одной. Я спросил его имя. -- "Obst", -- ответил он. Хочется сохранить имя человека, до такой степени преданного, до такой степени верного памяти.
   Полы некрашеные, деревянные, тесаные... В спальнях и кабинетах они закрыты коврами, скромного достоинства. Потолки очень низки, ниже, чем даже в обычных наших помещичьих домах. К скромности обитательницы относится то, что нигде нет ее портрета.
   Все удивляло простотой и скромностью. Мы еще более удивились, пройдя во второй этаж, "в комнаты для гостей", т.е. для приезжих. Не будучи так правильно расположены, даже имея в расположении нечто дикое (какие-то переходцы, стенцы и потом комнаты), они простором, свободою и наконец высотою своей более нравятся, чем "великогерцогские комнаты" внизу. Здесь развешаны идиллические сцены, то из средних веков, то из Библии. Вот одна из классических "Юдифей", а вот "Неаполитанка, плачущая на развалинах своего дома" (должно быть, после извержения Везувия); немного далее -- "Семья неаполитанского рыбака"... Гравюры превосходны.
   Грозная видимость замка, когда к нему подъезжаешь, находится в полном контрасте с идиллическим миром внутри. Это, в сущности, большой, просторный помещичий дом, духом, видом и величиною напоминающий русские барские дома старинного пошиба. Комнаты очень просторны, но ни одной огромной. Даже "приемная зала герцогов", в сущности, просто большая зала, без всяких "герцогских" признаков, кроме портретов. Они везде развешаны, эти портреты: и членов нашего Царствующего Дома здесь почти так же много, как Гессен-Дармштадтского. Семьи Александра II и Александра III, все в молодости, в цветущем возрасте представлены здесь. Вот "принцесса Дагмара", Императрица Мария Федоровна, в бытность ее невестою великого князя Николая Александровича, и он сам, ее жених, до брака угасший... Вот Александр II, скачущий верхом на коне по полю, в грозной позе и с ласковым лицом. Изображения, очень схематичные, скорее мифологичны, чем историчны. Вот совершенно молодой, почти юный, Франц-Цосиф, император Австрии; и самая первая красавица из всего собрания гравюр -- его супруга Елизавета, убитая ударом шила анархистом из Швейцарии. С прекрасной, немного лукавой и насмешливой улыбкой в губах могла ли думать юная красавица о таком грубом, жестоком и бессмысленном конце своей жизни?
   Мы спустились в сад. Он дает впечатление уединенных задумчивых прогулок и чужд возможности шалости, игры, резвости. Происходит это от его странного устройства. Отступя сажен пять от стены дворца замка, идет глубокий ров, и сад в одной половине своей занимает длинную и узкую полосу земли, примыкающую к стене дворца. Она естественно разработалась в чрезвычайно длинную линию. По другую сторону рва есть также сажен пять ширины -- это земляной вал, примыкающий к каменной стене с крепостными зубцами. Вал этот также занят аллеею и еще параллельной ей дорожкой, ничем не обсаженной. Таким образом, весь "сад" представляет собой две старые, вековые аллеи, с купами цветущих кустов возле деревьев, но аллеи эти разделены широким и глубоким "военным" рвом. По ту сторону зубчатой стены открывается вид на весь город Фридберг, уездный городок Гессен-Дармштадтского герцогства, с его старинным, XIII века, готическим собором. Замок, собственно, расположен на каменном утесе, господствующем над городом и всею страною. Отсюда старые воины-герцоги держали в страхе и повиновении городских бюргеров и окрестное крестьянство. В саду, в первой аллее, стоит несколько прислоненных к стене замка надгробных плит, надписи их уже тусклы, но могли бы быть разобраны археологом. Однако и я прочитал на них цифры XIV и XV веков. На этих плитах из буро-красного камня изображены и бывшие "владыки" замка, рыцари в латах, шлемах, забралах, точь-в-точь каких описывает Вальтер Скотт.
   Все прошло... Двери везде растворились. Никто никому не грозит. Крестьяне и бюргеры исполняют "в силу судьбы", "безработицы" и "голода" тяжелый труд гораздо тщательнее, чем когда-то они исполняли его вследствие "крепостной зависимости". Бывшие феодалы танцуют, путешествуют, предаются спорту, служат, и когда "служат", то тоже с аккуратностью бюргеров и крестьян, -- иногда ради "креста", "ордена"...
   Боже, как изменилось все... к худшему? к лучшему? Итоги истории знает только будущее.
   

Еще испорченный памятник

   Наугейм поставил памятник виновнику своей славы, богатства, -- а главное, конечно, наблюдательному врачу, который облегчил страдания сотен тысяч больных. Это -- Бенеке. Наш врач торопливо оканчивал "выслушивания" и "назначения номера ванн", говоря, что он спешит, в составе других своих коллег, не опоздать "к открытию" памятника...
   -- Бенеке был профессором патологии и, таким образом, не был специалистом в той области, в которой сделал открытие. Он первый сделал опыт -- посадить больного сердечною болезнью в углекислую ванну. К удивлению -- опыт удался. До него никто не решался на это, полагая, что возбуждающие углекислые ванны для сердечных больных могут быть только убийственны. Опыт Бенеке указал, что никакого ухудшения в положении больных не бывает, а, напротив, наступает улучшение сердечных функций... Начались опыты, наблюдения -- комбинации ванн, диэтики, движений активных и пассивных... И наконец, создался целый "Наугеймский метод лечения сердечных болезней" -- новая ветвь науки и практики.
   Уж конечно, кому человечество должно бы ставить памятники и не щадить средств, -- это врачам. Они борются и поборают самым прямым и непосредственным образом главного и язвительного мучителя всех людей -- болезнь. Сколько побед! А какой длинный путь труда, забот, науки, наблюдений, изысканий, опытов под этим... И все наблюдения в душной, мучительной атмосфере и обстановке стенаний, охов, бледных, изможденных лиц. Кажется часто, что нет науки выше, нет деятельности священнее...

* * *

   Каково же было мое удивление, когда, выйдя на прогулку часа два спустя по уходе доктора, -- я заметил в 60-ти шагах от своего отеля небольшую толпу явно "еще не разошедшихся людей", и когда протеснился через нее и взглянул на то, что она закрывала собою, то не мог сомневаться, что это и есть "вновь открытый памятник"!! Он стоит совершенно незаметно на незаметной улице, vis-à-vis с шалашом, где продают ягоды и фрукты, под деревом или около дерева, но во всяком случае на месте, совершенно невидном, затемненном и где никого даже не бывает, кроме "проходящих" в другие, и красивые и наполненные народом места Наугейма! Что за фантазия -- непостижимо! Какое громадное и чудное место, занятое лаун-теннисом... Сколько есть красивых мест по берегам озера-пруда... Например, островок среди этого озера, со всех сторон видный! Сколько есть удобных для этого полян в парке, осененных чудно подобранными деревьями, с разными отливами в окраске листьев. Наконец, в верхней, поднятой части города есть небольшие площадки, застроенные великолепными отелями. Самое естественное же было -- поставить памятник посередине этого огромного квадрата из зданий для ванн, на котором бьет источник "Sprudel" и где, дожидаясь очереди, сидят сотни больных со всего света... Вот кому нужно видеть этот памятник и, естественно, что-нибудь знать о лице, которому он поставлен...
   Его же поставили почти в луже... Серьезно: это -- самая сырая, низкая, угрюмая и неприглядная часть Наугейма. Его именно только "проходят", и никто сюда не "приходит".
   Глупо, плоско и совершенно же "по-германски". Но мысль памятника еще бедственнее места, которое для него избрано. По-видимому, тут была "ученая мысль".
   Как известно, в древнем мире "богом исцелений" был Эскулап, в греческом наименовании -- Асклепий. У него был женский двойник. Это -- богиня Гигиейя. Атрибутом, постоянно сопровождающим как Эскулапа, так и Гигиейю, была змея, в античном мире почему-то олицетворявшая здоровье. У Эскулапа эта змея обвивается кругом его жезла; а Гигиейя кормит змею из чашечки, причем змея вьется по руке богини. Оба изображения -- один из самых частых в греческой и римской скульптуре, и из двадцати древ, них монет непременно одна попадется с красивым изображением Эскулапа или Гигиейи, всегда в одной позе и всегда с неразлучною змеею. По этому-то атрибуту чашечки и змеи я сейчас узнаю в памятнике Гигиейю, "богиню здоровья", но в таком виде и позе как она вовсе в древности не изображалась, неизменный ее вид -- в длинном одеянии и стоя. Но наугеймские эскулапы и зодчие представили ее совершенно нагой и присевшей к земле; в позе женщин, полющих грядки или чего-то ищущих на земле! К довершению скандала, возле ее ног они сделали четыре отверстия и провели из городского водопровода воду в пустоту, скрытую в массиве памятника. Все, прямо с чувством позора, разглядывали эту голую огородницу, с висящими грудями, из-под ног которой льются тоненькие струйки воды, наподобие которых уличные мальчишки пускают изо рта фонтаны... И как место именно "проходное", то пример всем едущим с вокзала, кажется, что бьет, падая вниз, одна струйка...
   Но где же Бенеке?!
   Под Гигиейей на пьедестале, на котором она сидит, есть дощечка, величиной ладони в две, многомного -- в четыре, и на дощечке -- лицо Бенеке.
   Весь "памятник" похож на куколку: он так миниатюрен, что толпа его действительно закрывает.
   Что это такое? Карикатура? Бездарность? Но во всяком случае глубокая неблагодарность наугеймских или, точнее, баденских властей (заведовавших делом постановки) к памяти человека, уже на самую грубую оценку проведшего в Баден и Наугейм неистощимую золотую реку...
   Откуда такая скупость воображения? Неужели не умеют вообразить и оценить, "что выйдет, когда памятник будет готов"? В таком случае почему же не делают предварительно большой, "в полный рост", модели на месте из дерева, окрашенного в цвет будущего памятника? Тогда бы все было видно, и безобразие кинулось бы в глаза... Почему такая неудача в памятниках, как оказывается, везде? Тут что-то общее есть... Почему не только в Москве, в Петербурге, но и в Наугейме? Гаснет великая способность олицетворять, -- разумно и благородно олицетворять.
   

Дневник туриста

   В канун св. Ольги вспомнил, что у меня в Петербурге две именинницы завтра, и, кроме того, произошло нечто дома, за что следовало "поблагодарить Бога", -- и я отправился в русскую церковь.
   Ее не видно... и, даже подходя с улицы, издали я все еще не узнавал русской церкви. Как слышал, она переделана из католической, должно быть купленной, хотя я не знаю и немножко не понимаю, можно ли вообще "покупать" или "продавать" церкви. Как будто что-то невместительное. Но Бог с делом и историей. Мне было досадно, что я не видел издали сияющего на все стороны креста, не видел золотого и зеленого купола... Что-то бедное и как будто загнанное в сторону. И только вот-вот совсем подойдя, я над входом увидел изображение Николая Чудотворца, в том его оттенке изображения, где он представляется более всем всегда старым, -- с волосами редкими и как бы рассеивающимися в воздухе и лицом крайне гневным, строгим до гнева.
   "Это -- так, это -- наше", -- подумал я, увидя образ, и уже без колебания вступил в "свой храм".
   Какое чувство... но он в самом деле есть. Везде, ходя по Наугейму, я чувствовал, что хожу по чужой земле среди не наших деревьев, брожу в какой-то дальней и не родной культуре... Но еще я поднимался только на первые ступеньки узкого и неудобного входа, еще не слышал пения, ничего, -- как начал ступать с необыкновенной твердостью, сапоги точно стали срастаться с землею, и ощущение гордое и свободное, совершенно независимое "от них", охватило меня... Еще шаг, два, три... В дверь, в лицо гудит навстречу "Господи, помилуй", "Господи, помилуй!" и сейчас протяжно -- "Аллилуйя, аллилуйя -- слава Тебе, Боже...". И я вошел, как властелин к властелинам же (молящимся), с таким чувством собственности, какого и представить нельзя...
   "Наше!! Стоим и не уйдем... И никто нас не тронет не смеет тронуть. Тут мы в своем царстве, тут мы на родине".
   Лица великолепные, как в Москве и Петербурге (в Петербурге тоже есть великолепные лица)... И эти наши, именно наши плечи, каких не рождается у немцев... Седая грива у одного, "с хитрецой" взгляд у другого. И барыни, высокие и неуклюжие, -- все "наше".. А вот и милые, прелестные подростки, такие деликатные и образованные, -- все "наши". Нигде еще такого же; именно такого, точь-в-точь -- нигде решительно!
   Тут у меня родилось другое: "наша порода"... Есть разные породы в природе: гранит, кварц. То же у людей: "наша порода, может быть, и худая -- но единственная и ни с кем не сливающаяся". И опять это важно как факт, как вывод, как начало бесчисленных выводов...
   Церковь, однако, ужасно бедна. Она вся из серого ("дикого") камня, и как снаружи ее -- серый камень, так и внутри он являет этот же скудный серый цвет. Как стена, снаружи и внутри одного цвета? Неблагообразие. Что-то "нежилое", "неживое"... Стены и потолок, очевидно, должны быть зарисованы, и "русские в Наугейме", из которых многие есть и очень богатые, должны, очевидно, увеличить "лепту" на блюдо и в кружку... Можно бы подумать и о "братстве", вообще о более тесном единении...
   Молящихся много... Потом только я догадался, что назавтра много Ольг, но сперва понял это бескорыстно, и сейчас от этого стало теплее. И хорошо молятся, стоят. Все было хорошо, очень серьезно, очень усердно.
   Священник -- лет 50, как будто несколько греческого мира (очень смугл)... Очень жаль, что волосы, очевидно, подстригает. Бедность храма сказалась и в том, что риза, очевидно, не по нему: сшита на средний рост "вообще", тогда как он ниже среднего, и риза едва не касается пола... Это нехорошо. Но так как риза "больше, чем по росту", то она пышно раздувалась при движениях священника, и как он сам был достойного и гордого вида, несколько властного, то все в общем давало оттенок великолепия. Все было и говорило (почему-то) о власти, силе, достоинстве...
   "Хвалите имя Господне, хвалите, раби Господа..."5 -- любимый мой момент во всенощной...
   И все такое наше... костромское, московское, нижегородское, петербургское... Просто точно "опять на родине". Да ведь и в самом деле так!
   -- Как наивны посланники, -- шептал я в себе, -- воображают, что они "представляют Россию"... Ее "представляют", конечно, поп, и дьячок, и вот все молящиеся...
   И Серафим Саровский... вот он, точь-в-точь как в Петербурге... На большом образе, в деликатном сложении рук и склонении головы...
   Божья Матерь -- в васнецовско